Назад

Купить и читать книгу за 199 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Ключ. Возвращение странницы (сборник)

   Все считают, что гениальный ученый Майкл Харш покончил с собой.
   Изобретение Харша должно было перевернуть мир науки, но плоды его труда бесследно исчезли…
   Мисс Мод Сильвер, детектив-любитель, не сомневается: произошло убийство.

   Анна Джослин – красивая и богатая женщина – исчезла при загадочных обстоятельствах, а ее муж Филипп унаследовал все деньги.
   Спустя три года он собрался жениться вновь, но его планам помешала… сама Анна, неожиданно вернувшаяся домой.
   Филипп, однако, отказался признать в женщине, называющей себя Анной, свою жену и объявил самозванкой.
   А вскоре подругу Анны, которая могла бы помочь разрешить их спор, убивают…


Патриция Вентворт Ключ. Возвращение странницы (сборник)

   Patricia Wentworth
   THE KEY
   THE TRAVELLER RETURNS

   Перевод с английского В. С. Сергеевой («Ключ») и Н. А. Кудашевой («Возвращение странницы»)

   Печатается с разрешения наследников автора и литературного агентства Andrew Nurnberg.

   © Patricia Wentworth, 1946, 1948
   © Перевод. Н.А. Кудашева, 2014
   © Перевод. В.С. Сергеева, 2014
   © Издание на русском языке AST Publishers, 2015
* * *

Ключ

Глава 1

   В центре Марбери, где пересекаются две главные улицы, стоит светофор. Майкл Харш подошел к краю тротуара и увидел, как зажегся желтый свет. Человек, проведший большую часть жизни в Германии, не станет предпринимать попыток проскочить на красный. Харш стоял на месте и терпеливо ждал, когда загорится зеленый.
   Одна из двух главных улиц Марбери – прямая, словно прочерченная по линейке, вдоль которой высятся великолепные строения Викторианской эпохи. Вторая улица круто поворачивает, демонстрируя пеструю смесь домов, магазинов, контор, а для разнообразия – церковь и автозаправку. Одни дома стояли здесь еще во времена «армады»[1]. Другие обзавелись новыми претенциозными фасадами. Третьи, с точки зрения дешевого подрядчика, ничего особенного не представляют. В целом Ремфорд-стрит присуще несомненное очарование и индивидуальность, которых недостает Главной улице.
   Майкл Харш, ожидая зеленого сигнала светофора, лениво рассматривал неровную линию домов. Вон стоит высокое и узкое здание, вздымающееся вверх на четыре этажа, со слуховым окошком в крыше; вон квадратный фасад убогого отеля с бараном на полинявшей вывеске, которая раскачивается прямо над головами прохожих. Дальше – маленький приземистый двухэтажный домик с деревянными рамами и косяками, выкрашенными в изумрудно-зеленый цвет, а над дверью – надпись золотыми двухфутовыми буквами: «Чай».
   Харш повернулся обратно к светофору и увидел, как загорелся зеленый свет. Если бы он тогда перешел дорогу, возможно, многое случилось бы иначе. Но мгновение мелькнуло и прошло, неотличимое от остальных.
   В голове Харша боролись решимость, которая влекла его на ту сторону, и чувство усталости с жаждой. Мужчина считал, что чашка чаю ему бы не повредила. Перейдя дорогу немедленно, он сел бы на поезд без четверти пять до Перрис-Холта, а потом на автобус до Борна. Если бы Харш отправился выпить чаю, то пропустил бы и поезд и автобус и опоздал бы к ужину, поскольку пришлось бы идти пешком по полям от Холта. Он помедлил – и тут снова загорелся красный. Тогда Харш повернулся спиной к перекрестку и зашагал вниз по Ремфорд-стрит.
   Не ведая о том, он принял самое важное решение в своей жизни. Зеленый свет сменился оранжевым, и теперь три человека должны были умереть, а жизням четырех других предстояло коренным образом измениться. Однако ничто в сознании Харша не предостерегло его. И возможно – бог весть, – предупреждение все равно не произвело бы никакого эффекта.
   Спустившись по улице, он перешел на другую сторону. Здесь снова предстояло принять решение, но на сей раз Харш даже не задумался. Он поднялся на три ступеньки, пересек выложенную мозаикой террасу и вошел в узкую темную прихожую «Барана». Мир еще не видывал такого неуютного места. Харш окинул взглядом лестницу и кассу, два барометра, три чучела рыб и ухмыляющуюся лисью морду, гулко тикающие старинные часы с мрачным циферблатом, стол, похожий на умывальник, с мраморной столешницей и позолоченными ножками, на котором стояла увядающая аспидистра в ярко-розовом горшке. Была здесь и огромная стойка для зонтов, и маленький дубовый шкаф. Свет не горел, свежего воздуха катастрофически недоставало. Неистребимо пахло пивом, сырыми макинтошами и плесенью.
   В прихожую выходило шесть дверей. Над одной из них виднелась надпись «Столовая». Внезапно дверь распахнулась. В столовой оказалось светлее, чем в коридоре. Свет, косо падая на ухо незнакомца, появившегося в проеме, на его скулу, на плечо, обтянутое твидом, бил прямо в лицо Майкла Харша. Прежде чем Харш успел глазом моргнуть, незнакомец прошел мимо и растаял в темноте.
   Майкл Харш стоял неподвижно и гадал, не встретил ли привидение. Чтобы заявлять о подобных вещах, нужно быть очень уверенным. Он не верил своим глазам. Харш заглянул в столовую, но ничего не увидел, затем повернулся и вышел на Ремфорд-стрит. Оказавшись на улице, он остановился и посмотрел по сторонам, но не заметил ни одного знакомого лица. Привидения не появляются днем. Харш сказал себе, что ошибся, нервы сыграли с ним дурную шутку. Он перетрудился, психика подвела, ну или произошел обман зрения – падающий полосами свет порой дает странные эффекты. В сознании и памяти Майкла Харша хранилось слишком много воспоминаний, ожидающих подходящей возможности, чтобы проявиться.
   Убедив себя, что никого поблизости нет, Харш двинулся обратно к светофору. Он уже позабыл об усталости и жажде, позабыл, зачем зашел в «Баран», и думал лишь о том, чтобы поскорее убраться из Марбери. Но Харш потерял слишком много времени – когда доехал до станции, поезд уже ушел. Предстояло ждать полтора часа, а потом еще долго идти по полям. Ужин давно закончится, когда он доберется до дома. Но добрая мисс Мэдок позаботится, чтобы для него оставили что-нибудь горячее. Харш забивал голову подобными бытовыми мелочами, пытаясь успокоиться.
   Когда он пересек дорогу и отошел на безопасное расстояние, человек в твидовом пальто и серых фланелевых брюках вышел из маленького табачного магазинчика по соседству с «Бараном». Он выглядел точь-в-точь как десятки других провинциалов среднего возраста.
   Он вернулся в отель с вечерней газетой в руке. С точки зрения постороннего наблюдателя, мужчина просто вышел на минутку за газетой. Он вернулся в столовую и закрыл дверь. Единственный сидевший там посетитель взглянул на него поверх газеты и спросил:
   – Он вас узнал?
   – Понятия не имею. Кажется, узнал, но потом засомневался. Я зашел к табачнику и последил через окно. Он посмотрел по сторонам, никого не увидел и передумал, это у него на лице было написано. А вас он не заметил?
   – Вряд ли… я заслонил лицо газетой.
   Человек в твидовом пальто сказал:
   – Подождите минутку! Когда вернетесь, то, возможно, узнаете, что он задумал. Харш в шоке, в сомнении, но вы должны выяснить, к каким выводам он придет. Если он опасен, надлежит немедленно предпринять меры. В любом случае уже почти все готово, однако мы позволим ему завершить опыты, если это не доставит нам проблем. Поручаю вам контроль за развитием событий.

   Майкл Харш сидел на скамейке на вокзале и ждал поезда. Он был не в состоянии думать. Он слишком устал.

Глава 2

   Майкл Харш вышел из сарая, в котором работал, и постоял, глядя вниз по склону, на дом в Прайерз-Энд. Поскольку он занимался опасной работой и всегда имелась вероятность вмиг исчезнуть в клубах дыма, сарайчик стоял примерно в четверти мили от дома – длинный и низкий, кое-как пропитанный креозотом, чтобы противостоять непогоде. Зато дверь, через которую вышел Харш, была прочной, а окна не только забраны решетками, но и защищены изнутри прочными тяжелыми ставнями.
   Он запер дверь, спрятал ключ в карман и снова замер, глядя вдаль, на тропинку, которая бежала по склону, на вереницу ив, окаймлявших извилистое русло Борна. Саму деревню видно не было, не считая макушки квадратной церковной колокольни. В ясную погоду флюгер блестел на солнце, но сегодня солнце скрывали темные тучи. Ветер дул высоко и потому не ощущался. Странно было наблюдать, как несутся облака, в то время как на живой изгороди и на ветвях ив не шевелилось ни листочка.
   «Незримые силы движут людьми – эта мысль мелькнула в голове Харша, окрашенная чем-то более серьезным, нежели меланхолия, и более суровым, нежели сарказм. – Силы, управляющие людьми, незримые, неощутимые, непредсказуемые… пока во мраке, среди общего замешательства, не разразится буря».
   Харш обратил лицо к небу и понаблюдал за летящими облаками. Он старался не наваливаться на ногу, искалеченную в концентрационном лагере. Привычная сутулость стала чуть менее заметна, когда он смотрел вверх. В волосах, довольно длинных и еще совсем черных, виднелась седая прядь. Мало кто мог назвать типично еврейскими черты лица Майкла Харша – тонкие, изящные. Глаза – спокойные, карие, много повидавшие и хорошего и дурного, – смотрели на небо и на бегущие облака. Вдруг Харш выпрямился. На мгновение десять лет как рукой сняло, он снова стал молодым. В мире была разлита сила, и он подобрал к ней ключ.
   Харш зашагал к дому.
   Дженис Мид сидела в маленькой гостиной, которую пристроили лет сто двадцать или даже сто пятьдесят назад. Гостиная выходила в сад. Остальная часть дома была построена намного раньше. Вероятно, он стоял здесь еще до того, как аббатство развалилось или было разрушено. Дом сохранил название с тех самых пор. Он всегда назывался Прайерз-Энд. Дорожка, бегущая к нему, не вела больше никуда, заканчивалась здесь, прямо у калитки.
   Майкл Харш зашагал вперед, наклоняя голову всякий раз, когда потолок кривого коридора пересекала низкая балка, повернул ручку двери гостиной и вошел в гостиную. Дженис сидела у окна, свернувшись клубочком и поднеся книгу поближе к стеклу, к свету. Она напоминала Харшу мышку, маленького бурого зверька с ясными глазками. Дженис вскочила, когда увидела его.
   – А, мистер Харш… сейчас приготовлю чай.
   Он откинулся на спинку кушетки и стал наблюдать за девушкой. Дженис двигалась легко, быстро и решительно. Вода в чайнике была горячая, поэтому потребовалось не много времени, чтобы она вновь закипела на синем широком пламени спиртовки. Харш взял бисквит и отхлебнул из чашки. Дженис заварила чай именно так, как он предпочитал – очень крепкий, с большим количеством молока. Подняв глаза, он увидел, что Дженис смотрит на него. В ее глазах светились вопросы. Харш знал, что она не станет его расспрашивать, но даже ради спасения собственной жизни Дженис не смогла бы выбросить их из головы. Он ответил улыбкой и тут же стал моложе.
   – Да, все прошло успешно. Ты ведь это хочешь знать, не так ли?
   Его голос звучал низко и приятно, с отчетливым иностранным акцентом. Харш подался вперед и поставил чашку.
   – Все прошло так хорошо, дорогая моя, что, кажется, моя работа завершена.
   – О, мистер Харш!..
   Улыбка вновь пропала. Он серьезно кивнул.
   – Да, я думаю, она закончена. Конечно, я не имею в виду «совсем». Наверное, это как будто вырастить ребенка. Вот мой ребенок, зачатый мной, без меня бы его вообще не было… Плоть от плоти моей, ну или, в данном случае, мысль от мысли моей. Между зачатием и рождением может пройти не один год. Что касается моего детища, оно в течение пяти лет днем и ночью не покидало моих мыслей. Пять лет я что есть сил работал ради той минуты, в которую произнесу: «Вот мой труд, он окончен, он безупречен. Посмотрите на него!» Дитя, когда вырастет, выполнит миссию, с которой направлено в мир. А пока ребенок нуждается в няньках. Он должен расти и набираться сил. Ему нужны учителя и наставники…
   Он снова потянулся за чашкой и продолжил:
   – Завтра приедет человек из военного министерства. Я допью чай и позвоню ему. Я скажу: «Ну, сэр Джордж, я закончил. Можете приехать и сами убедиться. Привозите экспертов. Пусть посмотрят и проверят. Я передам вам формулу и свои записи. Я отдам вам все. Берите харшит и пускайте в дело. Моя задача выполнена».
   Дженис быстро ответила:
   – Вы грустите от того, что пора отпустить «ребенка»?
   Харш снова улыбнулся.
   – Наверное… немного.
   – Разрешите, я налью еще чаю.
   – Ты очень любезна.
   Он ласково смотрел на девушку, пока та наполняла чашку. Она так хотела сказать что-нибудь, чтобы Харш перестал грустить. Дженис терялась, не могла подобрать правильные слова – брякнуть что-нибудь не то было бы нестерпимо. Она могла только принести ему чай. Она не знала, что ее мысли отражаются в глазах и на губах, в румянце на щеках, в движениях умелых рук.
   Харш заметил:
   – Ты очень добра.
   – Нет-нет…
   – А вот и да. И поэтому мне очень приятно.
   Он помедлил и добавил, не изменившись в голосе:
   – Моя дочь сейчас была бы твоей ровесницей… может быть, чуть старше… даже не знаю.
   – Мне двадцать два.
   – Да… ей исполнилось бы двадцать три. Ты на нее похожа. Она тоже была худенькой и смуглой… и очень смелой. – Харш вдруг пристально взглянул на Дженис. – Только не жалей меня, иначе я не смогу о ней говорить, а сегодня очень хочется. Понятия не имею почему… – Он помолчал, потом продолжил: – Знаешь, когда случается так называемая трагедия… когда ты кого-нибудь теряешь, причем не естественным образом, а каким-нибудь способом, который вселяет в душу страх… становится очень трудно рассказывать о том, кого ты лишился. Слишком много сострадания… поэтому неловко. Говорить тяжело, потому что собеседник боится слушать. Он не знает, что сказать, и ничего не может сделать, ни он, ни кто-нибудь другой. И в конце концов вообще перестаешь говорить. И иногда мне из-за этого очень одиноко. Сегодня я очень хочу поговорить.
   Дженис почувствовала, что глаза щиплет, но сдержала и слезы и дрожь в голосе.
   – Вы всегда можете поговорить со мной, мистер Харш.
   Он дружелюбно кивнул.
   – Это счастье для меня, потому что я хочу рассказать о приятных вещах. Моей дочери досталась счастливая жизнь. Мать, я, молодой человек, за которого она собиралась замуж, и много друзей. Ей дарили столько любви, и пусть даже в конце была боль, я сомневаюсь, что страдания перевесили счастье, что сейчас для нее они – нечто большее, нежели дурной сон, приснившийся год назад. Поэтому я приучил себя думать только о хорошем.
   Дженис спросила вовсе не то, что собиралась:
   – И у вас получается?
   Харш помедлил, прежде чем ответить.
   – Не всегда, но я пытаюсь. Сначала не получалось. Понимаешь, они обе погибли: жена и дочь. Мне не для кого стало жить. Когда рядом есть человек, которого нужно поддерживать, становишься очень сильным… но у меня такого человека не было. Ненависть и желание отомстить – страшный яд. Я не буду об этом говорить. Я работал как проклятый, потому что увидел способ осуществить страшную месть. Но сейчас все изменилось. Даже когда я в последний раз встречался с сэром Джорджем, яд еще не выветрился. Он оставался внутри очень долго, и хотя некоторые вещи его вытесняли, в темных уголках сидела та, другая тьма. Очень примитивная штука – а мы еще не вполне цивилизованны. Получив удар, мы стремимся дать сдачи. Если нас ранят, мы не думаем о том, насколько нам больно, мы хотим причинить боль тому, кто нанес рану… – Он медленно покачал головой. – Люди далеки от цивилизации и полны той самой глупости, которая отравляет мир.
   В голосе Харша зазвучали доверительные нотки.
   – Ты знаешь, что там, в кабинете сэра Джорджа, я предавался гневу, как дикарь, и наслаждался этим? Но позже мне стало очень стыдно, потому что такие вещи… это как напиться, только, конечно, намного хуже, поэтому я имел полное право стыдиться. Но теперь все иначе. Не знаю – то ли потому что я устыдился, то ли потому что мой труд окончен и я больше не могу прятаться в темных уголках. Мне нужен свет, чтобы увидеть, что такое я делаю… потому что сам не знаю. Знаю лишь, что больше не желаю мести. Я хочу дать свободу тем, кого обратили в рабство. Чтобы этого добиться, надо взломать двери тюрьмы. Поэтому я передаю харшит в руки правительства. Когда тюрьмы будут сломаны и люди снова смогут жить, я буду радоваться, сознавая, что способствовал тому. Тот, кто отравлен ненавистью, никому не поможет.
   Ласково и поспешно Дженис заговорила:
   – Я очень рада, что вы высказались. Вы просто чудо. Но… мистер Харш, неужели вы уедете?
   Он, казалось, испугался.
   – С чего ты взяла?
   – Не знаю… показалось… вы как будто попрощались.
   Девушке предстояло запомнить эти слова и не раз пожалеть, что она произнесла их.
   – Возможно, дорогая. Я простился со своей работой.
   – Но не с нами! Вы ведь не уедете отсюда? Я не останусь здесь без вас.
   – Даже чтобы помочь моему доброму другу Мэдоку?
   Дженис слегка поморщилась и качнула головой.
   – Или мне, если я останусь и буду с ним работать?
   – А вы останетесь? – пылко спросила она.
   – Не знаю. Я дошел до конца. Где-то я читал, что каждый конец – это очередное начало. В данный момент я уперся в стену. Если по другую сторону и есть новое начало, я не вижу, каково оно. Возможно, я останусь работать с Мэдоком… – В улыбке Харша скользнула легкая ирония. – Как благостно будет производить синтетическое молоко и синтетические яйца или концентрат говядины без всякого участия кур и коров. Бывали времена, когда я завидовал Мэдоку – и какое же удовольствие он испытает, когда поймет, что обратил меня в свою веру. Наш дорогой Мэдок – фанатик.
   Дженис вскочила и сказала:
   – Он очень вспыльчивый и надоедливый человек.
   Харш рассмеялся.
   – Что, у тебя неприятности?
   – Не больше, чем обычно. Три раза он назвал меня дурой, два раза идиоткой и один раз пигмейкой несчастной – это он недавно придумал, и ему явно очень понравилось. Знаете, я постоянно удивлялась, отчего он попросил в помощники девушку, а не мужчину, и остановился именно на мне, в то время как вокруг полно женщин с подходящей научной степенью. Я случайно узнала, что к нему просилась Этель Гарднер, но он отказал. А ведь в колледже ее считали чертовски способной. Она получила диплом с отличием, а я вообще никакого, потому что пришлось ехать домой и ухаживать за отцом. Я поняла, что ни один мужчина не выдержал бы с Мэдоком и полминуты, и ни одна женщина с дипломом – тоже. А я пигмейка без диплома, поэтому он думает, будто вправе вытирать об меня ноги. Я ни минуты не останусь, если вы уедете.
   Харш похлопал Дженис по плечу.
   – Он просто так выражается и ничего плохого не имеет в виду. На самом деле Мэдок так не думает.
   – Зато говорит. – Дженис вздернула подбородок. – Будь я чуть повыше и сложена как королева, он бы не посмел! Потому-то он меня и выбрал – чтобы было кого попирать. Честное слово, я терплю лишь потому, что вы порой позволяете вам помогать. Если вы уедете…
   Рука Харша упала с плеча девушки. Он порывисто отошел к дальнему окну и взял стоявший там телефон.
   – Я не говорил, что уезжаю. А теперь мне нужно позвонить сэру Джорджу.

Глава 3

   Сэр Джордж Рэндал подался вперед.
   – Это ведь ваши края, если не ошибаюсь?
   Майор Гарт Олбени ответил:
   – Да, сэр, я всегда ездил туда на каникулы к дедушке – приходскому священнику. Он уже умер… он и тогда был очень стар.
   Сэр Джордж кивнул.
   – Одна из его дочерей еще живет в Борне? Значит, она ваша тетка?
   – Не родная. Старик трижды женился, и два раза – на вдовах. Тетя Софи мне не кровная родственница, она дочь одной из этих вдов от первого брака. Ее фамилия Фелл, Софи Фелл. Мой отец был самым младшим в семье… – Майор помолчал, засмеялся и продолжил: – Я, честно говоря, не очень твердо знаю семейную историю… но, так или иначе, я проводил каникулы в Борне, пока дедушка не умер.
   Сэр Джордж вновь кивнул.
   – Вы, наверное, хорошо знакомы с теми, кто живет в деревне и в окрестностях.
   – Да, когда-то я их знал. Но, наверное, сейчас многое изменилось.
   – Когда вы были там в последний раз?
   – Дедушка умер, когда мне исполнилось двадцать два. То есть пять лет назад. Я изредка навещал тетю Софи, но с начала войны – только раз.
   – Деревни меняются медленно, – заметил сэр Джордж. – Парни и девушки сейчас в армии либо на заводах, но остались старики. Они помнят вас – и потому не откажутся поговорить. С посторонними они болтать не станут.
   Он откинулся на спинку стула и пристально взглянул на собеседника, сидевшего по ту сторону массивного стола. Сэру Джорджу было за пятьдесят – умный, хорошо сложенный, с сединой на висках. Между пальцами правой руки он крутил карандаш.
   Гарт Олбени быстро спросил:
   – О чем я должен с ними поговорить?
   Пристальный взгляд не сходил с него.
   – Слышали когда-нибудь про человека по имени Майкл Харш?
   – Кажется, нет… – Майор нахмурился. – Не знаю… возможно, где-то видел это имя…
   Сэр Джордж покрутил карандаш.
   – Завтра в Борне состоится дознание по поводу его смерти.
   – Да… помню. Я видел фамилию в газетах, но понятия не имел, что он жил в Борне. Иначе я бы читал внимательнее. Кем он был?
   – Изобретателем харшита.
   – Харшит… вот почему я даже не подумал про Борн. Я и не знал, что Майкл Харш умер. Недели две назад я читал статью про эту штуку, про харшит. Да-да, харшит, какое-то взрывчатое вещество…
   Сэр Джордж кивнул.
   – Будь у нас немного здравого смысла или логики, мы бы арестовали автора статьи и редактора, который ее пропустил, и расстреляли. Мы, черт возьми, ходим на цыпочках и всячески умалчиваем о проклятом харшите, и вдруг появляется дурацкая статья по пенни за строчку и выдает секрет с головой.
   – Статья была довольно туманная, сэр. Трудно сказать, что я оттуда много почерпнул.
   – Потому что вы знали недостаточно, чтобы сложить два и два. Но кто-то сложил – и вот теперь ведется дознание. Мы некоторое время общались с Майклом Харшем. Он беженец… немец австро-еврейского происхождения. Не знаю, сколько в нем было еврейской крови, но, видимо, достаточно, чтобы поставить крест на карьере в Германии. Он уехал оттуда лет пять назад. А вот жене и дочери Харша повезло меньше. Дочь умерла в концентрационном лагере. Жену выгнали из дома посреди ночи, зимой, и она так и не оправилась. Харш привез сюда свое единственное имущество – мозги. Я виделся с ним, потому что он показал рекомендательное письмо от старого Баэра. Харш поговорил со мной об этой своей штуке. Он клялся, будто его изобретение даст фору всему остальному, что нам известно. Честно говоря, я решил, что он фантазирует, но Харш мне понравился и я хотел оказать услугу старому Баэру, а потому велел ему наведаться снова. Это было четыре года назад. Он приезжал примерно раз в год и отчитывался в успехах. Я начал верить в его задумку. Потом я приехал, и он показал, как она работает. С ума сойти! Не считая одного недостатка. Вещество оказалось нестойкое, на него чересчур влияли погодные условия. Ни хранить, ни перевозить – ни в каком количестве. Потом Харш приехал еще раз. Сказал, что поборол нестойкость. Он расхаживал туда-сюда по этой самой комнате, в сильнейшем возбуждении, и твердил: «Харшит – вот как оно называется. Мое послание, которое я отправлю тем, кто выпустил на свободу дьявола. Послание, которое он услышит и отправится обратно в ад, где ему и место!» Затем Харш немного успокоился и сказал: «Остался один шажок – маленький-маленький шажок, – который будет предпринят со дня на день. Последний эксперимент. И он непременно удастся. Я настолько уверен, что могу дать слово. Через неделю я позвоню и скажу, что все в порядке – опыт удался». И он действительно позвонил и сказал именно это. Во вторник. Я собирался в Борн на следующий день, но утром в среду мне позвонили и сообщили, что Харш мертв.
   – Что случилось?
   – Его нашли убитым – и, вообразите только, в церкви. Говорят, он частенько туда заглядывал, чтобы поиграть на органе. У него был ключ, и он приходил когда вздумается. Харш жил в доме под названием «Прайерз-Энд» вместе с Мэдоком, специалистом по концентратам. Мэдок и позвонил с новостями. Он сказал, что Харш с ними поужинал – в доме живут еще мисс Мэдок, его сестра, и секретарша, – а потом вышел. Харш якобы всегда так делал, если только погода позволяла. Он любил гулять по вечерам. Странная привычка, но, наверное, без этого бедняга не мог заснуть. К половине одиннадцатого он не вернулся, но искать они не пошли. Конечно, легко теперь упрекать, но… так или иначе, они ничего не предприняли. Мэдок с сестрой легли спать. У Харша был свой ключ, и им даже в голову не пришло, что случилась беда.
   – И вам, сэр, не так ли?
   – О да. В общем, они легли спать. Но девушке-секретарше не спалось. В половине двенадцатого она всерьез перепугалась, взяла фонарик и пошла в деревню. Нигде не найдя Харша, она постучала к церковному сторожу и заставила отправиться вместе с ней в церковь. Она подумала, что Харшу стало плохо. Они нашли тело рядом с органом, с пулей в голове. Пистолет лежал так, как будто вывалился из руки. Все уверены, что Харш покончил с собой. А я так не считаю.
   Гарт Олбени спросил:
   – Почему?
   Сэр Джордж перестал крутить карандаш и положил его на стол.
   – Вряд ли он бы на такое пошел. Он ведь договорился со мной о встрече. Харш всегда был очень пунктуален в том, что касалось дела. Он собирался передать мне формулу и свои записи. Вдобавок я планировал приехать с Берлтоном и Уингом. Он бы не стал так нас подводить.
   Гарт Олбени кивнул.
   – Возможно, на него что-то нашло. Знаете, такое бывает.
   – «Самоубийство в состоянии помраченного рассудка», – с иронией процитировал сэр Джордж. – Вот каков будет вердикт после дознания.
   Он вдруг стукнул кулаком по столу.
   – Весьма вероятно, почти неопровержимо и, черт возьми, абсолютно не соответствует истине! Харша убили. Я хочу разыскать преступника и позаботиться, чтобы он получил по заслугам. И это не просто естественная реакция на убийство. Дело гораздо серьезнее. Если Харша убили, то именно потому, что кто-то решил теперь убрать его с дороги. Не полгода назад, когда харшит был в стадии разработки, не месяц назад, когда Харш уже надеялся, что преодолел нестойкость вещества, но еще не подкрепил свои надежды доказательствами. Ученого убили спустя несколько часов после того, как он получил доказательства. И за несколько часов до назначенного времени, когда он намеревался продемонстрировать харшит мне. Станет ли самоубийца выбирать такое время? Разве не похоже, что выбор сделал преступник? Кто-то очень заинтересован в том, чтобы воспрепятствовать передаче харшита в руки правительства.
   Майор Олбени поднял глаза.
   – Не знаю. Он долго над ним работал. Наверное, это и придавало Харшу сил. Возможно, когда он закончил, то почувствовал, что больше незачем жить. И даже если его убили, чтобы помешать вам получить формулу… процесс ведь не остановить, не правда ли?
   Сэр Джордж снова взял карандаш.
   – Увы, мой дорогой Гарт, именно так и произойдет. Потому что три года назад Майкл Харш оставил завещание, в котором назначил Мэдока единственным душеприказчиком и наследником. Ему было нечего завещать, кроме заметок, бумаг, результатов открытий и изобретений. Довольно серьезное «кроме», сами понимаете.
   – Но, разумеется, Мэдок…
   Сэр Джордж невесело засмеялся.
   – Сразу видно, что вы не знаете Мэдока. Этот псих способен пойти на костер за свои убеждения. Иной судьбы он и не желает. Если ему не обеспечат аутодафе, он все устроит сам – сложит хворост и сунет правую руку в огонь, в лучших традициях мученичества. Мэдок – один из самых ярых пацифистов в Англии. Я сам не отказался бы его поддержать. Но он, разумеется, не хочет иметь никакого отношения к военной экономике и занимается исключительно собственными ценными исследованиями в области пищевых концентратов, потому что считает нужным подготовиться к неизбежному послевоенному голоду на континенте. И вы думаете, он кому-нибудь отдаст формулу харшита?
   – Хотите сказать, что нет?
   – Он просто-напросто пошлет нас всех к черту.

Глава 4

   Гарт Олбени вернулся в отель и позвонил мисс Софи Фелл. Однако ему ответило чье-то контральто:
   – Мисс Браун слушает. Я компаньонка мисс Фелл.
   Он не помнил никакой мисс Браун. Прежнюю компаньонку звали иначе, и она щебетала, тогда как голос мисс Браун наводил на мысль о мраморном зале с катафалком и венками. Не хватало только мрачной музыки. Вряд ли это поднимало настроение тете Софи. Олбени спросил:
   – Я могу поговорить с мисс Фелл?
   – Она отдыхает. Что-нибудь передать?
   – Если она не спит, не могли бы вы меня переключить? Я ее племянник, Гарт Олбени. Я хочу приехать.
   Наступила пауза – судя по всему, неодобрительная. Послышался тихий щелчок, и тетя Софи отозвалась:
   – Кто говорит?
   – Гарт. Как поживаете? Мне дали отпуск, вот я и подумал: отчего бы не заглянуть к вам. Вы ведь не станете возражать?
   – Конечно, нет, мой дорогой мальчик. Когда же ты приедешь?
   – Отпуск, к сожалению, ненадолго, поэтому чем скорее, тем лучше. Могу добраться как раз к обеду – или к ужину?
   – Ну, мы зовем его обедом, хотя едим только суп и что-нибудь экономичное, например яичницу без яиц или суррогатную рыбу…
   – Господи помилуй, что такое «суррогатная рыба»?
   – Если не ошибаюсь, рис и немножко анчоусового соуса. Флоренс такая умница.
   – Просто чудо. Я привезу бекон и что-нибудь еще. Заодно можете пользоваться моим мясным пайком, когда я приеду, мне и так хватает. До встречи, тетя Софи.
   В Борне не было станции. Пассажиры выходили в Перрис-Холте и шли две с половиной мили по дороге, если не знали короткого пути, либо милю с четвертью по полям, если знали. Единственным новшеством со времен детства Гарта стали появившиеся на поле высокие опоры с электрическими кабелями, уродливые, но, несомненно, полезные. Сам по себе Борн ничуть не изменился. По-прежнему по обочине деревенской улицы бежал ручеек, через который жители переходили по плоским камням, принесенным с развалин аббатства. Домики с низкими крышами и маленькими окошками были, как всегда, неудобны и живописны. В садиках теснились георгины, настурции, флоксы, подсолнухи, алтей, на задних дворах виднелись аккуратные грядки с морковью, луком, репой, свеклой и капустой, в тени старых фруктовых деревьев, которые сгибались под тяжестью яблок, груш и слив. «Урожайный год», – отметил Гарт.
   Было малолюдно – кто-то посмотрел и улыбнулся, кто-то кивнул и поздоровался. Ну и старый Эзра Пинкотт, позор огромной семьи Пинкотт, вразвалку вышел из Церковного проулка, направляясь в паб «Черный бык», где намеревался провести остаток вечера. Гарт подумал, что по крайней мере Эзра не изменился ни на волосок. Впрочем, в худшую сторону меняться было уже некуда, а о лучшей, как все знали, Эзра не задумывался ни на мгновение. Он едва ли мог сделаться еще грязнее и отвратительнее – веселый мошенник, искренне довольный собственной жизнью и репутацией самого ловкого браконьера в целом графстве. Никто ни разу не поймал Эзру на браконьерстве, но он во всеуслышание говаривал, что мясной паек ничуть его не смущает. Лорд Марфилд, председатель суда, однажды высказал мнение, что Эзра уплетает на ужин фазана гораздо чаще, чем он сам.
   Гарт окликнул:
   – Привет, Эзра!
   Тот в ответ закатил глаза и подмигнул, а затем, шаркая ногами, подошел и поздоровался.
   – Скверные времена, мистер Гарт.
   – Ну, не знаю.
   – Скверное пиво, – с горечью продолжал Эзра. – Стоит вдвое дороже прежнего, и, чтобы захмелеть, выпить надо втрое больше. Вот что такое, на мой взгляд, скверные времена. Я сейчас, как ни бейся, не могу напиться.
   Он зашаркал дальше, а Гарт собрался перейти на другую сторону. Но тут же Эзра обернулся, подмигнул опять и сказал:
   – Как говорил старик священник, если долго мучиться, что-нибудь получится. Но, ей-богу, прямо из сил выбьешься.
   Церковь стояла на противоположной стороне улицы, фасадом к домам. Квадратная серая башня, старые покосившиеся надгробия во дворе. Сразу за церковью начинался общественный выгон, по одну сторону которого тянулись деревенские дома, а по другую, за оградой, обитал священник. Там же, в маленьких коттеджах, в пору детства Гарта жили доктор Мид и несколько пожилых дам. Доктор Мид уже умер, и в Мидоукрофте наверняка поселился кто-то другой. Гарт задумался, что поделывает Дженис. Забавная маленькая девочка. Ходила за ним по пятам и сидела тихонько, как мышка, когда он ловил рыбу…
   Он повернул направо у церкви и вошел во двор, подумав, в какой ужас пришел бы дедушка, увидев сорняки, поросший мхом гравий и не стриженную много лет поросль, заполонившую дорожку. Как нелепо со стороны тети Софи оставаться тут. Если этот дом слишком велик для нового священника, то, несомненно, велик и для нее… но Гарт не мог вообразить тетю Софи где-то в другом месте.
   Он вошел с парадного крыльца, как делал всегда, поставил чемодан и бодро позвал:
   – Тетя Софи! Я приехал!
   Переваливаясь с боку на бок, из гостиной вышла мисс Софи Фелл – полная старая дама в сером платье с цветочным бело-лиловым узором. Несмотря на внушительные размеры, ее голова казалась непропорционально большой. Круглое лицо, похожее на луну, венчала масса белых кудрей, как будто сделанных из хлопка. У тети Софи были круглые розовые щеки, круглые синие глаза, смешной ротик, похожий на розовый бутон, и по меньшей мере три подбородка. Обнимая тетушку, Гарт почувствовал себя мальчиком, приехавшим из школы на каникулы. Они всегда встречались вот так – он целовал тетю Софи в прихожей. Все равно что поцеловать пуховый матрас, от которого пахло лавандой.
   А потом вместо дедушкиного голоса из кабинета сквозь открытую дверь гостиной повеяло чужим присутствием мисс Браун, которую Гарт, по ощущениям, узнал бы где угодно. Он запомнил ее голос до мельчайших подробностей. Она появилась – нечто вроде испанского инквизитора в юбке, с впалыми щеками и глубоко сидящими глазами, высокая властная фигура, худая как скелет. Мисс Браун носила простое черное платье, но превосходного покроя. У нее были красивые руки и ноги, под дряблой кожей угадывались изящные черты. Он подумал: «Пожилая Медуза», – и принялся гадать, что вынудило тетю Софи выбрать мисс Браун.
   Мисс Фелл немедленно ответила:
   – Это моя компаньонка мисс Браун. В прошлом году мы познакомились в той чудесной водолечебнице. Ты знаешь, я вообще не хотела ехать, но милая, милая миссис Голфорд очень настаивала и мы так давно не виделись, потому я решилась. И была вознаграждена. Я не только прекрасно провела время, но и встретила мисс Браун и убедила переехать сюда и составить мне компанию.
   Своим низким скорбным контральто мисс Браун отозвалась:
   – Мисс Фелл слишком любезна.
   Тем же тоном она произнесла, что ужин в половине восьмого, и намекнула, что Гарту, возможно, пора отправиться к себе.
   Просто удивительно, как сильно его раздражала необходимость повиноваться постороннему человеку. Тетя Софи прощебетала:
   – Займешь свою старую комнату.
   Но раздражение осталось – достаточно долго, чтобы Гарт успел устыдиться.
   Если бы мисс Фелл не омрачала ужин, Гарт почувствовал бы себя вернувшимся блудным сыном: подали очень вкусный суп, прекрасное рагу, зеленый горошек из собственного сада и кофейное мороженое. Потом тетя прогулялась с ним к цветнику, чтобы похвалиться поздними флоксами и ранними маргаритками. Гарт обрадовался, что тетя Софи наконец в его распоряжении.
   – А я и не знал, что мисс Джонсон уехала. Как давно у вас живет мисс Браун?
   Тетя просияла.
   – С прошлого года, дорогой. А я думала, ты знаешь – ну конечно, я тебе писала. Я была в то время довольно рассеянна, но все обернулось к лучшему, как часто бывает. То есть, конечно, получилось очень грустно, потому что у мисс Джонсон умерла сестра и ей пришлось поехать к зятю вести хозяйство… У него трое детей-подростков, и он просто с ума сходил от горя. Но потом она за него вышла, вот и оказалось, что все к лучшему.
   Она вновь заулыбалась.
   – А мисс Браун?
   – Дорогой мой мальчик, я ведь тебе уже сказала про водолечебницу и мисс Голфорд… там мы и познакомились. У мисс Браун была временная должность, а я убедила ее поехать сюда.
   Тетя Софи положила руку на плечо Гарта и доверительно взглянула на него круглыми синими глазами.
   – Знаешь, милый, что-то мною управляло. Я страшно скучала и раздумывала, кого бы пригласить к себе. Я предложила Дженис Мид, но, разумеется, молодой девушке это скучно, и я вполне понимаю, отчего она предпочла мистера Мэдока, хотя он и весьма неприятный тип.
   Значит, именно Дженис была секретаршей Харша. Вот неожиданная удача. Гарт попытался представить, какой она выросла, но, прежде чем туман в голове успел рассеяться, тетя Софи вновь заговорила про мисс Браун:
   – Понимаешь, это просто чудо. У миссис Голфорд есть подруга… ну, не то чтобы близкая, но они очень подружились… потому что провели целый месяц в водолечебнице, до того как я туда приехала. Ее зовут мисс Перри, и она знает всякие занятные штуки… предсказывать будущее на картах, вызывать духов… конечно, страшная чушь, то есть я раньше так считала, но, право же, очень занимательно. Вязать иногда надоедает, а в библиотеки как будто нарочно привозят такие книги, которые никто не станет читать, поэтому мисс Перри оказалась приятным разнообразием…
   Гарт мысленно застонал. К чему клонит тетушка и во что она ввязалась?
   Мисс Софи похлопала молодого человека по плечу.
   – Дорогой мой мальчик, у тебя лицо точь-в-точь как у дедушки. Сомневаюсь, что он бы это одобрил, но все ведь обернулось к лучшему. Когда я познакомилась с мисс Перри, она гадала на кофейных зернах. Она сказала, что я только что пережила серьезную разлуку. Ничего удивительного: разумеется, миссис Голфорд знала, что мисс Джонсон пришлось уехать. Держу пари, она рассказала мисс Перри.
   Гарт расхохотался (тетя Софи отличалась проницательностью, которая порой проявлялась весьма неожиданно) и ответил:
   – Да уж не сомневаюсь. Ну и что же было потом?
   – На следующий вечер мисс Перри достала карты и сказала миссис Голфорд, что вскоре ей предстоит тревога за родственника. Так оно и случилось, потому что у ее двоюродной сестры сын три недели пропадал без вести, но потом нашелся, слава богу.
   – Что еще она вам сказала?
   – Теперь будет самое чудесное. Она пообещала, что я встречу человека, который перевернет всю мою жизнь. И меньше чем через сутки я познакомилась с мисс Браун.
   – Но каким образом? – спросил Гарт.
   – Что?
   – Каким образом вы познакомились?
   – Если не ошибаюсь, мисс Перри нас и познакомила, – ответила мисс Фелл. – Мальчик мой дорогой, ты даже не представляешь, как она перевернула мою жизнь! Она такая сообразительная… прекрасная домоправительница. А какая музыкальная! Ты ведь знаешь, как я люблю музыку. Мисс Браун играет в церкви на органе. Еще она прекрасно поет.
   – Вам не кажется, что она мрачновата?
   Мисс Фелл испуганно взглянула на племянника.
   – О, ничуть. Я понимаю, что ты имеешь в виду, но недавно мы пережили сильный шок. Ты, возможно, читал в газетах. Мистер Харш, такой приятный мужчина и тоже отличный музыкант, – так вот, его нашли мертвым в церкви не далее чем позавчера. Боюсь, он покончил с собой. Мы все так расстроены и взволнованы… – Она взяла Гарта под руку. – Такое несчастье… и, знаешь, твой приезд обрадовал меня сильнее обыкновенного, потому что завтра будет дознание. Твое присутствие послужит большой поддержкой.
   – Вы хотите сказать, что обязаны туда идти?
   Круглые синие глаза с тревогой обратились на него.
   – Конечно, милый. Я ведь слышала выстрел.

Глава 5

   Впоследствии Гарт вспоминал этот вечер и задумывался. Насколько он оказался недогадлив? Где совершил ошибку? Отчего не разглядел слабое подводное течение под спокойной поверхностью? До какой степени запутался? Трудно сказать. На некоторое время разговор о Майкле Харше прекратился. Мисс Браун разливала кофе. Затем она села к фортепиано и принялась играть классические пьесы, на которых выросла мисс Фелл. Она играла необыкновенно хорошо – Скарлатти, Гайдна, Моцарта, Бетховена. Ничего современного.
   Тетя Софи неспешно беседовала, прерываясь, чтобы послушать любимый пассаж, и вновь возвращаясь к разговору. Она переоделась в плотное черное атласное платье, завязала бархатную ленточку бантиком под третьим подбородком и приколола бриллиантовую брошь к кружеву на объемистой груди. Сколько помнил Гарт, тетя Софи всегда одевалась именно так по вечерам, и в этом чувствовалось нечто жизнеутверждающее. Пускай Европа горела, пускай столпы мира сотрясались, но гостиная в доме священника, милые обычаи, тетя Софи и ее болтовня были постоянны. Окна стояли открытыми, впуская теплый вечерний воздух, и в комнату вливался аромат сада. Голос тети Софи звучал сквозь музыку.
   – Как жаль, что мы потеряли доктора Мида. Доктор Эдвардс очень мил, но вряд ли способен относиться к делу с таким же интересом. Он живет в Оук-коттедж, и у него больная жена. Новый священник поселился в доме мисс Джонс. Кстати, ты, наверное, помнишь мисс Донкастер. Они по-прежнему живут в Пенникотт-коттедж, но мисс Энн совсем расхворалась и не выходит из дому. В Хейвене живет миссис Моттрам, вдова с пятилетней дочерью, очень симпатичная и приятная, но совсем не музыкальная. Если бы не это… но мы ведь не станем сплетничать, не так ли?
   – Почему же? – со смехом спросил Гарт.
   Мисс Софи нахмурилась.
   – Ну, дорогой, знаешь, как распространяются слухи. Конечно, я не имею в виду ничего скандального… ни в коей мере. На самом деле, для них обоих получился бы идеальный союз. Было бы так приятно, если в Мидоукрофте вновь появилась хозяйка. А сосед всегда кажется чуточку ближе, чем остальные люди…
   Гарт вспомнил, как сидел верхом на ограде, под развесистыми ветвями бука, и помогал маленькой и легкой Дженис Мид устроиться рядом, чтобы спрятаться от старших, когда приходили гости. Особенно мисс Донкастер. Как будто с тех пор минула целая жизнь. Гарт быстро переспросил:
   – Кто, вы сказали, живет в Мидоукрофте?
   – Мистер Ивертон. О нем-то и речь. По-моему, он обожает миссис Моттрам, хотя страшно жаль, что она совсем не музыкальна. У него такой очаровательный баритон, а жена должна при случае служить мужу аккомпаниаторшей… тебе так не кажется?
   – Он не женат?
   Тетя Софи подалась вперед и с упреком похлопала Гарта по плечу.
   – Конечно, нет, мальчик мой. Я же говорю тебе, что он обожает миссис Моттрам. Я знаю наверняка: три воскресенья подряд они вместе пили чай. Для нее это была бы отличная партия – такой приятный мужчина и восхитительный сосед. Он частенько заглядывает ко мне, поет дуэтом с мисс Браун или просит, чтобы она ему аккомпанировала. У нас сложился настоящий музыкальный кружок. И в деревне у мистера Ивертона столько дел. Он пообещал приз за лучший огород. Все поля за речкой поделили на участки и сдали в аренду. А еще он настоящий специалист по домашней птице. Мы покупаем у него яйца. И священник тоже. Кажется, раньше у мистера Ивертона было собственное дело, но здоровье подвело, поэтому он и вынужден вести сельский образ жизни…
   – А какая теперь стала Дженис Мид?
   – Мой мальчик, ты должен с ней увидеться.
   – Как она выглядит?
   Мисс Софи задумалась.
   – Я очень привязана к Дженис… трудно описать человека, которого любишь, тебе так не кажется? Вряд ли ты сочтешь ее красивой, но… – Она улыбнулась. – …но у нее очаровательные глаза.
   Мисс Браун, неожиданно элегантная в черном кружеве, села за фортепиано и стремительно пробежала пальцами по клавишам.
   Мисс Фелл одобрительно кивнула.
   – Вот что я называю блистательной техникой, – сказала она и, слегка повысив голос, произнесла: – Пожалуйста, продолжайте, Медора.
   Красивые руки на мгновение замерли над клавиатурой, прежде чем опуститься на клавиши. Раздались мощные и нежные аккорды шумановского «Ноктюрна». Комната наполнилась звуками – глубокими, загадочными, насыщенными. Ночь в глухом лесу, непроницаемая темнота, мрак, одиночество… Свет, исходящий от безжизненной луны, лишь подчеркивает темноту.
   В следующее мгновение мисс Фелл вновь принялась болтать.
   – Как она хорошо играет, правда? Причем без нот. Конечно, это современная школа. Нам-то не дозволялось отводить глаза от партитуры.
   Гарт вдруг спросил:
   – Как вы ее назвали?
   – Медора. Такое чудесное редкое имя.
   – Никогда раньше не встречал. Оно английское?
   И тут же Гарт понял, что хотя и не слышал этого имени прежде, но, несомненно, где-то его видел. Давным-давно…
   Тетя Софи, казалось, удивилась.
   – Конечно, оно необычное, но мне нравится гораздо больше, чем Федора: по-моему, «Федора» звучит как-то чересчур театрально. Есть еще «Эдора»… в прелестной книжке мисс Янг «Столпы дома». Оно значит «приятный подарок». Не знаю, что означает «Медора», но для меня, несомненно, она оказалась сущим подарком судьбы.
   Они сидели в дальнем углу гостиной, и их слова никоим образом не могли достичь ушей мисс Браун, но Гарт инстинктивно понизил голос:
   – Она-то не выглядит особенно счастливой.
   Мисс Софи кивнула:
   – Да, дорогой. Но я же сказала: мы пережили страшный шок.
   – Разве есть какие-либо особые причины, отчего это несчастье стало таким шоком для нее?
   – Ох, милый, надеюсь, что нет. Но они с мистером Харшем были близкими друзьями, потому что любили музыку и оба вдобавок играли на органе. Он частенько забегал сюда на несколько минут по дороге в церковь, а иногда и на обратном пути.
   – Вы видели его в тот вечер, когда он… умер?
   Мисс Софи покачала головой.
   – Нет-нет… мистер Харш отправился сразу в церковь. Но он часто так делал. Орган там очень хороший, а поскольку в деревне проведено электричество, нет необходимости качать мехи. Я всегда думала, что быть помощником органиста очень утомительно. Помню, Томми Энтуистл всякий раз корчил такие рожи, что в конце концов твой дедушка взял в помощницы Роз Стивенс. Все сочли это изрядным новшеством, но, разумеется, девочки намного усидчивее мальчиков.
   Гарт засмеялся.
   – О да. А кто теперь церковный сторож?
   – Старый Буш умер года два назад, но ему, впрочем, еще задолго до того перестало хватать сил для работы. Обычно старику помогал Фредерик – разумеется, он и получил должность.
   – Его разве не забрали в армию?
   – Нет, Фредерику ведь уже под пятьдесят. Он воевал в прошлую войну, ты же помнишь. Я всегда гадала, что думал по этому поводу старый Буш. Конечно, дети у него родились здесь, но они-то с женой оба немцы и никогда даже не старались полностью слиться с нами – люди их положения обычно о таком не думают. Правда, они сразу же начали писать свою фамилию на английский лад.
   Ладони Гарта закололо иголочками, словно от легкого разряда электрического тока.
   – Я и забыл, – сказал он.
   – Вряд ли ты знал, дорогой. По-настоящему старика звали Бош, Адольф Бош. Разумеется, имя Адольф сейчас звучит ужасно, но в прежние времена оно было ничуть не хуже любого другого немецкого имени. Тем не менее твой дедушка посоветовал ему писать фамилию на английский манер и окрестил всех его детей приличными английскими именами. Двое старших сыновей Буша погибли на прошлой войне. Фредерик был третьим; в семнадцать лет он служил младшим лакеем у сэра Джеймса Толбота в Рестингли. Незадолго до начала войны случилась одна любопытная история – к нему пытались подступиться немецкие агенты. Сам знаешь, кто только не приезжал в Рестингли – военные, политики, газетчики. Мальчика попросили внимательно слушать, когда он будет прислуживать за столом, и все записывать. Фредерику предложили крупную сумму денег, но, разумеется, он отказался. Он пришел и признался твоему дедушке. Помнится, сильнее всего дедушка удивился тому, что немецкое министерство иностранных дел следит даже за такими скромными семьями. Буши, должно быть, прожили в Англии уже лет двадцать пять, но на Вильгельмштрассе знали, где их искать. Они знали, что Фредерик служит в доме, где можно собрать полезные сведения. Помню, твой дедушка расхаживал туда-сюда по комнате и говорил, что это признак очень тревожного положения дел.
   – И он, в общем, не ошибся. Так-так… Значит, Фредерик служит церковным сторожем. Я непременно его навещу. Если не ошибаюсь, он женился на одной из девиц Пинкотт?
   Мисс Софи немедленно принялась рассказывать. Поскольку девиц Пинкотт была добрая дюжина, потребовалось некоторое время.
   В десять часов они отправились спать. Мисс Браун сообщила Гарту, что он может принять ванну, но пусть постарается не набирать больше пяти дюймов воды. И вновь в нем вспыхнуло нелепое раздражение. Но все-таки он вымылся, добрался до постели, немедленно лег и, вопреки собственным ожиданиям, погрузился в сон без сновидений.
   Среди ночи Гарт внезапно проснулся. На небе стояла луна. Два окна, за которыми царил мрак, когда он поднял шторы перед сном, теперь обрамляли серебристый пейзаж. Ночной воздух был теплым – казалось, его согревал лунный свет. Гарт встал, подошел к ближайшему окну и выглянул наружу. Не проносилось ни дуновения ветерка – лишь теплый воздух слегка гладил щеку. Лужайка и клумбы мисс Софи лежали внизу, залитые светом. Справа, за клумбами, поднималась серая церковная ограда и уходила вдаль, растворяясь в тени высоких деревьев – буков и каштанов. Слева сгущалась тень. Там росли деревья, отбрасывавшие черные тени на белую траву. Сирень, высокий красный терновник, кедр, почти такой же старый, как сама церковь, одинокий развесистый вяз – Гарт по-прежнему помнил их все, хотя виднелись лишь силуэты.
   Он стоял у окна уже минут десять, когда вдруг увидел, как во мраке что-то шевелится – или кто-то. Неизвестное существо пробиралось там, где тень была гуще. Гарт заметил его лишь благодаря тому, что оно двигалось. Но тень нигде не подступала вплотную к дому. Приближался момент, когда ночному гостю пришлось бы выбирать между отступлением и необходимостью. Гарт с интересом выжидал, что предпочтет пришелец.
   Мгновение наступило – и он увидел мисс Медору Браун, которая пересекла границу света и тени и оказалась на виду. В том же самом длинном черном платье, что и за ужином, закрывавшем тело от запястий до пят. Голову она повязала черным кружевным шарфом, обернув концы вокруг шеи и завязав под подбородком. Лишь руки светились белизной в лунном сиянии. Руки и лицо.
   Гарт инстинктивно отшатнулся и застыл на месте, гадая, не выдал ли он себя движением, точь-в-точь как мисс Браун.
   Она тоже некоторое время постояла, а потом быстро и бесшумно двинулась вперед и скрылась из виду. Теперь Гарт мог и не следить за ней. Он хорошо знал, что женщина – как он часто проделывал и сам – вошла через стеклянную дверь в бывший дедушкин кабинет. Но дверь там была с небольшим сюрпризом. Если руки у входившего хоть немного дрожали, если в ровном поступательном движении наступала хоть малейшая пауза, дверь издавала сердитый скрип. Гарт не сомневался, что руки у мисс Браун дрожали и его разбудил именно этот звук. Он прислушался – и вновь услышал скрип. Куда бы ни ходила мисс Браун, она управилась быстро, проведя вне дома не больше четверти часа. Что ж, спектакль закончился, она вернулась.
   Гарт лег в постель. Едва коснувшись головой подушки, он немедленно вспомнил, где ему попадалось имя Медора.
   В заглавии поэмы. Одной из тех длинных историй в стихах, которые были в моде на заре девятнадцатого века. Гарт понятия не имел, о чем и о ком шла речь в поэме, но сейчас видел заглавие совершенно отчетливо: «Конрад и Медора».
   Он рывком приподнялся на локте и тихонько присвистнул. Он не знал, английское имя Медора или нет, но насчет Конрада сомневаться не приходилось: Конрад – немецкое имя.

Глава 6

   В половине седьмого утра Гарт зевнул, потянулся и выпрыгнул из постели. Время пролетело незаметно. Он вспомнил про Конрада и Медору, посмотрел на часы и обнаружил, что уже половина первого ночи, потом заснул – и спал не просыпаясь, без сновидений, хотя порой его посещали совершенно безумные сны.
   Гарт подумал, что пора вставать. Служанки в этом доме не отличались любовью к раннему подъему. Мейбл служила горничной еще при матери тети Софи – бог весть сколько лет прошло с тех пор, – а Флоренс готовила еду на протяжении тридцати лет. Мисс Софи пила чай в восемь, но вряд ли удалось бы разжиться чем-нибудь существенным до завтрака. Гарт подумал, что лучше побродить в саду, пока никто не встал. Ночная прогулка мисс Браун вселила в него любопытство, и он намеревался отправиться на разведку.
   Он вышел из комнаты в коридор с занавешенными окнами и включил свет на лестничной площадке. Гарт не собирался будить весь дом и становиться причиной второго дознания, свалившись вниз головой на каменные плиты прихожей. Лампа зажглась, придав респектабельному жилищу слегка вызывающий вид. После яркого сияния утреннего солнца этот синтетический свет казался неуместным, поскольку придавал почтенной лестнице в доме священника потасканный вид полуночного гуляки.
   Гарт почти достиг нижней ступеньки, когда что-то сверкнуло на ковре. Он наклонился и уколол палец о стекло. Бросив осколок в мусорное ведро в кабинете, Гарт мимоходом задумался, кто и что тут разбил. Мужчина вышел через стеклянную дверь, с удовольствием отметив, что его руки не утратили ни твердости, ни опыта. Петли не скрипнули. Он шагнул на мокрую от росы лужайку и окинул взглядом сад, точь-в-точь как ночью, из окна спальни. Картина была та же самая, но если ночью все вокруг дремало в лунном свете, то теперь природа оживилась волшебным образом: клумбы сверкали ярко, как драгоценные камни, старая замшелая стена грелась в утренних лучах. Слева на траве по-прежнему лежали тени, но теперь причиной их появления стало солнце, а деревья полнились цветом и светом, будь то кедр, увешанный шишками, похожими на стайку маленьких сов, рядами рассевшихся на огромных ветвях, или боярышник, покрытый ягодами. Именно здесь ночью Гарт заметил мисс Браун.
   Он пересек сад, добрался до того места и застыл хмурясь. Возможно, мисс Браун не спалось или же она просто вышла подышать воздухом, но Гарт так не думал. Обитатели дома разошлись по комнатам в десять часов. Если бы мисс Браун пыталась заснуть, то не расхаживала бы в половине первого в черном кружевном платье, в котором сидела за столом.
   В двух-трех метрах позади боярышника, в дальнем конце сада, серая стена заканчивалась аркой. В арке была дверь, сбитая из старых дубовых досок. Гарт поднял щеколду, толкнул калитку и оказался в узком проулке позади домов, выходивших на луг. С одной стороны проулка шла длинная сплошная ограда, которая через двадцать футов под прямым углом смыкалась с кладбищенской стеной, а с другой – высокая живая изгородь. В проулке оставалось достаточно места для двух человек, идущих бок о бок, или для мальчика на велосипеде. Этой тропкой в основном пользовались рассыльные, чтобы срезать путь. Справа тропа огибала церковный двор и выходила на главную улицу в центре деревни, слева – тянулась вдоль стены, пока та не заканчивалась, после чего сливалась с проселком, служившим границей выгона. За стеной стояло пять домов, и в проулок выходило пять калиток.
   Возможно, мисс Браун вышла в одну дверь, а зашла в другую. Может быть, она решила навестить кого-нибудь из соседей. Благодаря разговорчивости мисс Фелл Гарт знал всех: мистер Ивертон, бывший бизнесмен и специалист по домашней птице, ныне живущий в Мидоукрофте; новый священник, поселившийся не у мисс Джонс, а в Лайлак-коттедж; мисс Донкастер по соседству, в Пенникотте; миссис Моттрам в Хейвене; доктор Эдвардс и его жена в Оук-коттедж. Вряд ли мисс Браун наведалась к кому-либо из них, не считая разве что мистера Ивертона, который, вполне возможно, имел привычку засиживаться за полночь и назначать тайные свидания дамам в вечерних платьях. Хотя какое же это свидание – длительностью десять минут, вряд ли больше, поскольку мисс Браун нужно было дважды пройти через сад. Гарт не сомневался, что минуло не более четверти часа между первым скрипом, который его разбудил, и вторым, ознаменовавшим возвращение компаньонки.
   Он сделал несколько шагов, и во второй раз внимание молодого человека привлекло нечто сверкнувшее в солнечном луче. На сей раз Гарт мог и не нагибаться. Полоса света, косо лежавшая на живой изгороди, отражалась в кучке битого стекла. Видимо, мальчишка-молочник уронил бутылку. Донышко, еще влажное от молока, закатилось под изгородь.
   Гарт посмотрел на осколки, вспомнил крошечное стеклышко на лестнице и решил, что мисс Браун подцепила его подолом черного кружевного платья и уронила по пути наверх.
   В любом случае какая ему разница. Не было бы никакой, если бы не тетя Софи. Отчего-то случившееся вселило в Гарта чувство горечи. Он не пришел в восторг от того, каким образом тетушка познакомилась с мисс Медорой Браун. Кофейные зерна и карты вряд ли способны заменить рекомендации. Он задумался, до какой степени тетя Софи увлеклась и задумывалась ли она о рекомендациях в принципе.
   Он медленно прошел мимо задней двери Мидоукрофта, гадая, не побывала ли мисс Браун там минувшей ночью. Добравшись до стены Лайлак-коттедж, Гарт повернул обратно.
   В нескольких шагах от открытой калитки он остановился, чтобы еще раз взглянуть на битое стекло, как вдруг без предупреждения грянул чей-то голос:
   – Ого, вот это она разлетелась!
   Обернувшись, Гарт увидел длинноногого мальчишку лет двенадцати. Его серые фланелевые шорты заканчивались заметно выше коленей, а руки торчали из рукавов чуть ли не до локтей. То ли он не в меру вытянулся, то ли одежда села. Оставалось лишь гадать, долго ли еще она на нем продержится.
   – Привет, – сказал Гарт. – Ты кто такой?
   – Сирил Бонд. В эвакуацию приехал. Вон там живу. – Он ткнул локтем в сторону Мидоукрофта и добавил: – У нас там куры. Правда, плохо несутся. Мне дают яйцо на завтрак два раза в неделю.
   – Не ты ли разбил здесь стекло?
   – Не! – В пронзительном голосе зазвучала насмешка. – Это же молочная бутылка. Я молоко не развожу. Это Томми Пинкотт, чесслово. Он вчера ее расколол. Ему четырнадцать, и он бросил школу. Он работает у дяди. Небось ему влетело.
   Гарт перешагнул через битое стекло и вошел в дом. Пронзительный голос несся следом:
   – А вы тут живете, да? Ваша фамилия Олбени? Вы вчера вечером приехали?
   – Ты, кажется, все про меня знаешь.
   – А то!
   Физиономия мальчишки засияла. Светловолосый, сероглазый, с румяными щеками, он имел обманчиво аккуратный вид.
   Сирил Бонд ткнул пальцем в сторону церкви.
   – Там пару дней назад застрелили какого-то типа. Прямо в церкви. Сегодня будет это, как его, дознание, а наших ребят туда не пускают. А я бы хотел побывать на дознании, чесслово.
   – Зачем?
   Мальчик зашаркал к нему по стеклу.
   – Не знаю… Мисс Марсден, наша училка, говорит: если кто будет болтать про того джентльмена, кого застрелили, уж она ему задаст. Вот что бывает, когда командуют женщины. Моему папе это здорово не нравится. Он говорит, после войны они совсем обнаглеют. Как по-вашему?
   – Вот уж не удивлюсь, – со смехом отозвался Гарт.
   Он уже собирался закрыть дверь, но мальчишка привалился к косяку.
   – А вы тоже думаете, что тот джентльмен сам застрелился? – спросил он.
   – Не знаю.
   – По-моему, как-то странно стреляться в церкви, чесслово.
   Гарт кивнул.
   Сирил поддел камушек мыском рваного ботинка и заговорил еще громче:
   – Это же надо – прийти в церковь ночью и застрелиться, когда то же самое можно сделать дома, со всеми удобствами. Как-то необычно.
   – Кто-нибудь еще так считает?
   Сирил снова пнул камушек, и тот полетел в канаву.
   – Не знаю… А вы что думаете, мистер?
   – Ничего я не думаю, – ответил Гарт и добавил: – А ну-ка проваливай.
   И захлопнул калитку.

Глава 7

   После завтрака Гарт зашел на кладбище и обнаружил Буша, который копал могилу для Майкла Харша. Фредерик, как обычно, был добросовестен и мрачен – красивый широкоплечий мужчина, который, наверное, внушительно смотрелся в ливрее. Не многие когда-либо видели улыбку Фредерика Буша. Одни говорили, что это профессиональная гордость могильщика: «Никто не захочет, чтобы над его гробом отпускали шуточки». Другие утверждали, что всякий разучится улыбаться, живя с Сюзанной Пинкотт и питаясь ее стряпней.
   – Здравствуйте, Буш.
   Могильщик отозвался:
   – Доброе утро, мистер Гарт, – и продолжил работать.
   – Как поживаете?
   – Не хуже, чем хотелось бы.
   – Насколько я понимаю, это для мистера Харша? – Гарт указал на могилу.
   На сей раз ответом был лишь кивок.
   – Вы его знали? Думаю, да. Как по-вашему, мог он решиться на самоубийство? Церковь – странное место для того, чтобы покончить с собой.
   Буш снова кивнул, бросил в сторону очередную порцию земли и рассудительно произнес:
   – Сомневаюсь, что вообще есть люди, не способные на самоубийство. Кто угодно решится, если его хорошенько подтолкнуть.
   – А с чего вы взяли, что мистера Харша подтолкнули?
   Буш выпрямился.
   – Прошу прощения, сэр, я ничего подобного не говорил. На любого может накатить так, что он перестанет владеть собой. Когда я был мальчишкой, то видел, как с Пенни-Хилл слетела машина – что-то у нее разладилось с тормозами – и она со всего маху врезалась в большой вяз. Наверное, так и бывает, когда человек лишает себя жизни: тормоза отказывают, и он, как машина, теряет управление.
   Он снова принялся копать. Больше из Буша ничего выудить не удалось.

   Дознание было назначено на половину двенадцатого в деревенском клубе. Гарт отправился туда вместе с мисс Софи и мисс Браун (обе надели черное). Мисс Браун хранила молчание, мисс Софи от страха болтала без умолку. Она держала племянника под руку – и крепко прижала ее к себе, когда вошла в клуб.
   Ряды деревянных стульев, узкий проход в центре, сцена в дальнем конце, всепроникающий запах лака. Воспоминания о деревенских концертах, самодеятельных спектаклях и дешевых распродажах ожили в памяти Гарта. На этой самой сцене, справа, он когда-то сидел за фортепиано, подаренным мисс Донкастер, и впервые в жизни играл на публике пьеску под названием «Веселый крестьянин» – негнущимися пальцами, с растущим убеждением, что сейчас его стошнит. За этим самым столом, который занимал середину возвышения, некогда высилась внушительная фигура дедушки, который вручал награды самым добродетельным представителям деревенской молодежи. Там, где теперь тянулся узкий проход между стульями, во время рождественского школьного пира стояли столы, ломившиеся от угощения. Было нечто жуткое в том, что дознание назначили именно здесь. Прошлое с мрачным настоящим роднило лишь многолюдье. Только два первых ряда остались незанятыми, но их отодвинули дальше от сцены. По правую руку на освободившемся пространстве поставили стулья, занятые сейчас девятью смущенными мужчинами и тремя женщинами.
   Коронер, сидевший за столом в одиночестве, вызвал присяжных – полдюжины фермеров, мясника мистера Симмондса, хозяина «Черного быка», миссис Криппс из универсального магазина, миссис Моттрам – красивую светловолосую женщину с круглыми голубыми глазами, а также старшую из двух мисс Донкастер – мисс Люси Эллен, очень худую, прямую, седую. Судя по выражению лица, соседство с простонародьем ее оскорбляло.
   Слева поместились несколько журналистов и маленький энергичный пожилой мужчина, чье лицо казалось Гарту знакомым, но он никак не мог его припомнить, пока не сообразил, что видел этого человека в кабинете сэра Джорджа.
   Мисс Софи заняла место во втором ряду, справа. В дальнем конце соответствующего ряда слева сидел немолодой джентльмен, который выглядел бы гораздо приятнее, не будь его твидовый костюм таким новым. В остальном он казался очень добродушным – не настолько полный, чтобы назвать толстяком, но достаточно плотный, чтобы служить живым свидетельством успешной работы лорда Вултона[2]. У него были румяные щеки, лысина на макушке и блуждающий взгляд. Глаза джентльмена в твиде остановились на мисс Софи, и он немедленно просиял и поклонился.
   Мисс Софи еще сильнее стиснула руку Гарта. Она дрожащим шепотом произнесла: «Мистер Ивертон!» и ответила на поклон с ноткой сдержанного упрека. Раньше она никогда не присутствовала на дознании. Это оказалось очень похоже на визит в церковь: хотя и позволительно узнавать друзей, но вряд ли следует им улыбаться.
   Вот, например, миссис Моттрам – совсем не следует так озираться по сторонам. Быть присяжным – ответственное и серьезное дело, а миссис Моттрам явилась в ярко-синем платье, которое купила после окончания траура. И надела бирюзовые серьги – очень, очень некстати, хотя, несомненно, они ей к лицу. Люси Эллен Донкастер выражала крайнее неодобрение, и не удивительно – она пришла в пальто и платье, которые всегда надевала на похороны. Ее шляпка то и дело съезжала набок, невзирая на две длинные булавки с гагатовыми головками, которыми была приколота. От шляпных булавок бывает польза, только если собственных волос в избытке, а Люси Эллен, которая никогда не отличалась пышной шевелюрой, с возрастом начала лысеть. Даже в этот торжественный момент мисс Софи испустила исполненный благодарности вздох при мысли о собственных густых снежно-белых локонах. «В конце концов, что может быть лучше, чем иметь красивые волосы», – подумала она.
   Зал, не считая двух первых рядов, был переполнен. Наконец по центральному проходу зашагали трое – сердитый растрепанный мужчина, следом женщина и Дженис Мид.
   Гарт узнал бы ее где угодно. Она совсем не изменилась и как будто ничуть не повзрослела – маленькое острое личико, очень яркие глаза. Она проследовала за Мэдоками во второй ряд слева. Мистер Мэдок отступил в сторону, мисс Мэдок, поколебавшись, прошла вперед и села рядом с мистером Ивертоном. Дженис последовала ее примеру. Профессор рывком отставил крайний стул как можно дальше от своих спутниц, быстро уселся, положил ногу на ногу, вытащил из кармана носовой платок и вытер лоб.
   Все это врезалось в сознание Гарта. Он даже не смотрел на Мэдока. Молодой человек не сводил глаз с Дженис и думал, какая она красивая в белом теннисном платье и садовой шляпке с черной ленточкой. Мисс Мэдок колыхалась в тяжелом сером пальто, а платье на ней вздувалось и обвисало. Мистер Мэдок в старых фланелевых брюках, рубашке с открытым воротом и безобразном зеленом пиджаке выглядел так, как будто их силой натянули на него в гестапо.
   Гарт принялся внимательно разглядывать Мэдока. Этот человек воплощал собой протест. Аура яростного негодования исходила от ученого самым обескураживающим образом. С точки зрения Гарта, Мэдок был одним из тех несчастных людей, для которых цивилизация одновременно отвратительна и необходима. Будучи ученым, он нуждался в ней. Будучи человеком, он бунтовал и ненавидел ее узы.
   Явился коронер и занял свое место под аккомпанемент «да, да, да». Давний ритуал, неизменная рутина – и маленький седой человечек со взъерошенными волосами и нетвердой походкой. Но взгляд за стеклами очков в черепаховой оправе был острым и спокойным. Сначала коронер потребовал огласить медицинское заключение. Пожилой мужчина с запавшими щеками быстро и приглушенно прочел его. Гарт расслышал, что пуля попала в правый висок и смерть наступила мгновенно. Все указывало на то, что оружие находилось в непосредственном контакте с головой.
   Дженис сплела руки на коленях, пытаясь не слушать. Она упорно твердила себе, что происходящее не имеет никакого отношения к мистеру Харшу. Он жил здесь, был ее другом, а потом исчез, и Дженис надеялась, что он воссоединился с женой и дочерью. Все эти слова о пулях и об оружии никоим образом не касались мистера Харша.
   Полицейский врач сошел с возвышения, и его место занял инспектор. Его вызвали в борнскую церковь в двенадцать минут первого, в среду, девятого сентября. В полицию позвонил сторож Фредерик Буш. Инспектор обнаружил Буша и мисс Дженис Мид в церкви. Также он нашел тело мистера Харша, лежавшее на полу возле органа. Рядом с правой рукой покойного валялся пистолет. Судя по положению тела, выстрел был произведен, когда мистер Харш сидел за клавиатурой. Беспорядка не наблюдалось, как и следов борьбы, табурет органиста стоял на месте. Тело, казалось, просто сползло с него на пол.
   Настал момент, которого так боялась Дженис. Она услышала: «Вызовите Дженис Мид!» Ей пришлось протиснуться мимо Эвана Мэдока, который сердито уставился на нее и слегка посторонился, продолжая сидеть положив нога на ногу. Девушка в очередной раз подумала, что он самый грубый человек на свете. Когда Дженис дала присягу, кто-то придвинул стул, и она села.
   – Итак, мисс Мид, расскажите, что произошло во вторник вечером. Если не ошибаюсь, вы секретарша мистера Харша?
   – Я секретарша мистера Мэдока. Но я с удовольствием помогала мистеру Харшу чем могла.
   – Вы живете в том же доме? Как долго?
   – Год.
   – Вы находились в дружеских отношениях с мистером Харшем?
   Дженис залилась румянцем, в глазах потемнело.
   – Да… – тихо ответила она, прерывисто дыша.
   – Итак, мисс Мид, что произошло во вторник вечером?
   Гарт, наблюдая за девушкой, увидел, как Дженис крепко сжала пальцы. Когда она заговорила, ее голос звучал негромко и отчетливо:
   – Мистер Харш вышел из лаборатории около шести. Он закончил работу, которой занимался на протяжении длительного времени. Я налила ему чаю. Мы некоторое время сидели и разговаривали. Затем он позвонил в Лондон, а потом мы еще поговорили.
   – Звонок был как-то связан с работой, которую он закончил?
   – Да. Он договорился с каким-то человеком о его приезде сюда на следующий день.
   – Он назначил деловую встречу?
   – Да.
   – Что произошло потом?
   – Мы разговаривали.
   – Вы можете сказать, о чем?
   – О работе… и о его дочери. У мистера Харша была дочь примерно моих лет. Она… погибла в Германии. Мы разговаривали почти до самого ужина. Потом он сказал, что пойдет погулять. Мистер Харш всегда ходил на прогулку по вечерам, если только не лил дождь.
   – Он говорил, что пойдет в церковь?
   – Да. Он сказал, что поиграет на органе, чтобы разогнать тучи.
   – Что, по-вашему, он имел в виду?
   Слегка запнувшись, Дженис ответила:
   – Мы говорили о его дочери.
   – Она погибла трагическим образом?
   – Думаю, да. Но мистер Харш никогда не рассказывал об этом… Только о том, какая она была красивая, веселая, как все ее любили.
   – Продолжайте, мисс Мид. Когда вы начали беспокоиться за мистера Харша?
   – Обычно он возвращался к десяти, но иногда заходил навестить мисс Фелл или мистера Ивертона, поэтому я не переживала. Но к половине двенадцатого я не на шутку испугалась. Мистер и мисс Мэдок уже легли, поэтому я взяла фонарик и пошла в церковь. Она была заперта, внутри не горел свет. Я пошла за мистером Бушем. Он взял ключ и открыл дверь. Мы нашли мистера Харша… – Последние слова прозвучали чуть слышно. Дженис что есть сил сдерживалась.
   Коронер произнес:
   – Понятно. Вы пережили сильный шок, мисс Мид. Вы к чему-нибудь прикасались или что-нибудь двигали?
   По-прежнему очень тихо она ответила:
   – Я взяла мистера Харша за руку. Мистер Буш держал фонарик. Мы увидели, что он мертв.
   – Рука была холодная?
   – Да.
   – Вы видели пистолет?
   – Да.
   – Где он лежал?
   – Дюймах в шести от правой руки.
   – Кто-нибудь из вас его трогал?
   – Нет-нет.
   – Мисс Мид, в самом начале вы сказали, что долго беседовали с мистером Харшем. Не казался ли он подавленным?
   Дженис помедлила с ответом.
   – Нет. Я так не думаю.
   – Вы сказали, он только что закончил работу, на которую потратил много времени. Не говорил ли он что-нибудь в духе «мой труд окончен» – что-нибудь, что могло быть так истолковано?
   – Нет, ничего подобного. Он сказал, что это похоже на воспитание ребенка: ты даешь ему жизнь и выпускаешь в мир, где им занимаются другие.
   – Он так и выразился?
   – Да.
   – А потом вы беседовали о его дочери, которая погибла при трагических обстоятельствах?
   Дженис подняла голову.
   – Да. Но о грустном мистер Харш не говорил. Он сказал, что все прошло и больше он не будет вспоминать плохое.
   – А вам не пришло в голову – в ту минуту или позже, – что мистер Харш намеревался покончить с собой?
   Дженис вспыхнула и внятно ответила:
   – Нет… он бы так не поступил!
   – На каких основаниях вы можете это утверждать?
   – Мистер Харш подумывал о работе с мистером Мэдоком. Он спрашивал, стану ли я ему помогать, если он решит остаться. Также он договорился о встрече с очень занятым человеком. Мистер Харш был крайне пунктуален, с уважением относился к делам… и чувствам других людей. Он ни за что не стал бы назначать встречу, если бы не собирался на ней присутствовать.
   На мгновение коронер задержал на девушке взгляд, затем сказал:
   – Пистолет, который нашли рядом с телом мистера Харша… вы видели его раньше?
   – Нет.
   – Вы знали, что у него был пистолет?
   – Нет.
   – Вы когда-нибудь видели пистолет у мистера Харша?
   – Нет.
   – Или где-нибудь в доме?
   – Нет.
   – Спасибо, мисс Мид.
   Коронер откинулся на спинку и произнес:
   – Вызовите мистера Мэдока.
   Дженис вернулась на место. На сей раз ей не пришлось протискиваться мимо профессора, потому что он уже шагал по проходу. Она села в то мгновение, когда мистер Мэдок отказался давать присягу. Коронер смотрел на свидетеля слегка отстраненно, но с несомненным интересом, а деревенские и вовсе глазели разинув рот.
   – Вы агностик?
   Никакой другой вопрос не мог бы более сыграть на руку мистеру Мэдоку. Менторским тоном он произнес:
   – Нет, конечно. Я читаю Библию. Если бы вы ее тоже читали, то знали бы, что клясться запрещено. «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого». Матфей, глава пятая, стих тридцать седьмой.
   Наступила тишина. Коронер кашлянул и сухо заметил:
   – Можете ограничиться обещанием, если хотите.
   Эван Мэдок вздернул подбородок.
   – У меня нет никакого желания участвовать в совершенно бессмысленных процедурах. Вы думаете, они помешали бы мне лжесвидетельствовать, если бы я намеревался это сделать?
   Коронер выпрямился.
   – Правильно ли я понимаю, что вы по каким-то причинам не намерены правдиво отвечать на вопросы, которые будут вам заданы?
   – Нет, разумеется. Я честный человек, мое «да» значит «да», а «нет» – «нет». И они не обретут большей или меньшей значимости в зависимости от того, повторю я вашу чушь или нет.
   – Мистер Мэдок, я вынужден требовать уважения к суду.
   – Я уважаю то, что достойно уважения. Я уважаю правосудие. Я почитаю то, что до́лжно почитать. Я выразил свой протест и теперь готов дать обещание.
   Присутствующие слушали как зачарованные, пока мистер Мэдок обещал говорить правду. Гвен Мэдок вполголоса произнесла: «О господи».
   Завершив «бессмысленную процедуру», мистер Мэдок резко опустился на стул, сунул руки в карманы и откинулся на спинку. Таким образом, он оказался в профиль к залу, предоставив собравшимся рассматривать черные волосы, красивый лоб, торчащий подбородок и недобрый серый глаз.
   На вопрос о положении мистера Харша в доме Мэдок коротко отвечал, что тот провел в Прайерз-Энд четыре года. Он жил в доме как друг, хотя и платил за содержание. Мужчины встречались за столом и иногда вместе проводили вечер. Они работали над совершенно разными вещами, и у каждого была отдельная лаборатория.
   Эти сведения мистер Мэдок выдавал короткими отрывистыми фразами, с видом полнейшего равнодушия. Затем спросили, не заметил ли он ли каких-нибудь перемен в поведении мистера Харша во вторник вечером. Мэдок ответил предельно кратко – «нет».
   – Он вел себя как обычно?
   – Разумеется.
   – У него была привычка гулять после ужина?
   – Да.
   – Говорил ли он в вашем присутствии, что собирается в церковь, поиграть на органе?
   – Кажется, мистер Харш об этом упоминал.
   – У него была привычка играть на органе?
   – Не знаю, что вы зовете привычкой. Он любил музыку. В свободное время он играл на органе.
   Коронер взял одну из лежавших перед ним бумаг.
   – У мистера Харша был пистолет?
   Эван Мэдок вытащил правую руку из кармана и свесил через спинку стула. Сердито и с напором он ответил:
   – Не имею ни малейшего понятия!
   – Вы никогда не видели у него пистолет?
   – Не видел.
   – Мог ли он обзавестись им без вашего ведома?
   В голосе Мэдока прозвучали оскорбительные нотки:
   – Он мог обзавестись хоть десятком. У меня нет привычки рыться в чужих вещах.
   Констебль положил на стол какой-то сверток.
   – Вот этот пистолет, мистер Мэдок. Вы когда-нибудь раньше его видели?
   – Нет.
   – Вы знаете, чьего он производства?
   – Немецкого, судя по всему.
   – Вы разбираетесь в огнестрельном оружии?
   – Я против оружия. Я пацифист. Но несколько лет назад я жил в Германии. Там я видел такие пистолеты.
   – Мог ли он принадлежать мистеру Харшу?
   – Как и любому, кто жил в Германии. Чей это пистолет, я знаю не больше вашего.
   Профессора снова призвали к порядку, и мистер Мэдок, видимо, счел себя свободным. Он со скрипом отодвинул стул и встал. Коронер остановил его:
   – Мы не закончили, мистер Мэдок. Какие отношения были у вас с мистером Харшем?
   Любопытная искорка скользнула по искривленному лицу. Нервный тик – или же улыбка. Мистер Мэдок ответил отрывисто, но без гнева:
   – Хозяин и гость… коллеги-ученые.
   – То есть дружеские отношения?
   Эван Мэдок выпрямился.
   – «Дружба» – слишком серьезное слово. Я им не швыряюсь.
   Коронер резко постучал по столу.
   – Вы сами вынуждаете задать вам дополнительный вопрос, сэр. И я настаиваю на ответе. Не ссорились ли вы с мистером Харшем?
   – Не ссорились.
   Эти слова медленно, почти печально прозвучали в тишине.
   – Значит, вы находились в дружеских отношениях?
   Снова странная искорка, быстрая и едва заметная, как тень над водой, мелькнула – и пропала.
   Эван Мэдок ответил:
   – Он был моим другом.

Глава 8

   Мистера Мэдока отпустили. Он широким шагом вернулся на место и резко опустился на сиденье, не обратив ни малейшего внимания на то, что стул отъехал назад и с силой стукнул миссис Томас Пинкотт по коленкам. Ее сдавленный возглас, полный обиды и боли, не возымел никакого эффекта. Мистер Мэдок нахмурился, сунул руки в карманы и снова положил ногу на ногу.
   Услышав скрип стула, Гарт посмотрел вбок. Ему открылся превосходный вид на левую подметку мистера Мэдока. Она представляла собой изрядно истертую поверхность, к которой была приклеена резиновая набойка, тоже достаточно поношенная и местами порванная. На набойке, в лучике света, поблескивал довольно большой осколок стекла, который и привлек внимание Гарта Олбени. Он даже подскочил. Хорошо, что тетя Софи выпустила его руку, чтобы поднести к глазам платочек.
   Олбени принялся рассуждать: «Битое стекло не такое редкое явление. Бессмысленно говорить, что ты не веришь в совпадения, раз они все равно случаются. С другой стороны, даже законченный скептик признал бы, что необязательно искать скрытый смысл, если кто-то прошел Церковным проулком и подцепил на подошву стекло. Но этому противоречил неопровержимый факт: проулок не связывал Прайерз-Энд с деревней. По какой такой причине мистеру Мэдоку понадобилось там ходить? Если, скажем, он намеревался нанести визит в какой-нибудь из домов, выходивших в Церковный проулок, гораздо естественнее было бы пойти туда дорогой вдоль выгона».
   Гарт забрался довольно далеко в своих размышлениях, когда вдруг осознал, что показания дает Буш. Церковный сторож сидел очень прямо, положив руки на колени. Его природная меланхолия возросла еще больше.
   Внимание Гарта привлекло имя Дженис.
   – Мисс Дженис постучала. Я вышел, и она сказала: вдруг мистеру Гарту стало плохо в церкви – может, я возьму ключ и схожу проверить? Ну я и пошел. Там он и был, бедняга, лежал на полу мертвый, а пистолет валялся рядом, как будто мистер Харш выронил его после падения. Мисс Дженис крикнула: «Мистер Харш!» – и взяла покойника за руку. А я взял фонарик, поднял повыше и сказал: «Без толку, мисс, он умер».
   – Вы не прикасались к пистолету и не сдвигали его с места?
   – Мы ничего не трогали, сэр, только мисс Дженис взяла мистера Харша за руку, чтобы пощупать пульс.
   – Вы уверены, что пистолет не двигали с места?
   – Да, сэр.
   Коронер пригладил волосы, затем посмотрел в свои записи.
   – У вас хранится ключ от церкви?
   – Да, сэр. Я церковный сторож и служитель.
   – Какие еще ключи вы держите у себя?
   – У старого священника их было три. А тот, что сейчас у меня, раньше хранился у моего отца.
   – Это один из упомянутых трех ключей?
   – Нет, сэр. Всего, значит, четыре ключа. Три лежали у священника – у прежнего священника, я имею в виду, – один взяла мисс Фелл: когда священник умер – она частенько заходила и ухаживала за цветами. Другой ключ у мисс Браун, которая живет у мисс Фелл и играет на органе во время службы. Ключ, который забрал мистер Харш, раньше был у нашего органиста, но когда того забрали в армию, священник одолжил его мистеру Харшу.
   – Я хочу удостовериться, что понял все правильно. Есть четыре ключа от церкви. Один у священника, другой у вас, третий – у мисс Фелл, и им пользуется мисс Браун, четвертый был у мистера Харша. Так?
   – Да, сэр.
   – Других ключей нет?
   – Нет, сэр.
   Коронер записал. Потом снова поднял взгляд.
   – Где вы храните ключ, мистер Буш?
   – Он висит на комоде, сэр.
   – Он находился там, когда мисс Мид пришла к вам?
   – Да, сэр.
   – Когда вы видели его в последний раз до тех пор?
   – В четверть одиннадцатого, когда запирал дверь на ночь.
   – И тогда вы видели ключ?
   – Да, сэр.
   – Церковь была заперта, когда вы пришли туда с мисс Мид?
   – Да, сэр.
   – У мистера Харша была привычка запираться изнутри?
   – Нет, сэр, не было.
   – Вы уверены?
   – Да, сэр. Я часто заглядывал в церковь, когда он играл. Я стоял и слушал.
   – Он когда-нибудь прежде запирался в церкви?
   Буш задумался, прежде чем ответить:
   – Да, сэр, пару раз, если засиживался допоздна. Но, пожалуй, привычкой это не назовешь.
   Вызванный полицейский инспектор засвидетельствовал, что ключ мистера Харша нашли в левом кармане пиджака. На нем был сильно смазанный отпечаток, напоминавший отпечаток указательного пальца на пистолете, также полустертый. Отпечатки других пальцев практически полностью совпадали с отпечатками покойного.
   – Вы хотите сказать, что на ключе только один смазанный отпечаток, а на пистолете – один смазанный и четыре отчетливых?
   – Да, сэр, – ответил инспектор.
   Затем на возвышении появилась худая аскетичная фигура священника.
   – Я бы хотел задать вопрос о вашем ключе, мистер Кавендиш. Находился ли он у вас в тот вечер, когда погиб мистер Харш?
   – Несомненно.
   – Могу ли я поинтересоваться, где вы его держите?
   Священник полез в карман брюк, достал связку ключей на цепочке, среди них выбрал ключ самого обычного вида и поднял вверх.
   Коронер уставился на него.
   – Это и есть тот самый ключ?
   – Да. Как видите, он ни старинный, ни современный. Церковь старая, и прежние ключи были слишком велики, чтобы с удобством ими пользоваться. Мой предшественник установил на боковую дверь новый замок. Две главных двери запираются на засов изнутри. Старыми ключами больше не пользуются.
   – Значит, попасть в церковь можно только с помощью одного из четырех ключей, о которых говорил сторож?
   – Да.
   – Вы сами были в церкви во вторник вечером?
   – Нет.
   – Бывали ли вы там в другие дни, когда мистер Харш играл на органе?
   – Да, конечно. Он прекрасно играл. Я ходил послушать.
   – Вы когда-нибудь обнаруживали, что дверь заперта?
   Как и Буш, священник помедлил.
   – Кажется, нет. Во всяком случае, не помню такого.
   – Спасибо, мистер Кавендиш, вы свободны.
   Когда священник вернулся на место, коронер вызвал мисс Фелл.
   Гарт проводил тетю Софи до возвышения. Она с силой стискивала руку племянника и выглядела так, как будто поднималась на эшафот. К великому облегчению мисс Фелл, первые вопросы касались ключа. Коронер слышал ответы, поскольку записывал их, и Гарт во втором ряду тоже кое-что различал, как, вероятно, и присяжные, но до остальных присутствующих доносилось лишь бормотание.
   В итоге коронер записал, что мисс Фелл хранила свой ключ в незапертом левом верхнем ящике бюро в гостиной, а мисс Браун, которая из любезности выполняла обязанности органиста, брала его всякий раз, когда возникала необходимость.
   – Вы уверены, что ключ находился в ящике вечером во вторник?
   Мисс Фелл подтвердила, что ключ всегда лежал на месте, если только не требовался мисс Браун.
   – Когда вы в последний раз его там видели?
   Мисс Фелл понятия не имела. Она вынужденно перестала ухаживать за цветами на кладбище и с тех пор больше не пользовалась ключом.
   Женщина слегка успокоилась и вспомнила, как много лет назад впервые познакомилась с коронером. Тогда он еще был молодым адвокатом. Инглсайд… да, его фамилия Инглсайд.
   Щеки у нее порозовели, голос зазвучал громче.
   – Итак, мисс Фелл, вы заявили, что слышали выстрел во вторник вечером. Ваш дом находится рядом с церковью? Если не ошибаюсь, это прежний дом священника?
   – Да.
   – Где вы находились, когда услышали выстрел?
   – В гостиной. Точнее, я открыла стеклянную дверь в сад и как раз спускалась по лестнице. Там три ступеньки…
   – Зачем вы пошли в сад?
   – Хотела понюхать ночные цветы. А заодно узнать, играет ли еще мистер Харш.
   В зале послышался легкий шорох. Коронер продолжал расспросы:
   – Вы знали, что мистер Харш в тот вечер играл на органе в церкви?
   – Да. Вечер был теплый, окна стояли открытыми. Я всегда слышу орган, когда окно открыто, – разумеется, когда играют не тихо.
   – Откуда вы знали, что играл именно мистер Харш?
   Мисс Софи, казалось, удивилась.
   – Мисс Браун – единственная, кто играет на органе, кроме мистера Харша, и она сидела в гостиной со мной.
   – Она была с вами, когда вы услышали выстрел?
   – Нет… кажется, нет… по-моему, она уже легла. Да-да, легла, потому что, помнится, я сама выключила свет в коридоре.
   – Вы помните, в котором часу услышали выстрел?
   – Прекрасно помню. Без четверти десять, потому что я как раз посмотрела на часы и подумала, что ложиться еще рано, но раз мисс Браун ушла к себе, я тоже решила пойти.
   – Мисс Фелл, когда вы услышали выстрел, то не показалось ли вам, что он донесся из церкви?
   – Нет. Конечно, нет.
   – А что вы подумали?
   Мисс Софи склонила голову набок, как делала всегда, когда задумывалась, и бодро ответила:
   – Я решила, что это мистер Джайлс. Его поля начинаются прямо за церковью, по другую сторону Церковного проулка. Я знала, что он недосчитался нескольких кур – когда на лис перестали охотиться, от них просто спасения не стало.
   Мистер Джайлс, на четвертом ряду слева, румяный пожилой фермер, энергично закивал и воскликнул:
   – Это точно!
   Мисс Фелл отпустили, а мистера Джайлса вызвали и спросили, выходил ли он на улицу с ружьем во вторник вечером. Фермер ответил, что до полуночи возился с больной коровой и был слишком занят, чтобы думать о лисицах.
   В качестве последней свидетельницы выступала мисс Браун. Вся в черном, бледная, она походила на главную плакальщицу. Гарт вдруг задумался: «Может быть, так оно и есть? Если он когда-либо и видел подлинно трагическую фигуру, то именно теперь. А тетя Софи говорила о «подарке судьбы» и о том, как «дорогая мисс Браун» украсила ее жизнь! Где-то здесь крылся подвох. Что, если мисс Браун любила Харша?» Гарт был готов предположить, что люди в таком возрасте еще способны влюбляться. Но почему-то эта мысль не казалась ему убедительной.
   Он прислушивался к низкому голосу, приносившему присягу. Затем коронер принялся расспрашивать о ключе.
   – Вы часто им пользовались?
   Мисс Браун шепотом ответила:
   – Да.
   В клубе были простые окна, расположенные довольно высоко по обе стороны. Сквозь окно проникали косые лучи света. Они касались шляпки мисс Браун, плеча, руки, висевшей вдоль тела. Гарт, пристально наблюдавший за женщиной, увидел, как ее пальцы сжались в кулак. Мисс Браун стояла без перчаток. Костяшки пальцев были белыми как мел. Мускулы на щеке, под тенью черной фетровой шляпки, напряглись, кровь отхлынула от лица. Между густыми черными волосами и изогнутой бровью блестел пот. Охваченный мрачным предчувствием, Гарт подумал: «Господи, она же сейчас упадет в обморок».
   Коронер задал следующий вопрос:
   – Вы пользовались этим ключом в день смерти мистера Харша?
   Мисс Браун ответила:
   – Я брала ключ утром. С одиннадцати до двенадцати упражнялась на органе, после чего положила ключ обратно в ящик. Больше я в церковь не ходила.
   – Спасибо, мисс Браун.
   Коронер отпустил ее. Гарт увидел, как напряженные мускулы расслабились, стиснутый кулак разжался. Мисс Браун встала, прошла сквозь полосу солнечного света к ступенькам и вернулась на место. Ей пришлось миновать Гарта, сидевшего с краю, и мисс Софи. В отличие от мистера Мэдока Гарт поднялся, чтобы пропустить женщину, и вышел в проход между рядами. Когда она проходила мимо, до него донесся чуть слышный вздох. Никаких сомнений – мисс Браун действительно испытывала сильное облегчение. Он подумал, что ее радость по поводу окончания допроса преувеличена. Много шума из ничего. Мисс Браун пришлось всего лишь ответить на несколько безобидных вопросов о ключе тети Софи, а она чуть не упала в обморок! Странно, ведь мисс Браун вовсе не казалась слабонервной.
   Гарт начал осторожно обдумывать оба этих безобидных вопроса, которые касались ключа. «Вы часто им пользовались? Вы не пользовались этим ключом в день смерти мистера Харша?» Ничего такого в первом вопросе не крылось. Все в деревне знали, что мисс Браун брала у тети Софи ключ, но, едва услышав вопрос, она чуть не лишилась сознания. Несомненно, женщина перепугалась. Но почему? Очевидно, мисс Браун не знала, что будет дальше. Она ждала второго вопроса как выстрела в упор. Но смертельного удара не последовало, вылетела пустая гильза. Вместо того чтобы упасть в обморок, мисс Браун, услышав вопрос, выдала массу сведений, о которых никто не просил, и удалилась, вздохнув от облегчения. И все-таки второй вопрос, в той или иной форме, нужно было задать – неизбежно и неотвратимо. Гарт задумался над этими словами – «в той или иной форме». Мисс Браун знала – несомненно, знала, – что у нее спросят, пользовалась ли она ключом, поэтому и перепугалась. Иной причины быть не могло.
   Предположим, коронер спросил бы: «Вы брали ключ из ящика мисс Фелл во вторник вечером?» Разжался бы ее кулак, расслабились ли мускулы? Но вопрос прозвучал так: «Вы не пользовались этим ключом в день смерти мистера Харша?» – и мисс Браун ответила: «Я брала ключ утром. С одиннадцати до двенадцати упражнялась на органе, после чего положила ключ обратно в ящик. Больше я в церковь не ходила». Исчерпывающий ответ для дамы, которая собиралась вот-вот упасть в обморок.
   Гарт мысленно вернулся к минувшему дню. Мисс Браун за фортепиано, спиной к ним, грохочущий Бетховен, рассказ тети Софи о том, что Элайза Пинкотт, которая вышла за молодого Брейбери из Ледстоу, родила тройню. «Очень, очень затруднительно, но она ходит гордая как павлин. Впрочем, Пинкотты все такие – что бы ни случилось, это как будто так и надо, они как будто другого и не ждали, не считая того, что старый Эзра заявился на крестины пьяный, и, конечно, они не обрадовались. Элайза прислала мне карточку – она позади тебя, дорогой, в левом верхнем ящике бюро…» Да, снимок действительно лежал в ящике, но Гарт присягнул бы в любом суде, в любое время, что ключа там не было. Допустим, это случилось вечером в четверг. А мистера Харша нашли мертвым во вторник. Тетя Софи, наверное, убрала ключ в другое место. Мисс Браун сказала, что положила его обратно в ящик, после того как с одиннадцати до двенадцати утра во вторник играла на органе.
   Гарт продолжал лихорадочно размышлять.

Глава 9

   Сидя по другую сторону узкого прохода, Дженис Мид тоже размышляла, сложив руки на коленях и слегка нагнув голову. Стулья в ряду стояли так близко, что, не будь она такой стройной, с одной стороны ее бы касался грузный локоть мисс Мэдок, а с другой – костлявое плечо мистера Мэдока. Она сидела между ними, по-прежнему спокойная и отстраненная. После дачи показаний Дженис погрузилась в собственные мысли. Туда мало кто проникал. Дженис подпускала к себе только тех, кого по-настоящему любила. В их числе был ее отец. Не тот усталый слабый человек, за которым Дженис так преданно ухаживала, но отец времен ее детства, несокрушимо сильный и всезнающий. Он все мог, все знал. Когда Дженис вспоминала его таким, жизнь казалась не столь тоскливой. Она плохо помнила мать – прекрасная тень, скорее ощутимая, чем видимая, не старше изображения на миниатюре, которую написали, когда ей было двадцать. Несколько месяцев назад Дженис впустила в свой мирок и мистера Харша. Он пришел и ушел. Прежде мистер Харш грустил – но не теперь.
   Был в мире Дженис и еще один человек – Гарт Олбени. Девушка еще не смотрела на него, не считая единственного взгляда при входе в зал. Разумеется, она знала, что он живет у мисс Софи. Томми Пинкотт принес новости вместе с молоком в восемь утра. Пока молочник и булочник не перестанут рассылать товар, новости будут распространяться по деревне. Дженис не видела Гарта уже давно – три года. Всякий раз, когда он приезжал с визитом, ее не оказывалось в деревне. Между девятнадцатью и двадцатью двумя годами зияла пропасть. В девятнадцать она еще не избавилась от детских манер. А как Дженис обожала Гарта в детстве! Любви в ней хватило бы на десяток братьев и сестер, но Дженис была одна в семье, поэтому все досталось Гарту. Поклонение и глупые романтические грезы непременно находят объект применения, когда девочка становится подростком. А теперь, разумеется, она изменилась. Ей исполнилось двадцать два, она повзрослела. Дженис считала, что старые романтические мечты не презирают, но держат в отведенном месте. Им нечего делать в практичной повседневной жизни, когда ты поднимаешь глаза и смотришь на Гарта Олбени, сидящего рядом с мисс Софи.
   Сердце у девушки сжалось, потому что теперь он смотрел на нее. Взгляды встретились, и что-то случилось. Дженис не знала, что именно, потому что на мгновение перестала мыслить – могла лишь чувствовать.
   Впоследствии она прекрасно поняла, что произошло. От Гарта невозможно было отказаться, как от прочей детской чепухи, или запереть его в секретное место, где обитали мечты. Он, во плоти, находился здесь – не чья-либо мечта, а настоящий Гарт. И если у нее хватило глупости влюбиться, то предстояло вкусить в полной мере от собственной неосмотрительности. У Дженис появилось мучительное предчувствие – сколько боли способен причинить ей Гарт? И некого винить, кроме себя самой.
   В это мгновение Гарт улыбнулся девушке взглядом. Она принялась разглядывать руки, пока коронер подводил итог.
   Прошло некоторое время, прежде чем она смогла прислушаться. Слова наплывали и уплывали. «Услуги, оказанные науке… постыдная травля… жестокие утраты…» Дженис покинула мир собственных мыслей, чтобы вникнуть в то, что говорил коронер.
   – Мистер Харш только что закончил труд, которому много лет посвящал все время и силы. Есть некоторые свидетельства, указывающие на то, что мистер Харш испытывал вполне естественные в подобном случае чувства. В последний вечер жизни он сказал мисс Мид, что вывел в мир ребенка и теперь вынужден передать его другим. Конечно, он имел в виду свою работу, которая достигла той стадии, когда нужно было выпустить ее из рук ради принесения пользы другим. Также он рассказал о дочери, погибшей при трагических обстоятельствах. Мистер Харш, когда отправился на прогулку после ужина, обмолвился, что намерен разогнать тучи. Я не музыкант, но предполагаю, что музыка при определенных обстоятельствах оказывает смягчающий и утешающий эффект, но также и имеет свойство усиливать эмоции.
   У нас нет прямых свидетельств, указывающих на состояние рассудка мистера Харша, когда он находился в церкви, но мы знаем, что он провел там долгое время. Он покинул Прайерз-Энд в восемь, а выстрел, по словам мисс Фелл, раздался без четверти десять. Даже если мистер Харш шел достаточно медленно, он достиг бы церкви не позже чем в двадцать минут девятого. Следовательно, почти полтора часа он провел в церкви, играя на органе.
   Как объяснил церковный сторож, есть четыре ключа. Священник сказал, что это ключи от современного замка, который врезали в боковую дверь, тогда как две остальных двери закрываются на засов изнутри, а ключи от них более не используются. Из четырех упомянутых ключей по одному есть у священника и у сторожа, третий, которым пользуется мисс Браун, находится у мисс Фелл, и четвертый хранился у мистера Харша. Когда мисс Мид и сторож пришли в церковь, дверь была заперта. За запертой дверью лежал мистер Харш – мертвый. Ключ, которым он отпер дверь, был в левом кармане пиджака. Я столь подробно говорю о ключах, поскольку вам придется решить, правдоподобно ли, по-вашему, что мистер Харш заперся в церкви и покончил с собой или что некто посторонний проник в здание и застрелил его.
   Сторож в своих показаниях утверждает, что мистер Харш не имел привычки запираться, но один или два раза он все-таки это проделал. Когда человек находится в подавленном состоянии или замышляет самоубийство, то, думаю, для него будет вполне естественным обезопасить себя от вмешательства. Относительно версии, будто кто-то вошел в церковь и застрелил мистера Харша, подумайте, как могло быть совершено преступление. Либо мистер Харш сам впустил убийцу, либо преступник использовал один из оставшихся трех ключей. Если мистер Харш был поглощен игрой на органе, весьма маловероятно, что кто-либо привлек его внимание и тем самым добился, чтобы дверь отворили. Даже если мы не исключаем такую возможность, без ответа остается вопрос, каким образом предполагаемый убийца покинул церковь, оставив дверь запертой, а ключ – в кармане мистера Харша.
   Мы вынуждены задуматься, не воспользовался ли кто-то одним из оставшихся трех ключей. Перед вами – показания церковного сторожа Фредерика Буша, мисс Браун и священника. Буш говорит, что его ключ висел в шкафу, когда он запер дверь на ночь в четверть одиннадцатого. Второй ключ висел на цепочке у священника, и тот вообще не заходил в церковь. Мисс Браун говорит, что с утра воспользовалась ключом, после чего положила его в ящик, где он обыкновенно хранился, и в церковь более не возвращалась. Полицейский инспектор сказал, что на ключе мистера Харша обнаружен один смазанный отпечаток, похожий на отпечаток указательного пальца, найденный на пистолете. Отпечатки на оружии, несомненно, принадлежат мистеру Харшу. Отпечатки остальных четырех пальцев совершенно отчетливы.
   Наличие на ключе нечеткого отпечатка, я думаю, связано с тем, что в кармане, в котором нашли ключ, также лежали носовой платок, спичечный коробок и прочие мелкие предметы. Они, несомненно, терлись о поверхность ключа во время игры на органе. Что касается пистолета, нет никаких свидетельств, кому он принадлежал. Он распространенной немецкой марки. Любой, кто жил в Германии, мог приобрести его и привезти сюда. У мистера Харша не было лицензии на данный пистолет и на огнестрельное оружие вообще. Тем не менее я со скорбью констатирую, что в нашей стране находится огромное количество нелицензированного огнестрельного оружия, большая часть которого – либо армейские револьверы, оставшиеся у ветеранов прошлой войны, либо иностранные «сувениры».
   Коронер сделал паузу.
   – Итак, леди и джентльмены, таковы факты. Теперь предлагаю удалиться для принятия решения. Я должен заметить, что медицинское заключение исключает возможность несчастного случая. Вам придется решить, покончил ли мистер Харш с собой или был убит.
   Присяжные вышли и после недолгого отсутствия огласили вердикт: «Майкл Харш покончил с собой в помрачении ума».

Глава 10

   Люди выходили из клуба как будто после похорон. Церемония окончилась, можно здороваться с друзьями и разговаривать, но сдержанно. К сожалению, даже не самые искренние друзья вряд ли назвали бы манеры миссис Моттрам сдержанными. Она явно была возбуждена, а ее ярко-синее платье отнюдь не обезоруживало критиков. Она помчалась – буквально помчалась, по выражению мисс Донкастер, – к мистеру Ивертону и принялась болтать с ним на ступеньках клуба. Все, что она говорила, прекрасно слышали окружающие.
   Не удивительно, что мисс Донкастер пустилась в осуждения. Она присоединилась к компании мисс Фелл по пути домой и без малейших колебаний заявила, что считает поведение миссис Моттрам бесстыдным.
   – Она преследует, буквально преследует мистера Ивертона! На всю улицу интересуется, «хорошо ли она справилась»! Как будто она сыграла роль в пьесе, а не выполнила серьезную и крайне неприятную обязанность! Я не в силах выразить, что думаю о ее поведении!
   Мисс Софи возразила. Она питала слабость к молодежи. Ей нравилась миссис Моттрам, и она ничего не имела против ее флирта с мистером Ивертоном. К тому же тете Софи понравилось ярко-синее платье, пусть оно и не совсем соответствовало событию. Она приготовилась к стычке, которая неизбежно следовала, когда кто-то не соглашался с Люси Эллен.
   – Дорогая моя, ты преувеличиваешь.
   Мисс Донкастер обратила длинный тонкий нос в ее сторону.
   – Если я высказала свое искреннее мнение…
   Мисс Софи поспешила перебить:
   – Дорогая, на твоем месте я бы воздержалась. Ты же знаешь, миссис Моттрам мне нравится. Она такая милая.
   Мисс Донкастер фыркнула.
   – У нее куриные мозги!
   – Возможно, ты ошибаешься… и потом, в мире так много умных людей и так мало приятных.
   Они добрались до калитки. Что бы ни собиралась ответить мисс Донкастер, ее слова пропали втуне, поскольку мисс Софи повернулась, чтобы протянуть руку Дженис, которая, как оказалось, шла позади с Гартом.
   – Заходи на чай, милая, – сказала она. – Я бы пригласила тебя на ленч, но, боюсь, Флоренс потребует расчет. Я шучу, конечно, она прослужила у нас столько лет… но ее ворчание будет столь же неприятным. – Тетя Софи вновь повернулась к мисс Донкастер. – Говори, что хочешь, Люси Эллен, но миссис Моттрам – единственная, кто прямо объявил, что не прочь поселить у себя эвакуированных. Пусть даже ей так никого и не дали.
   Раздражение переросло в холодную ярость. Мисс Донкастер побледнела и выпрямилась.
   – Если ты воображаешь, Софи… – начала она, но мисс Софи поспешила помахать оливковой ветвью.
   – Ну-ну, Люси Эллен, не будем ссориться. Никто и не ожидал, что ты поселишь у себя ребенка, когда Мэри Энн в таком состоянии. И я не стану утверждать, что не просила миссис Пратт никого не размещать у меня… я просила, и все это знают. Но к тому времени детей уже разместили. Так удачно сложилось, что никого больше не осталось, иначе, конечно, я сочла бы своим долгом… и, надеюсь, выполнила бы его, даже если бы Флоренс и Мейбл попросили расчет.
   Гарт и Дженис шли бок о бок и почти не разговаривали. Обоим казалось, что они побывали на похоронах. В молчании они дошли до угла. Здесь улица разделялась на дорожку, которая вела к домам, выходившим на луг, и на едва заметную тропу, которая петляла среди разбросанных домиков и, наконец, упиралась в Прайерз-Энд. Молодые люди остановились и посмотрели друг на друга.
   – Ты ведь придешь к чаю?
   – Да.
   – Слушай, приходи пораньше, погуляем. Я хочу с тобой поговорить… только не в гостиной у тети Софи. Я буду ждать у лаза на наше поле в половине третьего. Хорошо?
   Она кивнула.
   – Я возьму отгул на вечер.
   Они постояли несколько секунд. Сказать хотелось и слишком много, и слишком мало, но уж точно не в пределах слышимости половины жителей деревни, расходившихся по домам. Дженис развернулась и быстро зашагала прочь по тропке.
   Гарт последовал за мисс Софи и мисс Донкастер, которые теперь мирно обсуждали лучший способ хранения лука. Далеко впереди виднелась высокая черная фигура мисс Браун. Когда компаньонка зашла в калитку, мисс Софи заметила:
   – Медора приняла смерть мистера Харша очень близко к сердцу.
   Мисс Донкастер тут же преисполнилась высокомерия.
   – Все мы приняли это близко к сердцу, Софи. Но некоторые из нас воспитаны должным образом и умеют владеть своими чувствами. На мой взгляд, мисс Браун выражает их чересчур явно.
   В круглых голубых глазах тети Софи отразился упрек, который из осторожности она не стала облекать в слова. С легким холодком в голосе она продолжала разговор о луке.
   Добравшись до дома и благополучно простившись с мисс Донкастер, которая отправилась к больной сестре, Гарт крепко взял мисс Софи за руку, отвел в гостиную и запер дверь.
   – Послушайте, – сказал он, – вы помните вчерашний вечер?
   – Мальчик мой…
   Гарт слегка встряхнул ее руку.
   – Вы говорили про тройню у одной из девиц Пинкотт… как ее… Минни?
   – Нет, милый, Элайза. – Тетя Софи устремила на племянника взгляд изумленных, младенчески голубых глаз.
   – Неважно. Дело вот в чем. Вы попросили меня достать фотографию детей из ящика бюро. Левого верхнего ящика.
   – Не понимаю…
   – Сейчас поймете. Не тот ли это ящик, где вы держите ключ от церкви?
   – Тот самый.
   – Вчера вечером ключа не было на месте.
   Во взгляде мисс Софи не отразилось ни доли волнения.
   – Дорогой мой, ему негде больше быть.
   – Но его там не было.
   – Но, милый… он лежит в бюро, если только мисс Браун не играет на органе, а вчера вечером…
   – Она сидела за фортепиано спиной к нам, я помню. Но ключа в ящике не было. Ничего, кроме пачки счетов и фотографии.
   Мисс Софи высвободила руку, подошла к бюро и выдвинула маленький ящичек. Внутри лежали счета и снимок, а сверху, прямо на изображениях Элайзы и тройняшек, – ключ от церкви. Гарт уставился на него через плечо тети.
   – Вчера вечером его здесь не было, тетя Софи.
   – Но как же… – отозвалась та, но уже встревоженно.
   Гарт обнял ее.
   – Тетя Софи, послушайте. Будь он на месте вчера, я бы непременно заметил. Сейчас он бы не лежал поверх фотографии – фотография бы лежала сверху. Я вынул ее и положил обратно. Ключа не было. Со вчерашнего вечера кто-то его вернул. Именно поэтому он оказался поверх снимка. Разве вы не понимаете?
   В голубых глазах мисс Фелл отразился испуг. Тетя Софи протянула слегка дрожащую руку, закрыла ящик и сказала:
   – Здесь какая-то ошибка, мой мальчик. Давай больше не будем об этом говорить.

Глава 11

   Гарт, добравшись до условленного места, насвистывал «Три сестрички». Он сидел спиной к зарослям, через которые вилась зеленая петляющая тропа, известная среди местных как «Тропа влюбленных», и лицом к полю, где в живописном беспорядке лежали развалины старого Борнского монастыря. Еще остались арки крытых галерей, где некогда в косых лучах заходящего солнца прогуливались монахи, но большая часть построек – часовня, трапезная, дормиторий и кухня – превратилась в груды камней. Местные жители таскали старые плиты и делали из них ступеньки, колодцы и надгробия. За полем и за высокой изгородью, которая окружала его, шла тропка, ведущая в Прайерз-Энд. Среди нависающих деревьев виднелась крыша домика. Через ближайшую живую изгородь был устроен еще один перелаз. Дженис не пришлось бы далеко идти.
   Гарт насвистывал, потому что не особенно хотел размышлять. Он намеревался поговорить с Дженис, прежде чем раздумывать о таких вещах, как осколки на лестнице и на подошве Эвана Мэдока, а также о странных перемещениях ключа тети Софи. Гораздо проще чем-либо занять голову, чем перестать думать. За глупыми словами и незатейливым мотивчиком, который он насвистывал, крылось множество смутных мыслей. Гарт испытал облегчение, когда что-то задвигалось за изгородью в дальнем конце поля, и через несколько мгновений у лаза появилась Дженис. Гарт спрыгнул и пошел навстречу.
   Она спешила, ее щеки раскраснелись. На девушке было белое платье, в котором она ходила на дознание, но шляпка с черной ленточкой осталась дома. Солнце освещало золотистые пряди в коротких каштановых кудрях. Гарт снова подумал, как мало изменилась Дженис. Те же глаза – казались то серыми, то карими, то зелеными, – маленькое смуглое острое личико, короткие волосы и короткое белое платьице, которое вполне могло принадлежать как десятилетней, так и двадцатилетней Дженис.
   Он рассмеялся и сказал:
   – А ты ни капельки не выросла.
   На смуглой коже вновь вспыхнул румянец. Девушка вздернула подбородок.
   – А с какой стати я должна расти? В последний раз мы виделись, когда мне было девятнадцать. После девятнадцати уже не растут.
   Гарт поддразнивал девушку взглядом.
   – А я вырос на два дюйма.
   – Вот это уже лишнее! Ты и без того тогда вымахал на шесть футов. Еще два дюйма – просто непозволительная роскошь. Во всяком случае, кому хочется быть таким долговязым.
   Гарт рассмеялся. Он с трудом отделял нынешнюю Дженис от той маленькой девочки, которая страстно мечтала стать высокой и заливалась краской – точь-в-точь как сейчас, когда он ее дразнил. А потом вдруг прошлое отступило. Прежняя простая и безопасная жизнь с привычными правилами, идеалами и законами, завершилась. Жестокость, сотрясавшая мир, добралась и до Борна. Неважно, покончил ли Майкл Харш с собой или его убили, – он, несомненно, умер оттого, что некий австрийский маляр возмечтал об империи, превосходящей владения Цезаря. Гарт коротко произнес:
   – Мне надо с тобой поговорить, Дженис. Куда пойдем, к холмам?
   – Да, если хочешь.
   – Или давай останемся здесь, если ты боишься, что будет жарко.
   Румянец сошел, и Гарт внезапно заметил, какой усталой кажется Дженис.
   – Тут много хороших мест, где можно посидеть. Если ты не против.
   – Да… давай посидим.
   Они нашли местечко за грудой камней, заслонявших их со стороны тропки. Гарт вновь почувствовал, как далеко отступило прошлое. В детстве Дженис целый день ходила за ним по пятам и ничуть не уставала. Гарт нахмурился и сказал:
   – Ты едва стоишь на ногах. Что случилось? Это все из-за Харша?
   – Да, – ответила она. – И не только потому, что он умер.
   Дженис подалась вперед, сцепив пальцы на коленях.
   – Гарт… он не застрелился. Я уверена.
   Молодой человек пристально взглянул на девушку.
   – Если тебе что-нибудь известно, нужно было сказать на дознании.
   – Но я и так сказала…
   – То есть тебе просто кажется, что он не застрелился. Ты ничего не знаешь наверняка.
   Он заговорил как прежний Гарт, высокомерно глядевший на нее с высоты своего возраста. Дженис немедленно отреагировала.
   – Не глупи. Знать можно не только факты. Можно знать человека… так хорошо, что уже не сомневаешься: он не сделал бы ничего подобного.
   – Иными словами, совершить самоубийство не в характере Харша?
   – Да, – энергично ответила Дженис.
   – Но, Дженис, разве ты не понимаешь, что иногда человек как будто теряет равновесие и совершает странные поступки. Нам несвойственно стоять на голове или расхаживать на четвереньках, но если выбить опору из-под ног, это вполне может произойти. А если речь о душевном равновесии… разницы никакой, не правда ли? Обычные мотивы и ограничения перестают работать, и человек делает то, о чем бы даже не подумал, если бы находился в здравом уме.
   Дженис устремила на молодого человека взгляд.
   – Он этого не делал, Гарт.
   – Ты просто упрямишься. У тебя нет доказательств.
   – А вот и есть. Ты просто не слушаешь. А я хочу, чтобы ты послушал.
   – Ну ладно, говори.
   Она оперлась локтем на колено, положила подбородок на руку и взглянула на Гарта.
   – Мистер Харш приехал сюда пять лет назад. То есть прошло больше пяти лет с тех пор, как погибли его жена и дочь. Достаточно времени, чтобы покончить с собой. Нацисты отняли у него все. У мистера Харша не осталось ничего, кроме разума, – тут-то они ничего не смогли поделать. Если он не лишился рассудка пять лет назад, почему вдруг сломался сейчас? Не знаю, насколько страшной была трагедия, но за пять лет боль наверняка утихла. Мистер Харш сказал в последний день, что первое время продолжал жить, потому что хотел возмездия. Он думал, что изобретение поможет ему отомстить.
   – Харшит, да.
   Лицо Дженис изменилось.
   – Ты знаешь?
   – Да. Потому-то я и приехал. Только никому не говори, Джен.
   Она вновь густо покраснела, кивнула и продолжила рассказ:
   – Мистер Харш сказал, что теперь все прошло. Он утверждал, что жажда мести несвойственна цивилизованному человеку. Мистер Харш лишь хотел прекратить те ужасы, которые сейчас происходят, и дать людям свободу. Он собирался сотрудничать с мистером Мэдоком и спросил, буду ли я ему помогать. Сам посуди, это не похоже на слова человека, который потерял опору. Ничего подобного, я прожила с ним в одном доме целый год. Мистер Харш был мягким, деликатным, очень терпеливым. Он всегда думал о других. Он не стал бы договариваться о встрече с… – Она вдруг замолчала.
   Гарт произнес имя, которое опустила Дженис.
   – С сэром Джорджем Рэндалом.
   – Ты и это знаешь?
   – Я здесь от его имени, но, пожалуйста, держи это в тайне. Продолжай.
   – Я хотела сказать, что он не стал бы договариваться о встрече, если собирался нарушить слово. Я уверена.
   Гарт откинулся назад и посмотрел на нее. Несомненно, девушка искренне верила в то, что говорила. Глаза, губы, румянец на щеках Дженис гласили об абсолютной убежденности. Сам Гарт если и не уверился, то впечатлился. Этого оказалось достаточно, чтобы придать чуть больше значения таким вещам, как два осколка стекла и ключ. Он сказал:
   – Ну ладно, я тебя выслушал. Теперь моя очередь. Я хочу, чтобы ты ответила на несколько вопросов. Согласна?
   – Если смогу.
   – Ты считаешь, что Майкла Харша убили?
   Она сцепила руки, точь-в-точь как в детстве. Краска сбежала с ее лица.
   – Я этого не говорила.
   Гарт по привычке нетерпеливо дернул плечом.
   – А как же иначе? Если он не покончил с собой, значит, его убили, не так ли? Что еще ты могла иметь в виду, если не то, что Харша убили?
   Рассматривая собственные руки, Дженис ответила:
   – Да.
   И добавила чуть слышно:
   – Какой ужас…
   Гарт, как ни странно, расчувствовался и произнес – мрачно, но лишь потому, что был растроган:
   – Да, убийство – ужасная штука.
   – Знаю… – отозвалась Дженис.
   – И убийца – если все же произошло убийство – еще на свободе. Однако давай вернемся к вопросам. Я хочу знать кое-что, о чем не спрашивал коронер. Не подозреваешь ли ты кого-нибудь?
   Дженис надолго задумалась, прежде чем ответить.
   – Нет.
   Гарт внимательно взглянул на девушку.
   – Расскажи о тех, кто живет в доме. О Мэдоке. Этот спектакль, который он устроил на дознании… Мэдок был искренен или решил пустить пыль в глаза? Он все время так себя ведет?
   – Да, он действительно такой. Он не притворяется.
   – О господи.
   Дженис снова посмотрела на него. Глаза за каштановыми ресницами блеснули.
   – Еще и не то скажешь, если поработаешь с ним.
   – А что он делает?
   – Ругается… обзывает разными словами… например пигмейкой.
   Гарт расхохотался.
   – Бедная девочка! Подай на него в суд за клевету.
   – Я бы ни за что не осталась, если бы не мистер Харш.
   Гарт посерьезнел.
   – Они ладили?
   – С мистером Харшем невозможно было ссориться. С ним все ладили. Он никогда не переставал быть вежливым и всегда говорил, что мистер Мэдок не имел в виду ничего дурного.
   – То есть они с Мэдоком не ссорились?
   – Нет-нет.
   – Джен, а что случилось во вторник вечером, после того как Харш вышел? Ты сидела с Мэдоками? Вы были вместе?
   Она медленно ответила:
   – Мы с мисс Мэдок сидели в гостиной.
   – А мистер Мэдок?
   – Он редко с нами остается.
   – А где же он проводит время?
   – В лаборатории. Она же – кабинет. Там у него письменный стол и все книги.
   – Ты видела Мэдока во вторник вечером, после того как Харш вышел?
   – Нет, пока он не пошел спать.
   – В котором часу?
   – Примерно в четверть одиннадцатого.
   – То есть ты не можешь сказать наверняка, выходил он из дома или нет. Ты уверена, что он не выходил?
   Ее взгляд изменился. Дженис снова потупилась. Гарт положил руку на плечо девушке.
   – Джен, говори. Он выходил? Ты знаешь, что он выходил?
   Шепотом, как будто ей не хватало дыхания, та ответила:
   – Он часто выходит…
   Рука на плече была сильной, теплой, властной. Дженис не знала, дрожит ли она сама или ее трясет Гарт. Молодой человек говорил негромко, но явно рассчитывал получить ответ.
   – Он выходил из дома вечером во вторник?
   – Да, – произнесла Дженис.
   Рука разжалась, но девушка по-прежнему дрожала. Гарт продолжил:
   – Откуда тебе известно?
   – Я слышала, как открылась дверь.
   – Это не мог быть кто-нибудь другой? Кто еще живет в доме?
   – Экономка, миссис Уильямс, но она под страхом смерти не выйдет в сумерках. Она из Кардиффа. Живет здесь только потому, что обожает мистера Мэдока.
   «Значит, Мэдок выходил из дома. Интересно зачем».
   – Когда он ушел?
   – Как только мы включили девятичасовые новости.
   – И когда вернулся?
   Дженис вновь понизила голос до шепота:
   – Примерно в десять минут одиннадцатого.

Глава 12

   Наступила тишина. Небо над головой было ярко-синим, сияло солнце, легкий ветерок с шелестом проносился меж деревьев. Гарт, склонив голову набок, наблюдал за маленьким белым облачком, которое медленно ползло там, где холмы сливались с небом. Земля поднималась до самого горизонта. Очень тихое и мирное место. Шорох легкого ветра среди летней листвы. Плеск речки Борн, неспешно текущей по камням. Шум ив на берегу. Речка пересекала поле и скрывалась в лесу всего в десятке метров от лаза.
   Дженис смотрела на Гарта и гадала, о чем он думает. Она всегда любила смотреть на него в такие моменты. Мысли настолько овладевали Гартом, что он забывал о чьем-либо присутствии. Дженис решила, что он совсем не изменился. Высокая, изящно сложенная фигура, худое смуглое лицо, густые брови, слегка загнутые вверх, что придавало лицу нетерпеливое выражение, серые глаза, темные, почти черные волосы… его внешность была так же знакома девушке, как собственное отражение в зеркале.
   Она хорошо знала, что сжатые губы Гарта могут растянуться в лукавой улыбке, и тогда его брови перестанут выражать нетерпение и оттенят смеющиеся, дразнящие глаза. Дженис сотню раз думала: «Гарт просто обязан влюбиться в какую-нибудь белокурую девушку, розовую и пухленькую, с очаровательными голубыми глазами и пугающе милым нравом, и они будут очень счастливы. А если у тебя хватит глупости возражать, получишь сполна, и никого тогда не вини, кроме самой себя».
   Гарт перевел взгляд на Дженис и спросил:
   – Что происходит между Мэдоком и мисс Медорой Браун?
   Дженис залилась краской до корней коротких каштановых волос, отчасти потому что ее застигли врасплох, когда она смотрела на Гарта. Но ему было необязательно об этом знать. Девушка чуть слышно выдохнула:
   – Мисс Браун?
   – Мисс Медора Браун.
   – А между ними что-то происходит?
   – Я тебя спрашиваю.
   Дженис совладала с собой.
   – С чего ты взял?
   – Просто подумал. Ты ничего не знаешь?
   – Нет.
   – Какие у них отношения?
   – Не знаю… никогда не задумывалась. Конечно, они знакомы, но она не бывает у нас.
   – Мэдок приходит к тете Софи?
   – Да, когда там музицируют… иногда, если не занят. Он очень любит музыку.
   – А Медора так музыкальна… – В голосе Гарта прозвучал сарказм.
   Дженис встревожилась.
   – Что ты имеешь в виду, Гарт? Она прекрасно играет, и у нее хороший голос. Что тут плохого, если они действительно нравятся друг другу? Я никогда об этом не задумывалась.
   Он вдруг подался вперед и взял девушку за руку.
   – Слушай, Джен. Вчера вечером тетя Софи попросила меня достать из левого верхнего ящика бюро фотографию одной из пинкоттовских девиц, которая родила тройню. В том же ящике она хранит ключ от церкви. Но ключа там не было. Я ничего не сказал, потому что не знал про ключ, а мисс Браун не заметила, поскольку сидела за фортепиано спиной к нам. Вскоре после полуночи я выглянул в окно и увидел в саду мисс Браун в черном кружевном платье, которое она надела к ужину. Может быть, она просто решила подышать воздухом… или выскользнула в Церковный проулок, чтобы с кем-то встретиться.
   – Но, Гарт…
   – Да-да, она действительно вышла в проулок. Вчера Томми Пинкотт разбил там бутылку с молоком, и мисс Браун подцепила осколок, который я нашел на ковре на лестнице, утром, прежде чем остальные проснулись. Тогда я задумался, с кем она встречалась. Сомневаюсь, что обычный человек пойдет в полночь в Церковный проулок, чтобы насладиться уединением. В середине дознания я обо всем догадался, потому что, когда мистер Мэдок закинул ногу на ногу, я увидел подошву его ботинка, и на ней тоже было стеклышко…
   – Гарт…
   – Минуту. Когда мы вернулись после дознания, я подвел тетю Софи к бюро, чтобы показать, что ключа нет, хотя мисс Браун поклялась, будто положила его на место. Он лежал в ящике поверх фотографии. Очень неосторожный поступок со стороны Медоры, но, видимо, она переволновалась. Если бы у нее хватило здравого смысла положить ключ под фотографию, никто не усомнился бы, что он все время там лежал, но оказаться сверху он мог лишь одним-единственным способом. Она положила ключ в ящик в промежутке между той минутой, когда отправилась спать, и сегодняшним ленчем. Я подозреваю, что со вторника ключ побывал у кого-то еще, и Медора страшно нервничала из-за этого, поэтому вчера ночью она отправилась за ним. Я слышал, как скрипнула дверь кабинета, когда она выходила, и видел, как она вернулась. Мисс Браун пробыла снаружи не более четверти часа – значит, ходила недалеко. Увидев осколок стекла на подошве Мэдока, я догадался, с кем встречалась Медора, а обнаружив ключ в ящике, понял зачем…
   Кровь отхлынула от лица Дженис. Гарт подумал: «Она похожа на маленькое смуглое привидение». В нем мгновенно пробудились удивление и угрызения совести. Девушка уставилась на Гарта круглыми от ужаса глазами и воскликнула:
   – О нет! Только не он… он не стал бы! Да и зачем?
   Гарт дернул плечом.
   – Тому множество причин. Выбирай любую. Он втайне влюбился в Медору и ревновал к Харшу. Совсем как в книжке, но ведь и так бывает. И потом, есть неопровержимый факт: Мэдок – единственный душеприказчик и наследник Харша.
   – Гарт, деньги тут ни при чем. Мистер Харш ничего не оставил.
   – А кто говорит о деньгах? Он оставил записки, бумаги, формулы. То есть харшит. Харш завещал его Мэдоку. Совесть не позволит Мэдоку выпустить в «измученный мир» «посланца дьявола». Если оставить в стороне денежный вопрос – а убийства совершались и из-за двух пенсов наличными, – тебе не кажется, что возможности удержать в клетке несомненного «посланца дьявола», то есть харшит, для Мэдока вполне достаточно?
   Дженис покачала головой.
   – Он не мог… не мог!
   – Дорогая моя, псих способен на все. Я с легкостью представляю, как Мэдок держит правую руку над огнем и наслаждается болью. У него на лбу написано «фанатик» – ты сама сказала, что он чистейший образец фанатизма. Он сгорит за свои убеждения – а отсюда не так уж далеко до того, чтобы отправить на костер ближнего. Не забывай, что век, породивший мучеников, породил и великих инквизиторов. Сомневаюсь, что между Савонаролой и Торквемадой так уж велика разница…
   – Нет… не надо! Какой ужас…
   – Конечно. Но это не мое дело. Я здесь, чтобы выяснить правду. Речь не только о поимке убийцы, Джен. Харша убили, как только он завершил последний эксперимент, незадолго до предполагаемой передачи результатов правительству. Преступление совершилось в очень небольшой промежуток времени. Во вторник Харш пришел домой около шести часов. Он позвонил сэру Джорджу, который ждал вестей, и договорился о встрече в среду утром. Меньше чем через шесть часов Харш погиб. Кто знает, насколько его работа была близка к завершению? В нескольких газетах появилась краткая заметка. Никто, кажется, не в курсе, как она туда попала, – обычная невнятная болтовня, никакой дельной информации. О том, как близок Харш к успеху, знали только сэр Джордж и эксперты, которых он сюда привозил, но и они понятия не имели, что последний опыт удался, пока в половине седьмого Харш сам не позвонил. Если знал кто-то еще – то только человек, который находился непосредственно в контакте с Харшем и пользовался его доверием. Все ведет к Мэдоку – коллеге-ученому, живущему в том же доме, доверенному другу…
   – Нет, нет!
   – А кто еще мог знать?
   Она сцепила руки.
   – Ты забыл про телефон.
   – Хочешь сказать, что кто-то подслушал разговор? Кто находился в доме? Домоправительница, мисс Мэдок, сам Мэдок и ты. Кстати, что представляет собой сестра Мэдока? Она кажется довольно безобидной.
   – Так и есть. Добрая, рассеянная, преданная брату… она страшно боится его обидеть.
   – А домоправительница?
   – Исключено. Сущий агнец.
   – Значим, возвращаемся к Мэдоку – если только разговор не подслушала ты. Больше некому, не так ли?
   И тут вдруг у Гарта отвисла челюсть.
   – Господи, я и забыл.
   Дженис с гневным упрямством вздернула подбородок, глаза у нее сверкнули.
   – Вот именно. В Борне телефонная линия общего пользования. Любой из абонентов мог взять трубку и услышать, что́ мистер Харш говорил сэру Джорджу Рэндалу.
   – Черт возьми! То есть в деревне только одна линия связи, и всякому, у кого есть телефон, ничего не стоит подслушать чужой разговор?
   Дженис кивнула.
   – Мисс Мэри Энн Донкастер постоянно этим развлекается, как будто слушает радио. Она всегда была страшно любопытной, а когда у нее отнялись ноги, телефон стал единственной радостью. Сейчас ты, наверное, скажешь, что она и убила мистера Харша?
   Гарт быстро ответил:
   – Она не выходит из дома, но к ней приходят гости?
   – Да. Что ты имеешь в виду?
   Он медленно произнес:
   – Хотел бы я знать, кто побывал у мисс Донкастер между половиной седьмого и без четверти десять.

Глава 13

   Когда они с Дженис вошли в прихожую ровно в половине пятого, гул голосов, доносившихся из гостиной, дал понять, что у мисс Софи собрались гости. Она созвала соседей на чай, прежде чем пригласила Дженис.
   Чай пили рано. На столе, застеленном вышитой скатертью, стоял массивный поднос и лежал полный набор столового серебра. Справа, на трехъярусной металлической подставке для пирога, на тарелках вустерского фарфора, лежали микроскопические сандвичи с рыбным паштетом, латуком и листьями настурции, а слева, в плетеной корзинке для выпечки, – имбирное печенье, бисквиты «Мари» и печенье с сухофруктами – сладости военного времени, приготовленные из яичного порошка. Мисс Софи, сидя на стуле с прямой спинкой, с улыбкой смотрела на гостей и разливала великое множество чашек слабо заваренного чая. Гарта и Дженис она встретила с энтузиазмом.
   – Вот и вы, дорогие мои! И как раз к чаю – он такой слабый, что ничего страшного, даже если он постоит подольше. Флоренс говорит, мы расходуем гораздо больше нормы, но ведь чай всегда можно разбавить водой, чтобы хватило надолго. Жаль, что так нельзя с яйцами, – было бы очень удобно. Гарт, ты, кажется, незнаком с мистером Ивертоном. У него потрясающие куры – несутся буквально без остановки.
   Мистер Ивертон, круглолицый и румяный, поклонился в ответ и заметил:
   – Потому что я знаю, как с ними управляться.
   Миссис Моттрам, сидя по другую руку от мистера Ивертона, умоляюще произнесла:
   – Вот бы вы рассказали, как это делается.
   Прежде чем тот успел ответить, вмешалась мисс Софи:
   – Миссис Моттрам – мой племянник, майор Олбени.
   Она обратила на молодого человека голубые глаза.
   – Я так много о вас слышала! Вы, наверное, решили, что мы здесь такие глупые, говорим только о еде, но ведь сейчас так трудно живется… У меня шесть кур, и дай бог одно яйцо в две недели. А мистер Ивертон…
   Тот просиял.
   – Просто у вас нет системы. Вы думаете, что с курами не нужна система, а потом удивляетесь, отчего куры так беспорядочно несутся. Я скажу: сами виноваты. Курица беспечна, потому что беспечны вы. Подайте ей хороший пример. Горячие отруби не позднее чем в восемь утра… вы это делаете?
   Миссис Моттрам взволнованно взглянула на него.
   – Нет.
   – А почему?
   – А нужно?
   – Конечно, нужно. Вот что, я запишу вам режим питания. Придерживайтесь его. Через две недели скажете, по-прежнему ли нет яиц.
   Они вместе отошли в сторонку. Гарт взял чашку чаю и порцию пирога и перебрался к мисс Донкастер, которая угощалась сандвичем с настурцией, утверждая, что не одобряет подобные вечеринки в военное время. Он присел рядом.
   – Очень жаль, что мисс Мэри Энн так сильно больна.
   Мисс Люси Эллен взяла следующий сандвич и парировала:
   – Она окружена вниманием. Лично я думаю, что это меня нужно пожалеть. Я бегаю вверх-вниз по пять раз в час. Мы превратили ближнюю спальню в гостиную, и сестру привозят туда в кресле из ее комнаты. Она видит всех, кто проходит мимо окон. У нас много гостей – на мой взгляд, слишком много, – и они болтаются туда-сюда по лестнице и тащат в дом уйму грязи. Поскольку у нас только одна служанка, именно мне приходится за ними убирать. Я не присаживаюсь ни на минуту. Кстати, вы приехали надолго? А я и не думала, что вас могут отпустить. Лично я считаю, что сейчас чересчур долгие отпуска. Взять хоть Фредерика Буша – его сын провел дома всю прошлую неделю.
   – …а теперь приехал я. Знаю, знаю, мы должны работать день и ночь, обвязав голову мокрым полотенцем. Иногда так и бывает.
   – Что-то не верится. Если бы вы работали, дела бы шли на лад. А вы, по-моему, только бездельничаете и попусту болтаете.
   Разговор отошел от мисс Мэри Энн, став бессмысленным. Гарт предпринял решительную попытку вернуться к нужной теме.
   – Вы говорите, у вашей сестры много гостей? Наверное, она знала и мистера Харша?
   Мисс Донкастер фыркнула.
   – Если можно так выразиться. Он ведь был поглощен своими экспериментами. Я всегда говорила, что однажды Харш взорвется.
   Гарт позволил себе небольшую толику сарказма.
   – Вы зря волновались.
   Мисс Донкастер взглянула на молодого человека с неприязнью, которую столь красноречиво выражали ее черты – длинный острый нос, красноватые глазки хорька и такие тонкие губы, каких Гарт в жизни не видел. Мисс Донкастер никогда не открывала рот настолько, чтобы были видны зубы, и в деревне ходила легенда, несколько омрачившая Гарту детство. Возможно, борнская молодежь до сих пор в это верила. Легенда гласила, что у мисс Донкастер зубы хорька, и если она застигнет человека в одиночку в сумерках, может случиться что угодно.
   – Я не вижу большой разницы между тем, чтобы взлететь на воздух или получить пулю, – ядовито заметила она.
   Гарт пытался выяснить, не прослушивала ли мисс Мэри Энн общую линию в половине седьмого во вторник и кто навещал ее в тот вечер, но разговор шел так туго, что он ничего не добился. Мисс Донкастер, судя по всему, питала к Гарту еще большую нелюбовь, чем в пору его юности. Гарт сдался; не имея возможности оставить собеседницу и отойти, он обнаружил, что она решительно не одобряет все население Борна. Единственным человеком, для которого у мисс Донкастер нашлось доброе слово, был мистер Ивертон. Она признала его добродушным, хоть и немедленно оговорилась, что черта между добротой и глупостью весьма тонка. «Если мужчины понимают, как глупо выглядят, когда позволяют молодой дурочке вить из них веревки, то, во всяком случае, они не станут выставлять себя на посмешище». Эта фраза завершилась донельзя выразительным фырканьем.
   – Я думаю, ты заметил, как постарела Софи, – продолжила мисс Донкастер.
   Гарт удивлялся силе собственного гнева. Отчасти ярость коренилась в тех временах, когда Гарт был испуганным маленьким мальчиком, а тетя Софи – одним из оплотов его мира. Он осторожно и вежливо возразил:
   – Честно говоря, на мой взгляд, она ничуть не меняется на протяжении всего времени, что я ее знаю.
   Острый носик дернулся. Мисс Донкастер вновь фыркнула.
   – Ты не слишком-то наблюдателен. Софи превратилась в развалину…
   После чего она немедленно перешла от недопустимо крайних взглядов борнского священника к некомпетентности доктора Эдвардса («Его собственная жена – инвалид, и вряд ли это можно счесть хорошей рекомендацией»), к упадку нравов среди современной молодежи, недвусмысленно приводя в пример миссис Моттрам, а затем к общему неудовлетворительному состоянию всего и вся. Гарт вновь услышал про тройняшек – «верх непредусмотрительности». И про предосудительное поведение юного Подлингтона, который женился на Люси Пинкотт и получил военную медаль, за что – мисс Донкастер не знала, но награда, несомненно, оказала на молодого человека разрушительное воздействие. Приехав домой на побывку, он приветствовал ее на церковном дворе самым неподобающим образом: «Хей, мисс Донкастер, как делишки?» А Люси, повиснув у мужа на руке, так и таращилась, как будто никто на свете раньше не получал медаль. «А теперь, не угодно ли, его вот-вот повысят! Просто ума не приложу, куда катится мир!»
   В это мгновение мисс Софи спасла Гарта – она подозвала племянника, чтобы представить доктору Эдвардсу. Краем глаза он увидел, как Дженис протягивает бисквиты мисс Донкастер и немедленно попадает в плен.
   Когда чаепитие окончилось, Гарт решил проводить Дженис.
   – Я и забыл, какая она мегера, – признался молодой человек. – Интересно, что она теперь говорит о нас?
   Дженис, которой строго-настрого велели не приписывать серьезных намерений праздным молодым людям, думающим лишь о развлечениях, прекрасно себе это представляла. Она слегка – и очень мило – покраснела, когда ответила:
   – Что я деревенская дурочка, которой вскружили голову, а ты – ловкий обманщик.
   Что-то в словах девушки позабавило Гарта – притворно суховатая интонация или нарочито сдержанная искорка. Он расхохотался и сказал:
   – Неужели она тебя предупредила?
   – Предупредила.
   Он продолжал смеяться.
   – Мисс Донкастер – настоящий музейный экспонат.
   Дженис, к его удивлению, вспыхнула.
   – Тогда жаль, что ее не запрут в музее!
   Пристукивая ногой по земле, она смотрела Гарту в глаза.
   – Тебе легко смеяться! Здесь живешь не ты, а я!
   Прежде чем он успел заговорить, она продолжила:
   – Ты что-нибудь узнал насчет вторника? Ты целую вечность с ней говорил.
   – Это она со мной говорила. И я ничего не узнал. А ты?
   Дженис как будто засомневалась.
   – Я не хотела задавать вопросы, потому что могла случайно спросить то же, что и ты. Тогда она решила бы, будто мы что-то затеяли, и оповестила весь Борн. Но я узнала, кто был у них во вторник вечером, хотя…
   – Кто?
   – Буш.
   – Фредерик Буш?
   Дженис кивнула.
   – Он пришел, чтобы снять полки с чердака и повесить в гостиной, – он берется за всякую мелкую работу. Мисс Мэри Энн хотела, чтобы ее фарфоровый сервиз стоял на виду, а не в шкафу в столовой. Мисс Донкастер вволю наговорилась, потому что страшно злится на Пинкоттов из-за Эрнста Подлингтона. А поскольку миссис Буш – урожденная Пинкотт, то, разумеется, у Буша руки не тем концом прилажены. Мисс Донкастер сказала, он провозился с полками вдвое дольше необходимого и закончил только в половине восьмого, что было очень неудобно, поскольку они собирались ужинать. А мисс Мэри Энн болтала не умолкая – чертовски эгоистично и неблагоразумно с ее стороны, она ведь прекрасно знает, что из-за этого плохо спит, а раз она плохо спит, то и Люси Эллен не высыпается. А виноват, конечно, Буш.
   – О господи, – произнес Гарт.

Глава 14

   Гарт медленно шел обратно. Добравшись до деревни, он предпочел короткий путь по Церковному проулку.
   Битое стекло убрали. Как только Гарт задумался, кто бы это мог быть, из Мидоукрофта показался Сирил Бонд.
   – Я тут хорошо поработал. Я скаут, вот и подумал: ну а вдруг кто-нибудь порежется? Тогда я собрал стекло и бросил в канаву. Так что я совершил хороший поступок.
   Гарт засмеялся. В мальчишке было нечто безыскусное.
   – О да.
   Сирил подошел ближе.
   – Вы были на дознании?
   Гарт кивнул.
   – Ну и чего?
   Сирил говорил как настоящий уроженец лондонского Степни[3].
   – Решили, что мистер Харш покончил с собой.
   – Почему?
   – Потому что его нашли в церкви запертым, а ключ лежал в кармане.
   Сирил презрительно усмехнулся.
   – Наверное, у кого-то был другой ключ, мистер.
   – Да, целых три. Один у священника, второй у церковного сторожа, мистера Буша, и третий у мисс Браун, которая играет на органе. Все учтено.
   – Да ну, – сказал Сирил. – Ничего они не понимают, эти на дознании. Я бы им много чего сказал, если бы захотел. Только разве они послушают? Черта с два, я ведь не священник, не церковный сторож и не мисс Браун.
   Гарт прислонился к стене, сунув руки в карманы и поинтересовался:
   – А что бы ты им сказал?
   Сирил подошел ближе.
   – Кое-что про ключ.
   – То есть?
   – Ей-богу, я не вру. Скауты не врут. Иногда, конечно, это неудобно, но вообще хорошо, потому что люди тебе верят. Понимаете?
   Гарт кивнул.
   – Так что насчет ключа?
   Мальчик переступил с ноги на ногу.
   – Может, не стоит говорить…
   – Если ты действительно что-то знаешь…
   – Не сомневайтесь, знаю.
   – Тогда, полагаю, ты должен рассказать.
   Сирил задумался. За полтора счастливых часа, прошедших после чаепития, он, судя по всему, постарался максимально вывозиться в грязи. Колени у него были в глине, руки по локти сплошь в пятнах, лицо измазано. Тем не менее стоял он с серьезным и вполне заслуживающим доверия видом.
   – Если я скажу, то потом не смогу взять слова обратно?
   – Не сможешь.
   – А если у кого-нибудь будут неприятности из-за того, что я скажу? А если будет суд, мне придется повторить это перед судьей?
   – Да.
   – И моя фотография попадет в газеты? Ого. Будет о чем написать домой. – Его лицо засветилось от предвкушения и тут же вновь помрачнело. – Только, наверное, у меня самого будут неприятности.
   – Почему?
   Сирил подошел еще на полфута.
   – Потому что мне велят быть дома в полвосьмого. Надо поужинать и вымыться, а в восемь я вроде как должен лежать в постели.
   Он многозначительно подчеркнул «вроде как».
   – Но так бывает не всегда, правда?
   – Ну да… Я моюсь и иду к себе…
   – Но не обязательно ложишься спать?
   Сирил опять заерзал. Гарт рассмеялся.
   – Ладно, ладно, я понимаю. То есть во вторник ты не лег спать?
   Упрек на лице Сирила сменился чем-то необычайно похожим на ухмылку.
   – И что же ты делал? – поинтересовался Гарт.
   Сирил пнул землю так сильно, что чуть не разорвал ботинок.
   – У меня будут неприятности, – напомнил он.
   – Возможно. Но лучше признавайся. Так что же ты сделал?
   Сирил снова взглянул на него искоса и ответил:
   – Я вылез из окна.
   – Как?
   Мальчик необыкновенно оживился.
   – Видите вон то окно сбоку? Это моя комната. Если вылезти на подоконник и повиснуть на руках, можно спрыгнуть на крышу над библиотекой. Там недалеко толстая ветка. Надо как следует ухватиться, а потом переставлять руки и сползти наземь. Я сто раз вылезал, и меня ни разу не застукали.
   Гарт подумал: «Непростое предприятие». Он сомневался, что сумел бы проделать нечто подобное в возрасте Сирила, но кивнул:
   – Итак, ты слез по дереву. Что же было потом?
   – Ну, я немного поиграл в индейцев. Подполз к дому, как будто это форт, и окружил его со всех сторон. Неплохо придумал, а?
   – Сколько было времени?
   – Почти без четверти девять. Отсюда слышен бой церковных часов.
   – Хорошо. Дальше.
   – Ну а потом стало светлее, потому что вышла луна и нельзя уже было играть в индейцев возле дома – родители могли меня заметить. Тогда я решил пойти в проулок и устроить засаду, а если кто-нибудь пройдет мимо, снять с него скальп.
   – И что, кто-нибудь прошел?
   – А то! Сначала какая-то дама – вышла как раз отсюда. – Он положил руку на косяк, на который опирался Гарт.
   – Какая дама? – Молодой человек старался говорить не слишком быстро.
   – Дама, которая живет с вашей старушкой – мисс Браун. Ну та, которая играет на органе в церкви. Я тихо-тихо лежал в канаве напротив калитки. Будь у меня лук и стрелы, я мог бы ее застрелить. Она приоткрыла дверь и постояла немного – вот тогда я и подумал, что мог бы ее застрелить, – а потом уж вышла. Тут подошел какой-то джентльмен и спросил: «Куда вы идете?» Он еще к ней по имени обратился. Очень смешное имя, звучит как «нутряное сало».
   – Что?!
   Сирил кивнул.
   – Знаете, такое, в пакетике. Называется «Атора». Я за ним к бакалейщику бегал, для тетки.
   Гарт совладал с собой.
   – Медора?
   – Точно! Правда, смешное имя? «Куда вы идете, Медора?» – вот как он спросил. Я подумал, что его тоже мог бы застрелить.
   – Так-так, продолжай. Что же сказала мисс Браун?
   – Сказала, чтобы он не лез не в свое дело, а он: «Это и мое дело», – и спросил, что у нее такое в руке. Она: «Ничего». А он: «Неправда, отдайте мне. Сегодня вы не станете отпирать ключом дверь и заходить в церковь. Если вы собрались послушать орган, можете постоять снаружи, а если хотите поговорить с ним, придется ждать до утра. Давайте сюда ключ».
   – И она отдала?
   – А то! Он схватил ее за руку, вот так повернул, и ключ упал. Она вскрикнула «ой», как будто собиралась заплакать, вырвалась, забежала обратно в сад и закрыла калитку, а тот джентльмен подобрал ключ, сунул в карман и ушел.
   – Куда?
   Невероятно грязный палец ткнул в сторону церкви.
   – Уверен?
   – А то.
   – Кто это был? – спросил Гарт. – Ты его знаешь?
   Сирил удивленно взглянул на собеседника.
   – Знаю, конечно.
   – Кто?
   – Тот тип, которого здесь зовут «профессор».
   Вот вам и месть. Гарт повторил:
   – Ты уверен?
   Сирил энергично закивал.
   – А то. Стал бы я говорить, не будь уверен. Я его узнал. Он такой злющий всегда – прямо как Борис Бэнкс из «Убийства в полночь». Вот это потрясный фильм, он там такое творит. Он убил одну леди…
   Гарт резко перебил мальчика:
   – Достаточно, давай лучше про тот вечер. Почему ты думаешь, что не ошибся?
   Мальчик упрямо, но в то же время с легким смущением взглянул на него.
   – Так я же видел, мистер. Говорю же, луна вышла – яркая, как я не знаю что. Это точно был он. Он живет в конце той улочки, за которой поле с этими… с руинами. И джентльмен, которого убили, тоже там жил.
   Гарт присвистнул.
   – Ну, раз ты уверен… Но имей в виду, что дело очень серьезное.
   Сирил вновь кивнул.
   – А то. Я знаю. Я не ошибся. Мэдок его зовут.
   Гарт постоял мгновение неподвижно, затем положил руку на плечо Сирила.
   – Пока он был здесь… пока говорил с мисс Браун… ты больше ничего не слышал? Никаких звуков из церкви?
   – Только как другой джентльмен играл на органе.
   – То есть ты слышал музыку?
   – Да.
   – Хорошо. И что же случилось дальше?
   Сирил уставился на молодого человека.
   – Ничего. Я пошел домой.
   – Как же ты вернулся?
   – По дереву, мистер, только надо залезть чуть повыше – сначала немного проползти, потом хватаешься за ветку, свешиваешься с нее, раскачиваешься и прыгаешь прямо на подоконник.
   Гарт подумал о чувствах тети Софи. Он вспомнил собственные выходки – в том числе невольный спуск по скату крыши, завершившийся в водосточном желобе. И все-таки человеческий детеныш выжил. Гарт рассмеялся и сказал:
   – Звучит неплохо. Ну и наконец ты пошел спать?
   – Да.
   – И больше ничего не слышал?
   Сирил с сожалением покачал головой.
   – Я лег спать. Если бы не лег, то, может, услышал выстрел. Прямо зло берет, как подумаешь. Я ни черта не слышал. Страшно жаль!

Глава 15

   Следующие несколько часов группа людей развила бурную деятельность. Гарт дошел до Перрис-Холта, а оттуда доехал на поезде до Марбери, решив, что из этого довольно-таки большого города можно позвонить сэру Джорджу Рэндалу, не опасаясь чужой бестактности. После звонка сэру Джорджу, начальнику полиции, деликатно намекнули, что дело Харша надлежит перенести в Скотленд-Ярд.
   Гарт, закончив разговор, заказал несъедобный и непомерно дорогой ужин в привокзальном отеле, после чего отправился обратно в Борн местным поездом, размышляя, каким образом гостиничные жулики делают еду столь отвратительной.
   Шагая по темным полям от Перрис-Холта, он думал о Мэдоке. С какой стати ему убивать Харша? Ревность? Типичный, избитый мелодраматический ход. И весьма неправдоподобный. Но люди то и дело совершают весьма неправдоподобные поступки. Каждый день газеты приносят все более безумные рассказы о человеческом поведении. Пускай Медора и не в его вкусе, но, возможно, вполне во вкусе Мэдока. Или даже Майкла Харша. По-своему она довольно красива. Мисс Браун могла бы сыграть роль какой-нибудь зловещей героини в греческой трагедии. Для Кассандры, допустим, старовата, зато в самый раз для Электры, которая, возможно, никогда и не была молода. Очень убедительная Клитемнестра. Или Медуза. Да, Медуза – самое оно. Медуза, которая увидела нечто превратившее ее в камень. Легенда наоборот.
   Мэдока следует арестовать, если только у него не найдется вразумительного объяснения относительно ключа, который он отобрал в проулке. Гарт задумался, как Мэдок воспримет свой арест. Люди, которые сердятся по пустякам, иногда проявляют хладнокровие в опасной ситуации. Он вновь и вновь пытался понять, отчего Мэдок мог застрелить Майкла Харша. Во-первых, несомненный мелодраматический мотив – ревность. Во-вторых, не такое уж невозможное, хотя и извращенное, стремление пацифиста спасти мир от новейшего научного изобретения. Либо так, либо иначе, либо и то и другое вместе. Гарт подумал, что полиции придется поломать голову, чтобы установить мотив убийцы. Никакой присяжный не вынесет смертный приговор человеку, против которого имеются лишь ничем не подтвержденные показания двенадцатилетнего мальчика. Во всяком случае, Гарт радовался, что бремя сняли с его плеч. Он отчитался как должно, и полагал, что поставил точку.
   Было не больше одиннадцати, когда он добрался до дома, где его ждала мисс Софи в шерстяном халате. Она встретила племянника с горячим шоколадом и сандвичами и немедленно разговорилась, хотя и самым приятным образом воздерживалась от вопросов. Женщины ее поколения считали нормой, что мужчины приходят и уходят; ей бы даже в голову не пришло спросить, где был Гарт. Таков порядок.
   Вместо этого она заговорила о мисс Браун:
   – Боюсь, из-за смерти мистера Харша бедняжка пережила страшный шок. Я не позволила Медоре засиживаться допоздна – она просто сама не своя, – но, надеюсь, теперь, когда дознание уже позади, ей станет легче.
   Гарт сомневался. Он был встревожен и обеспокоен, поэтому решил поскорее заговорить о мисс Донкастер. Раньше тетя Софи оживлялась, когда разговор касался ворчливой соседки, но на сей раз со вздохом сказала:
   – Знаешь, дорогой, мне ее жалко. Они с Мэри Энн пережили очень тяжелые времена в молодости. Их отец был человеком со странностями, очень замкнутым. Он не любил гостей, и его дочери ни с кем не виделись, даже когда ездили за границу. Наверняка они хотели выйти замуж, но так ни с кем и не сумели познакомиться. Мистер Донкастер умер, когда обеим перевалило за сорок. А теперь еще у Мэри Энн отнялись ноги, так что я соболезную Люси Эллен, хотя иногда она и выводит из терпения.
   Гарт пожелал тете Софи спокойной ночи, питая к ней самые теплые чувства.
   В начале одиннадцатого, на следующее утро, пустой поезд привез в Перрис-Холт двух сотрудников Скотленд-Ярда – главного инспектора сыскной полиции Лэма, массивного и невозмутимого мужчину сангвинического темперамента, с густыми черными волосами, редеющими на темени, и сержанта Эббота. Они представляли собой разительный контраст и могли бы послужить материалом для карикатуры под названием «Офицер полиции: молодость и зрелость». Эббот был элегантным юношей, поступившим в Скотленд-Ярд после частной школы и полицейского колледжа. Светлые волосы он гладко зачесывал назад, одежду носил лучшего покроя.
   На лице Эббота, сидевшего напротив коллеги, отражалась скука, граничившая с унынием. Только что его просьбу о вступлении в авиацию отклонили в четвертый раз, причем с откровенной насмешкой. Когда инспектор из самых благих побуждений посоветовал Эбботу взглянуть на это с другой стороны, юноша с горечью ответил, что ничего хорошего не видит.
   Лэм с упреком взглянул на собеседника.
   – Не говори так, Фрэнк. Я прекрасно тебя понимаю, потому что сам не попал в авиацию в тысяча девятьсот пятнадцатом. Я страшно расстроился, но потом научился смотреть на вещи с другой стороны. И ты тоже научишься.
   В бледно-голубых глазах сержанта Эббота мелькнул непокорный блеск, когда он окинул взглядом широкие плечи и брюшко своего начальника. Тот посмотрел на молодого человека с еще большим укором.
   – Послушай-ка меня. Держу пари – вообще-то я не любитель держать пари, это просто фигура речи, – так вот: я держу пари, что сейчас ты думаешь: «Какая разница, убили какого-то чудака профессора или нет, ведь сейчас по всему миру тысячи людей вышибают друг другу мозги».
   Губы Эббота неслышно шевельнулись, выговаривая: «Арчибальд Всегда-Прав»[4], но до начальника донеслось:
   – Вы всегда правы, сэр. Именно так я и подумал.
   – Тогда прекрати ныть и послушай. Что лежит в основе этой, да и всякой другой войны, которая когда-либо начиналась? Презрение к закону. Как в любом преступлении. Кто-то что-то хочет – и старается ухватить. Если кто-нибудь попадется на пути, то пострадает, но преступнику плевать. Особенно жаль, если на пути попадаются государства, которые недостаточно сильны, чтобы его остановить. Но когда дело касается так называемых частных преступлений, есть закон и есть мы. Всякий раз, когда мы хватаем преступника, люди видят, что закон их защищает и требует уважения. Таким образом воспитывают законопослушных граждан. Когда ты этого добьешься, то получишь людей, уважающих и законы других государств, – то, что называется международным правом. Нельзя жить по справедливости и не хотеть того же для других – по крайней мере, когда речь идет о законе. Вот в чем заключается проблема с немцами. Они перестали уважать законы, сначала чужие, а потом свои собственные. У нас такого не произойдет. Но закон нужно поддерживать. Слуги закона – ты и я, и неважно, летаем мы, или сидим в танке, или выслеживаем убийцу – слуги закона должны исполнять долг. Однако мы приехали. Вон на платформе стоит какой-то местный – надеюсь, у него есть машина.
   Машина была. Прибывших отвезли в полицейский участок в Борне, где они допросили самоуверенного и бодрого Сирила Бонда и записали его показания. Мальчик дал точные и очень ясные ответы и отправился домой с наказом держать рот на замке. Затем Лэм заявил, что они прогуляются до бывшего дома священника, если кто-нибудь их проводит, но сначала наведаются в церковь.

Глава 16

   Мисс Браун, сидя за столом в бывшем кабинете священника, взглянула на вошедших. Ее бледность наводила на мысль, что сейчас она быстро положит конец разговору, упав в обморок. На женщине было черное платье. Сидела она очень прямо и неподвижно, не сводя с лица инспектора встревоженного взгляда.
   Сержант Эббот пристроился с краю с записной книжкой. Во время исполнения профессиональных обязанностей он повидал немало перепуганных людей, но решил, что мисс Браун превзошла всех.
   Выдержав внушительную паузу, старый Лэм начал:
   – Вы мисс Медора Браун?
   – Да.
   – Вчера на дознании вы дали показания, что, воспользовавшись ключом от церкви утром во вторник, положили его в верхний левый ящика бюро мисс Фелл и больше в церковь не ходили?
   – Да.
   – Не хотите ли вы изменить свои показания или что-нибудь добавить?
   Губы мисс Браун едва заметно шевельнулись:
   – Нет.
   Лэм драматическим жестом развернул бумагу. Он не спешил.
   – Здесь у меня заявление свидетеля, который утверждает, что находился в так называемом Церковном проулке между девятью и без четверти десять в тот вечер, когда погиб мистер Харш. Он утверждает: вы вышли в проулок через садовую калитку, где вас встретил профессор Мэдок, с которым у вас произошел неприятный разговор. Свидетель утверждает, что мистер Мэдок выкрутил вам руку, подобрал выпавший ключ и зашагал в сторону церкви, а вы вернулись в сад, закрыв калитку. Не хотите ли как-нибудь это пояснить?
   Мисс Браун продолжала испуганно смотреть на инспектора. Облизнув бледные губы, она повторила:
   – Нет.
   Лэм подался вперед.
   – Я должен предупредить вас, что, по словам майора Олбени, ключ мисс Фелл не лежал в ящике вечером в четверг. Но в пятницу утром, когда вы вернулись после дознания, он оказался на прежнем месте. Есть и дополнительное свидетельство того, что вы выходили из дома в полночь в четверг на четверть часа и были в проулке. Вы случайно принесли домой осколок стекла на подоле платья. Мистер Мэдок тоже подцепил кусочек. Отсюда мы делаем вывод, что вы встречались еще раз ночью в четверг и он вернул ключ, который забрал во вторник.
   Пауза затянулась. Подняв глаза от записной книжки, сержант Эббот взглянул на мисс Браун. Она смотрела не на него, а на инспектора. Он немедленно заметил, что взгляд у женщины изменился. Как будто мисс Браун набиралась смелости. По крайней мере, так показалось Эбботу. Но, несомненно, что-то случилось, с тех пор как он смотрел на нее в последний раз. Кажется, она слегка расслабилась, смертельная бледность пропала. Трудно было сказать, что на лицо мисс Браун вернулись краски – возможно, ее толстая гладкая кожа никогда не знала румянца, но теперь, не будучи парализована страхом, она выглядела как обычно.
   Пока Эббот размышлял, мисс Браун шевельнулась и спросила быстро и негромко:
   – Вы позволите мне объяснить?
   Лэм ответил:
   – Разумеется. Я охотно выслушаю все, что вы хотите сказать.
   Она придвинулась чуть ближе.
   – Конечно, я не знаю, кто ваш свидетель, но он неверно истолковал увиденное. Я расскажу, что случилось. Я услышала, как мистер Харш играет на органе в церкви. Он прекрасно играет… – Мисс Браун замолчала и поправилась: –…играл. Я часто ходила в церковь, чтобы послушать, и собиралась сделать то же самое вечером во вторник. Я взяла ключ, потому что иногда мистер Харш запирал дверь. Пройдя через сад, я открыла калитку в проулок. Чуть дальше находится похожая калитка, ведущая на церковный двор.
   – Да, мы видели.
   – Значит, вы понимаете. Я только-только вышла в проулок, когда услышала шаги и увидела, как кто-то идет со стороны деревни. Какой-то мужчина, незнакомый. Точно не мистер Мэдок. Мужчина что-то крикнул, и я, как и сказал ваш свидетель, вернулась в сад и закрыла калитку. Я решила, что незнакомец пьян, и передумала идти в церковь. Потом, поднявшись в комнату, я обнаружила потерю ключа.
   Лэм смотрел на женщину пристально и серьезно.
   – Вы возвращались за ним?
   Мисс Браун покачала головой.
   – Нет.
   – Почему?
   – Уже стемнело, и этот человек меня напугал… я подумала, что мисс Фелл сейчас пойдет наверх… мне не хотелось объясняться… и решила поискать утром.
   Фрэнк Эббот подумал: «Одной причины было бы достаточно, а она назвала пять. Пять причин – что-то и впрямь нуждается в многочисленных объяснениях. Женщины вечно перегибают палку. Иными словами – по-моему, леди слишком много обещает».
   Он записал слова мисс Браун и услышал вопрос Лэма:
   – Откуда вы знаете, что в проулке появился не мистер Мэдок?
   – Тот человек был не настолько высоким.
   – Вы видели лицо?
   – Нет.
   – Почему? Ярко светила луна, если не ошибаюсь.
   – Над стеной нависают деревья. Тень падала на лицо.
   – Вы уверены, что не узнали его?
   Мисс Браун окончательно расслабилась, ее руки спокойно лежали на коленях и ответила:
   – Да, уверена.
   – Тогда как вы объясните, что он обратился к вам «Медора»? Вас ведь так зовут?
   Мисс Браун ухватилась одной рукой за другую. Фрэнк наблюдал за ней. Ее пальцы напряглись.
   – Я же сказала: он что-то крикнул. Я не расслышала, что именно. Может быть, он с кем-то меня перепутал. Кухарку из соседнего дома зовут Дора.
   Снова склонившись над записной книжкой, Фрэнк Эббот позволил себе легкую саркастическую улыбку. Лэм спросил:
   – Вы отрицаете, что разговаривали с этим человеком? В показаниях, о которых я говорил, сказано: вы обменялись несколькими фразами насчет мистера Харша.
   – Никакого разговора не было. Я вернулась в сад.
   – Да, потеряв ключ. Когда вы его подобрали, мисс Браун?
   Казалось, вопрос ничуть не смутил женщину. Она легко ответила:
   – Я выходила за ним утром в среду, но, боюсь, искала не слишком тщательно. Мы получили известие о смерти мистера Харша, и я страшно расстроилась и не могла сосредоточиться. Я даже не думала, будто ключ настолько важен, пока кто-то – кажется, мисс Донкастер – не сказал, что полиция, конечно, станет дознаваться по поводу остальных ключей от церкви. Это случилось в четверг. Поэтому вечером я дождалась восхода луны и снова отправилась в проулок искать ключ.
   – Зачем ждать луны? Разве не было бы намного проще при дневном свете?
   Мисс Браун устремила на инспектора взгляд, полный протеста.
   – Я не могла выйти. Я компаньонка мисс Фелл, мне некогда. Вдобавок приехал в гости майор Олбени… сами понимаете, столько дел…
   Снова избыток объяснений.
   Лэм сказал:
   – Я понимаю. Продолжайте, мисс Браун.
   Протест во взгляде сменился чем-то вроде вызова.
   – Все. Я нашла ключ. На земле действительно валялось битое стекло, как вы и сказали. Видимо, я случайно занесла осколок в дом. Разумеется, я даже не подозревала, что кто-то за мной шпионит.
   Крошечная вспышка гнева, оставшаяся незамеченной.
   Лэм продолжал:
   – Где вы нашли ключ?
   Мисс Браун немедленно расслабилась. Ответ прозвучал бесстрастно:
   – Он лежал у стены, среди одуванчиков.
   – С какой стороны калитки?
   – Справа. Вплотную к стене.
   Лэм встал, подошел к окну и выглянул. Он видел и стену и дверной проем.
   – Ручка находится слева. Калитка открывается внутрь, если не ошибаюсь?
   – Да.
   Он вернулся на место, и мисс Браун продолжила:
   – Когда тот человек меня напугал, я, должно быть, уронила ключ. Он лежал у самой стены, рядом с калиткой, освещенный луной, иначе бы я его не заметила.
   – И мистер Мэдок подошел, чтобы помочь вам в поисках?
   Она отшатнулась и как будто вздрогнула.
   – Как он мог помочь? Мистера Мэдока там не было. Никто мне не помогал.
   – Вы отрицаете, что встретили мистера Мэдока в проулке ночью в четверг?
   – Конечно, отрицаю. Он не приходил. Я нашла ключ и положила обратно в ящик.
   Лэм, нахмурившись, взглянул в бумаги, которые лежали на столе, поднял глаза и внезапно спросил:
   – Как хорошо вы знали мистера Харша?
   Мисс Браун ничуть не встревожилась.
   – Мы были знакомы… мы дружили. Мисс Фелл любит музыку, она часто приглашала его.
   – Вы дружили? – повторил Лэм.
   – Да.
   – Может быть, и более того?
   Мисс Браун подняла брови и холодно ответила:
   – Нет.
   – А мистер Мэдок?
   Она ответила не сразу.
   – Я… не понимаю, о чем вы говорите.
   Голос звучал по-прежнему холодно, но Фрэнку Эбботу показалось, что интонация изменилась. Он сделал вывод: мисс Браун испугалась.
   Лэм уточнил:
   – Я хотел узнать, насколько хорошо вы знали мистера Мэдока.
   Она поспешно заговорила:
   – Ну, мы здесь все хорошо друг друга знаем… деревня маленькая. Что тут странного?
   – Он зовет вас просто по имени?
   – Нет, конечно! С какой стати?
   – Не мне судить, мисс Браун.
   Инспектор встал, отодвинув стул.

Глава 17

   Когда мисс Браун вышла из комнаты, Фрэнк Эббот встретился взглядом с инспектором и чуть заметно улыбнулся.
   – Ну? – спросил Лэм.
   – Она врет. Иногда получается легко, иногда с трудом. Как говорят во Франции, чую крысу.
   Лэм с подозрением взглянул на молодого человека.
   – Мы не во Франции. Лучше думай о работе. Если уж речь зашла о поговорках, вот тебе старое доброе английское присловье: «Разговорами сыт не будешь». Сейчас прогуляемся в Прайерз-Энд и посмотрим, что скажет Мэдок. Возможно, они с мисс Браун условились говорить одно и то же. После дознания, которое прошло как по маслу, они не рискнут встречаться или звонить друг другу, пока шум немного не уляжется.
   – Но кто помешает ей позвонить сейчас же?
   Лэм рассмеялся.
   – У мистера Мэдока, поверь, не работает телефон. Просто на всякий случай – вдруг кто-нибудь захочет ему позвонить, прежде чем мы доберемся до Прайерз-Энд. Хотя сомневаюсь, что Медора бы рискнула. Это же общая линия, где любой может подслушать. Нет, она не станет полагаться на удачу. И потом, с телефонной станции сообщат нам, если мисс Браун попытается сделать звонок.
   Фрэнк Эббот перетянул записную книжку резинкой и сунул в карман. Мрачное настроение покинуло молодого человека, светло-голубые глаза оживились.
   – Она умна, – заметил он. – И неплохо держалась. Но мы ее ошеломили, предъявив показания свидетелей.
   Лэм кивнул.
   – Мисс Браун придумала неплохую историю. Адвокат защиты воспользуется ею, если до этого дойдет. Кстати, проверь, как зовут кухарку из соседнего дома. Я скажу пару слов майору Олбени, и пойдем к Мэдоку.
   Он поговорил с Олбени и зашагал к калитке. Фрэнк следовал за ним.
   – Кухарку зовут Дорис, сэр. Почти в яблочко. Но попытка неплохая.
   Было уже почти двенадцать, когда тропка привела их к Прайерз-Энд. Миссис Уильямс, пожилая дама с собранными в пучок седыми волосами, открыла дверь. От ее влажных рук поднимался пар.
   – Разумеется, как только сунешь руки в муку или в воду, кто-нибудь постучит, – проворчала она через несколько минут. – Два незнакомых человека хотели видеть мистера Мэдока, но я сказала, что его нельзя беспокоить, и проводила их к мисс Мэдок.
   Мисс Мэдок очень удивилась. Она занималась таким прозаичным делом, как штопка носков. Полная, в просторном неопрятном платье – саржевом, цвета вареного шпината, с пятнами вышивки, – в зеленой накидке в тон к платью и в еще одной, цвета ржавчины, наброшенной в приступе рассеянности, с корзинкой для рукоделия и грудой носков, она почти полностью занимала старомодную кушетку. Поднявшись и сняв очки, необходимые для шитья, она опрокинула корзинку и растерялась – то ли поднять ее, то ли поприветствовать нежданных гостей. Узнав, что это полицейские из Скотленд-Ярда, женщина тяжело опустилась обратно на кушетку и позабыла обо всем остальном.
   – А, вы пришли из-за бедного мистера Харша. Но, боюсь, вы не сможете повидать брата – мы никогда не беспокоим его во время работы. Он выполняет важное правительственное задание – по крайней мере, говорят, что оно очень важное. Пожалуйста, не публикуйте этого в газете, но он говорит, будто мы слишком много едим, и…
   Лэм прервал ее:
   – Боюсь, нам непременно нужно повидать мистера Мэдока. Пожалуйста, сообщите ему о нашем визите.
   Фрэнк Эббот подумал, что даже в самых безумных снах никогда не надеялся увидеть существо, столь похожее на Белую Королеву. Седеющие, песочного цвета волосы, собранные в спутанный узел на уровне шеи, бледное морщинистое лицо, тусклые навыкате глаза, весьма смутное представление о том, где что находится и что с этим делать… оставалось лишь представить мисс Мэдок в кринолине и нахлобучить на голову корону. Она с легкостью могла бы пройти сквозь зеркало и гораздо лучше чувствовать себя по ту сторону, нежели здесь.
   Она покачала головой и сказала:
   – О боже… я просто не понимаю… даже не знаю… он так легко огорчается… если я чем-нибудь могу помочь…
   – Отличная идея! – искренне воскликнул Лэм, придвинул стул и сел. – Мы непременно увидимся с вашим братом, но на некоторые вопросы вы сможете ответить не хуже, чем он.
   Под накидкой у мисс Мэдок виднелась огромная мозаичная брошь с изображением Колизея и три нитки бус – одна короткая, из серебристо-синего венецианского стекла, и две длинные, из коралла и маленьких золотистых бусин. Каждый раз, когда мисс Мэдок шевелилась, бусины звякали.
   Лэм порылся в кармане и достал ключ.
   – Итак, мисс Мэдок, скажите, не видели ли вы когда-нибудь вот такой ключ?
   Она неуверенно уставилась на него и вдруг просияла.
   – Да, да… точно такой же был у мистера Харша. Ключ от церкви. Помнится, что-то говорили на дознании, но я, признаться, не поняла… знаете, это все очень запутанно…
   – Вот мы и пытаемся прояснить дело. Надеюсь, вы нам поможете. Когда вы в последний раз видели похожий ключ?
   Мисс Мэдок, видимо, задумалась, но наконец заговорила. Ее высокий блеющий голос, по мнению Эббота, был точь-в-точь как у Белой Королевы.
   – Сейчас скажу… Мистер Харш держал ключ на туалетном столике… но во вторник вечером, когда я застилала постель, его там не было. Миссис Уильямс нездоровилось, и я сама застелила постель, только, конечно, мистер Харш так и не лег спать, бедняга, но откуда же я знала… Потом, кажется, я снова его увидела – по крайней мере, не раньше, – то есть если я его видела, то позже, ну, вы понимаете…
   Лэм сохранял невозмутимость.
   – Вы говорите про ключ?
   Мисс Мэдок поправила накидку. Все бусы забренчали.
   – Разве? Кажется, я забыла… Я так расстроилась из-за мистера Харша…
   – Да. Вы сказали, что застелили ему постель во вторник вечером. Ключ вы увидели позже, не так ли?
   – Да-да, конечно… я припоминаю. Он взял его, чтобы отпереть церковь. Но на следующий день, когда я чистила брату одежду, ключ выпал из кармана… – Она испуганно замолчала. – Но, разумеется, это не мог быть ключ мистера Харша! Знаете, я даже не подумала…
   Лэм немедленно задал прямой вопрос:
   – Одежда, которую вы чистили, была той самой, которую мистер Мэдок надевал накануне вечером?
   – Да.
   – То есть вечером во вторник?
   – Да.
   – И ключ, который выпал, был вот таким? – Он протянул на ладони ключ Буша.
   – Да, да! – воскликнула мисс Мэдок.
   – И что вы с ним сделали?
   – Положила обратно, – испуганно ответила мисс Мэдок. – Брат запрещает трогать его вещи.
   Лэм встал.
   – Спасибо, мисс Мэдок. А теперь мы побеседуем с мистером Мэдоком.
   Она поднялась, в тревоге уронив носки.
   – Нельзя… он работает… я никак не могу… я никого к нему не пускаю, если он занят…
   Инспектор умел убеждать. Поэтому мисс Мэдок покорно отправилась в лабораторию – постучала, шагнула за порог и с дрожью произнесла несколько слов, после чего в спешке удалилась, благодаря Бога за то, что послышался звук закрывшейся двери.
   Эван Мэдок, выпрямившись с пробиркой в руке, высокомерно взглянул на незваных гостей. Вежливости по отношению к незнакомцам и почтения к закону проявлено не было: его потревожили, потревожили во время работы. Пускай задают свои вопросы и убираются. Мистер Мэдок самым недвусмысленным образом выразил это, если не словами, то тоном и поведением.
   «Какой нахал, – отметил Фрэнк Эббот. – Иногда блеф помогает, если карты плохи».
   Старый Лэм держался по-деловому вежливо.
   – Нас прислали навести кое-какие справки в связи со смертью мистера Майкла Харша. Думаю, вы можете помочь следствию, мистер Мэдок.
   Поднялись густые черные брови, сверкнули глаза, послышался ледяной голос:
   – А я полагаю, что это маловероятно. Чего вы хотите?
   Лэм объяснил:
   – Я хочу знать, что вы делали в Церковном проулке незадолго до смерти мистера Харша.
   Черные косые брови вновь опустились и сердито сомкнулись, превратившись в сплошную линию. Рука, державшая пробирку, с силой сжалась и расслабилась. Осколки стекла посыпались на пол. Эван Мэдок даже не взглянул на них.
   – Кто сказал, что я там был?
   Лэм вытащил из кармана бумагу и неспешно развернул.
   – Вас видели и слышали, мистер Мэдок. Здесь у меня показания, где говорится: «Мистер Мэдок шел по проулку в сторону церкви. Я отчетливо разглядел его в лунном свете. Мисс Браун стояла у садовой калитки. Мистер Мэдок спросил: “Куда вы идете, Медора?” – и она ответила: “Не ваше дело”». Вы можете как-нибудь прокомментировать это? Свидетель также утверждает, что вы запретили мисс Браун идти в церковь, отобрали ключ, который она держала в руке, и ушли. Кстати, мисс Браун признала, что выходила в проулок.
   Эван Мэдок зло рассмеялся.
   – Да неужели? Она говорит, что выходила в проулок? Что еще?
   – Я здесь не за тем, чтобы пересказывать чужие показания. Мне необходимы объяснения. У нас есть доказательство того, что во время убийства мистера Харша у вас находился один из ключей от церкви. Есть также свидетельство, что вы поссорились из-за него с мисс Браун. Вам есть что сказать?
   Мэдок выпрямился.
   – Если вы собрали столько показаний, что же еще нужно?
   – Вы признаете, что были в Церковном проулке примерно в половине десятого вечера во вторник?
   – Почему бы и не признать?
   – Вы не хотите сообщить нам, что там произошло?
   Мэдок вновь рассмеялся.
   – Чтобы вы сравнили мои слова с показаниями вашего свидетеля и уличили во лжи? Вот что бы вам хотелось, да? Но ничего не получится, потому что я не лгу. Этого-то вы и не учитываете в подозреваемом – он может говорить правду. Тут вы оказываетесь обезоруженными. Запишите то, что сейчас услышите, – вот мои показания, и каждое слово – правда!
   Лэм, оглянувшись, кивнул. Фрэнк Эббот достал из кармана записную книжку и сел, пристроив ее на колене.
   Мэдок принялся ходить туда-сюда, бросая короткие, яростные фразы, – руки глубоко засунуты в карманы, каждый порывистый шаг и резкий поворот полны гнева и энергии.
   – Итак, вечер вторника. Я вышел прогуляться, на часы не смотрел. Добравшись до Церковного проулка, я увидел мисс Браун. Я догадался, что она идет в церковь, и посчитал это глупым. Она что-то держала в руке. Харш как раз играл в церкви на органе. Я сказал, что она может послушать и стоя на улице, и велел отдать ключ. Она отказалась, поэтому мне пришлось вывернуть ей руку. Ключ упал. Я забрал его и ушел. Вот и все. Убирайтесь отсюда, я занят!
   Никто не спешил, кроме мистера Мэдока. Сержант Эббот писал. Лэм сохранял прежнее спокойствие. «Точь-в-точь призовой бык на травке», – подумал непочтительный подчиненный.
   – Минуту, мистер Мэдок. Это крайне важно не только для нас. Спешить не надо. Я прошу: тщательно думайте, прежде чем отвечать. Мой долг – предупредить, что все сказанное вами будет записано и может быть истолковано против вас.
   Эван Мэдок замер как вкопанный посреди комнаты, быстро развернулся и спросил:
   – На что вы намекаете?
   – Я не намекаю. Я предупреждаю. Мы исполняем свой долг, и для обеих сторон будет гораздо лучше, если вы спокойно сядете и подумаете, прежде чем что-нибудь сказать. Я предупредил. Мне необходимо знать, пользовались ли вы ключом, который отобрали у мисс Браун. Ходили ли вы в церковь и виделись ли с мистером Харшем вечером во вторник?
   Во время речи инспектора Мэдок уже сделал энергичный отрицательный жест. Когда Лэм замолк, он вновь затряс головой с такой силой, что все его тело задрожало. После этого Мэдок застыл, сунув руки в карманы. Прядь черных волос встала дыбом, подчеркивая вертикальный излом бровей.
   – Вы отрицаете, что ходили в церковь?
   Мэдок с невероятной горечью ответил:
   – Если я скажу «нет», вы решите, что я соврал. Если «да», вы спросите, не я ли застрелил Майкла Харша. И если я опять-таки отвечу «да», вы охотно поверите. Но если я скажу, что любил Харша как брата и отдал бы правую руку, лишь бы вернуть его, вы заподозрите меня во лжи. Потому что не в вашей натуре верить в лучшее – вы верите только в худшее.
   Лэм кашлянул.
   – Я бы хотел, чтобы вы пояснили свои слова, мистер Мэдок. Нам не нужна путаница. Я не вполне понимаю сути ваших утверждений – ходили вы в церковь или нет?
   Мэдок заговорил тише, хотя и с прежней долей яда:
   – Я не ходил в церковь. И не убивал Майкла Харша. Теперь достаточно ясно?
   – Да, вполне. Вы вернулись домой, забрав с собой ключ. Когда вы вернули его мисс Браун?
   Мэдок резко рассмеялся.
   – А она не сказала? Ну надо же. Я вернул ключ в четверг вечером. Он ей зачем-то понадобился.
   – Спасибо, мистер Мэдок. Вы не откажетесь подписать показания, которые только что дали?
   – Ничуть не возражаю. Мне нечего скрывать.
   Наступила тишина. Фрэнк Эббот дописал и прочел вслух записанное. В отличие от большинства показаний, зафиксированных полицейскими, стиль был отчетливо мэдоковский. Профессор выслушал, нахмурив черные брови, затем схватил бумагу, взял со стола перо, глубоко обмакнул в чернила и размашисто вывел поперек страницы: «Эван Мэдок».

Глава 18

   В четыре часа Дженис спешно шагала по тропинке, ведущей от Прайерз-Энд. Она даже не осознавала, что торопится. Девушка вообще едва ощущала собственное тело – ничего, кроме ощущения грядущей беды и необходимости разыскать Гарта. Она вышла без шляпки, белое платье было слишком тонким для дня, который, как это случается в сентябре, выдался неожиданно холодным.
   Добравшись до главной улицы Борна, Дженис встретила множество детей и вспомнила с легким ужасом, что сегодня суббота. Когда что-то жестокое, непривычное выбивает тебя из привычной колеи, трудно поверить, что другие люди продолжают вести самую обыкновенную жизнь.
   Переходя улицу, девушка чуть не столкнулась с миссис Моттрам, которая немедленно вцепилась в нее:
   – Дорогая, какой ужас! Только не говори, что это правда! Я услышала от булочника, но просто поверить не могу. Неужели мистера Мэдока действительно арестовали?
   – Да.
   Миссис Моттрам закатила голубые глаза.
   – Милая моя! Кошмар! Разумеется, ты не останешься там ни минуты. Перебирайся ко мне. К сожалению, у меня только неудобная раскладушка, а на полу нет ковра, потому что я до сих пор так и не обставила комнату, но ты должна немедленно переехать.
   – Очень любезно с вашей стороны, но я не брошу мисс Мэдок.
   – Милая, перестань! Тебе никак нельзя там жить. Знаешь, я всегда думала, что в мистере Мэдоке есть что-то странное. Даже не думай о том, чтобы остаться!
   Дженис покачала головой.
   – Я не имею права ее бросить, Ида. Вы бы и сами поступили точно так же, поэтому не уговаривайте. И, ради бога, не твердите, что в мистере Мэдоке есть что-то странное, потому что он ни в чем не виноват.
   – Ты так считаешь?
   Дженис топнула ногой.
   – Я знаю! Зачем ему убивать мистера Харша? Мистер Харш – единственный человек на свете, с которым мистер Мэдок никогда не ссорился. Он любил его… и по-настоящему о нем заботился! Я жила с ними в одном доме – и не могу ошибаться!
   Ида Моттрам всегда верила тому, что ей говорили. Потому-то она и пользовалась такой популярностью у мужчин. Она доверчиво взглянула на Дженис.
   – Да, наверное. Но, дорогая моя, как же это ужасно, если он невиновен… бедная мисс Мэдок! Ты уверена, что он ничего такого не делал?
   – Уверена.
   – Милая, я изо всех сил надеюсь, что ты права – было бы очень неприятно узнать, что мы жили бок о бок с убийцей, – но если он не убивал мистера Харша, тогда кто? Полиция не арестовала бы мистера Мэдока, если бы не считала его преступником, и – о, как будет ужасно, если его повесят, а он не виноват! Помню, Билли говорил, что невиновных иногда вешают, ну или что-то такое. Билли Блейк – близкий друг Робина, и мой тоже… он был барристером, пока не пошел служить в авиацию, так что, конечно, он знает наверняка. Он однажды приезжал сюда – вы не виделись? Я очень хочу вас познакомить. Он скоро приедет еще разок, и ты обязательно должна… Конечно, он всегда твердит, что просто хочет навестить меня, но, клянусь, ты будешь очарована… о чем это я? Ах да, я задумалась, что бы такое сделать, чтобы мистера Мэдока не повесили. Ты абсолютно уверена, что он не виноват? Потому что, ей-богу, мне очень нравился мистер Харш. Такой печальный благородный облик, совсем как в кино, ну и, разумеется, если человек так выглядит, не сомневаешься, что он скоро умрет, поэтому я держала носовой платок наготове…
   Она вдруг замолчала и вцепилась в Дженис. Мечтательный, устремленный в небеса взгляд сменился неподдельным оживлением.
   – Дорогая, я знаю… Мисс Сильвер!
   – Вы меня щиплете! – воскликнула Дженис. – Кто такая мисс Сильвер?
   – Дорогуша, она просто чудо! Невозможно описать, как она мне помогла. Ты, наверное, скажешь, что это пустяки, но моя свекровь такая подозрительная… Долгая история… В общем, мисс Сильвер все самым чудесным образом распутала. Ты, конечно, подумаешь: какая мелочь, – но, разумеется, только не для меня…
   Я услышала про мисс Сильвер от одной девушки, которая оказалась замешана в совершенно жутком деле об убийстве. Мисс Сильвер выяснила, кто на самом деле виноват, поэтому, сама понимаешь, нужно немедленно ей позвонить и вызволить бедного мистера Мэдока из тюрьмы. Хорошо, что я об этом вспомнила: я охотно повидаюсь с мисс Сильвер.
   Прости, дорогая, я побегу, меня пригласил на чай мистер Ивертон, и он страшно обидится, если я опоздаю… Не забудь – мисс Мод Сильвер, Монтегю-Мэншнс, пятнадцать, Лондон, разумеется… правда, не помню, какой округ – юго-восточный или юго-западный. Но на почте, конечно, разберутся – когда я прошу, они там всегда разбираются.

Глава 19

   Дженис позвонила в дверь и тут же сообразила, что глупо думать: «Я должна пойти к Гарту, я должна увидеть Гарта», – потому что, разумеется, придется разговаривать с мисс Софи. Но тут дверь открылась и на пороге оказался Гарт. Дженис тут же забыла обо всем, кроме того, что до жути рада его видеть. Прежде чем он договорил: «Я заметил тебя в окно», – Дженис положила руку ему на плечо и быстро сказала:
   – Гарт, Мэдока арестовали.
   Он увлек девушку в кабинет и закрыл дверь.
   – Тетя Софи пошла навестить мисс Мэри Энн, но мисс Браун где-то здесь. Полагаю, мы не хотим ее оповещать.
   Дженис села, жалобно посмотрела на молодого человека и произнесла:
   – Гарт, он не виноват… я знаю, что не виноват… но полицейские его арестовали.
   Гарт присел на край стола рядом и наклонился к девушке.
   – Им больше ничего не оставалось. У Мэдока был ключ мисс Браун.
   – Ох, Гарт!
   – Боюсь, это правда. Слушай, я сейчас расскажу. Между ними что-то происходит. Мальчишка из эвакуированных, который живет по соседству, видел, как они встретились в проулке. Мэдок устроил сцену из-за того, что мисс Браун пошла в церковь повидаться с Харшем. Он отнял ключ и ушел, и меньше чем через четверть часа тетя Софи услышала выстрел. Вот почему ключа не оказалось в ящике в четверг вечером. И вот зачем мисс Браун вышла ночью – чтобы снова встретиться с Мэдоком и забрать ключ. Полиции ничего не оставалось, кроме как арестовать его.
   – Но он не виноват, – повторила Дженис.
   – Неужели?
   – Да.
   Гарт странно усмехнулся.
   – Вот маленькая упрямица. Ты всегда такой была. Не желаешь ли объяснить, отчего ты так уверена в невиновности Мэдока?
   Она покраснела и повторила то же, что сказала Иде Моттрам:
   – Я жила с ними в одном доме. Он дружил с мистером Харшем.
   – Он любил Медору и ревновал к Харшу. Я считаю, что он его и застрелил. Проще простого, если есть ключ.
   – Нет – если только он не спланировал убийство заранее. Разве ты не понимаешь? Если Мэдок пошел на преступление, значит, он все продумал заранее. Не будешь же вот так носить с собой наготове заряженный пистолет. Лично я поверить не в силах, что мистер Мэдок на такое способен, – у него бешеный нрав, он взрывается как бомба и говорит грубости, но вряд ли станет замышлять, планировать, заряжать пистолет, а потом разыскивать человека, к которому привязался душой, и спускать курок. Гарт, ты же прекрасно знаешь, что есть вещи, которые человек просто не может сделать. Так вот, мистер Мэдок не мог убить мистера Харша.
   Гарт вдруг улыбнулся.
   – Ну ладно, адвокат, в следующий раз, когда я совершу преступление, я к тебе обращусь.
   Дженис покраснела еще сильнее.
   – Ты смеешься! Я могу представить, как мистер Мэдок швырнет в кого-нибудь стулом или цветочным горшком – он недавно выбросил из окна полную тарелку подгорелой овсянки, – но в жизни не поверю, что станет красться за кем-то с пистолетом!
   Гарт сдвинул брови, продолжая улыбаться.
   – А я и не знал, что овсянка такое мощное оружие. Знаешь, на твоем месте я бы заканчивал…
   Тут дверь распахнулась и в комнату заглянула мисс Браун. Гарт обернулся. Несколько секунд мисс Браун молчала – просто стояла на пороге, ее темные глаза горели на бесцветном лице. Наконец она вошла и закрыла за собой дверь.
   Гарт и Дженис встали. Никто не знал, что сказать. Первой заговорила мисс Браун:
   – Что случилось? Отвечайте!
   – Мистера Мэдока арестовали.
   Мисс Браун охнула и схватилась за спинку стула.
   – Не может быть!
   – Тем не менее, – сказал Гарт.
   – Они не докажут… они ничего не докажут! Я им ничего не сказала… только о том, что выходила в проулок! От меня больше ничего не добьются! Мистера Мэдока там не было, клянусь, не было!
   Гарт произнес:
   – Его там видели.
   Она обернулась к молодому человеку почти с яростью.
   – Кто видел? Мне не сказали! Но в любом случае он лжет! Клянусь, мистер Мэдок не выходил в проулок, я встретила кого-то незнакомого и выронила ключ. Это был не Эван! Меня не заставят сказать, что это был он!
   Дженис, смотревшая на мисс Браун со страхом и сожалением, наконец, тихо произнесла:
   – Что толку… он сам признался.
   – Нет!..
   Дженис продолжала:
   – Мистер Мэдок сказал, что отнял у вас ключ. Незачем отрицать. Я знаю, он не убивал мистера Харша, но полиция считает его виновным. Потому что он забрал ключ.
   Мисс Браун выпустила стул и обошла вокруг стола. Оказавшись вплотную к Дженис, она тихо спросила:
   – Откуда вы знаете, что он не убийца?

Глава 20

   – Все это весьма необычно, – заметила мисс Софи.
   Она сидела на кушетке в гостиной, между Гартом и Дженис, держала обоих за руки и колыхалась от волнения. Наконец выпустив руку Гарта, тетя вытерла глаза тонким полотняным платочком с огромной, вышитой в уголке буквой С, состоявшей из переплетенных незабудок, тюльпанов и клевера. Затем она любовно похлопала Дженис по плечу и сложила руки на коленях, держа платочек наготове.
   – Бедная, бедная Медора! Она ведь мне ничего не скажет, ни слова. Она даже не плачет. А иногда очень полезно бывает хорошенько поплакать, если тебе грустно. – Тетя Софи поворачивалась туда-сюда, пока говорила. Ее густые белые кудри привычно выдерживали внушительный вес лучшей шляпки, отделанной четырьмя ярдами черной бархатной ленты, тремя массивными страусовыми перьями и букетиком фиалок. Глаза у почтенной дамы были совсем круглые, ярко-синие и крайне изумленные.
   – Я сказала: «Медора, если вы не в состоянии объяснить, в чем дело, то ради бога, пожалуйста, поплачьте в свое удовольствие». Я принесла ей чистый носовой платок. Но она просто лежала и смотрела на меня. Я сказала: «Ну хорошо, Медора, я не могу принудить вас к откровенности и даже не буду пытаться, но если вы не выпьете чаю, я пошлю за доктором Эдвардсом», – и ушла.
   – Надеюсь, она выпила, – произнесла Дженис.
   Мисс Софи снова вытерла глаза и с трепетом спросила:
   – И что же дальше? Нам так уютно жилось, все было очень приятно – ну, разумеется, не считая войны. Бедный мистер Харш, отличный музыкант… и мистер Ивертон, и Мэдоки… наш музыкальный кружок. – Она повернулась к Гарту. – Мисс Мэдок хорошо аккомпанирует, а когда мистер Мэдок не сердится, у него очень приятный тенор – правда, он поет, только если хочет, и непременно сам выбирает музыку, иногда что-нибудь эксцентричное… Но я даже вообразить не могла, что между ним и Медорой что-то есть. Я, напротив, думала, что они друг друга недолюбливают.
   – Наверное, в том-то и беда, тетя Софи, что они недолюбливали друг друга и вдруг влюбились. Именно такие случаи и чреваты неприятностями, не правда ли?
   Мисс Софи невероятно удивилась.
   – Не знаю, дорогой… В молодости мне просто не в кого было влюбиться, вот я и не влюбилась… хотя мистер Хозли просил у папы моей руки, но папа решил, что он неподходящая партия, и немедленно отказал.
   – Даже не дав вам возможности высказаться?
   Мисс Софи вспыхнула.
   – Дорогой мой, я почти не знала мистера Хозли. Он служил ветеринарным врачом. Помнится, у него были красивые кудрявые волосы… Кажется, впоследствии он обзавелся приличной практикой в Брайтоне. Но, конечно, это не имеет никакого отношения к нашим неприятностям. Бедная Медора! И мисс Мэдок… просто страшно подумать – такая милая дама, такая любящая сестра. И вдруг мистера Мэдока сажают в тюрьму! Знаете, дорогие мои, я решительно не верю, что он совершил нечто настолько ужасное. Да, мистер Мэдок не отличался кротостью – все знают, какой он вспыльчивый, – но лично я всегда думала, что он любил мистера Харша. Если мистер Мэдок невиновен, то как же ужасно быть обвиненным в убийстве друга! Наверное, он страшно расстроен. Знаете, дело выглядит совсем по-другому, когда читаешь в газете, но если речь о тех, кого ты знаешь, то кажется, что так вообще не бывает. И самое страшное, что ничем нельзя помочь…
   Внутренний голос напомнил Дженис: «Мисс Сильвер». Она начала пересказывать разговор с Идой Моттрам, но не успела дойти и до середины, когда ее перебили:
   – Мисс Мод Сильвер? Дорогая моя, какое необычайное стечение обстоятельств!
   – Почему, мисс Софи? Вы знакомы?
   Три черных пера затрепетали – тетушка кивнула. Она извлекла две огромные булавки, сняла шляпу и приколола к спинке дивана.
   – Красивая, но тяжелая, – заметила она и со вздохом облегчения продолжила: – Мамин двоюродный брат, Освальд Эверетт, привез эти перья из Южной Африки. Они отлично сохранились, хотя и вышли из моды. Но Мэри Энн Донкастер оскорбится, если я зайду в гости не в самой лучшей шляпке… О чем мы говорили? Ах да, мисс Сильвер.
   – Ида сказала…
   Мисс Софи отмахнулась.
   – Она никому не желает зла, дорогая, но, между нами говоря, глупа как гусыня. А я знаю о мисс Сильвер все.
   – Тетя Софи!
   – Мисс Софи!
   Гарт и Дженис уставились на пожилую даму, а та похлопала обоих по руке с самым самодовольным видом.
   – Софи Феррарс – моя дальняя родственница, через мамочку, разумеется. Ее тетка Софронизба Феррарс, в честь которой назвали меня и Софи Феррарс, вышла за брата моего дедушки. Вы вряд ли когда-нибудь слышали о Софи Феррарс, но ее кузина Лора Фейн, очаровательная девушка, примерно полтора года назад попала в ужасное положение. В газетах об этом не писали, но кое-что просочилось… Другую кузину Софи, Танис Лайл, убили…
   – Убийство в Прайерз-Холт! – воскликнул Гарт.
   Мисс Софи удовлетворенно кивнула.
   – Да, милый. И сама Лора тоже чуть не погибла. Софи Феррарс рассказала мне обо всем в письме. Если бы мисс Сильвер не оказалась в том же доме, случиться могло что угодно. Мисс Сильвер просто приехала в гости…
   Тетя Софи вдруг замолчала. Круглый рот остался удивленно приоткрытым, тройной подбородок подрагивал. Наконец она сделала глубокий вдох и произнесла:
   – Так почему бы ей не приехать и не погостить у меня?

Глава 21

   Настало воскресенье. Гарт отправился вместе с мисс Софи в церковь. Он слушал строгий менторский голос нового священника со странным ощущением нереальности происходящего. Там, где раньше метал громы и молнии дедушка – дородный, с орлиным взором, способным заметить дремлющего прихожанина на самой дальней скамье, – теперь стоял ученый аскет, который шептал молитвы и что-то монотонно объяснял.
   Должно быть, мысли племянника передались тете Софи. Она повернулась и шепнула на ухо:
   – Как непохоже на бедного папу…
   Когда они встали, чтобы пропеть псалом, Гарт заметил фальшивившего Сирила Бонда. Окинув взглядом церковь, Гарт остановился на миссис Моттрам в легкомысленной шляпке в тон ярко-синему платью. С одной стороны рядом с ней стояла пятилетняя девочка с пушистыми светлыми волосами и в розовом платьице с оборками, а с другой – мистер Ивертон, которому, казалось, пение хора причиняло физическую боль. Гарт убедился, что Дженис в церкви нет.
   Во время сухой и почти беззвучной проповеди молодой человек старательно размышлял, отчего его это тревожит, и пришел к выводу, что никаких причин нет, после чего продолжил думать о Дженис, пока не закончилась служба.

   Дженис сидела – уже довольно долгое время – на кушетке рядом с мисс Мэдок, которая то упрекала себя, то твердила о высокодуховности и полнейшей невиновности своего брата, то переходила к отчаянному заключению, что все против Эвана, которого, разумеется, повесят.
   – Если бы только я не сказала про ключ…
   – Но, милая мисс Мэдок, он сам признался. То, что сказали вы, не сыграло никакой роли.
   Две огромных слезы стекли по лицу мисс Мэдок и капнули на пестрый шарф, который ужасно смотрелся с ярко-лиловым воскресным платьем. Пусть рушатся небеса, пусть Эван в тюрьме, пусть она сама слишком разбита, чтобы думать о походе в церковь, но мисс Мэдок с детства приучили надевать в воскресенье нарядное платье. Она почувствовала бы себя безбожницей, если бы вышла к Дженис в повседневном саржевом.
   – Это ты так говоришь, дорогая моя, что, конечно, очень мило с твоей стороны. Очень неприятно сознавать, что я не пускаю тебя в церковь, но, честное слово, как подумаешь, что всего лишь неделю назад бедный мистер Харш был с нами и ежевичный пирог удался на славу! Не всякий станет есть холодную выпечку, но Эван ни за что не позволит готовить в воскресенье, поэтому ничего не поделаешь. Но в прошлое воскресенье пирог получился легким как перышко и бедному мистеру Харшу очень понравилось, он даже взял второй кусок… – По щекам стекли еще две слезы. – Ох, милая… ты веришь в предчувствия?
   – Не знаю, – ответила Дженис.
   – Я тоже, – всхлипнув, произнесла мисс Мэдок. – Но, может быть, у мистера Харша было именно оно? В понедельник вечером он сказал мне кое-что любопытное. Он, ты помнишь, ездил в Марбери, чтобы достать что-то необходимое для последнего эксперимента, и вернулся поздно, потому что опоздал на автобус и добирался пешком от Холта. Когда он вошел, мне показалось, что он плохо выглядит, вот я и спросила: «Вы сильно устали, мистер Харш?» – и он ответил: «Да, наверное. Я только что видел привидение».
   – Что? – воскликнула Дженис.
   Мисс Мэдок кивнула.
   – Именно так, милая. Я воскликнула: «О господи, мистер Харш!» Тогда он улыбнулся: «Вы испугались? Я не хотел. Вам нечего бояться». Думаешь, он действительно что-то видел?
   – Бог весть…
   Мисс Мэдок вытерла глаза грубым платком с неровным узором из желтых и зеленых нитей и продолжила:
   – Интересно, что же он увидел. Мой дедушка знал человека, который повстречал самого себя. Он делал что-то такое, чего не должен был – правда, не скажу, что именно, – и встретил самого себя, лицом к лицу, при ярком лунном свете. Дедушка сказал, это все равно что Валаамова ослица, – правда, не пойму почему, ведь Валаам ехал на ослице, а тот человек шел пешком. Луна светила очень ярко, он хорошо себя разглядел. Его охватил невероятный ужас, он развернулся и бежал не останавливаясь, пока не добрался до дома священника, и всю дорогу слышал за спиной собственные шаги. Дедушка говорил, что с того дня совершенно изменился: раньше пил и путался с женщинами, но с тех пор сделался трезвым и богобоязненным. Может быть, мистер Харш увидел что-нибудь подобное?
   Дженис повторила:
   – Не знаю…
   Мисс Мэдок вспомнила, что сказал ей мистер Харш, закрыла лицо грубым платком и разрыдалась.
   – Какая я жестокая – рассказываю тут разные истории, а Эван сидит в тюрьме и ждет смерти! Если бы только я не проболталась…
   Так оно и шло по кругу целое утро. Когда Гарт пришел после ленча, чтобы пригласить Дженис на прогулку, девушка чувствовала себя так, словно ее пропустили через бельевой каток. Безутешную мисс Мэдок уговорили прилечь, и с ней осталась миссис Уильямс.
   Как только молодые люди отошли подальше, Гарт сказал:
   – Я все устроил. Завтра в девять утра мы сядем на автобус и поедем в город. Я встречусь с сэром Джорджем, а ты договорись с мисс Сильвер. Чем раньше она прибудет, тем лучше – след уже остыл. Лучше, если она приедет вместе с нами и сразу же примется за дело. Кстати, после службы ко мне подошла миссис Моттрам и слегка охладила наш пыл – по крайней мере, я подумал, что она на это рассчитывала.
   – Что же она сказала?
   Гарт рассмеялся.
   – Что, наверное, полиции не понравится, если сюда приедет мисс Сильвер, и вообще она, скорее всего, занята чем-нибудь другим, и, конечно, она просто чудо, но только если мистер Мэдок действительно виноват, никто ничего тут не поделает. Жаль, что миссис Моттрам вообще ввязалась в эту историю, потому что теперь весь Борн будет знать, зачем появилась мисс Сильвер.
   – Думаю, местные так и так узнали бы. В деревне нельзя сохранить секрет.
   На ходу Гарт взял девушку под руку.
   – А что они скажут, когда увидят, как мы вместе садимся утром в автобус?
   Гарт с радостью увидел, как щеки девушки розовеют.
   – Наверное, что мы решили удрать и тайком пожениться. Какое будет разочарование, когда вечером мы вернемся с мисс Сильвер.
   – Удрать – отличная идея. Рискнем?
   Дженис встретила смеющийся, поддразнивающий взгляд Гарта и ответила:
   – Пока не закончится война, удирать все равно некуда.
   В глубине души она обрадовалась вопросу, но внутренний голос в отчаянии ответил: «Что толку? Я безумно люблю его, всегда любила, и ничего не могу с этим поделать». Дженис чувствовала себя застигнутой подводным течением, слишком сильным, чтобы с ним бороться, которое отрывает ноги ото дна и тащит в море. Дженис и не хотела бороться. Краска, залившая щеки девушки, поблекла и, наконец, полностью пропала. На Гарта вновь смотрело маленькое бледное личико с яркими глазами неопределенного цвета.
   Молодые люди стояли на краю поля. Ничего, кроме неба, ветра и поросшего травой косогора. Гарт обвил рукой плечи девушки и взволнованно спросил:
   – Что случилось, Джен?
   – Ничего.
   – С тобой все в порядке?
   Она кивнула и наконец отвела глаза.
   – Я провела кошмарное утро с мисс Мэдок.
   – У нее нет каких-нибудь родственников, которые могли бы приехать?
   – Кажется, нет. Будет легче, если мы сумеем внушить бедняжке, что дело не стоит на месте. Она вбила себе в голову, будто мистера Мэдока обязательно повесят, и твердит это не умолкая.
   Он крепче обнял Дженис.
   – Бедная моя девочка.
   – Я тут ни при чем. Страшно видеть, как человек, который намного старше, вот так убивается…
   Они минуту или две шли молча. Гарт, не убирая руку, наконец спросил:
   – А с чего она взяла, что Мэдока повесят?
   Дженис взглянула на него. В глазах девушки мелькнула тень, и она потупилась.
   – Не знаю…
   – Джен… мисс Мэдок думает, что он убийца?
   Гарт почувствовал, как она дрожит. Дженис начала:
   – Не знаю… – Голос оборвался на полуслове. Лицо у нее исказилось, и она заплакала – очень тихо, но не пытаясь скрыть слезы, точь-в-точь как в десять лет.
   Гарт обвил ее второй рукой.
   – Джен! Джен, милая. Не плачь… пожалуйста, не надо!
   Он принялся целовать девушку – лоб, изгиб щеки, мокрые плачущие глаза.
   – Джен, не надо, я просто видеть не могу… Все будет в порядке, мы постараемся… Мы привезем мисс Сильвер. Джен, не плачь больше, вот платок, наверняка своего у тебя нет…
   Она перестала плакать. Скольким девушкам он осушал слезы? Дженис взяла платок и вытерла глаза, а потом сказала:
   – Пожалуйста, пусти.
   Гарт продолжал держать ее в объятиях. Смешная маленькая девочка – милая маленькая девочка. Он хотел поцеловать Дженис еще раз, но не смог. В ее взгляде скользнула грусть.
   – Прости, что расплакалась, мужчины этого терпеть не могут. Ничего серьезного… просто мисс Мэдок и…
   Он на мгновение прижался к ее щеке и произнес слова, которые крутились в голове:
   – Смешная маленькая девочка… милая девочка…
   На сей раз Дженис решительно отступила.
   – Спасибо за доброту. Давай лучше пойдем дальше.
   – Мне больше не хочется гулять.
   Она серьезно спросила:
   – А что же ты хочешь?
   Он покраснел.
   – Например, поухаживать за тобой.
   Дженис ощутила в сердце холодок и покачала головой.
   – Нет… неправда.
   Гарт не удержался от смеха.
   – То есть?
   Она взглянула на него спокойно и грустно.
   – Я же сказала – «неправда». Я плакала, и ты меня пожалел, а еще я тебе нравилась, когда была маленькой. Незачем портить приятные воспоминания. Давай лучше останемся друзьями.
   

notes

Сноски

1

   Имеется в виду «Непобедимая армада» – военный флот, направленный в 1588 г. испанским королем Филиппом II против Англии. – Здесь и далее примеч. пер.

2

   Глава образованного в 1940 г. в Великобритании министерства продовольствия.

3

   Рабочий район Лондона.

4

   Герой популярной комической оперы «Терпение» А. Салливана и У. Гилберта.
Купить и читать книгу за 199 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать