Назад

Купить и читать книгу за 75 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Подарки фей

   Знаменитый английский писатель Редьярд Киплинг – лауреат Нобелевской премии по литературе, получивший ее «за наблюдательность, яркую фантазию, зрелость идей и выдающийся талант повествователя». Книга «Подарки фей» – продолжение книги «Пак с Волшебных холмов», которая имеет триумфальный успех и переведена на множество языков мира.
   Во второй части брат и сестра Дан и Уна стали старше и оставили многие детские привычки, но Пак не позабыл их дружбы и познакомил ещё со многими необыкновенными личностями. Перевод Григория Кружкова и Марины Бородицкой сохранил все сказочное очарование оригинала, и книга станет открытием не только для детей, но и для взрослых.


Редьярд Киплинг Подарки фей


Междусловие переводчика

   Здесь, в этом промежутке, когда первый том историй Пака уже прочитан, а новый еще не начат, мы хотели бы обратить ваше внимание на хронологию, рассортировать события по датам и эпохам, насколько это возможно, разумеется.
   Хронология в переводе с греческого «времясловие». В десяти рассказах «Пака с Волшебных холмов» и в одиннадцати новых, вошедших в «Подарки фей», Киплинг избегает прямо называть год и век, когда происходит действие. Читатель сам может догадаться об этом – по упоминанию того или иного короля, по историческому фону. Цель этого Междусловия, предшествующего Предисловию самого Киплинга к его второй книге, – помочь читателю сориентироваться, дать ему путеводную хронологическую нить.
   В двух томах перед нами чуть ли не вся история Англии: и каменный век, и период римского правления в Британии, и нормандское завоевание, и Великая хартия вольностей, и разгром Непобедимой армады, и война с Наполеоном… Столько разных персонажей – древние пастухи и римские солдаты, монахи и викинги, короли и контрабандисты, индейцы и пираты…
   Каждый раз Пак отправляет Дана и Уну на экскурсию в какой-то не известный заранее век – не по порядку веков, как учат в школе, а по своей собственной прихоти. Как будто сажает их в машину времени и нажимает кнопки наудачу – помните, как у Герберта Уэллса? Впрочем, иногда приключение продолжается с того самого места, на котором прервалось в прошлый раз: так образовался цикл из трех рассказов о нормандском рыцаре Ричарде и другой цикл – о римском центурионе – в первом томе. Иногда мы снова встречаем уже известные нам события или уже знакомых персонажей. Истории переплетаются: меч Виланда, например, неожиданно всплывает в рассказе «Золото и закон», а Гэл Чертежник, при первой встрече – человек в зрелых годах, возвращается во втором томе, чтобы рассказать историю, случившуюся с ним в молодости. Но наибольшее впечатление производит возвращение короля Гарольда Храброго, погибшего при Гастингсе и неожиданно являющегося при дворе Генриха Первого дряхлым и слепым старцем… или то был просто сумасшедший самозванец, присвоивший имя короля? Киплинг не дает однозначного ответа.
   В отличие от большинства подражателей, он никогда не рисует своих героев лишь черной или белой краской. Хороши или плохи, например, Глориана (королева Елизавета) или еврейский купец Кадмиэль, утопивший золото, спрятанное в замке Пэвенси? Не хороши и не плохи, а прежде всего убедительны. Верны своему времени и самим себе.
   В рассказах Киплинга действуют известные исторические персонажи: короли, епископы, полководцы… Но они зачастую фигуры второго плана, а на переднем – малоизвестные и просто выдуманные писателем люди. В рассказе об Английской буржуазной революции главным героем выступает отнюдь не король Карл I, боровшийся против парламента и казненный в 1649 году, и не победивший его генерал Кромвель, а странствующий лекарь-астролог, мужественно сражающийся с чумой в глухой деревушке. Киплинг старается показать большие события на фоне своей родной сассекской округи, напомнить, как близко подходит история к дому обычного человека. Могли ли, скажем, Дан и Уна подозревать, что каменная водопойная колода, валяющаяся в саду, была когда-то «чумным камнем», грозным знаком свирепого мора?
   Время Дана и Уны течет в повестях размеренно – от весны к осени, и на следующий год вновь – от весны к осени, хоть ребята и заметно повзрослели во втором томе по сравнению с первым. Но время, куда переносит их Пак, причудливо скачет взад и вперед по оси веков. Вот почему мы сочли полезным дать здесь хронологический указатель рассказов. Исторические периоды мы обозначаем по правлениям королей (как принято у англичан), а в крайнем справа столбце указываем том, в котором напечатан данный рассказ, и его номер по порядку в этом томе.


   Даже при поверхностном взгляде на эту схему виден пропуск XIV и XV веков. Но ведь это как раз период, наиболее полно отраженный в исторических пьесах-хрониках Шекспира! От Ричарда II, вступившего на престол в 1377 году, до Ричарда III, убитого в 1485-м, на чем и закончилась Война Алой и Белой розы. Возникает впечатление, что Киплинг намеренно хотел дать менее известный материал, имея в виду, что Шекспира его юный читатель все равно не минует.
   Внутренний спор Киплинга с Шекспиром заметен еще и по тому, что́ он считает наиболее важным в истории, что ставит во главу угла. Не монархов и не борьбу за трон, как Шекспир, а работников, делателей. Не случаен его интерес к ремесленникам, изобретателям, к техническим новшествам, менявшим облик мира. К плавильщикам металла, кузнецам, строителям, врачам, мореплавателям…
   Для внимательного читателя книга Киплинга, как матрешка, заключает в себе несколько книг, несколько разных планов. С одной стороны, это классика жанра фэнтези – волшебных историй про эльфов и духов. Но это и рассказы из английской истории, насыщенные огромным познавательным материалом. И сверх того – повесть о детях, полная лиризма и скрытой нежности. Книга, уводящая подростка в мир фантазий и воображения, но не ради бегства от жизни, а для того, чтобы еще прочнее прикрепить его к своему месту на земле, к судьбе и долгу человека.

Предисловие Киплинга

   Как-то раз Дан и Уна, брат и сестра, проводившие лето в английском графстве Сассекс, по счастливой случайности встретились с небезызвестным Паком (он же Робин Весельчак, он же Ник из Линкольна, он же Погрей-нос-у-костерка) – последним из того почти исчезнувшего в Англии племени, что зовется у смертных племенем эльфов. Сами же они себя называют Народ С Холмов. Этот самый Пак с помощью волшебных чар Дуба, Ясеня и Терна дал ребятам власть
И видеть, и слышать все то, что ушло, —
Пусть много веков с той поры протекло.

   Время от времени в усадьбе, в лесу и в поле они начали встречаться и беседовать с разными интересными людьми, которых вызывал к ним Пак. Один из них был нормандским рыцарем-завоевателем, другой – центурионом римской армии, еще один – строителем и художником эпохи Генриха Седьмого, и так далее, и тому подобное, как описано в моей книге «Пак с Волшебных холмов».

   На следующий год ребята снова встретились с Паком, и хотя они сделались намного старше, значительно умней и оставили детскую привычку бегать босиком, Пак не забыл старой дружбы и познакомил их еще со многими персонажами минувших дней.
   Он остался верен своему обычаю стирать у них из памяти все, что они узнали во время их общих прогулок и бесед, но в остальном ни во что не вмешивался, так что Дан и Уна могли свободно беседовать в саду и в парке с самыми необыкновенными личностями.
   В историях, которые вы прочтете, я и собираюсь рассказать об этих встречах.
ЗАКЛИНАНИЕ
Возьми в ладонь земли родной —
Английский честный перегной —
И тихо помолись за всех,
Кто в землю лег, – не только тех,
Кто память долгую сердец
Стяжал как царь или мудрец, —
За всех, кто умер и забыт
И вместе с пращурами спит;
Прижми их прах к своей груди,
Жар лихорадки остуди!

Пусть эта горсть земли родной
Утешит скорбь души больной,
Пусть от нее навек пройдет
Горячка мыслей и забот
И стихнет тщетная борьба
С судьбою смертного раба, —
Чтоб ты постигнул наконец,
Как добр и милостив Творец.

Проснись весною до зари
И первоцветов собери,
Не позабудь в июньский день
О розах, прячущихся в тень.
Левкой осенний во дворе,
Вьюнок в холодном декабре:
Они – орудья волшебства
От Пасхи и до Рождества.
Твоя подмога в трудный час,
Лекарство лучшее для глаз.

Доверься им и успокой
Взгляд, отуманенный тоской, —
И ты сокровище найдешь
В родных долинах – и поймешь,
Забыв про грустный календарь,
Что каждый из живущих – Царь!

Холодное железо

   Когда Дан и Уна уговаривались пойти гулять до завтрака, им и в голову не приходило, что сегодня как раз утро Иванова дня. Они только хотели увидеть выдру, которая, как говорил Хобден, охотилась в ручье, а подкараулить ее можно было лишь на рассвете. Когда они на цыпочках выбрались из дома, было еще удивительно тихо, и только часы на церковной башне пробили пять раз. Дан сделал несколько шагов по усеянной росой лужайке и, взглянув под ноги, решительно сказал:
   – Я думаю, ботинки стоит поберечь. Они, бедняжки, тут насквозь промокнут!
   Этим летом детям уже не разрешали ходить босиком, как в прошлом году, но ботинки им мешали, поэтому, сняв и повесив их за связанные шнурки на шею, они весело пошлепали по мокрой траве, на которой так непривычно, не по-вечернему, тянулись длинные тени. Солнце поднялось и порядочно пригревало, но над ручьем еще висели последние клочки ночного тумана. Напав на цепочку выдриных следов, они пошли за ними вдоль берега между зарослями сорных трав и заболоченным лугом. Вскоре след свернул в сторону и сделался неотчетливым – словно полено волокли по траве. Он привел их на Лужайку Трех Коров, оттуда – через мельничную плотину к Кузне, потом – мимо хобденовского сада и, наконец, потерялся в папоротниках и мхах у подножия Волшебного холма. В чаще неподалеку послышались крики фазанов.


   – Ничего не выйдет! – воскликнул Дан, тычась туда и сюда, как сбитая с толку борзая. – Роса уже высыхает, а Хобден говорит, что выдры запросто преодолевают много миль.
   – Мы тоже преодолели много миль, – сказала Уна, обмахиваясь шляпой. – Как тихо! Сегодня будет настоящее пекло! – Она оглядела долину, где еще ни одна труба не начинала дымить.
   – А Хобден-то уже поднялся! – Дан показал на открытую дверь домика у Кузни. – Как ты думаешь, что у него сегодня на завтрак?
   – Один из этих, наверное. – Уна кивнула в сторону большого фазана, гордо шествовавшего к ручью. – Он говорит, что они недурны на вкус в любое время года.
   В нескольких шагах от них откуда ни возьмись выскочил лис, испуганно тявкнул и бросился наутек.
   – Ах, мистер Рейнольдс, мистер Рейнольдс,[1] – произнес Дан, явно подражая Хобдену. – Если бы я только знал, что кроется в твоей хитрой голове, каким бы я был мудрецом!
   – Знаешь, – прошептала Уна, – бывает такое странное чувство, как будто это все уже с тобой было. Когда ты сказал «мистер Рейнольдс», я вдруг почувствовала…
   – Не объясняй! Я почувствовал то же самое. Они переглянулись и разом умолкли…
   – Погоди! – снова начал Дан. – Я, кажется, начинаю соображать. Это связано с лисицей… То, что случилось прошлым летом… Нет, не могу вспомнить!
   – Минуточку! – воскликнула Уна, пританцовывая от волнения. – Это было перед тем, как мы встретили лисицу в прошлом году… Холмы! Волшебные холмы – пьеса, которую мы играли, – ну же, ну!..
   – Вспомнил! – крикнул Дан. – Ясно как день! Это был Пак – Пак с Волшебных холмов!
   – Ну конечно! – радостно подхватила Уна. – И сегодня снова Иванов день!
   Молодой папоротник на пригорке зашевелился, и оттуда вышел Пак – собственной персоной, с зеленой камышинкой в руке.
   – Доброе утро, волшебное утро! Какая приятная встреча! Они пожали друг другу руки, и тотчас же пошли вопросы-расспросы.
   – Вы перезимовали недурно, – подытожил наконец Пак, осмотрев ребят с ног до головы. – Вроде ничего такого худого с вами не приключилось.
   – Нас заставляют носить ботинки, – пожаловался Дан. – Гляди, у меня ноги совсем не загорели. А пальцы как жмет, знаешь?
   – М-да… без ботинок, конечно, другое дело. – Пак повертел своей загорелой, кривой, волосатой ногой и ловко сорвал одуванчик, зажав его между большим и указательным пальцами.
   – Я тоже так умел прошлым летом, – сказал Дан и попробовал повторить, но у него не получилось. – И в ботинках совершенно невозможно лазить по деревьям, – добавил он с досадой.
   – Какая-то польза от них должна быть, раз люди их носят, – глубокомысленно заметил Пак. – Пойдем в ту сторону?
   Они не спеша двинулись к полевым воротам на другом конце покатого луга. Там они помедлили, точь-в-точь как коровы, согревая спины на солнышке и прислушиваясь к жужжанию комаров в лесу.
   – В «Липках» уже проснулись, – сказала Уна, подтягиваясь и цепляясь подбородком за верхнюю жердь ворот. – Видите, печку затопили?
   – Сегодня четверг, не так ли? – Пак повернулся и поглядел на дымок, вьющийся над крышей старого фермерского дома. – По четвергам миссис Винси печет хлеб. В такую погоду булки должны получиться пышными. – Он зевнул, да так заразительно, что ребята тоже зевнули.
   Кусты рядом с ними зашуршали, задрожали и задергались – как будто маленькие стайки неведомых существ пробирались через заросли.
   – Кто это там? Правда, похоже, будто… Народ С Холмов? – осторожно спросила Уна.
   – Это всего лишь мелкие птахи и зверьки, спешащие забраться поглубже в лес от непрошеных гостей, – отвечал Пак уверенно, как опытный лесник.
   – Да, конечно. Я только хотела сказать, по звуку можно было подумать…
   – Насколько я помню, от Народа С Холмов было куда больше шуму. Они устраивались на дневной отдых точь-в-точь, как мелкие птахи устраиваются на ночь. Но, боги мои! как они были заносчивы и горды в те времена! В каких делах и событиях я принимал участие! – вы не поверите.


   – Я уверен, что это жутко интересно! – вскричал Дан. – Особенно после того, что ты рассказал нам прошлым летом!
   – Но заставлял все забыть, едва лишь мы расставались, – добавила Уна.
   Пак рассмеялся и покачал головой:
   – И в этом году вы услышите кое-что. Недаром я дал вам во владение Старую Англию и избавил от Страха и Сомнений. Только в промежутках между рассказами я уж сам покараулю ваши воспоминания, как старый Билли Трот караулил по ночам свои удочки: чуть что – смотает да спрячет. Согласны? – И он плутовато подмигнул.
   – А что нам остается? – засмеялась Уна. – Мы-то ведь не умеем колдовать! – Она скрестила руки на груди и прислонилась к воротам. – А в самом деле, ты мог бы меня заколдовать? Например, превратить в выдру?
   – Сейчас не мог бы. Мешают башмаки, которые у тебя на шее.
   – Я их сниму! – Связанные шнурками ботинки полетели в траву. Дан швырнул свои туда же. – А теперь?
   – Теперь тем более не могу. Ты же мне доверилась. Когда верят по-настоящему, волшебство ни к чему. – Пак широко улыбнулся.
   – Но при чем тут башмаки? – спросила Уна, устраиваясь на верхней перекладине ворот.
   – В них есть Холодное Железо, – объяснил Пак, усевшись рядом с ней. – Гвозди в подметках. В том-то и дело.
   – Ну и что?
   – Да разве ты сама не чувствуешь? Тебе ведь не хочется снова бегать весь день босиком, как прошлым летом? Если честно?
   – Иногда хочется… Но, конечно, не весь день. Я же уже большая, – вздохнула Уна.
   – А помнишь, – вмешался Дан, – ты говорил нам год назад – ну, тогда, после представления на Длинном Скате, – будто не боишься Холодного Железа?
   – Я и не боюсь. Но Спящие Под Крышей – так Народ с Холмов называет людей – те подвластны Холодному Железу. Оно окружает их с самого рождения: железо ведь есть в каждом доме. Всякий день они держат его в руках, и судьба их так или иначе зависит от Холодного Железа. Так повелось с незапамятных времен, и тут уж ничего не поделаешь.


   – Как это? Я что-то не совсем понял, – признался Дан.
   – Это долгая история.
   – До завтрака еще полно времени! – заверил его Дан и вытащил из кармана большущий ломоть хлеба. – Мы, когда уходили, на всякий случай пошарили в кладовке.
   Уна тоже достала горбушку, и оба они поделились с Паком.
   – Из «Липок»? – спросил он, вонзая крепкие зубы в поджаристую корочку. – Узнаю выпечку тетушки Винси.
   Ел он точь-в-точь как старый Хобден: откусывал боковыми зубами, жевал не спеша и не ронял ни крошки. Солнце вспыхивало в оконных стеклах старого фермерского дома, и безоблачное небо над долиной медленно наливалось жаром.
   – Что до Холодного Железа… – обратился наконец Пак к ерзавшим от нетерпения ребятам, – Спящие Под Крышей бывают порой так беспечны! Приколотят, например, подкову над крыльцом, а над задней дверью – забудут. А Народ С Холмов тут как тут. Проберутся в дом, отыщут младенца в зыбке – и…
   – Знаю, знаю! – закричала Уна. – Украдут и оставят взамен маленького оборотня.
   – Чепуха! – строго сказал Пак. – Все эти байки про оборотней придуманы людьми, чтобы оправдать их дурную заботу о детях. Не верь им! Была б моя воля, я привязал бы этих нерадивых к ободу телеги и гнал плетьми через три деревни!
   – Но так теперь не делают, – заметила Уна.
   – Что не делают? Не бьют плетьми или не оставляют детей без присмотра? Некоторые люди и некоторые поля совсем не меняются. Но Народ С Холмов никогда не подменивал детей. Бывало, что войдут на цыпочках, пошепчут, повьются вокруг колыбельки, у печки – чуток поколдуют или волшебный стишок набубнят, набормочут – вроде как чайник поет на плите, но когда ребенок начнет подрастать, ум его повёрнут уже совсем не так, как у его сверстников и товарищей. Хорошего в этом мало. Я, например, не позволял проделывать такие штуки в здешних местах. Так и заявил сэру Гийону.
   – Кто это – сэр Гийон? – спросил Дан. Пак воззрился на него в немом изумлении.
   – Неужели не знаете? Сэр Гийон из Бордо, наследник короля Оберона. Некогда отважный и славный рыцарь, он заблудился и пропал по дороге в Вавилон. Это было очень давно. Слышали песню «До Вавилона много миль»?
   – Конечно, – смутившись, ответил Дан.
   – Так вот, сэр Гийон был молод, когда эту песню только начали петь. Но вернемся к проделкам с младенцами в люльках. Я говорил сэру Гийону на этой самой поляне: «Если тебе охота возиться с Теми, Кто Из Плоти И Крови, – а я вижу, что это твое сокровенное желание, – то почему бы тебе не приобрести человеческого младенца честно, в открытую, и не воспитать его возле себя, подальше от Холодного Железа? Тогда, вернув его обратно в мир, ты мог бы обеспечить ему блестящее будущее».
   «Слишком много хлопот, – отвечал мне сэр Гийон. – Дело это почти невыполнимое. Во-первых, младенца надо взять так, чтобы не причинить зла ни ему самому, ни матери, ни отцу. Во-вторых, он должен быть рожден подальше от Холодного Железа – в таком доме, где Железа никогда не водилось, и в-третьих, во все дни, пока он не вырастет, его надо оберегать от Холодного Железа. Трудное это дело», – и сэр Гийон отъехал от меня в глубоком раздумье.
   Случилось так, что на той же неделе, в день Одина (так в старину называлась среда), был я на базаре в Льюисе, где продавали рабов, – вот как сейчас продают свиней на рынке в Робертсбридже. Только у свиней кольца в носу, а у рабов – на шее.
   – Кольца? – переспросил Дан.
   – Ну да, железные, в четыре пальца шириной и в палец толщиной, вроде тех, что бросают в цель на ярмарках, только с особым замком. Такие ошейники для рабов когда-то изготовляли и в здешней кузне, а потом укладывали в ящики с дубовыми опилками и отправляли для продажи во все концы Старой Англии. Спрос на них был большой! Да, так вот, на том базаре один местный фермер купил себе молодую рабыню с младенчиком на руках и завел перебранку с продавцом из-за ребенка: на что, мол, этакая обуза? Он, видите ли, хотел, чтобы новая работница помогла ему отогнать домой скотину.
   – Сам он скотина! – воскликнула Уна, сердито стукнув голой пяткой по забору.


   – А тут, – продолжал Пак, – девушка и говорит: «Это не мой младенец, его мать шла вместе с нами, да померла вчера на Грозовом холме».
   «Ну, так пусть о нем позаботится церковь, – обрадовался фермер. – Отдадим его святым отцам, пусть вырастят из него славного монаха, а мы, с Божьей помощью, отправимся домой».
   Дело шло к вечеру. И вот он берет малыша на руки, относит к церкви Святого Панкратия и кладет у входа – прямо на холодные ступени. Тут я тихонько подошел сзади и, когда он нагнулся, дохнул этому малому в затылок. Говорят, что с того дня он все мерз и не мог согреться даже у жаркого очага. Еще бы!.. Короче говоря, подхватил я ребеночка и помчался восвояси быстрей, чем летучая мышь к себе на колокольню.
   Ранним утром в четверг, в день Тора, – вот таким же утром, как нынче, – пришел я по первой росе прямехонько сюда и опустил младенца на траву перед Холмом. Народ, конечно, высыпал мне навстречу.
   «Так ты все-таки раздобыл его?» – спрашивает меня сэр Гийон, уставившись на малыша совсем как простой смертный.
   «Да, – говорю, – и теперь самое время раздобыть ему поесть».
   Младенец и впрямь вопил во все горло, требуя завтрака. Когда женщины унесли его кормить, сэр Гийон повернулся ко мне и снова спросил:
   «Откуда он родом?»
   «Понятия не имею. Может быть, месяц небесный и утренняя звезда ведают о том. Насколько я мог разобрать при лунном свете, на нем нет ни метки, ни родимого знака. Но ручаюсь, что родился он вдали от Холодного Железа, потому что родился он на Грозовом холме. И забрал я его, не причинив никому никакого зла, ибо он сын рабыни и мать его умерла.
   «Тем лучше, Робин, тем лучше! – воскликнул сэр Гийон. – Тем дольше ему не захочется уходить от нас. О, мы обеспечим ему блестящее будущее – и через него станем влиять на Спящих Под Крышей, как нам всегда хотелось».
   Но тут подошла супруга сэра Гийона и увела его внутрь холма: поглядеть, что за удивительный ребенок им достался.
   – А кто была его супруга? – спросил Дан.
   – Леди Эсклермонд. Она тоже была когда-то женщиной из плоти и крови, пока не последовала за сэром Гийоном «за овраг» – как у нас говорят. Ну, меня-то младенцами не удивишь, так что я остался снаружи. И вот, слышу, в Кузне, вон там – Пак показал на домик Хобдена, – загремел молот. Для работников было еще слишком рано, но я вдруг подумал: сегодня четверг, день Тора. Тут потянуло ветром с северо-востока, древние дубы зашумели, заволновались, как когда-то, и я подкрался поближе – посмотреть, что там такое.
   – И что же ты увидел?
   – Кузнеца, который ковал Холодное Железо. Он стоял ко мне спиной. Когда он закончил, то взвесил готовую вещь на ладони, размахнулся и зашвырнул ее далеко через долину. Я видел, как она блеснула на солнце, но не успел заметить, куда она упала. Неважно! Я-то знал: рано или поздно ее найдут.
   – Откуда ты знал? – удивился Дан.
   – Я узнал кузнеца, – сказал Пак, понизив голос.
   – Это был Виланд?[2] – спросила Уна.
   – В том-то и дело, что нет. С Виландом мы бы нашли, о чем потолковать. Но это был не он, нет… – Палец Пака прочертил в воздухе странный знак, вроде полумесяца. – Затаившись в траве, я следил, как былинки колышутся у меня перед носом, пока ветер не стих и кузнец не исчез, забрав свой молот.


   – Так это был Тор? – прошептала Уна.
   – Кто же еще? Это был день Тора. – Пак снова начертил в воздухе тот самый знак. – Я не стал ничего рассказывать сэру Гийону и его госпоже. Уж если накликал беду, не стоит делиться с соседом. К тому же я ведь мог и ошибиться. Может быть, он взялся за молот от скуки, хоть это на него и не похоже. Может, просто выбросил ненужную железяку. Как знать! В общем, я помалкивал, радуясь вместе со всеми на нашего малыша. Это был чудесный ребенок, и Народ С Холмов так его полюбил! – они бы мне все равно не поверили.
   Ко мне малыш привязался сразу. Как только он научился ходить, мы с ним обошли весь этот Холм. Хорошо ему ковылялось по густой траве и мягко падалось. Он всегда знал, когда наверху занимается день, и сразу же начинал возиться и стучаться под Холмом, точно матерый кролик в норе, повторяя: «Откой! откой!», пока кто-нибудь, кто знал заклинание, не выпускал его наружу. И тут уж он пускался искать меня по всем закоулкам, только и слышно бывало: «Робин! Где ты?»


   – Вот лапочка! – засмеялась Уна. – Как бы я хотела на него посмотреть!
   – Мальчишка был хоть куда! А когда пришло ему время учиться волшебству – заклинаниям и так далее, – помню, как он сиживал вечерами на склоне холма, повторяя слово за словом нужный стишок и порой пробуя его силу на каком-нибудь прохожем. И когда птицы опускались рядом или дерево склоняло перед ним свои ветки, он, бывало, кричал: «Робин! Гляди – вышло!» – и снова шиворот-навыворот лопотал слова заклинания, а у меня не хватало духу объяснить ему, что это не чары подействовали, а лишь любовь к нему и птиц, и деревьев, и всех обитателей Холма. Когда он стал поуверенней говорить и научился произносить заклинания без запинки, как мы, его все больше стало тянуть в мир. Особенно его интересовали люди, ведь он и сам был из плоти и крови.
   Видя, что он может запросто шнырять между людьми, живущими под крышей, вблизи Холодного Железа, я стал брать его с собой в ночные вылазки, чтобы он мог получше изучить людей, но при этом следил, чтобы он ненароком не коснулся чего-нибудь железного. Это было не так трудно, как кажется, ведь в домах помимо Холодного Железа есть множество других вещей, привлекательных для мальчишки. Бедовый был парень! Не забуду, как я его взял с собой в «Липки» – в первый раз ему случилось побывать под крышей дома. Теплый дождь накрапывал снаружи. От запаха деревенских свеч и висящих под стропилами копченых окороков – да еще в тот вечер набивали перину – у него помутилось в голове. Не успел я его остановить – мы прятались в пекарне, – как он полыхнул таким шутейным огнем, со сполохами и гуденьем, что люди, визжа, выскочили в сад, а одна девочка впотьмах опрокинула улей, и пчелы – он-то никак не думал, что они на такое способны, – искусали беднягу так, что он вернулся домой с лицом, распухшим, как картошка.
   Сэр Гийон и леди Эсклермонд пришли в ужас. Уж как они ругали бедного Робина – мол, мне нельзя больше доверять ребенка и все такое прочее. Только Мальчик на эти слова обращал не больше внимания, чем на пчелиные укусы. Наши вылазки продолжались. Каждую ночь, как только темнело, я высвистывал его в зарослях папоротника, и мы уносились куролесить между Спящими Под Крышей до самой зари. Он задавал мне уйму вопросов, а я отвечал, как умел. Пока мы снова не попали в переделку! – Пак поерзал немного на воротах, отчего перекладина закачалась и заскрипела.
   В Брайтлинге мы наткнулись на одного мерзавца, который дубасил во дворе свою жену. Я как раз собирался перекувырнуть его носом через колоду, как мой Мальчик спрыгнул с изгороди и бросился на защиту. Жена, конечно, тут же приняла сторону мужа, и, пока тот колотил Мальчика, она пустила в ход свои ногти. Мне пришлось исполнить огненный танец на грядке с капустой, сверкая, как Брайтлингский маяк, чтобы они испугались и убежали в дом. Зелено-золотой костюм Мальчика был разодран в клочья, ему досталось не меньше двадцати синяков от палки, да вдобавок все лицо было расцарапано в кровь. В общем, выглядел он как гуляка из Робертсбриджа в понедельник утром.


   «Робин, – говорил он мне, пока я пытался счистить с него грязь пучком травы, – я что-то не понимаю Спящих Под Крышей. Я хотел защитить эту женщину, и вот что я получил за это, Робин!»
   «Чего же еще можно было ожидать? – возразил я. – Как раз был случай применить одно из твоих заклинаний – вместо того, чтобы бросаться на человека втрое тяжелее тебя».
   «Я не подумал, – сознался он. – Но один раз я его здорово треснул по башке – лучше всякого заклинания. Видел?»
   «У тебя из носа каплет. Не утирай кровь рукавом, ради бога, – возьми подорожник». Я хорошо представлял себе, что скажет леди Эсклермонд.
   Но ему было все равно. Он был счастлив, как цыган, укравший коня. Грудь его золотой курточки, в пятнах крови и приставших травинках, выглядела как древний алтарь после жертвоприношения.
   Конечно, Народ С Холмов во всем обвинил меня. Мальчик, по их мнению, ни в чем не мог быть виноват.
   «Вы же сами хотели, чтобы он жил между людьми и влиял на них, когда придет время, – оправдывался я. – И вот, когда он делает первые попытки, вы сразу начинаете бранить меня. Я-то тут при чем? Это его собственная природа толкает его к людям».
   «Мы не желаем, чтобы его первые шаги были в этом роде, – заявила леди Эсклермонд. – Мы готовили ему блестящее будущее – а не эти ночные проделки, прыжки через забор и прочие цыганские штучки».
   «Я не виню тебя, Робин, – добавил сэр Гийон, – но и я считаю, что ты мог бы получше смотреть за Мальчиком».
   «Шестнадцать лет я берег его от Холодного Железа, – отвечал я. – Вы знаете не хуже меня, что, как только он в первый раз коснется Холодного Железа, он навсегда обретет свою судьбу, какое бы будущее вы ему ни прочили. Чего-нибудь да стоят мои заботы».
   Сэр Гийон, будучи мужчиной, был уже готов согласиться, что я прав, но леди Эсклермонд с истинно материнским жаром сумела его переубедить.
   «Мы тебе очень благодарны, – сказал сэр Гийон, – но в последнее время, как нам кажется, ты слишком много гуляешь с ним на Холме и вокруг».
   «Что сказано, то сказано, – ответил я. – И все же я надеюсь, что вы передумаете».
   Я не привык отчитываться перед кем-либо на моем собственном Холме и никогда бы не потерпел этого, если бы не любовь к нашему Мальчику.
   «Об этом не может быть и речи! – воскликнула леди Эсклермонд. – Пока он здесь, со мной, ему ничего не грозит. А ты его доведешь до беды!»
   «Ах, вот как! – возмутился я. – Так слушайте же! Клянусь Ясенем, Дубом и Терном, и молотом Тора вдобавок (тут Пак снова прочертил в воздухе таинственную двойную дугу), что пока Мальчик не обретет свою судьбу, какова бы она ни была, вы можете на меня не рассчитывать».


   Сказал – и умчался от них быстрей, чем дымок улетает от вспыхнувшего фитилька свечи. Сколько они ни звали меня, все было напрасно. Хотя я и не давал им слова совсем забыть о Мальчике – и я приглядывал за ним внимательно, очень внимательно!
   Когда он убедился, что я пропал (не по своей воле!), ему пришлось больше прислушиваться к тому, что говорили опекуны. Их поцелуи и слезы в конце концов прошибли его, убедили, что он был раньше несправедлив и неблагодарен. А там начались новые праздники, игры и всякое волшебство – лишь бы отвлечь его мысли от Спящих Под Крышей. Бедный мой дружок! Как часто он звал меня, а я не мог ни ответить, ни даже подать знак, что нахожусь рядом!
   – Совсем не мог ответить? – поразилась Уна. – Наверное, Мальчик был очень одинок…
   – Конечно, не мог, – подтвердил Дан, о чем-то глубоко задумавшийся. – Разве ты не поклялся в этом молотом самого Тора?
   – Молотом Тора! – гулко и протяжно откликнулся Пак, и тут же продолжал обыкновенным голосом: – Конечно, не видя меня, Мальчик чувствовал себя очень одиноко. Он начал изучать науки и премудрости (у него были хорошие учителя), но я видел, как часто он подымал взгляд от книг, чтобы вглядеться в мир Спящих Под Крышей. Он учился складывать песни (и тут учителя у него были хорошие), но пел эти песни спиною к Холму, лицом к людям. Уж я-то знаю. Я сидел и печалился вместе с ним – совсем рядом, на расстоянии кроличьего прыжка. Потом ему пришло время изучать Высшую, Среднюю и Низшую магию. Он обещал леди Эсклермонд, что не будет приближаться к Спящим Под Крышей, так что ему приходилось развлекаться тенями и картинами.
   – Какими картинами? – переспросил Дан.
   – Это очень легкое волшебство – скорее баловство, чем волшебство. Я вам как-нибудь покажу. Главное, что оно совершенно безвредно – разве напугает каких-нибудь забулдыг, возвращающихся из таверны. Но я чувствовал, что дело этим не кончится, и следил за ним неотступно. Чудный был парень – второго такого не найти! Помню, как он гулял вместе с сэром Гийоном и леди Эсклермонд, которым приходилось обходить то борозду, где оставило след Холодное Железо, то кучу шлака с забытым в ней совком или лопатой, а ему так хотелось отправиться прямиком к Живущим Под Крышей – его туда как магнитом тянуло… Славный парень! Ему готовили блестящее будущее, но никак не решались отпустить его одного в мир. Не раз я слышал, как они предупреждали его об опасностях, да беда в том, что сами они не желали слушать предупреждений. И случилось то, что должно было случиться.


   В одну из душных ночей я видел, как Мальчик спустился с Холма, окутанный каким-то тревожным свечением. Зарницы вспыхивали в небе, и тени, трепеща, пробегали по долине. Ближние перелески и кусты огласились лаем борзых свор, а лесные просеки заполнились рыцарями, едущими верхом сквозь молочные копны тумана, – все это, конечно, было создано его собственным волшебством. А над долиной в лунном свете лепились и громоздились призрачные замки, и девушки махали руками из окон, но замки вдруг превращались в ревущие водопады, и вся картина затмевалась мраком его тоскующего молодого сердца. Конечно, меня не смущали эти детские фантазии – меня бы и магия Мерлина не испугала. Но я горевал вместе с моим Мальчиком – я шел за ним сквозь смерчи и вспышки призрачных огней и томился его тоскою… Он метался взад-вперед, словно бычок на незнакомом лугу, – то совсем один, то окруженный призрачными псами, а то во главе отряда рыцарей несся на крылатом коне на помощь плененным призрачным девам! Не думал я, что ему под силу такое колдовство, но так бывает с мальчиками, когда они незаметно вырастают.
   В час, когда сова во второй раз возвращается с добычей в гнездо, я увидел сэра Гийона с его госпожой, спускающихся на лошадях с Волшебного холма. Они были довольны успехами Мальчика – вся долина сверкала от его колдовства – и обсуждали, какое блестящее будущее его ждет, когда они наконец отпустят его жить к людям. Сэр Гийон представлял его великим королем, а его супруга – замечательным мудрецом, прославленным своими знаниями и добротой.
   И вдруг мы увидели, как вспышки его тревог, бегущие по облакам, вдруг померкли, словно упершись в какую-то преграду, и лай его призрачных псов внезапно умолк.
   «Это Колдовство борется с другим Колдовством, – воскликнула леди Эсклермонд, натягивая поводья. – Кто же там противостоит ему?»
   Я промолчал, ибо считал, что это не мое дело – возвещать о приходах и уходах Аса Тора.
   – Но откуда ты знал? – спросила Уна.
   – Потянуло ветром с северо-запада, пронизывающим и знобким, и, как в прошлый раз, затрепетали ветки дуба. Призрачный огонь взметнулся вверх – одним изогнутым лепестком пламени – и умчался бесследно, будто задули свечу. Град, как из ведра, посыпался с неба. Мы слышали, как Мальчик бредет по Длинному Скату – там, где я вас впервые встретил.
   «Сюда, сюда!» – вскрикнула леди Эсклермонд, простирая руки в темноту.
   Он медленно брел вверх – и вдруг споткнулся обо что-то там, на тропе. Конечно, он был лишь обыкновенным смертным.
   «Что это такое?» – удивился он.
   «Погоди, не трогай, малыш! Берегись Холодного Железа!» – воскликнул сэр Гийон, и оба они стремглав поскакали вниз, крича на ходу.


   Я не отставал от них, и все-таки мы опоздали. Мальчик, видно, тронул Холодное Железо, потому что волшебные кони вдруг резко остановились и с храпом встали на дыбы.
   И тогда я рассудил, что время явиться перед ними в своем собственном обличье.
   «Как бы там ни было, он поднял его. Наше дело теперь – узнать, что это такое, ибо в этой вещи заключена его судьба».
   «Сюда, Робин! – позвал мальчуган, едва услышав мой голос. – Что это я такое нашел, не понимаю».
   «Погляди получше, – откликнулся я. – Может быть, оно твердое и холодное, с драгоценными камнями наверху? Тогда это королевский скипетр».
   «Ничуть не похоже», – сказал он, сгорбившись и ощупывая железный предмет. Было слышно, как что-то лязгнуло в темноте.
   «Может быть, у него есть рукоять и две острые кромки? – спросил я. – Тогда это рыцарский меч».
   «Ничего такого нет, – отвечал он. – Это не нож и не подкова, не плуг и не крюк, и я не видел ничего подобного у людей». Он присел на корточки, возясь со своей находкой.
   «Что бы это ни было, ты догадываешься, кто его потерял, Робин, – сказал мне сэр Гийон. – Иначе бы ты не стал задавать эти вопросы. Скажи же нам, если сам знаешь».
   «Можем ли мы помешать воле Кузнеца, который выковал эту вещь и оставил там, где оставил?» – прошептал я и тихо поведал сэру Гийону то, чему был свидетелем у Кузни в день Тора, в тот самый день, когда я принес младенца на Волшебный холм.
   «Увы, прощайте, мечты! – молвил сэр Гийон. – Это не скипетр, не меч и не плуг. Но, может быть, это мудрая книга в тяжелом переплете с железными застежками? Может быть, в ней блестящее будущее для нашего Мальчика?»
   Но мы-то знали, что только утешаем сами себя. И леди Эсклермонд лучше всех почувствовала это своим женским сердцем.
   «Тур айе! Во имя Тора! – воскликнул Мальчик. – Оно круглое, без концов – это Холодное Железо, в четыре пальца шириной и в палец толщиной, и на нем что-то написано».
   «Прочти, если можешь разобрать», – крикнул я. К тому времени тучи рассеялись, и сова снова вылетела из леса на добычу.
   Ответ не замедлил. Это были руны, написанные на железе, и звучали они так:
Исполнится судьба,
Известная немногим,
Когда ребенок встретит
Холодное Железо.

   Он теперь стоял, выпрямившись в лунном свете, наш Мальчик, и на шее у него блестел тяжелый железный ошейник раба.
   «Вот оно как!» – прошептал я. Впрочем, он еще не защелкнул замок.
   «Какую это означает судьбу? – спросил сэр Гийон. – Ты имеешь дело с людьми и ходишь под Холодным Железом. Растолкуй же нам, научи, как быть».
   «Растолковать я могу, а научить – нет, – отвечал я. – Значение этого Кольца в том, что носящий его отныне и навек должен жить среди Спящих Под Крышей, повиноваться им и делать, что прикажут. Никогда ему не стать господином даже над собой, не говоря уже о других людях. Он будет отдавать вдвое больше, чем получает, и получать вдвое меньше, чем отдает, до последнего своего дыхания; и когда перед смертью он сложит с себя ношу, окажется, что все его труды ушли впустую».


   «О злой, жестокосердный Тор! – воскликнула леди Эсклермонд. – Но взгляните! взгляните! Застежка еще не застегнута! Он еще может снять кольцо. Он еще может к нам вернуться. Слышишь, мой Мальчик?» – Она приблизилась к нему так близко, как только смела, но ей было невозможно коснуться Холодного Железа. Мальчик и впрямь еще мог снять свой ошейник. Он поднял руки к горлу, как бы ощупывая кольцо, и тут замок щелкнул и встал на место.
   «Так получилось», – виновато улыбнулся он.
   «Иначе и не могло получиться, – подтвердил я. – Но утро уже близко, и если вы хотите прощаться, прощайтесь не откладывая, ибо после восхода солнца Холодное Железо станет его господином».
   Они сели рядом – все втроем – и так, заливаясь слезами, прощались друг с другом до самого восхода. Славный был мальчик – другого такого уж не найти.
   Когда настало утро, Холодное Железо сделалось господином его судьбы, и он ушел работать к Спящим Под Крышей. Вскоре он повстречал девушку себе по сердцу, они поженились и нарожали, как говорится, кучу детей. Может быть, этим летом и вы встретитесь с кем-нибудь из их потомства».
   «Господи! – вздохнула Уна. – А что делала бедная леди Эсклермонд?»
   «Что можно поделать, если сам Ас Тор положил Холодное Железо на тропу юноши? Они с сэром Гийоном утешались мыслью, что успели многому научить своего Мальчика и он все-таки сможет влиять на Спящих Под Крышей. Он и впрямь был славный мальчик! Но не пора ли завтракать? Пожалуй, я немного пройдусь с вами».
   Они дошли до сухой, прогретой солнцем лужайки, заросшей папоротником, когда Дан вдруг толкнул в бок Уну, и она, остановившись, быстро натянула на ногу один ботинок.
   – Эй, Пак! – с вызовом сказала она. – Тут нет вокруг ни Дуба, ни Ясеня, ни Терна, и вдобавок, – она встала на одну ногу, – смотри! Я стою на Холодном Железе. Что ты будешь делать, если мы не уйдем отсюда? – Дан тоже влез в один ботинок, ухватясь за руку сестры, чтобы крепче стоять на одной ноге.


   – Что-что? Вот оно, человеческое нахальство! – Пак обошел их вокруг, разглядывая ребят с явным удовольствием. – Вы и впрямь думаете, что я не могу обойтись без горсточки сухих листьев? Вот что значит избавиться от Страха и Сомнений! Ну, сейчас я вам покажу!

   …………………………………………………………………
   Через минуту они влетели как угорелые в домик Хобдена, крича, что набрели в папоротниках на гнездо диких ос, и требуя, чтобы сторож скорее отправился с ними и выкурил этих опасных ос.
   Хобден, который как раз закусывал холодным жареным фазаном (его неизменный скромный завтрак), только махнул рукой:
   – Чепуха! Еще не время для осиных гнезд. Да и не стану я копать на Волшебном холме ни за какие деньги. Э, да вы занозили ногу, мисс Уна! Сядьте и наденьте второй башмак. Вы уже большая, негоже вам шастать босиком на голодный желудок. Отведайте-ка моего цыпленка.
ХОЛОДНОЕ ЖЕЛЕЗО
Серебро – служанкам, золото – для дам,
Медь и бронза – для работы добрым мастерам.
«Так-то так, – сказал Барон, облачась в доспех, —
Но холодное железо одолеет всех».

И восстал он с войском против Короля:
Осадил высокий замок, сдать его веля.
Но пушкарь на башне молвил: «Ну уж нет!
Смертоносное железо – вот вам наш ответ».

Полетели ядра с неприступных стен,
Многих тут поубивало, многих взяли в плен.
Сам Барон в темнице, без людей своих:
Так холодное железо одолело их.

«На тебя, – сказал Король, – зла я не держу:
Я верну тебе твой меч – и освобожу».
«О, не смейся надо мной! – отвечал барон. —
Я железом, не тобою, нынче побежден.

Для глупца и труса – слезы и мольбы,
А для непокорных – прочные столбы.
Ты всего меня лишил – так и жизнь возьми!
Лишь холодное железо властно над людьми».

«Позабудь, – сказал Король, – нынешний мятеж.
Вот тебе вино и хлеб: пей со мной и ешь.
Пей во имя Девы и навек пойми,
Как железо стало силой меж людьми».

И своей рукою хлеб Он преломил,
И питье и яства сам благословил.
«Видишь на руках моих язвы от гвоздей?
Вот как вышло, что железо в мире всех сильней.

Страждущим страданье, стойкость мудрецам,
И бальзам на раны – всем истерзанным сердцам.
Я простил твою вину, искупил твой грех:
Ведь холодное железо впрямь сильнее всех.

Сильному – корона, удалому – трон,
Власть даруется тому, кто властвовать рожден».
На колени пал Барон и вскричал: «О да!
Но холодное железо верх возьмет всегда.
В крест забитое железо верх возьмет всегда».

Глориана

ДВА БРАТА
Бесстрашие и Честь,
Где вы теперь – Бог весть!
В мрак легендарный, недоступный взору,
Без вести и следа
Ушли вы навсегда
Навстречу верной смерти и позору.

Кругом цвела весна,
Но, не испив вина
Из доверху налитой хмелем чаши,
Покинули вы пир,
Едва призвал кумир
На свой алтарь сердца и жизни ваши!

И вы на край земли
С собою унесли
Награду, что дороже всей Вселенной.
Что значат смерть и страх
Тому, на чьих устах
Жив поцелуй Бельфебы несравненной!

   «Ивнячок», небольшой огороженный лесок, где хранились шесты для хмеля, составленные вместе наподобие индейских вигвамов, отдали Дану и Уне в полное их владение, когда они были совсем маленькими. Сделавшись постарше, они еще ревнивей стали охранять свое исключительное право на это маленькое Королевство. Садовник Филлипс, прежде чем взять из Ивнячка жердочку для бобов, непременно спрашивался у Дана с Уной, старый Хобден не мог поставить там капкан на кролика без разрешения (которое возобновлялось каждую весну). Это было так же немыслимо, как сорвать с большой ивы объявление, написанное тушью на куске коленкора:
«Взрослым без сопровождения детей вход в Королевство запрещен».