Назад

Купить и читать книгу за 33 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Сталки и компания

   У русского читателя наконец-то появилась возможность прочесть качественный перевод одного из лучших произведений Редьярда Киплинга. В этом почти автобиографическом романе рассказывается о веселой и многотрудной жизни учеников английской частной школы. Аркадий Стругацкий был настоящим фанатом «Сталки и компании». Именно главный герой этой книги – «великий человек столетия», хулиган и хитрец Сталки – вдохновил братьев Стругацких на создание образа Сталкера.


Редьярд Киплинг Сталки и компания

СТАЛКИ И КОМПАНИЯ

   Памяти Кормела Прайса, ректора Юнайтед сервис колледжа, Вествард Хо!, Байдфорд, Северный Девон.
   1874-1894
Да восхвалим же мужей
Славных без тщеславья,[1]
Их заветный мудрый труд,
Беззаветный долгий труд,
Незаметный тайный труд,
Предстающий явью!

Шквал на сушу вынес нас
Без еды, без платьев.
Голый берег среди скал.
Хижин дюжина меж скал.
Семилетье среди скал -
И двух сотен братьев.

Здесь достойные мужи
Нас, избрав, учили,
Не скупясь на бич и плеть:
Ежедневно – бич и плеть
(Памятуй сейчас и впредь!) -
Ибо нас любили.

Нам открылись сто дорог
(каждому – иная):
Мемфис, Троя, Вавилон,
Гималайский дикий склон,
Зной полуденных сторон,
Города Китая!

Так отплатим же мужам
Славным – славной данью,
Ибо, зная жизни смысл,
В нас вложили здравый смысл,
В полном смысле Высший смысл -
Тот, что выше знанья!

Мы вольны в своих путях,
Но всего свободней
Те, кто помнят, что един
Вечный мира властелин,
Войн и мира господин -
Промысел Господний.

Так учили нас мужи:
Чтобы без подпорок
Встать с колен – берись за труд
И, начав, окончи труд;
Хочешь, нет ли – места тут
Нет для отговорок.

Слуги древка и клинка,
Крючьев абордажных,
Что мы в силах дать Царям?
Что мы в дар несем Царям?
Жар сердец несем Царям -
Чистых, непродажных.

Так учили нас мужи
Долго, раз от разу:
Нерушим и тверд закон,
Чти предписанный закон,
Преступать не смей закон,
Выполняй приказы.

Если ты в чужом краю
Принял бремя власти -
Честно подданным служи,
Не ища похвал, служи,
Не внимая льстивой лжи
И не тщась о счастье.

Мы учились у мужей,
И не знали сами,
Что учились, – но когда
Чередой прошли года,
То прозрели: все года
Их наука с нами.

И да будет же хвала
Их уму и силе:
Ведь они день изо дня,
От самих себя гоня
Радость нынешнего дня, -
Завтрашний творили!

Так восхвалим же мужей
Славных без тщеславья,
Их заветный мудрый труд,
Беззаветный долгий труд,
Незаметный тайный труд,
Предстающий явью![2]

В ЗАСАДЕ

   Летом все толковые ученики строили на поросшем дроком холме за колледжем шалаши – хлипкие строения из колючих веток, с торчащими корнями и шипами, которые, поскольку подобное строительство строго запрещалось, представлялись дворцами наслаждений. И уже пятое лето подряд Сталки[3], Мактурк и Жук (это еще было до того, как они удостоились отдельной комнаты), уподобившись бобрам, строили себе убежище, где можно было поразмыслить и покурить.
   Ничто в них не внушало мистеру Прауту, классному руководителю, доверия; относился к ним с подозрением и Фокси – хитрый рыжеволосый школьный сержант. Единственное, чем он занимался, – это ходил в теннисных туфлях, носил с собой бинокль и коршуном налетал на вредных мальчишек. Стоит только бросить поле без присмотра, как они тут же забираются в свой шалаш – Фокси знал повадки своих жертв; но Провидение подвигло мистера Праута, известного в школе под прозвищем Топтун из-за размера ног, на собственное расследование: бдительный Сталки заметил следы его лап на полу в шалаше, когда забрался в него, чтобы забыть о Прауте и об уроках с томиком Сертеса[4] и новой вересковой трубкой. Сталки действовал стремительнее, чем Робинзон Крузо, увидевший следы. Он спрятал трубки, подмел обломки спичек и пошел предупреждать Жука и Мактурка.
   Но Сталки (это было в его характере) не отправился к своим дружкам, пока не встретился и не поговорил с человечком по имени Хартопп, президентом Общества естествознания – организации, к которой Сталки относился довольно презрительно. Хартопп был удивлен, когда мальчик смиренно – а он был мастер по этой части – предложил себя, Жука и Мактурка в качестве кандидатов, признался, что всегда испытывал интерес к первому цветению, ранним бабочкам и перелетным птицам, и предложил, если, разумеется, мистер Хартопп сочтет подходящими их кандидатуры, начать новую жизнь немедленно. Хартопп, как и все преподаватели, был человеком подозрительным, но он был энтузиастом, его нежную чуткую душу ранили случайно подслушанные замечания троицы, и особенно Жука. Поэтому он проявил милосердие к этому раскаявшемуся грешнику и записал их имена в свою книгу.
   И только после этого Сталки нашел Жука и Мактурка в классе. Они распихивали книги, собираясь тихо провести день в зарослях дрока, который они называли «колючки».
   – Тревога, – спокойно произнес Сталки. – Сегодня после обеда я обнаружил около нашего домика изящные следы Топтуна. Слава богу, что они такие огромные.
   – Черт! Ты спрятал наши трубки? – спросил Жук.
   – Нет, конечно! Я оставил их валяться посреди домика. Ты, Жук, совсем тупой! Или считаешь, что только ты умеешь шевелить мозгами? В любом случае мы не можем теперь пользоваться шалашом. Топтун будет следить за нами.
   – Дьявол! Еще чего не хватало! – задумчиво произнес Мактурк, вытаскивая учебники из-за пазухи. Ребята обычно носили целые библиотеки, заполняя все пространство под одеждой между воротником и ремнем. – Хорошенькое дело! Это означает, что весь семестр мы будем под подозрением.
   – Почему? Топтун ведь нашел только шалаш. Он и Фокси теперь будут за ним следить. Он никак с нами не связан, просто нужно, чтобы нас не видели там какое-то время.
   – Хорошо, а куда нам теперь податься? – спросил Жук. – Ведь это же ты выбирал это место, а я... я хотел почитать сегодня.
   Сталки взгромоздился на стол и начал барабанить каблуками по скамейке.
   – Ты, Жук, унылое животное. Иногда я думаю, что надо бросить вас всех. Вы когда-нибудь видели, чтобы дядя Сталки забыл о вас? His rebus infectis[5]... после того, как я обнаружил следы человека в нашем шалаше, я нашел Хартоппа... destricto ense[6]... с сачком. Я покорил Хартоппа. Сказал, что ты, Жук, будешь писать статьи для охотников на насекомых, если он запишет тебя. Сказал ему, что ты, Турок, очень любишь бабочек. Во всяком случае я успокоил нашего Хартофеля, и теперь мы охотники на насекомых.
   – А какой в этом смысл? – спросил Жук.
   – Слушай, Турок, дай-ка ему!
   В интересах науки границы были значительно раздвинуты для членов Общества естествознания. Они могли бродить практически где угодно, держась в стороне от домов: мистер Хартопп лично отвечал за их поведение.
   Жук сразу же все понял, как только Мактурк принялся колотить его.
   – Я осел, Сталки! – закричал он, прикрывая руками наиболее уязвимые места. – Все! Pax[7], Турок, я осел.
   – Продолжай, Турок. Согласен, что дядя Сталки великий человек?
   – Великий, – ответил Жук.
   – Все равно охота на насекомых – дурацкое занятие, – сказал Мактурк. – Как это вообще делается?
   – Смотри, – ответил Сталки, поворачиваясь к шкафчикам малолеток. – Малышня отлично разбирается в естествознании. Вот ботанический ящичек юного Брейбрука. – Он выудил пучок полусгнивших корней и закрыл крышку. – Мне кажется, сразу же начинаешь походить на опытного профессионала. Вот геологический молоток Клея из младшего класса. С молотком может ходить Жук. А тебе Турок, лучше раздобыть где-нибудь сачок для бабочек.
   – Да лучше я провалюсь на месте, – с большим чувством произнес Турок. – Жук, дай-ка мне молоток.
   – Хорошо, я не гордый. Сталки, сбрось нам со шкафчиков вон тот сачок.
   – Вот это другое дело! Да он еще и складной! Шикарно живет эта малышня. Сделан наподобие удочки. Бог ты мой, мы выглядим как настоящие охотники на насекомых! А теперь послушайте дядю Сталки! Мы пойдем на скалы ловить бабочек. Там редко кто бывает. Но нам придется много ходить. Поэтому ты лучше оставь книгу здесь.
   – Не придется! – заупрямился Жук. – Я не собираюсь лишаться удовольствия из-за дурацких бабочек.
   – Ну и взмокнешь весь. Лучше возьми моего «Джорокса»[8]. Хуже тебе уже не будет.
   Взмокли они все: Сталки быстрым шагом повел их на запад вдоль скал, расположенных у подножья покрытых дроком холмов, пересекая заросшие утесником овраги. Они не замечали ни скачущих кроликов, ни порхающих рябчиков, а относящиеся к геологии высказывания Турка были абсолютно непечатными.
   – Мы что, в Кловелли собрались? – выдохнул он наконец, и они повалились на траву; внизу гудело море, а из леса дул летний ветерок. Они смотрели на овраг, наполовину заросший старым высоким, ярко цветущим утесником, который поднимался по склону, переходя в бахрому колючек, а затем – в густой смешанный лес пополам с остролистом. Казалось, половина оврага заполнена золотым огнем, поднимающимся к краю скалы. Ближняя к ним сторона была покрыта травой, в которой блестели предупредительные таблички.
   – Ну и свирепый тип, – сказал Сталки, читая ближайшую табличку: «Преследуются по всей строгости закона. Д. М. Дэбни, полковник, мировой судья» и так далее. – По-моему, никто в здравом уме сюда и не сунется.
   – Прежде чем преследовать кого-то по закону, нужно сначала доказать, что был причинен ущерб! Невозможно судить человека, если он просто прошел по твоей земле, – сказал Мактурк, отец которого владел многими акрами земли в Ирландии. – Это все ерунда!
   – Рад слышать, потому что это похоже на то, что нам нужно. Да не туда. Жук, ты, что, совсем слепой? Нас будет видно за полмили вокруг. Сюда, и сложи свой мерзкий сачок.
   Жук отсоединил от кольца сетку, сунул ее в карман, сложил ручку, образовав палку длиной около полуметра, а кольцо нацепил себе на пояс. Сталки повел всех в сторону леса примерно в полукилометре от моря, и они дошли до самой опушки с кустарником.
   – А теперь мы проползем сквозь дрок, и никто нас больше не увидит, – заявил великий тактик. – Давай, Жук, отправляйся на разведку. Ф-ф! Ф-ф! Чую запах лисы.
   Двигаясь на четвереньках и лишь иногда придерживая очки, Жук влез в кустарник и вскрикивая от боли, объявил оттуда, что нашел отличную лисью тропу. Жук обрадовался, потому что Сталки все время щипал его a tergo[9]. Они поползли по туннелю, который, по всей вероятности, был дорогой для животных, обитавших в овраге. На радость троице туннель кончался на краю скалы торфяной площадкой размером несколько квадратных метров, окруженной стенами и крышей из непроходимых зарослей дрока.
   – Черт! Здесь можно только лежать и больше ничего, – сказал Сталки, засовывая нож в карман. – Посмотрите!
   Он раздвинул перед собой жесткие стебли и сразу же словно открылось окно, в котором виднелся вдалеке остров Ланди, а внизу, метрах в шестидесяти, лениво плескалось море, пошевеливающее прибрежную гальку. Слышались крики сидящих на уступах галок, писк и стрекот из невидимых ястребиных гнезд. Тщательно прицелившись, Сталки плюнул на спину молодому кролику, нежившемуся на солнце внизу, там, где мог удержаться разве что горный кролик. Огромные черно-серые чайки пытались перекричать галок; заполнявший воздух густым ароматом ковер цветов казался живым от гнездившихся в нем птиц, которые пели и затихали, когда над ними проносились тени ястребов, круживших в небе, а на торфяных проплешинах оврага прыгали и резвились кролики.
   – Ух ты! Вот так место! Вот это настоящее естествознание, – сказал Сталки, набивая трубку. – Разве это не великолепно? Великое, древнее море! – Он еще раз одобрительно плюнул вниз и замолчал.
   Мактурк и Жук вытащили книги и легли, подперев подбородки. Море хрипело и булькало; птицы, распуганные сначала пришельцами, вернулись на свои места, мальчишки погрузились в чтение в густой, теплой, сонной тишине.
   – Ну, привет, сторож появился, – сказал Сталки, осторожно закрывая «Страдания Хэндли»[10] и глядя сквозь кустарник. На востоке, на линии горизонта, появился человек с ружьем. – Черт возьми, он вроде бы садится.
   – Подумает, что мы браконьеры, – сказал Жук. – Что хорошего в этих фазаньих яйцах? К тому же они всегда тухлые.
   – Он может и в лес пойти. Не хотелось бы так скоро беспокоить полковника, мирового судью Д. М. Дэбни. Быстро в колючки и сидим тихо! Возможно, он следит за нами.
   Жук уже полз вверх по туннелю. Было слышно, как человек, проламывающийся сквозь кусты утесника, страшно ругался.
   – Ай-йя, рыжая негодница. Вижу тебя! – Сторож вскинул ружье к плечу и выпалил из обоих стволов. Дробь ударила в сухие стебли кустарника вокруг ребят, большая лиса проскочила между ногами Сталки и скрылась за краем скалы.
   В молчании они добрались до леса: исцарапанные, взъерошенные, разгоряченные, но незамеченные.
   – Еле ноги унесли, – сказал Сталки. – Ей-богу, дробь пролетела прямо сквозь мои волосы.
   – Ты видел ее? – воскликнул Жук. – Я почти ее коснулся! Какая здоровенная! И совершенно не воняла! Эй, Турок, в чем дело? Тебя ранило?
   Худое лицо Мактурка было жемчужно-белым; его обычно полуоткрытый рот был крепко сжат, а глаза блестели. Только один раз они видели его в таком состоянии – в печальную пору гражданской войны.
   – Знаешь, это все равно что убийство, – хрипло произнес он, вытаскивая колючки из головы.
   – Ну, он не попал в нас, – сказал Сталки. – Мне кажется, это было забавно. А ты куда собрался?
   – Я собираюсь найти его дом, если он вообще существует, – сказал Мактурк, продираясь сквозь кустарник. – Я все скажу этому полковнику Дэбни.
   – Ты сошел с ума? Он скажет, что и поделом нам. Он пожалуется нас. И будет публичная порка. Не будь ослом, Турок, подумай о нас!
   – Ты дурак! – обернулся в ярости Мактурк. – Ты считаешь, я думаю о нас? Речь идет о стороже!
   – Он свихнулся, – сказал Жук в отчаянии, когда они последовали за Мактурком. Действительно это был какой-то другой Турок – надменный, резкий и важный. Они прошли через заросли кустарники до лужайки, где пожилой джентльмен с седыми бакенбардами и клюшкой в руке перемежал удары с ругательствами.
   – Вы полковник Дэбни? – спросил Турок каким-то незнакомым надтреснутым голосом.
   – Я... я... а вы... – он смерил Турка взглядом. – А кто... какого черт-та вам нужно? Вы распугали моих фазанов. И не вздумайте возражать. И нечего смеяться. (При слове «фазаны» лицо Мактурка, и так-то не большого красавца, исказила жуткая ухмылка.) Вы разоряете птичьи гнезда. Можете не прят-т-ать свою шляпу – я знаю, что вы из колледжа. И не вздумайте возражать. Эт-то вы. Немедленно ваше имя и номер, сэр! Хотели поговорить со мной? Да? Видели таблички? Должны были видеть. И не вздумайте возражать. Это все вы, вы! Черт-т! Черт-т!
   Он задохнулся от переполнявших его эмоций. Мактурк заговорил, притоптывая ногой и немного заикаясь – два верных признака того, что он теряет терпение. А чего он-то сердится, если он нарушитель?
   – П-п-ослушайте, сэр. В-в-ы что, охотитесь на лис[11]? Если не вы, то тогда ваш сторож. Мы его видели! Мне н-н-не важно, что вы о нас думаете, но это нехорошо. Это разрушение добрых отношений между соседями. Ч-ч-еловек должен ознакомить всех с правилами охраны. Это хуже, чем убийство, потому что невозможно предъявить юридические претензии. – Мактурк, путаясь, цитировал своего отца, а пожилой джентльмен в этот момент издавал горлом какие-то хрипы.
   – Вы знаете, кто я? – наконец булькнул он. Сталки и Жук затрепетали.
   – Нет-т, сэр, и мне все равно, будь вы даже из Дублинского замка[12]. Ответ-тьте немедленно как джентльмен джентльмену. Вы охот-титесь на лис или нет?
   Четырьмя годами ранее Сталки и Жук осторожно пытались выбить из Мактурка его ирландский акцент! Видимо, он совершенно рехнулся или его хватил солнечный удар, его просто убьют после этого – сначала этот старый джентльмен, а потом ректор. Публичная порка для всей троицы – самое малое из того, что их ожидает. Но вдруг, не веря своим глазам и ушам, они увидели, что старый джентльмен совершенно сник. Возможно, это было затишье перед бурей, но...
   – Это не я, – он продолжал булькать.
   – Тогда вы должны уволить своего сторожа. Он не может находиться в одном графстве ни с богобоязненной лисой, ни с другими животными... в это время года!
   – Вы пришли специально, чтобы сказать мне это?
   – Ну конечно же, вот непонятливый человек, – он топнул ногой. – А вы что, не сделали бы то же самое, если бы это произошло на моей земле?
   Забыто было все... все: и колледж, и уважительное отношение к старшим! Мактурк снова шагал по лиловым бесплодным горам дождливого западного побережья, где на каникулах он был вице-правителем четырех тысяч пустынных акров, единственным сыном в трехсотлетнем доме, хозяином разваливающейся рыболовной шлюпки и идолом бесхитростных арендаторов своего отца. Это был разговор землевладельца с равным ему – бездна призывала бездну[13], – и старый джентльмен услышал этот призыв.
   – Я прошу прощения, – сказал он. – Я искренне прошу прощения перед вами и перед древней страной. А теперь, не могли бы вы быть настолько любезны, чтобы рассказать вашу историю?
   – Мы были в вашем овраге, – начал Мактурк. Он говорил то как школьник, то, когда вдруг его охватывало чувство справедливости, как негодующий помещик и закончил историю следующими словами: – Поэтому, вы понимаете, он уже привык к этому. Я... мы... никому не хочется обвинять соседа, но в данном случае я взял на себя смелость...
   – Я понимаю. Очень хорошо понимаю. У вас были все основания... Позор!.. Да, да, прост-то позор!
   Парочка двинулась по лужайке плечом к плечу, и полковник Дэбни говорил с ним как мужчина с мужчиной.
   – А все из-за того, что уволили рыбака... рыбака... который отвечал за ловлю омаров. Достаточно, чтобы погубить даже репутацию архангела! И не вздумайте возражать. Это так! Ваш отец прекрасно воспитал вас. Да. Я был бы рад с ним познакомиться. Очень рад. А эти юные джентльмены? Они ведь англичане. И не вздумайте возражать. Они пришли вместе с вами? Удивительно! Как удивительно! При современном состоянии нашего образования я и не мог подумать, что три мальчика могут быть так хорошо воспитаны. Но из уст[14]!.. Нет, нет! Ни за что! И не вздумайте возражать. Нет! От шерри у меня всегда побаливает печень, но... немножко пива? А? Пиво и небольшая закуска? Сколько времени прошло с тех пор как я был мальчишкой... отвратительные создания, но правило подтверждается исключениями. Да женщины тоже.
   Их обслуживал на террасе седой дворецкий. Сталки и Жук молча ели, а Мактурк с горящим взглядом продолжал непринужденно и величественно вещать, и старый джентльмен принимал его как брата.
   – Мой дорогой, конечно, вы можете приходить когда угодно. Я же сказал, что исключения подтверждают правило. Нижний овраг? Мой дорогой, приходит-те когда хотите, только не тревожьте моих фазанов. Можете с двумя своими друзьями. И не вздумайте возражать. Нет и нет! Я запрещу пользоваться ружьем. Приходит-те, когда угодно. Я не буду следить за вами, а вам необязательно навещать меня. Еще ст-такан пива? Я говорю вам, он был рыбаком и станет рыбаком снова, сегодня же. Непременно! Я готов утопить его. Провожу вас до ворот. Мои люди не совсем... э... приучены к мальчикам, но вас они теперь будут знать.
   Он распрощался с ними, наговорив массу комплиментов, у высоких ворот со сторожкой, на аллее, поросшей расщепленными дубами; они стояли молча, и даже Сталки, который играл вторую, если не сказать совсем безмолвную скрипку, смотрел на Мактурка как на существо из другого мира. Два стакана крепкого домашнего пива повергли юношу в состояние меланхолии, и он, медленно шагая, сунув руки в карманы, тихо завыл: «О дорогая Пэдди, знаешь ли ты, что происходит на свете?»[15]
   При любых других обстоятельствах Сталки и Жук набросились бы на него, поскольку эта песня была запрещена: она была предана анафеме, это был грех почище колдовства. Но после того что он сделал, они только в молчании пустились вокруг него в пляс, пока он радостно не опустился на землю.
   Сигнал к чаю прозвенел, когда они находились еще в полумиле от колледжа. Мактурк вздрогнул и вернулся в действительность. Мечты о славе владельца поместья на каникулах исчезли. И он снова был учеником английского колледжа, говорившем на английском.
   – Это было великолепно, Турок! – великодушно признал Сталки. – Никогда не думал, что ты на такое способен. Теперь у нас до конца семестра будет шалаш, где нас просто никто не сможет поймать за шиворот. Ура! Ура! Ура, ура! Враг повержен! Слышите, враг повержен!
   Они бешено завертелись на каблуках, повизгивая при слове «повержен», что вполне напоминало победную песнь древнего человека, а затем слетели вниз с холма по дороге от газометра прямо навстречу своему преподавателю, который целый день провел в «колючках», наблюдая за покинутым шалашом.
   К сожалению, воображение мистера Праута всегда рисовало ему темную сторону вещей, поэтому он, как правило, мрачно смотрел на юнооких херувимов[16]. Ученики, как он это понимал, должны посещать занятия и в любой момент могут быть вызваны для объяснения. Но он слышал, как Мактурк открыто высмеивал крикет... и даже занятия; взгляды Жука порочили достоинство учебного заведения, и мистер Праут никогда не мог понять, не издевается ли над ним мягкий, улыбающийся Сталки. Разумеется, мальчики – поскольку такова человеческая природа – делали где-то что-то нехорошее. Он надеялся, что ничего серьезного не произошло, но...
   – Тара-ра-рам-там-там! Враг повержен! Слышите! – продолжая крутиться на каблуках, Сталки влетел в столовую, как танцующий дервиш.
   – Трам-тарарам-там-там! Враг повержен! Слышите! – влетел следом за ним Жук с вытянутыми вперед руками.
   – Трам-тарарам-там-там! Враг повержен! Слышите! – прохрипел Мактурк.
   Может, ему и показалось, но мистер Праут явственно ощутил запах пива, после того как мальчишки проскочили мимо.
   К несчастью, его преподавательский ум всегда побуждал его посоветоваться с коллегами. Приди он со своими невзгодами в кабинет к Хартоппу выкурить трубочку, вероятно, удалось бы избежать конфуза. Но судьба привела его к Кингу, коллеге воспитателю, который не был его другом, но испытывал жгучую ненависть к Сталки и компании.
   – Так-так! – воскликнул Кинг, выслушав рассказ и потирая руки. – Удивительно! В моем классе ни у кого этого даже в мыслях нет.
   – Но, вы знаете, у меня на самом деле нет точных доказательств.
   – Доказательства! Этот Жук – отъявленный негодяй! Кому они нужны?! Полагаю, что сержанту не трудно будет их добыть? Уж Фокси-то умеет управляться с любыми хитрецами в моем заведении. Конечно, они куда-то ходили курить и пить. Знаю я этих юнцов. Они считают, что это придает им мужественности.
   – Однако в школе у них нет сторонников и потом они определенно... э-э... грубы с младшими, – сказал Праут, который с интересом наблюдал издали, как Жук возвращал сачок готовому расплакаться младшекласснику.
   – Ага! Они презирают обычные радости жизни! Самоуверенные негодяи! Что-то в этой ирландской усмешечке Мактурка меня раздражает. К тому же они никогда не действуют открыто. Это абсолютно осознанная наглость. Вы знаете, что я категорически против того, чтобы вмешиваться в работу других воспитателей, но им нужно преподать урок, Праут. Их нужно хорошенько проучить, чтобы умерить их самонадеянность. Был бы я на вашем месте, я бы понаблюдал бы с неделю за их выходками. Такие мальчишки (может быть, я льщу себе, но мне кажется, что этих мальчишек я знаю) не становятся охотниками за насекомыми просто потому, что они вдруг это полюбили. Скажи сержанту, чтобы глаз с них не сводил, и конечно же, я в своих передвижениях буду тоже за ними присматривать.
   – Ти-ра-ла-ла-ла! Враг повержен! Слушай меня! – неслось из глубины коридора.
   – Отвратительно! – сказал Кинг. – Где они научились этим непристойным звукам? Их нужно хорошенько проучить.
   В последующие несколько дней уроки не слишком заботили мальчиков. В их распоряжении было все поместье полковника Дэбни, где они могли играть, и они исследовали его с хитростью краснокожих и аккуратностью взломщиков. Иногда они входили в ворота на верхней дороге, потихонечку втираясь в доверие к сторожу и его жене, спускались в овраг и возвращались по скалам; в другой раз они начинали с оврага, а затем поднимались на дорогу.
   Они были осторожны и старались не сталкиваться с полковником, он уже сыграл свою роль, и они не хотели до конца исчерпать его радушие, они не хотели также, чтобы их видели на горе, благо они могли передвигаться скрытно. Для уединения ими было выбрано пристанище в кустарнике на краю скалы. Жук окрестил это место Благословенный Остров Авес[17] за его покой и уединение, трубки и табак были спрятаны в укромном углублении в скале на расстоянии вытянутой руки, а с официальной точки зрения их положение было неуязвимым.
   Ибо, заметьте, полковник Дэбни не приглашал их в свой дом. Поэтому им не нужно было просить специального разрешения на визит, а школьные правила были достаточно строги на этот счет. Он просто разрешил им пользоваться своей территорией, и, поскольку они были официальными охотниками на насекомых, их границы простирались до его табличек в овраге и до сторожки у ворот на холме.
   Они сами были поражены собственными возможностями.
   – А даже если бы это было и не так, – произнес Сталки, лежа на спине и уставившись в синее небо. – Даже если предположить, что мы забрались на три-четыре километра за границу, никто не проберется сюда через колючки, если не знает туннеля. Насколько это лучше, чем лежать прямо за колледжем... сидеть в клубах синего дыма каждый раз, когда хотим покурить? Разве ваш дядя Сталки...
   – Нет, – отозвался Жук: он лежал на краю скалы и задумчиво поплевывал вниз. – Мы должны поблагодарить за это Турка. Турок – великий человек. Турок, дорогой, ты одурачил нашего Топтуна.
   – Дремучий старый осел! – ответил Турок, погруженный в чтение.
   – Мы вызываем у них подозрения, – сказал Сталки. – Топотушка наш почему-то всегда очень подозрителен, а Фокси каждый раз ходит так, будто собирается...
   – Снять с тебя скальп, – подхватил Жук. – Фокси – это бестолковый Чингачгук.
   – Бедный Фокси, – сказал Сталки. – Он собирается поймать нас. Он мне вчера заявил в гимнастическом зале: «Я слежу за вами, мистер Коркран. Я предупреждаю вас ради вашего же блага». Тогда я сказал ему: «Вы бы лучше не делали этого, а то у вас будут неприятности. Я предупреждаю вас ради вашего же блага». Фокси был в ярости.
   – Да, но для Фокси это просто спорт, – сказал Жук. – А вот у Топтунчика-то всегда что-то нехорошее на уме. Не удивлюсь, если он подумал, что мы напились.
   – Я напился только один раз... на каникулах, – задумчиво произнес Сталки, – и меня ужасно тошнило. Но тут любой запьет, имея в воспитателях такую скотину, как Топтун.
   – Если бы на занятиях мы постоянно бы кричали «Отлично, сэр» и стояли бы на одной ноге и тупо улыбались бы каждый раз, когда он говорит «Вот так, детки! Правильно?» – и твердили бы «Да, сэр!», «Нет, сэр!», «О, сэр!» или «Конечно, сэр!», как все эти грязные малолетки, тогда бы Топтун считал нас паиньками, – усмехнулся Турок.
   – Поздно начинать.
   – Хорошо. Топотушка хочет как лучше. Но... он осел. И... мы демонстрируем ему свое отношение к нему как к ослу. Итак!.. Топтун не любит нас. Вчера вечером после молитвы он сказал, что он нам in loco parentis[18], – пробормотал Жук.
   – Черта с два! – воскликнул Сталки. – Это значит, что он замышляет что-то необычное. Последний раз, когда он сказал мне это, он заставил меня писать триста строк за то, что я танцевал качучу в десятой спальне. Loco parentis, черт побери! Да какая разница, если мы счастливы?[19] У нас-то все в порядке.
   Так оно действительно и было, и их ощущение собственной правоты приводило Праута, Кинга и сержанта в недоумение. У бессовестных мальчишек все обычно налицо. Они торопливо пытаются проскользнуть мимо здания теннисной площадки, они нервно улыбаются, когда их расспрашивают. Они возвращаются смущенные, еле успевая к звонку. Они кивают, подмигивают друг другу, хихикают и разбегаются при приближении учителя. Но Сталки и его дружки оставили уже давно позади эти проявления юности. Они беспечно шагали вперед и возвращались в отличной форме, слегка освежившись клубникой со сливками в будке у ворот.
   Вместо кровожадного рыбака сторожем назначили привратника, а его жена все время баловала мальчишек. Привратник же подарил им белку, которую они представили в Обществе естествознания, успокоив тем самым Хартоппа, который желал знать, что они делают для науки. Фокси старательно прокладывал дорожки в кустарнике за одинокой гостиницей у перекрестка, и было странно видеть Праута и Кинга – преподаватели из учительской редко дружили друг с другом, – идущими вместе в одном направлении, а именно на северо-восток.
   А Благословенный Остров находился на юго-западе.
   – Что-то они мудрят, – сказал Сталки. – Может, что-то прикрывают?
   – Это я придумал, – ответил Жук, сладко улыбаясь. – Я спросил Фокси, не пробовал ли он там пива, и это немного его оживило. Они ведь с Топтуном все кружились вокруг нашего старого шалаша, ну я и подумал, что, может, им нужно сменить обстановку.
   – Да, но это не может длиться вечно, – сказал Сталки. – Топтун набухает, как грозовая туча, а Кинг потирает свои мерзкие лапы и скалится как гиена. Он ужасно раздражен. И когда-нибудь взорвется.
   День этот наступил несколько раньше, чем они предполагали, – в тот день, когда сержант, задача которого состояла в том, чтобы записывать всех нарушителей дисциплины, не появился на дневной перекличке.
   – Может, устал от пивных? Уже, наверное, полностью растратился, высматривая нас в бинокль, – сказал Сталки. – Удивительно, что он раньше не догадался. Видели, как Топтун покосился на нас, когда мы отозвались? Топтун тоже с ними. Ти-ра-ла-ла-ла! Враг повержен! Слушай меня! Пошли!
   – На Авес? – спросил Жук.
   – Конечно, но я не курю aujourdui[20]. Parceque je[21] все-таки pence[22], что за нами будут suivi[23]. Мы медленно пойдем вдоль скал и дадим Фокси время, чтобы он двигался параллельно с нами по верху.
   Они направились в купальни и вскоре обогнали Кинга.
   – Ах, не смею прерывать вас. Разумеется, проводите научные исследования? Я верю, что вы получаете от этого удовольствие, мои юные друзья.
   – Ну видите! – воскликнул Сталки, когда они отошли на расстояние, на котором он не мог их слышать. – Он просто не может хранить тайну. Он будет ждать у бань, пока не появится Топтун. Они уже везде были, где можно, но вдоль скал не ходили, и теперь думают, что накрыли нас. Можно не торопиться.
   Они шли неторопливо через овраги, пока не достигли линии предупредительных табличек.
   – Послушайте. Если Фокси что-то почует, то прискачет сюда. Когда вы услышите, как он продирается сквозь кустарник, идите прямо на Авес. Им нужно поймать нас flagrante delicto[24].
   Они нырнули в кустарник, под прямым углом к тоннелю, не таясь прошли по траве и тихо залегли на Авесе.
   – Ну, что я говорил? – Сталки осторожно отложил трубки и табак. Сержант прислонился к изгороди и, тяжело дыша, пытался рассмотреть в бинокль что-то в зарослях, но с таким же успехом он мог смотреть сквозь мешок с песком. Вслед за сержантом появились Праут и Кинг. Они стали что-то обсуждать.
   – Ага! Фокси не нравятся эти таблички, и колючки ему тоже не нравятся. Теперь мы пройдем по туннелю и пойдем в сторожку! Ого! Они отправили Фокси в укрытие.
   Сержант, по пояс в зарослях, продирался со страшным шумом сквозь кустарник, оглушенный шумом собственного передвижения. Мальчики добрались до леса и стали смотреть вниз сквозь кусты остролиста.
   – Адский шум! – неодобрительно сказал Сталки. – Не думаю, что это обрадует полковника Дэбни. Думаю, мы доберемся до сторожки и раздобудем какой-нибудь еды. А представление можно наблюдать и оттуда.
   Неожиданно мимо них рысцой пробежал сторож.
   – Так, кто там шастает по оврагу? Ох, хозяин осерчает, – проворчал он.
   – Та, эта... браконьеры, – ответил Сталки с девонширским акцентом, который был для них langue de guerre[25].
   – Щас я им задам! – сторож нырнул в овраг, похожий на воронку, который вскоре начал заполняться звуками, среди которых отчетливо выделялся голос Кинга:
   – Продолжайте, сержант. А вы, сэр, оставьте его в покое. Он выполняет мой приказ.
   – А ты че тут раскомандовался, рыжий? Вылазь оттуда и давай к хозяину. Вылазь из кустов! – И потом к сержанту: – Я знаю мальчишек, которых ты ищешь. Но у них ушки на макушке. Ты их заполучишь, только если они помрут. Вылазь, пошли к хозяину! Он тебе покажет мальчишек. А вы там ждите, за забором.
   – Расскажи все хозяину. Вы же можете все ему рассказать, сержант! – крикнул Кинг. Сержанту, похоже, ничего не оставалось, кроме как подчиниться.
   Жук, растянувшийся в полный рост на торфе за сторожкой, буквально грыз землю, корчась от хохота. Сталки пнул его, вернув в вертикальное положение. Сталки сохранял полную серьезность, а Мактурка выдавала только подергивающаяся щека.
   Они постучали в дверь сторожки, где им всегда были рады.
   – Ой, ребятушки мои дорогие, заходите, садитесь, – сказала женщина. – Моего-то они не тронут. Он им покажет. Задаст им! Вот ягоды и сливки. Мы в Дартмуре не забываем своих друзей. А эти-то, они совсем другие. Сахару? Мой-то раздобыл для вас барсука, ребятушки. Он там, в сарае в коробке.
   – Мы заберем его, когда пойдем. Вы-то, наверно, заняты. Мы посидим чуть-чуть у вас, – сказал Сталки. – Да нас не надо развлекать. Не обращайте на нас внимания. Да. Как много сливок!
   Женщина удалилась, вытирая руки о фартук, и они остались в гостиной одни. За окнами со свинцовыми ромбовидными переплетами послышались шаги по гравийной дорожке, а затем раздался голос полковника Дэбни, чистый, как звуки горна.
   – Чит-тать умеете? Глаза у вас есть?! И не вздумайте возражать. Есть!
   Жук схватил вышитую салфеточку с дивана, набитого конским волосом, заткнул ею себе рот и скатился на пол.
   – Видели мои т-таблички? Ваш долг? Это наглость, сэр-р. Ваш долг не заходить на мою тер-рит-торию. Он говорит о долге, МНЕ! Ну и ну, ты, ублюдочный браконьер, ты меня будешь учить алфавиту! Ревет в кустах, как бык! Мальчишки? Мальчишки? Мальчишки? Значит, держите мальчишек дома! Я за ваших мальчишек не отвечаю. Но я вам не верю. Не верю ни единому вашему слову! У вас нехороший взгляд – злобный, вороватый, лицемерный. Такой взгляд может погубить репутацию архангела! И не вздумайте возражать! Да, да! Сер-ржант? Позор, наихудшее приобретение Ее Величества. Сержант на пенсии, занимающийся браконьерством! О, черт! Но я буду благор-роден. Я буду милостив. Клянусь, я буду сама гуманность! Вы видели мои т-таблички или вы не видели их? И не вздумайте возражать! Видели! Молчат-ть, сержант!
   Двадцать один год в армии наложили отпечаток на Фокси – он повиновался.
   – А т-теперь, мар-рш отсюда! – Высокие ворота у сторожки с лязгом закрылись. – Мой долг! Какой-то сер-ржант талдычит мне про долг! – пыхтел полковник Дэбни. – Боже мой! Опять сер-ржанты!
   – Это Кинг! Это Кинг! – выдавил Сталки, уткнувшись головой в подушку. Мактурк рвал зубами коврик перед блистающим чистотой камином, а на диване Жук сотрясался от эмоций. Сквозь толстое оконное стекло фигуры выглядели искаженными и грозными.
   – Я... я протестую против такого обращения. – Кинг, видимо, только что взобрался на гору. – Этот человек выполняет свой долг. Сейчас... сейчас я дам вам свою визитку.
   – Он еще во фланелевом костюме! – Сталки снова уткнулся в подушку.
   – К сожалению, к моему глубокому сожалению... у меня нет ничего с собой, но меня зовут Кинг, сэр, я воспитатель в колледже, и я готов... я абсолютно готов... ответить за действия этого человека. Мы видели троих...
   – Вы видели таблички?
   – Да, должен признать, мы их видели, но в данных обстоятельствах...
   – Я нахожусь in loco parentis, – добавился к дискуссии голос Праута. Они слышали, как он часто дышал.
   – Чево? – полковник Дэбни становился ирландцем все больше и больше.
   – Я отвечаю за этих мальчиков, которые находятся под моим наблюдением.
   – Под вашим? Неужели? Т-тогда я должен сказать, что вы подаете им очень плохой пример, черт-товски плохой, если можно так выразиться. Я не собственник ваших мальчишек. Я не видел ваших мальчишек, и я скажу вам, что если в каждом из эт-тих кустов сидело по мальчишке, вы все равно не имеете никакого права подниматься сюда из оврага и пугат-ть всех на свете. И не вздумайте возражать. Да, да. Вы должны были прийти в сторожку как хр-ристиане, а не бегат-ть за мальчишками вдоль и попер-рек моих владений. Это вы-то in loco parentis? Да, но я еще не совсем забыл латынь и скажу вам: «Quis custodiet ipsis custodes»[26]. Если уж воспитатель нар-рушает закон, то как можно винить в этом мальчишек?
   – Но если бы я мог поговорить с вами наедине...
   – Нам не о чем говорить с вами наедине! Вы сколько угодно можете быть наедине, но с т-той стороны ворот. Желаю вам всего наилучшего.
   Ворота лязгнули во второй раз. Они подождали, пока полковник Дэбни вернется домой, а затем попадали друг на друга не в силах перевести дыхание.
   – Вот это да! О, мой Кинг! О, мой Топтун! О, мой Фокси! Само рвение, мистер Тихоня[27]! – Сталки вытер глаза. – «Вот это да! Чиновник готов!»[28] Нам пора идти, а то мы опоздаем на чай.
   – Во-во-возьмем барсука и осчастливим Хартоппа. О-о-осчастливим их всех, – всхлипывал Мактурк, нащупывая дверь и пиная растянувшегося перед ним Жука.
   Они нашли животное в зловонной коробке, оставили две монеты по полкроны в качестве оплаты и побрели домой. Только иногда барсук начинал рычать, напоминая им полковника Дэбни, и они два или три раза роняли его в приступах неудержимого хохота. Они еще не совсем пришли в себя, когда их встретил Фокси у теннисной площадки, чтобы сообщить, что они должны отправиться в спальню и ждать там, пока их не вызовут.
   – Хорошо, тогда передайте эту коробку Хартоппу, во всяком случае, мы кое-что сделали для Общества естествознания, – сказал Жук.
   – Боюсь, это не поможет вам, юные джентльмены, – торжественно произнес Фокси. Его разум было глубоко потрясен случившимся.
   – Спокойствие, Фоксибус, – Сталки достиг наивысшей стадии икоты. – Мы... мы никогда не бросим вас, Фокси. Гончие, преследующие лис в кустарнике, разве не свидетельство порока?.. Нет, вы правы. Мне... мне немного не по себе.
   «На этот раз они зашли далеко, – думал про себя Фокси. – Слишком далеко. Но, должен сказать, что алкоголем от них не пахнет. И потом, это на них непохоже. Кингу и Прауту тоже досталось, как и мне. Это успокаивает».
   – Нужно собраться, – сказал Сталки, поднимаясь с кровати, на которую он рухнул, войдя в спальню. – Изображаем оскорбленную невинность... как всегда. Мы понятия не имеем, зачем нас вызвали, так?
   – Без объяснений. Лишили чая. Публично заклеймят позором, – сказал Мактурк, беспокойно перебегая глазами с места на место. – Черт, это все серьезно.
   – Держись, пока Кинг не выйдет из себя, – сказал Жук. – Он злобный хрыч и в конце концов сорвется. Праут тоже дьявольски осторожен. Следите за Кингом и при первой же возможности жалуемся ректору. Они этого очень не любят.
   Их вызвали в кабинет классного руководителя. Кинг и Фокси поддерживали Праута, а под мышкой у Фокси были три розги. Кинг торжествующее ухмылялся – он увидел слезы на щеках мальчишек, – слезы от приступов хохота еще не успели просохнуть. Потом начался допрос.
   Да, они шли вдоль скал. Да, они зашли на территорию полковника Дэбни. Да, они видели предупредительные таблички (на этом месте Жук истерически фыркнул). Зачем они зашли на территорию полковника Дэбни? «Понимаете, сэр, мы ловили барсука».
   Тут Кинг, ненавидевший Общество естествознания из-за своей нелюбви к Хартоппу, не смог более сдерживаться. Он сказал, что не следует усугублять свою вину откровенным враньем. Но, сэр, барсук уже у мистера Хартоппа. Сержант очень любезно отнес его сам. Упоминание о барсуке и постоянная необходимость держать себя в руках довели Кинга до точки кипения. Они слышали, как он топал ногой, пока Праут готовился продолжать свои нелепые расспросы. Теперь мальчишки играли привычную роль. Их глаза заволокло пеленой, лица ничего не выражали, руки безжизненно висели вдоль тела. Это был урок английского поведения, преподанный им соотечественниками: отбросить эмоции и поймать противника в подходящий момент.
   Дальше больше. Кинг еще яростнее стал осуждать их, он был весь исполнен праведного гнева, в то время как Праут был расстроен. Они ведь знали, что это влечет за собой наказание? Прекрасно изображая нерешительность, Сталки признался, что он что-то такое слышал; про себя он подумал, что обвинение им собираются предъявить в полной степени, но Сталки пока не хотел демонстрировать противнику свои козыри. Мистер Кинг не хотел слышать никаких «но», и его не интересовали оправдания Сталки. Но, может быть, с другой стороны, им интересно, если он выразит свои скромную точку зрения. Мальчишки, которые тайком ускользают, крадутся, скрываются, нарушают даже те границы, которые допускает Общество естествознания, в которое они пробрались обманным путем, чтобы прикрывать свою распущенность, свои пороки, свои мерзкие делишки...
   «Он сейчас проколется, – проговорил про себя Сталки, – тут мы его и накроем, прежде чем он сможет вывернуться».
   – Такие мальчишки, отвратительные, моральные уроды, – поток слов уже нес Кинга неизвестно куда, – лжецы, злые звери, утробы ленивые[29]... да, начинающие пьяницы...
   Он просто подошел к заключительной части своей обвинительной речи, и мальчики это знали, но тут наступившее молчание прорезал голос Мактурка, и два голоса вторили ему.
   – Я должен буду обратиться к ректору, сэр.
   – Я должен буду обратиться к ректору, сэр.
   – Я должен буду обратиться к ректору, сэр.
   Это было их неоспоримое право. Пьянство означало исключение после публичной порки. Их только что в этом обвинили. И это дело должен рассматривать ректор, и только он.
   – Ты потребовал суда Кесарева, к Кесарю и отправишься[30], – они уже слышали такой приговор раз или два за время учебы. – Тем не менее, – взволнованно сказал Кинг, – я рекомендую вам дождаться нашего решения, мои юные друзья.
   – Сэр, мы можем общаться с остальными учениками до встречи с ректором? – обратился Мактурк к своему воспитателю, не обращая внимания на Кинга. Это моментально переносило все случившееся в иную плоскость. Кроме того, это означало освобождение от занятий, поскольку обвинение в моральном уродстве подразумевало строгий карантин, а ректор всегда выносил свое решение не ранее чем через сутки.
   – Ну, гм... Если вы настаиваете на своей наглости, – ответил Кинг, с любовью глядя на розги под мышкой у Фокси, – то тогда никакой альтернативы нет.
   Через десять минут новости стали известны всей школе. Сталки с компанией наконец-то попались... попались на пьянстве. Они пили. Они пришли из шалаша абсолютно пьяные. Они до сих пор лежат в бесчувственном состоянии на полу спальни. Несколько смельчаков подобрались ближе, чтобы посмотреть на них, но получили взбучку от преступников.
   – Мы поймали его, поймали, как римлян в Кавдинском ущелье[31]! – воскликнул Сталки, после того как все претензии были высказаны. – Кингу придется доказывать все, что он наговорил.
   – Слишком защекотали[32], – процитировал Жук книгу, которую он читал. – Я же говорил, что он попадется!
   – И никаких занятий, слышите, вы, начинающие пьяницы, – воскликнул Мактурк, – и чтобы ночью было тихо! Приветствую! А вот и наш друг Фокси. Опять пытки, Фоксибус?
   – Я принес вам еду, юные джентльмены, – ответил Фокси, неся перед собой полный поднос еды. Их войны велись беззлобно, и Фокси подозревал, что мальчишки, которые дали так легко себя заманить, вероятно, что-то имели в резерве: Фокси служил в армии во время восстания сипаев, когда своевременная и точная информация дорогого стоила.
   – Я... я заметил, что еды у вас нет, а Гамбли сказал, что вас, в общем, и не лишали довольствия. Вот я и принес вам это. Это же ваш паштет из ветчины, мистер Коркран?
   – Вот это да, молодец, Фоксибус, – сказал Сталки, – не знал, что вы такой... Как это слово, Жук?
   – Сострадательный, – тут же подсказал Жук. – Спасибо, сержант. Правда, это ветчина юного Картера.
   – Он был помечен буквой «К». Я думал, что это мистера Коркрана. Это очень серьезное дело, джентльмены. Именно так. Я, конечно, не знаю, но наверно у вас есть что-то такое... может быть, о чем вы не говорите мистеру Кингу и мистеру Прауту.
   – Есть. И много чего, Фоксибус, – сказал Сталки сквозь набитый рот.
   – Тогда, если так, то, мне кажется, я мог бы представить это ректору, когда он меня спросит. Я должен представить ему обвинения сегодня вечером и... выглядит это все неважно.
   – Очень неважно, Фокси. Двадцать семь ударов в спортивном зале перед всей школой и публичное исключение. «Вино – глумливо, сикера – буйна»[33], – процитировал Жук.
   – Ничего смешного здесь нет, джентльмены. Я должен идти к ректору с обвинениями. А вы... вы, может быть, и не знаете, что я сегодня следил за вами.
   – Вы видели таблички? – прохрипел Мактурк голосом полковника Дэбни.
   – Глаза у вас есть? И не вздумайте возражать. Видели! – подхватил Жук.
   – Сержант! Сержант на пенсии, занимающийся браконьерством! О, черт! – безжалостно продолжил Сталки.
   – Боже мой! – проговорил сержант, тяжело опускаясь на кровать. – А где же, где же вы были, дьявол вас побери? Так я и думал, что здесь какой-то фокус...
   – Вы же хитрец, – снова заговорил Сталки. – Мы же не могли знать, что вы за нами крадетесь, а? Вы же нас выследили! Да это мы вас заманили! Полковник Дэбни... Вам не кажется, Фокси, что он приятный человек? Полковник Дэбни наш большой друг. Мы ходим туда уже много недель по его приглашению. Вы и ваш долг! К черту ваш долг, сэр! Ваш долг держаться подальше от его территории.
   – Да, вы уже не оправитесь от этого, Фокси. Молокососы вас засмеют, – сказал Жук.
   – Подумайте о своей репутации.
   Сержант погрузился в тяжелые мысли.
   – Послушайте, юные джентльмены, – сказал он серьезно. – Вы ведь так и не сказали. А мистер Праут и мистер Кинг тоже были там?
   – Были, были, Фоксибускулус. Это было ужасно. Попались еще чище. Мы слышали каждое слово. Вы еще легко отделались. Клянусь, на месте Дэбни я бы упрятал вас в тюрьму. Надо будет посоветовать ему это сделать завтра.
   – И все это узнает ректор. О Боже!
   – Каждое ваше слово, мой Чингачгук, – сказал Жук, пританцовывая. – А что такого? Мы не делали ничего плохого. Мы не браконьеры. Мы не будем губить свои несчастные, невинные души... утверждая, будто напились.
   – Я этого не говорил, – ответил Фокси. – Я... я только сказал, что вы вели себя странно, когда вернулись с этим барсуком. Мистер Кинг неправильно все понял.
   – Конечно, и будьте уверены, что он обвинит в этом вас, когда узнает, что был неправ. Мы-то знаем Кинга, в отличие от вас. Мне жаль. Вы не подходите для службы сержанта, – сказал Мактурк.
   – Для таких сорванцов так точно не подхожу. Я влип. Вы прятались в кустарнике. Когда-то у меня была лошадь, пехота и артиллерия... а теперь даже младших классов у меня не будет. Более того, ректор пошлет меня с запиской к полковнику Дэбни выяснить, правда ли, что он приглашал вас.
   – Тогда вы сразу идите к воротам, вместо того чтобы преследовать проклятых мальчишек... вот послание Кингу. Ну, Фокси? – Подпирая подбородок руками, Сталки с восторгом разглядывал жертву.
   – Ти-ра-ла-ла-иту! Враг повержен! Слышите меня! – воскликнул Мактурк. – Фокси, принес нам чай, хотя мы считаемся моральными уродами. У Фокси доброе сердце. Фокси тоже служил в армии.
   – Я хотел бы, чтобы вы были тогда со мной, юные джентльмены, – сказал с жаром Фокси. – Я бы мог вас научить кое-чему.
   – Прошу тишины в суде, – продолжал Мактурк. – Я, адвокат заключенного, считаю, что слишком жирно метать бисер перед учениками колледжа. Они не поймут этого никогда. Они лишь играют в крикет и говорят все время «Слушаю, сэр», «О, сэр!» и «Нет, сэр!»
   – Не обращайте на это внимания. Продолжайте, – сказал Сталки.
   – Итак, Фокси – симпатичный и добрый человек, пока не начинает высоко оценивать себя и мудрить.
   – «Не пускай гончих в сильный ветер»[34], – вставил Сталки. – Я не возражаю, если вы его отпустите.
   – Я тоже, – сказал Жук. – У меня осталась одна радость – Топтун и Кинг.
   – Мне пришлось это сделать, – жалобно проговорил сержант.
   – Так! Дурная компания склонила... или уговорила его манкировать службой. Вы уволены с дисциплинарным взысканием, Фокси. Но клянусь, мы никому не расскажем о вас, – заключил Мактурк. – Это очень повредит дисциплине в школе. Ужасно повредит.
   – Так, – ответил сержант, собирая блюдца и чашки, – с учетом того, что я знаю о вас, юные сор... джентльмены, я рад это слышать. Но что же мне сказать ректору?
   – Все, что только пожелаете, Фокси. Мы не преступники.
   Сказать, что ректор был раздражен, когда сержант появился перед ним после обеда со списком провинностей, это сильно смягчить действительность.
   – Коркран, Мактурк и компания. Понятно. Выход за пределы территории, как обычно. Так! А это что такое? Подозрение в пьянстве. Кто это обвиняет???
   – Мистер Кинг, сэр. Я поймал их за пределами территории. По крайне мере, так это выглядело. Хотя оказалось, что тут еще много всего, – сержант явно волновался.
   – Продолжайте, – сказал ректор. – Давайте послушаем вашу версию.
   Они с сержантом общались уже семь лет, и ректор знал, что то, что мистер Кинг говорит, сильно зависит от того, какое у мистера Кинга настроение.
   – Я думал, что они вышли за границы, когда пошли вдоль скал. Но оказалось, что это не так, сэр. Я видел, как они зашли в лес полковника Дэбни, и тут такое дело, сэр. Люди полковника Дэбни приняли нас за браконьеров – мистера Кинга, мистера Праута и меня. Ну, тут, конечно, наговорили много, и мы... и они. Юные джентльмены как-то ускользнули, и они вроде бы все смеялись, сэр. А мистера Кинга заподозрил сам полковник Дэбни... Полковник Дэбни очень строгий. Потом они решили пойти прямо к вам, сэр, после того, как... после того, как мистер Кинг сказал им в кабинете мистера Праута об их вредных привычках. Я сказал только, что они все смеялись, хохотали и хихикали, вроде как чуть-чуть не в себе... Потом они сказали мне, сэр, что полковник Дэбни разрешил им заходить в его лес... и всё смеялись.
   – Понятно. И, конечно, они ничего не говорили об этом своему преподавателю?
   – Они сказали мистеру Кингу, что будут обжаловать решение, как только он заговорил об их... вредных привычках. Сразу же сказали, что будут жаловаться, сэр, и просили отправить их в спальню, чтобы ждать, пока вы их примете. Я так понял, сэр, из их разговора... они всё смеялись... что они каким-то образом слышали все, что полковник Дэбни говорил мистеру Кингу и мистеру Прауту, когда он их принял за браконьеров. Я, конечно, мог бы догадаться, что у них была какая-то своя линия связи. Это... это ясно, сэр, если вы спросите меня, и они очень веселились поэтому у себя в спальне.
   Ректор понял, понял все до мельчайших деталей, и его губа слегка дернулась под усами.
   – Сейчас же пришлите их мне, сержант. Это дело не терпит отлагательств.
   – Добрый вечер, – сказал он, когда перед ним предстала троица в сопровождении эскорта. – Мне хотелось бы на несколько минут привлечь ваше внимание. Вы знаете меня пять лет, а я знаю вас... все двадцать пять. Мне кажется, мы отлично понимаем друг друга. Я собираюсь сделать вам огромный комплимент. (Желтый сахар, пожалуйста, сержант. Спасибо. Можно нас не ждать.) Я собираюсь наказать вас, без всякого, Жук, на то основания. Я знаю, что вы ходили на территорию полковника Дэбни по его приглашению. Я даже не собираюсь отправлять туда сержанта с запиской, чтобы проверить истинность ваших слов, потому что я убежден, что в данном случае вы говорите абсолютную правду. Я знаю также, что вы не пили. (Мактурк, если вы сейчас же не прекратите изображать целомудрие, я могу начать думать, что вы меня не понимаете.) Ни в ком из вас нет ни малейшего изъяна. И именно поэтому я собираюсь совершить чудовищную несправедливость. Ваша репутация пострадала, так? Вас опозорили перед всей школой, так? Вы очень переживали за честь школы, так? А теперь я задам вам порку.
   После этих слов они получили по шесть розог на каждого.
   – И на этом, я думаю, – сказал ректор, положив розгу и выбрасывая письменное обвинение в мусорное ведро, – можно считать вопрос решенным. Когда вы видите, что возникает некоторое отклонение от обычной ситуации (это пригодится вам в будущем), всегда ищите необычное решение. Кстати, вот еще что. Видите эти книги в шкафу? Можете брать их при условии, что вернете на место. Думаю, что никому не повредит, если вы будете читать их, не скрываясь. Правда, от них пахнет табаком. Сегодня вечером вы можете идти на занятия как обычно, – сказал этот удивительный человек.
   – Спокойной ночи и спасибо, сэр.
   – Клянусь, я буду за него сегодня молиться, – сказал Жук. – Два последних удара были похожи на дружеское похлопывание. А на нижней полке у него стоит «Монте-Кристо». Я видел. Чур, я первый читаю, когда мы пойдем на Авес.
   – Настоящий мужик! – воскликнул Мактурк. – Никаких ограничений! Никаких наказаний. Никаких дурацких вопросов! Все нормально! Да, а что же он теперь будет делать с Кингом и Праутом?
   Каков бы ни был характер их разговора, он явно не повысил настроение Кинга и Праута, потому что, когда они вышли из кабинета ректора, было заметено, что один из них пошел красно-синими пятнами, а другой сильно вспотел. Их вид вполне компенсировал ту взбучку, которую мальчишки получили от них. Казалось, и это изумляло их больше всего, что они утаили существенные факты: они были виноваты и в suppressio veri и в suggestio falsi[35] (те самые боги, которых они часто обижали), кроме того, у них был злобный нрав, на них нельзя было положиться, они оказывали пагубное и разрушительное влияние, дьявол руководил их помыслами, гордостью и совершенно невыносимым самомнением. И, наконец, девятое и последнее: о них нужно заботиться, но и им самим нужно быть очень осторожными.
   Они были осторожны, как только могут быть осторожны мальчишки, когда им грозит наказание. Они прождали целую томительную неделю, пока Праут и Кинг снова стали чувствовать себя королями, подождали, пока прошел матч между классами, в том числе и с участием их класса, в котором принимал участие Праут, подождали еще, пока Праут не появился в павильоне и остановился там, готовый к действиям. Кинг вел счет, стоя у окна, а троица сидела на улице на скамейке.
   – Quis custodiet ipsis custodes? – спросил Сталки Жука.
   – Не спрашивай меня, – ответил Жук. – Не хочу ничего знать. Сиди со своими знаниями на том краю скамейки, и я желаю тебе приятно провести время.
   Мактурк зевнул:
   – Ну, так вы бы приходили в сторожку как христиане, а не бегая туда-сюда по моей территории. Мне кажется, что все эти соревнования полная ерунда. Пойдем к полковнику Дэбни и посмотрим, не сцапает ли он кого-нибудь из браконьеров.
   В этот день на острове Авес царило веселье.

РАБЫ ЛАМПЫ
часть I

   Музыкальная комната на верхнем этаже пятого корпуса была полна народа: репетировали «Аладдина»[36]. Диксон Квартус, известный под кличкой Дик Четверка, был Аладдином, режиссером, балетмейстером, половиной оркестра и главным образом либреттистом, поскольку «книга» была переписана заново и насыщена местными аллюзиями. Пантомима должна была состояться на следующей неделе. Аладдин, Абаназар и Китайский император жили в том же корпусе этажом ниже. Раб Лампы, принцесса Баадрульбадур и Вдова Тянкей занимали комнату напротив, так что вся труппа легко могла собраться в любой момент. Пол вибрировал от балетных па, а Аладдин в розовых трико, в синем с блестками жакете и шляпе с плюмажем колотил то по клавишами пианино, то по струнам банджо. Он был движущей силой постановки, как и подобает старшекласснику, который прошел военную подготовку и готовится поступить в Сэндхерст следующей весной.
   Аладдин наконец пришел в себя. Отравленный Абаназар лежал на полу, Вдова Тянкей танцевала свой танец, и труппа решила, что «премьера пройдет успешно».
   – А что с последней песней? – спросил Император, высокий белокурый мальчик с зачатками усов, которые он мужественно пощипывал. – Нам нужна какая-нибудь бодрая старая песня.
   – «Джон Пил»? «Пей, щенок, пей»?[37] – предложил Абаназар, разглаживая свое мешковатое сиреневое одеяние. Киса Абаназар всегда выглядел полусонным, но у него была мягкая, вялая улыбка, которая очень подходила для его роли Злобного дядюшки.
   – Старо, – ответил Аладдин. – Ты еще скажи «Дедушкины ходики». А вот что ты вчера напевал на занятиях, Сталки?
   Сталки – Раб Лампы, в черном трико, камзоле и в черной шелковой полумаске, лежа на пианино начал лениво насвистывать популярную мелодию из оперетты. Дик Четверка критически наклонил голову и сдвинул вниз большой красный нос.
   – Еще разок, и я запомню, – ответил он, выбивая ритм. – Спой со словами.
   – «Эй, Пэт, следи за крошкой! Эй, Пэт, последи, не стой! Заверни его в пальто, а то он устроит вой! Эй, Пэт, следи за крошкой! Посиди с ним, не забудь! Будет он всю ночь лягаться и не сможет он уснуть! Эй, Пэт, следи за крошкой!»[38]
   – Отлично! Просто отлично! – сказал Дик Четверка. – Только у нас не будет пианино в день премьеры. Мы должны сыграть это на банджо: сыграть и станцевать одновременно. Попробуй, Терциус.
   Император подобрал свои длинные рукава и, взяв отделанное никелем банджо, присоединился к Дику Четверке.
   – Да, но я почти все время мертвый. Меня убивают в середине пьесы, – ответил Абаназар.
   – А это уже вопрос к Жуку, – ответил Дик Четверка. – Попробуй, Жук. Не надо томить нас ожиданием весь вечер. Ты как-нибудь сделай, чтобы на Кису не падал свет, а потом в конце мы все вместе будем танцевать.
   – Хорошо, тогда вы вдвоем играйте снова, – сказал Жук, который в серой юбке и в сдвинутом набок каштановом парике со свисающими сосисками кудрей, в сломанных очках, перевязанными шнурком от старого ботинка, изображал Вдову Тянкей. Он махнул ногой в такт громыхающему припеву, и банджо зазвучало еще громче.
   – Раз, два, три! «Удалось Аладдину жену получить!» – пропел он, и Дик Четверка повторил за ним.
   – «Император спокоен, меняет наряды», – прогудел Терциус свой текст.
   – Теперь ты вскакиваешь, Киса! Говори: «Мне кажется, что все же лучше жить!» Тогда мы все беремся за руки и выходим вперед: «Надеемся, что все вы были рады» Ну, ву пониме?
   – Ну понимон. Хорошо. А что там у нас в финале? Четыре притопа с поворотом. Раз! Два!
В конце даст занавес Джон Шорт,
И уж звонить в звонок пора,
Но знайте, прежде чем уйти,
Что мы желаем вам добра!

   – Прекрасно! Прекрасно! А теперь сцена Вдовы с принцессой. Давай-ка, Турок.
   Мактурк, одетый в фиолетовую рубашку и кокетливый голубой тюрбан, сгорбился словно человек, который сильно стесняется. Раб Лампы слез с крышки пианино и хладнокровно ткнул его.
   – Играй, Турок, – сказал он. – Это серьезное дело.
   Но тут раздался требовательный стук в дверь. Это был Кинг в мантии и шапочке, который наслаждался предобеденной воскресной слежкой.
   – Заперли двери! Заперли двери! – сердито закричал он. – Какой в этом смысл и для чего все это нужно... эти женские наряды?
   – Пантомима, сэр. Ректор разрешил нам, – ответил Абаназар как единственный учащийся шестого класса. Дик Четверка застыл: уверенность ему придавали тесные брюки, но Жук предпочел скрыться за пианино. Серая юбка принцессы, взятая в долг у мамы одного приходящего ученика и пятнистый корсаж с неравномерно подложенной линованной бумагой выглядели нелепо. Да и в других отношениях совесть Жука была нечиста.
   – Как всегда! – презрительно усмехнулся Кинг. – Пустое дурачество и именно тогда, когда все ваше будущее висит на волоске. Ясно! Мне все ясно! Старая банда преступников... объединенные силы беспорядка: Коркран (Раб Лампы вежливо улыбнулся), Мактурк (ирландец нахмурился) и, конечно же, невыразимый Жук – наш друг Гигадибс[39].
   Абаназар, Император и Аладдин в большей или меньшей степени соответствовали персонажам, и Кинг прошел мимо них.
   – А ну-ка, мой чумазый буффон, выползай из-за музыкального инструмента! Ты, видимо, складываешь стишки для этого развлечения! Считаешь себя поэтом, если можно так выразиться?
   «Он их нашел», – подумал Жук, заметив красные пятна на скулах Кинга.
   – Я только что имел удовольствие прочитать, как я полагаю, твои излияния в мой адрес... и излияния эти были зарифмованы. Значит... значит, ты презираешь меня, мастер Гигадибс, не так ли? Я прекрасно понимаю... можешь мне не объяснять... что это, по всей видимости, не предназначалось мне в назидание. Мне было смешно, когда я читал это... Да, да, смешно. Эти бумажные шарики, которыми стреляют перемазанные чернилами дети – да, ведь мы еще совсем маленькие, мастер Гигадибс, – им не нарушить моего спокойствия.
   «Интересно, какие именно», – подумал Жук. Он понаписал много памфлетов для благодарной публики с тех пор, как обнаружил, что все обиды можно рифмовать.
   Демонстрируя невозмутимое спокойствие, Кинг продолжал высмеивать Жука детально. Начиная с его развязанных шнурков и кончая поломанными очками (нелегка жизнь поэта в большой школе), он пытался выставить его посмешищем перед учениками... с обычным результатом. Его цветистые речи – а Кинг обладал язвительным злобным языком – в конце концов привели его в доброе юмористическое расположение духа. Он нарисовал зловещую картину конца жизни непристойного памфлетиста Жука, умирающего на чердаке, отпустил парочку комплиментов Мактурку и Коркрану и, напомнив Жуку, что он должен явиться по первому сигналу для исполнения наказания, отправился в учительскую. В очередной раз он праздновал победу над своими жертвами.
   – Но хуже всего, – громко вещал он над тарелкой супа, – что я трачу перлы своего сарказма на этих тупоголовых. Я уверен, что для них это недосягаемая высота.
   – Да-а, – медленно проговорил школьный капеллан. – Не знаю, как оценивает ваш стиль Коркран, но молодой Мактурк в свободное время читает Рёскина[40].
   – Ерунда! Он делает это, чтобы выпендриться. Не верю я этому темному кельту.
   – Ничего подобного. Я зашел в их комнату на днях без предупреждения и видел, как Мактурк переплетает четыре номера «Форс Клавигера»[41].
   – Я ничего не знаю об их личной жизни, – с жаром заявил преподаватель математики, – но по своему горькому опыту я знаю, что пятую комнату лучше оставить в покое. Это абсолютно бездушные сорванцы.
   Он покраснел в ответ на раздавшийся всеобщий смех.
   А музыкальную комнату тем временем заполнили ярость и сквернословие. Только Сталки – Раб Лампы неподвижно лежал на пианино.
   – Наверное, эта свинья Мандерс показал ему твои стихи. Он постоянно на побегушках у Кинга. Иди и убей его, – медленно проговорил он. – А что это было за стихотворение, Жук?
   – Не знаю, – ответил Жук, пытаясь вылезти из юбки. – Одно было про охоту, которой он занимается, чтобы стать популярным у малышни, а другое о том, как он попал в Ад и говорит дьяволу, что он выпускник Балиоля[42]. Клянусь, что они неплохо зарифмованы. Ей-богу! Может, маленький Мандерс показал ему оба. Я обязательно подправлю для него цезуры.
   Жук слетел на два пролета по лестнице вниз, спугнул одетого в бело-розовое маленького мальчика, сидевшего в классе рядом с кабинетом Кинга, который располагался прямо под комнатой Жука, и погнал мальчишку по коридору в класс – священное место для третьеклассников. Оттуда он вернулся сильно растрепанный и обнаружил в своей комнате Мактурка, Сталки и всю честную компанию. Пир стоял горой – кофе, какао, булочки, свежий горячий хлеб, сардины, колбаса, паштет из ветчины и языка, три вида варенья и огромное количество девонширской сметаны.
   – Ничего себе! – воскликнул он, присоединяясь к банкету. – А кто же это раскошелился, Сталки? – Семестр кончался через месяц, и ученики иногда голодали неделями.
   – Ты, – безмятежно ответил Сталки.
   – Черт побери! Ты, что же, лазил по моим сумкам?
   – Уймись. Это всего лишь твои часы.
   – Часы!? Я давно их потерял. В Берроузе, когда мы пытались подстрелить старого барана... у нас тогда еще разорвало пистолет.
   – Часы выпали у тебя из кармана (ты ужасно невнимателен, Жук), и мы с Мактурком сберегли их для тебя. Я носил их целую неделю на своей руке, а ты так и не заметил. Сегодня после обеда я отвез их в Байдфорд. Получил тринадцать шиллингов и семь пенсов. Вот квитанция.
   – Это просто красота, – раздался голос Абаназара из-за огромного бутерброда со сметаной и вареньем, пока Жук проверял, на месте ли его воскресные брюки, не выразив даже удивления, не говоря уже о злости.
   Как ни странно, рассердился вдруг Мактурк:
   – Ты дал ему квитанцию, Сталки? Ты заложил их? Ты просто ужасный гад! Вы с Жуком в прошлом месяце продали мои часы! Никто и не подумал дать мне квитанцию.
   – Это потому, что ты запер чемодан и мы полдня бились, чтобы его открыть. Мы бы заложили их, если бы ты вел себя как христианин, Турок.
   – Черт побери! – воскликнул Абаназар. – Да вы, ребята, просто коммунисты. Хотя Жуку выражаю официальную благодарность.
   – Это ужасно несправедливо, – сказал Сталки. – Я взял на себя все заботы, чтобы заложить их. Жук и не знал, что часы еще существуют. Послушайте, сегодня меня отвез в Байдфорд Яйцекролик.
   Яйцекроликом называли местного извозчика – доисторическое существо из Девоншира. Именно Сталки дал ему это нелицеприятное прозвище.[43]
   – Он был довольно прилично пьян, а иначе бы не повез меня. Яйцекролик почему-то меня побаивается. Но, клянусь, между нами pax и, кроме того, я дал ему шиллинг. На обратном пути он пару раз останавливался у пивных, поэтому сегодня вечером будет страшно пьян. Так, Жук, прекрати читать, у нас идет военный совет. А что это случилось с твоим воротником?
   – Загнал шкета Мандерса в его класс. А там вся эта мелкота на меня навалилась, – проговорил Жук, не отрываясь от сардин и книги.
   – Вот осел! Каждый дурак знает, куда побежит спасаться Мандерс, – сказал Мактурк.
   – Я не знал, – кротко ответил Жук, вылавливая ложкой сардины.
   – Конечно ты не знал. Ты никогда ничего не знаешь, – Мактурк сильным рывком поправил Жуку воротник. – Не капай маслом на мои журналы или я тебя задушу!
   – Замолчи, ирландская морда! Это не твоя книга, а моя.
   Книга представляла собой толстый том в твердой обложке, выпущенный в конце шестидесятых. Кинг когда-то швырнул им в Жука, чтобы тот посмотрел, откуда взялось имя Гигадибс. Жук забрал книгу и обнаружил в ней... что-то интересное. С этими стихами, на три четверти непонятными, он жил и ел, о чем свидетельствовали закапанные листы. Он удалился от мира, переместившись в мир удивительных Мужчин и Женщин, пока Мактурк не постучал ему ложкой от сардин по голове, вызвав его недовольство.
   – Жук! Кинг тебя унизил, оскорбил и издевался над тобой. Неужели ты это не чувствуешь?
   – Оставь меня в покое! В крайнем случае, напишу еще какие-нибудь стихи про него.
   – Ненормальный! Совершенно ненормальный! – сообщил Сталки остальным, словно экскурсовод в зоопарке. – Жук читает какого-то осла по имени Браунинг, Мактурк читает какого-то осла по имени Рёскин, а...
   – Рёскин не осел, – ответил Мактурк. – Его книги не хуже, чем «Исповедь употребляющего опиум»[44]. Он говорит, что «мы дети благородной расы, взращенные окружающим нас искусством». То есть это он меня имеет в виду, это же я обставил эту комнату по-человечески, вы бы заполнили ее полочками и рождественскими открытками. Слушай ты, дитя благородной расы, взращенный окружающим искусством, прекрати читать или я засуну сардину тебе за шиворот!
   – Два против одного, – предупредил Сталки. И Жук закрыл книгу, повинуясь закону, по которому он и его друзья жили последние шесть удивительных лет.
   Посетители наблюдали за всем этим с восторгом. У пятой комнаты была репутация самого безумного места во всей школе и всегда была открыта и радушно принимала соседей по площадке.
   – Что ты хочешь? – спросил Жук.
   – Кинг! Война! – воскликнул Мактурк, кивая головой в сторону стены, на которой висел небольшой деревянный военный барабан из Западной Африки – подарок Мактурку от его военно-морского дядюшки.
   – Тогда нас опять выгонят из комнаты, – сказал Жук, который любил привычную обстановку. – Мейсон нас выгнал в прошлый раз только за то, что мы немного постучали на этом барабане.
   Мейсон был учителем математики, который пожаловался на них в учительскую.
   – Немного постучали? Боже мой! – отозвался Абаназар. – Когда ты играл на этой адской штуковине, мы у себя в комнате не слышали друг друга. В любом случае, что с того, что тебя выгонят отсюда?
   – Мы целую неделю жили в классах, – трагически произнес Жук. – Было жутко холодно.
   – Да-а. Но у Мейсона каждый день бегали крысы, пока наши комнаты пустовали. Ему потребовалась неделя, чтобы сообразить что к чему, – сказал Мактурк. – Он ненавидит крыс. Как только он позволил нам вернуться, крысы сразу перестали бегать. Мейсон теперь немного нас боится, но никаких улик не было.
   – Еще бы, – сказал Сталки. – После того как я влез на крышу и бросил этих тварей ему в дымоход. Но, послушайте, вопрос в том, насколько у нас хватит характера, чтобы выдержать сейчас эту борьбу за комнату?
   – На меня можно не рассчитывать. Кинг клянется, что у меня характера нет, – ответил Жук.
   – Да про тебя я и не говорю, – с усмешкой ответил ему Сталки. – Ты же не идешь в армию, старый зануда. Но я не хочу, чтобы меня исключили, и ректор тоже нас побаивается...
   – Ерунда! – воскликнул Мактурк. – Ректор исключает только за непотребство или воровство. Да, я же забыл, вы-то со Сталки и есть воры... обычные взломщики.
   Посетители охнули, но Сталки принял эту аллегорию с широкой улыбкой.
   – Видишь ли, эта мелкая бестия Мандерс видел, как мы с Жуком взломали сундук в спальне Мактурка, когда брали его часы в прошлом месяце. Мандерс, конечно, тут же понесся к Мейсону, а Мейсон всерьез воспринял это как воровство и решил поквитаться с нами за крыс.
   – Так Мейсон попался прямо в наши умелые ручки, – ласково проговорил Мактурк. – Мы хорошо к нему относились: он был у нас новым преподавателем и хотел завоевать расположение. Жаль, что он сделал такие выводы. Сталки пришел к нему в кабинет и сделал вид, что рыдает, сказал Мейсону, что начнет новую жизнь, если Мейсон простит его на этот раз, но Мейсон не согласился. Он сказал, что его долг сообщить об этом ректору.
   – Мстительная свинья! – воскликнул Жук. – Все из-за этих крыс! Тут и я тоже разрыдался, а Сталки признался, что уже шесть лет постоянно занимается воровством, с тех пор как пришел в школу, и что я его научил всему... такой а ля Фейджин[45]. Мейсон просто побелел от радости. Он решил, что мы попались.
   – Здорово! Здорово! – воскликнул Дик Четверка. – А мы никогда не слышали об этом.
   – Конечно. Мейсон все делал втихаря. Он записал все наши показания. Он поверил каждому нашему слову, – сказал Сталки.
   – И все это передал ректору без всяких обиняков. Это заняло около сорока страниц. Я очень ему помог в этом.
   – Вы совершенно рехнулись, а дальше что? – спросил Абаназар.
   – За нами послали, и Сталки попросил, чтобы ему зачитали «показания», а ректор толкнул его так, что Сталки упал в корзину для бумаг. Потом он назначил каждому по восемь розог... смешно... за... за неслыханные... вольности в общении с новым преподавателем. Когда мы уходили, я видел, как у него тряслись плечи. Ты знаешь, – печально сказал Жук, – что Мейсон теперь как посмотрит на нас на втором уроке, так краснеет? Иногда мы втроем смотрим на него в упор, пока он не начинает трепыхаться. Этот гад ужасно чувствительный.
   – Он читал «Эрик, или Мало-помалу», – сказал Мактурк, – поэтому мы дали ему «Сент-Уинифред, или Мир школы»[46]. Они там в свободное от молитв и пьянства время постоянно воровали. Это было всего лишь неделю назад, и ректор нас слегка побаивается. Он говорит, что это сознательная дьявольщина. Все это Сталки придумал.
   – Смысл ссориться с преподавателем есть только в том случае, если ты можешь выставить его ослом, – сказал Сталки, с удовольствием вытягиваясь на коврике. – Если Мейсон не знал, что такое пятая комната... то уж теперь-то знает. А сейчас, мои дорогие возлюбленные слушатели, – Сталки поджал под себя ноги и обратился к компании. – В наши руки попался сильный, редкий человек[47] – Кинг. Он прошел долгий путь, чтобы спровоцировать этот конфликт. (С этим словами Сталки застегнул свое черное шелковое домино на пуговицы, изображая судью.) – Он унижал Жука, Мактурка и меня privatim et seriatim[48], вылавливая нас по одному. Но сегодня, здесь, в музыкальной комнате, он оскорбил всю пятую комнату, да еще в присутствии этих... этих охвицеров из девяносто третьей, похожих на брадобреев[49]. Пусть же, Бенжимин, теперь он кричит capivi[50]!
   Браунинг и Рёскин не входили в круг чтения Сталки.
   – И кроме того, – сказал Мактурк, – он обыватель, любит висячие горшки с кошечками. Он носит клетчатый галстук. Рёскин утверждает, что каждый, кто носит клетчатый галстук, безусловно, будет проклят навеки.
   – Браво, Мактурк, – отозвался Терциус, – а я думал, что он просто гад.
   – Да он не просто гад, а намного хуже. У него есть фарфоровый горшочек для цветов с синими ленточками, на котором сидит розовый котенок; этот горшочек висит у него в окне, и в нем растет просвирник. Помните, когда мне досталась эта дубовая панель с резьбой из восстанавливаемой церкви в Байдфорде (Рёскин утверждает, что каждый, кто начинает восстанавливать церковь, является совершенным мерзавцем), и я приклеил ее здесь? Кинг пришел и спросил, не мы ли выпилили это лобзиком! Ха! Кинг – король фарфоровых горшочков!
   Мактурк повернул вымазанный чернилами большой палец вниз, словно под ним простиралась воображаемая арена с окровавленными кингами.
   – Placete[51], благородное дитя! – крикнул он Жуку.
   – Итак, – с сомнением начал Жук, – он хоть и из Балиоля, но я дам шанс этому животному. Я всегда смогу написать стихи, чтобы он подергался. Он не будет жаловаться ректору, потому что он будет выглядеть глупо (Сталки совершенно прав). Но у него должен быть шанс.
   Жук открыл наугад книгу, пробежал по странице пальцем и начал читать:
Иль тот, кто к царю вероломно
Подкрадывается в Москве,
По серому кремлевскому граниту
Ступают вместе с ним пять генералов...

   – Это не пойдет. Давай другое, – сказал Сталки.
   – Подожди. Я знаю, что там дальше, – сказал Мактурк, который читал через плечо Жука.
Что нюхают табак как по команде;
Табак – предлог, чтобы того не видеть,
Как он свой пояс разворачивает,
Как платок – он мягок – но, как цепь...

   (Черт! Что за предложение!)
Стальная, он обовьется вкруг
Высокой белой шеи, и не останется на ней следа.[52]

   (Точка).
   – Не понял ни единого слова, – сказал Сталки.
   – Ну и дурак! Объясняю, – сказал Мактурк. – Эти шесть жлобов свернули шею царю и не оставили улик. Как и с Кингом – actum est[53].
   – Эту книгу тоже он мне дал, – сказал Жук, облизнувшись.
Великолепен текст Послания к Галатам
В нем двадцать девять проклятий найдешь
И если хоть одно минуешь,
То под другое точно попадешь.[54]

   А затем совершенно другое:
Сетебос! Сетебос! Сетебос!
Он думает, что обитает в лунном свете.[55]

   – Он только что вернулся с обеда, – сказал Дик Четверка, выглядывая в окно. – А с ним и мелкий Мандерс.
   – Сейчас это самое безопасное место для Мандерса, – сказал Жук.
   – Тогда, ребята, вам лучше уйти, – вежливо произнес Сталки, обращаясь к посетителям. – Нехорошо вмешивать вас в этот скандал из-за комнаты. А кроме того, мы не можем себе позволить иметь свидетелей.
   – Ты собираешься начать сейчас же?
   – Немедленно, а может, и еще раньше, – ответил Сталки, выключая газ. – Сильный, редкий человек – Кинг, пусть же теперь прокричит «Capivi». Отпусти его, Бенжимин. – Компания удалилась в свой аккуратный просторный кабинет в томительном ожидании.
   – Если Сталки начинает раздувать ноздри, словно конь, – сказал Аладдин Китайскому императору, – значит, он вступил на тропу войны. Интересно, что они придумали для Кинга?
   – Мало не покажется, – сказал Император, – пятая комната обычно платит по счетам сполна.
   – Интересно, нужно ли мне что-то заявлять официально, – сказал Абаназар, который только что вспомнил, что он староста.
   – Это тебя не касается, Киса. Кроме того, если ты это сделаешь, то они станут нашими врагами, и мы тогда не сможем репетировать, – ответил Аладдин. – Уже началось.
   На этот раз звук западно-африканского военного барабана должен был разнестись по всем дельтам и устьям рек. Комнате номер пять было запрещено играть на барабане на расстоянии слышимости от школы. Но глубокое, тревожное гудение заполнило коридоры: Мактурк и Жук начали методично. Вскоре этот звук сменился ревом труб... дикими звуками преследования. Затем Мактурк постучал по другой стороне барабана, словно смазывая его кровью жертв, рев сменился хриплым воем, какой бывает, когда раненая горилла рожает у себя в лесу. Ярость Кинга не заставила себя ждать: он летел вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки и сухо шелестя полами мантии. Кинг ввалился в темноту, призывая на головы нечестивцев все силы ада и обещая им скорый вечный покой.
   – Выгнали на неделю, – сказал Аладдин, держа дверь своей комнаты чуть приоткрытой. – Через пять минут ключи должны быть у него в кабинете. «Негодяи! Варвары! Дикари! Дети!» Совсем разволновался! «Эй, Пэт, следи за крошкой», – шепотом пропел он, вцепившись в ручку двери и бесшумно танцуя ритуальный танец воина.
   Кинг опять спустился вниз; Жук с Мактурком зажгли газ, чтобы поговорить со Сталки. Но Сталки пропал.
   – Похоже, этот беспорядок никогда не кончится, – сказал Жук, собирая книги и чертежные инструменты. – Неделя в классах ничего хорошего не сулит.
   – Слушай, дуралей, ты, что, не видишь, что Сталки исчез! – воскликнул Мактурк. – Возьми ключ и напусти на себя печаль. Кинг будет тебя пилить от силы полчаса. Я пойду почитаю в классе внизу.
   – Всегда я, – простонал Жук.
   – Подожди, посмотрим, что получится, – с надеждой сказал Мактурк. – Я знаю не больше тебя, что там задумал Сталки, но наверняка что-то непростое. Иди вниз и подбрось-ка дров в костер Кинга. Ты же умеешь.
   Как только ключ повернулся в дверях, крышка ящика с углем, который служил одновременно и подоконником, осторожно приподнялась. Там было совсем немного места даже для гибкого Сталки, голова которого помещалась между колен, а правое ухо прижималось к животу. Из ящика в столе он достал старую рогатку, горсть картечи и дубликат ключа от комнаты; бесшумно приподнял окно и встал коленями на подоконник, повернувшись лицом к дороге, клонящимся от ветра деревьям, темным контурам Берроуза и белой линии прибоя у Пебблриджа. Далеко внизу, с прорезающей холмы девонширской дороги, послышались хриплые звуки рожка извозчика. В них чудилась какая-то призрачная мелодия, которую порождает ветер в пустой бутылке, подначивая запеть: «Так живут у нас в пехоте...»
   Сталки улыбнулся плотно сжатыми губами и открыл огонь с предельном расстоянии: лошадь свернула в сторону.
   – Куда пшла? – икнул Яйцекролик. Следующая картечина прорвала гнилой полотняный навес с ужасным треском.
   – Habet![56] – пробормотал Сталки, пока Яйцекролик изрыгал проклятия в ночи, уверяя, будто заметил, что за «чертов школяр» атаковал его.
* * *
   – Итак, – с жаром говорил Кинг Жуку, которого он отчитывал перед Мандерсом, зная, что пятиклассники болезненно переносят насмешки в присутствии младших. – Итак, мастер Жук, несмотря на все вирши, которыми мы так гордимся, мы все-таки осмелились вступить в прямой конфликт даже с таким скромным представителем учебного руководства, как я, и теперь нас выставили из комнаты, не так ли?
   – Да, сэр, – ответил Жук, застенчиво улыбаясь с робкой улыбкой на лице и ненавистью в душе. Надежда почти оставила его, он все еще твердо верил, что наибольшую опасность Сталки представляет, когда он невидим.
   – Спасибо, нас критиковать не нужно. Нас выгнали из комнаты, выгнали, как будто мы какие-нибудь мандерсы. Мы всего лишь перемазанные чернилами школьнички, так нам и надо.
   Жук насторожился, услышав дикие проклятия Яйцекролика, доносившиеся с улицы, некоторые слова отчетливо проникали через открытую верхнюю фрамугу (Кинг верил в пользу проветривания). Он прошагал к окну таинственный, в развевающейся мантии, – его контур отчетливо прорисовывался в свете газовой лампы.
   – Вижу! Вижу! – орал Яйцекролик. Теперь-то он обнаружил врага, и как раз еще один хлопок послышался в темноте где-то вверху. – Д-да. Ты, ты, н'сатый, пуч'глазый, р'жий гад! Старый, а что делаешь! Ай! Уб'ри свой нос! Гврю те! Уб'ри свой длинный нос!
   Сердце Жука замерло. Он знал, где-то и как-то, что за всем этим скрывается Сталки. В сердце его зрела надежда и планы мести. Он обязательно использует упоминание о носе в своих бессмертных стихах. Кинг поднял окно и сделал грозный выговор Яйцекролику. Но извозчик уже не ведал ни страха, ни сомнений. Он вылез из коляски и подошел к краю дороги.
   Все произошло быстро, как во сне. Мандерс с криком схватился за лицо: влетевший в комнату зазубренный булыжник попал в дорогие кожаные переплеты книг. Следующий булыжник приземлился прямо на письменный стол. Жук рванулся вперед, делая вид, что хочет поймать камень, и в запале перевернул ученическую лампу, масло из которой потекло по бумагам Кинга, по его книгам и жирной струей закапало на персидский ковер. На подоконнике лежала гора битого стекла; фарфоровый подвесной горшочек – предмет отвращения Мактурка – разлетелся на куски, засыпав землей и остатками просвирника красные рапсовые подушки; из порезанной скулы Мандерса сильно шла кровь, а Кинг, выкрикивая какие-то странные слова, каждое из которых Жук добавлял к своей сокровищнице, побежал за школьным сержантом, чтобы Яйцекролика немедленно забрали в тюрьму.
   – Бедняга! – воскликнул Жук с притворным сочувствием. – Немножко пройдет и перестанет. Предупреждает апоплексический удар, – и он, мастерски нагибая ничего не видящего, воющего Мандерса над столом, над всеми бумагами, выпроводил его за дверь.
   Затем Жук, оставшийся наедине с разрухой, воздал добром за зло. Каким образом от удара одного-единственного булыжника все корешки собрания сочинений Гиббона оказались разорваны, каким образом столько черных чернил, смешанных с кровью Мандерса, попали на скатерть, почему оказавшаяся вдруг открытой бутылка с клеем образовала на полу полукруг и каким образом фарфоровая ручка двери, опять же, оказалась запачканной юной кровью Мандерса, – ничего этого Жук и не собирался объяснять, когда Кинг вернулся в бешенстве, – он просто вежливо ждал его, стоя на вонючем каминном коврике.
   – Вы мне не сказали, чтобы я уходил, сэр, – проговорил он с видом Касабьянки[57], и Кинг отправил его в темноту ночи.
   Он со всех ног бросился к шкафчику для обуви под лестницей на первом этаже, чтобы выплеснуть переполнявшую его радость. Он еще не успел издать первого победного крика, как две руки зажали ему рот.
   – Иди в спальню и принеси мои вещи. Принеси их в умывальню на этаже. Я все еще в трусах, – прошипел Сталки, сжимая его голову. – Не беги. Иди спокойно.
   Но Жук все же зашел в соседний класс и доложил о выполненном долге ничего не ведающему Мактурку с кратким истерическим конспектом проведенной операции. Потом Мактурк с каменным выражением лица принес одежду из спальни, пока Жук нервно ходил по классу. Затем троица собралась в умывальной, включила все краны, заполнила все вокруг паром и со смехом окунулась в ванны, восстанавливая по частям проведенное сражение.
   – Moi! Je! Ich! Ego! – задыхался от смеха Сталки. – Когда ты играл на барабане, я ждал, пока не почувствовал, что перестаю соображать. Спрятался в ящик для угля и... стал стрелять из рогатки в Яйцекролика... а Яйцекролик налетел на Кинга. Здорово? А ты слышал звон стекла?
   – Конечно. Он... он... он, – визжал Мактурк, указывая на Жука дрожащим пальцем.
   – Конечно, я... я... я все время был там, – взревел Жук, – в его кабинете, он меня отчитывал.
   – О, боже! – воскликнул Сталки и погрузился под воду.
   – Стекло – это ерунда. Порезало голову Мандерсика. А ла... ла... лампа перевернулась и залила маслом весь ковер. Кровь на книгах, на бумагах. Клей! Клей! Клей! Чернила! Чернила! Чернила! О, Боже!
   Сталки выпрыгнул из ванной весь розовый и потряс Жука, призывая его к ясности изложения, но продолжение рассказа заставило их снова покатиться со смеху.
   – Я спрятался в шкаф для обуви как только услышал, что Кинг спускается. А Жук прямо на меня наткнулся. Запасной ключ спрятан под половицей. Никаких улик нет, – сказал Сталки.
   Они все начали говорить одновременно.
   – И он выгнал нас сам... сам... сам! – это был голос Мактурка. – Мы вне его подозрений. Ох, Сталки, такого мы еще никогда не проделывали.
   – Клей! Клей! Лужи клея! – кричал Жук, сверкая очками сквозь пену. – Все смешалось – кровь и чернила. Я повозил башкой этого гада над заданиями по латинской прозе на понедельник. Боже, как воняет масло! А Яйцекролик крикнул Кингу, чтобы тот готовил припарки для своего носа. Это ты уделал Яйцекролика, Сталки?
   – А кто же, как не я? Я его обстрелял. Слышал, как он ругался? Мне сейчас станет плохо, если я не перестану смеяться.
   Но процесс одевания затянулся, потому что Мактурк пустился в пляс, услышав, что фарфоровый горшочек разбился, а Жук пересказал все слова, сказанные Кингом, украшая и снабжая витиеватыми комментариями.
   – Потрясающе! – воскликнул Сталки, беспомощно путаясь в штанах. – Как это ужасно для нас, невинных мальчиков! Интересно, чтобы они сказали в «Сент-Уинифред, или Мире школы»... Черт! Я вспомнил, что мы там задолжали молокососам за нападение на Жука, когда он мучил Мандерса. Давай. Это алиби, Сэмивел[58], а кроме того, если мы простим их, то в следующий раз будет хуже.
   Третьеклассники поставили у дверей класса дежурного: у них был свободный час, а для мальчишек это целая жизнь. Они занимались обычными воскресными делами – готовили над газом воробьев на ржавых перьевых ручках, варили дьявольские напитки в горшочках, скребли бородавки перочинными ножами, разводили шелкопрядов в корзинах для бумаги, а также обсуждали проступки старших с такой свободой, откровенностью и вниманием к деталям, которым сильно бы удивились их родители. Удар был нанесен без предупреждения. Сталки разогнал группу, сгрудившуюся над какой-то посудой, Мактурк рылся в шкафчиках, как собака в кроличьей норе, а Жук лил чернила на их головы, ведь под рукой не было Классического словаря Смита. Нескольких минут хватило для того, чтобы избавиться от шелкопрядов, их куколок, упражнений по французскому, школьных шапочек, полуподготовленных костей и черепов и дюжины банок с вареньем из ягод терновника. Урон был огромный, и класс выглядел как будто его разнесли три воевавшие друг с другом бури.
   – Уф! – сказал Сталки, переводя дух уже за дверями класса (из-за них слышались крики: «Эй вы, гады! Вам все это кажется очень смешным!» и так далее). – Все правильно. Солнце да не зайдет во гневе вашем.[59] Вот странные черти, эта малышня. Никакого чувства товарищества.
   – Когда я преследовал Мандерсика, они вшестером сидели на моей голове, – сказал Жук. – Я предупредил их, что даром им это не пройдет.
   – Каждый заплатил сполна... очень хорошо, – рассеянно заметил Мактурк, пока они шли по коридору. – Ты не думаешь, что нам нужно поподробнее поговорить про Кинга, а, Сталки?
   – «Поподробнее» не обязательно, но наша позиция – оскорбленная невинность, точно так же, как тогда, когда сержант учуял, что мы курили. Если бы я не сообразил купить перец и посыпать им нашу одежду, нас бы точно вычислили. Кинг целую неделю являл чудеса остроумия. Называл нас в классе юными таксидермистами.
   – Да, Кинг ненавидит Общество естествознания, потому что Крошка Хартопп – его президент. А все, что происходит в колледже, должно прославлять Кинга, – сказал Мактурк. – Но, знаете, только полный осел мог решить, что мы проводим время, набивая чучела, как какая-нибудь малышня.
   – Бедный старый Кинг! – воскликнул Жук. – Он и так непопулярен в учительской, а за Яйцекролика ему просто намылят шею. Вот это да! Здорово! Отлично! Так и надо! Видели бы вы его лицо, когда влетел камень! А земля из горшочка!
   И снова пять минут они изнемогали от хохота. Придя в себя, они наконец добрались до комнаты Абаназара, где их с почетом приняли.
   – В чем дело? – спросил Сталки, быстро почувствовав что-то новое в обстановке.
   – Ты сам прекрасно знаешь – ответил Абаназар. – Вас исключат, если поймают. Кинг же сумасшедший маньяк.
   – Кто? Кого? Что? Исключат за что? Только за то, что играли на барабане?! Нас уже выгнали за это из комнаты.
   – Вы что, ребята, хотите сказать, что это не вы напоили Яйцекролика и подкупили его, чтобы он бросал камни в кабинет Кинга?
   – Подкупили? Нет, клянусь, мы этого не делали, – ответил Сталки облегченно, потому что ужасно не любил врать. – Что за примитивный ум, Киса! Мы были внизу и принимали ванну. А что, Яйцекролик побил камнями Кинга? Сильный, редкий человек Кинг? Потрясающе.
   – Ужасно! У Кинга просто пена идет изо рта. Вот звонок на молитву. Пошли.
   – Постой-ка, – проговорил Сталки бойким энергичным голосом, продолжая беседу, когда они спускались по лестнице. – А за что Яйцекролик побил камнями Кинга?
   – Я знаю, – сказал Жук, когда они проходили мимо открытой двери Кинга. – Я был у него в кабинете.
   – Тише ты, осел! – прошипел Китайский император.
   – Да он уже ушел на молитву, – сказал Жук, заметив тень преподавателя на стене. – Яйцекролик был всего лишь слегка пьян и ругался на лошадь, Кинг стал чего-то ему выговаривать в окно, а потом, конечно, тот стал бросать камни в Кинга.
   – Ты хочешь сказать, – сказал Сталки, – что это начал Кинг?
   Кинг был за ними, и каждое хорошо взвешенное слово неслось стрелой вверх по лестнице.
   – Могу поклясться, – сказал Жук, – что Кинг ругался как грузчик. Просто отвратительно. Хочу написать об этом отцу.
   – Лучше сообщи об этом Мейсону, – предложил Сталки. – Он знает, как ранимо наше сознание. Подожди-ка. Мне надо завязать шнурок.
   Остальные устремились вперед, им не хотелось ввязываться в готовящуюся сцену. И Мактурк подвел итоги военных действий.
   – Видите ли, – начал он, прислонившись к перилам, – сначала он набрасывается на младших, потом он набрасывается на старших, а потом он набрасывается на тех, кто постарше, потом на человека, который не имеет отношения к колледжу и в результате получает, ну и поделом ему тогда... Простите, сэр, я не заметил, как вы спускались.
   Черная мантия пронеслась мимо них как грозовая туча, оставив позади стоящую со скрещенными руками троицу, а труппа Аладдина двигалась по коридору на молитву, распевая без всякого умысла:
Эй, Пэт, следи за крошкой! Эй, Пэт, последи, не стой!
Заверни его в пальто, а то он устроит вой!
Эй, Пэт, следи за крошкой! Посиди с ним, не забудь!
Будет он всю ночь лягаться и не сможет он уснуть! Эй, Пэт, следи за крошкой!

ИСПОРЧЕННАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

   Незамужняя тетка Сталки прислала ему две книги с надписью «Любимому Арти в день его шестнадцатилетия», Мактурк сказал, что их нужно заложить, а Жук, вернувшись из Байдфорда, бросил их на подоконник пятой комнаты и сообщил, что Бастабл может дать девять пенсов за обе.
   – «Эрик, или Мало-помалу» почти такая же скучища как «Сент-Уинифред». И потом, обойдется твоя тетя. И к тому же у нас практически кончились патроны, дорогой Арти.
   Сталки попытался встать, чтобы сцепиться с ним, но Мактурк уселся Сталки на голову, называя его «мальчик, чистый сердцем», и сидел так, пока не был объявлен мир. Поскольку у них была большая задолженность по латинской прозе, поскольку был солнечный июльский день и поскольку они должны были пойти на матч по крикету, то они решили возобновить свое интимное и мучительное знакомство с книгами.
   – А, вот! – воскликнул Мактурк. – «Порка ужасно подействовала на Эрика. Он не испытывал ни раскаяния, ни сожаления», – отметь это себе, Жук, – «а стыд и яростное негодование. Он горел...» О, несчастный Эрик! Давай посмотрим то место, где он собирается выпить.
   – Подождите-ка. А вот еще один пример. «Шестая, – говорит он, – это образцовая школа из всех частных школ». Но и эта школа, – Сталки постучал по позолоченной обложке книге, – не может избавиться от пьянства и воровства среди учеников, которые выкидывают по ночам малышню из окон и вообще... и вообще делают что захотят. Боже! Что мы упустили, надо было поступать в Сент-Уинифред!..
   – Мне очень жаль, что мальчики моего класса так мало интересуются соревнованиями, – мистер Праут, если хотел, мог двигаться совершенно бесшумно, хотя, по мнению мальчишек, это не относилось к числу достоинств. Он без стука (еще один грех) распахнул дверь их комнаты и подозрительно взглянул на них.
   – Мне очень жаль, что вы валяетесь в комнате.
   – Мы были на улице все время после обеда, – устало произнес Мактурк.
   Одно соревнование похоже на другое, а их «забавой» на этой неделе была стрельба по кроликам из тренировочных пистолетов.
   – Я совершенно не вижу мяча. У меня на тренировке разбились очки. Я играл бы еще хуже, чем малышня, сэр.
   – Видимо, ваше призвание еда. Еда и пиво. А почему вас троих совершенно не интересует честь школы?
   Они столько раз слышали эту фразу, что она навязла у них в зубах. «Честь школы» была слабым местом Праута, и они знали, как зацепить его за живое.
   – Если вы прикажете нам спуститься, сэр, конечно же, мы пойдем, – произнес Сталки с убийственной вежливостью.
   Но Праут был настороже. С ним уже происходило подобное на одном из матчей, когда на виду у всех посетителей эта троица стояла около получаса, и подкупленная малышня показывала на них как на жертв тирании Праута. А Праут был человеком ранимым.
   В бесконечных мелких союзах, образующихся в учительской, друзья-преподаватели Кинг и Макрей внушали ему, что спасение в играх, и только в играх. Мальчишки, которые не привлечены к игре, потеряны для общества. Нужно приучать их к дисциплине. Сам по себе Праут был благожелателен, но он никогда не был предоставлен сам себе, и мальчишки с дьявольской проницательностью молодости всегда знали, кому они обязаны за его рвение.
   – Нам спуститься вниз, сэр? – спросил Мактурк.
   – Не хочу приказывать вам то, что любой благоразумный мальчик сделал бы с радостью. Мне очень жаль, – и с этими словами он удалился, пошатываясь с неясным ощущением, что бросил доброе семя на бесплодную почву.
   – А какой смысл в том, что он предложил? – спросил Жук.
   – Да он свихнулся. Кинг пилит его в учительской за то, что он не может держать нас в узде, Макрей бормочет о «дисфиплине», а бедный Топтун сидит между ними и пот льет с него градом. Я слышал на днях, как Оки (дворецкий в учительской) говорил в подвале об этом Ричардсу (прислуге Праута), когда я пришел разжиться у них хлебом, – сказал Сталки.
   – И что же сказал Оки? – спросил Мактурк, отбрасывая «Эрика» в угол.
   – Он сказал: «Да разве ж они были б такими, если б не эти болтуны. Половина из них считает, будто у нас и ушей нет. Говорят про старого Праута, что он там сделал или не сделал со своей ребятней. А как же они станут хорошими, если ему достается». Вот так сказал Оки, а Ричардс страшно разозлился. У него за что-то зуб на Кинга. А знаешь почему?
   – Потому что Кинг говорит о Прауте в классе, делая намеки и все такое, только половина ребят такие ослы, что даже не понимают, о чем он говорит. А помнишь, он говорил про «легкомысленный класс» во вторник? Он имеет в виду нас. Говорят, что он высказал совершенно ужасные вещи своим ученикам, высмеивая Праута.
   – Ладно, мы здесь не для того, чтобы влезать в их дрязги, – сердито сказал Мактурк. – Кто пойдет мыться после переклички? Кинг устроит перекличку на крикетном поле. Пошли. – Турок схватил соломенную шляпу и направился к выходу.
   Они добрались до павильона на сером побережье Пебблриджа как раз перед самой перекличкой и, не задавая вопросов, поняли по голосу и поведению Кинга, что его класс на пути к победе.
   – Ага! – воскликнул он, оборачиваясь и демонстрируя свое ироническое отношение. – А вот наконец-то мы видим самый цвет «легкомысленного класса». Вы, похоже, считаете, что крикет ниже вашего достоинства. – Одетая во фланелевые костюмы толпа захихикала. – И, судя по тому, что я увидел сегодня утром, многие в вашем классе разделяют эту точку зрения. А позвольте спросить, что собираются делать благородные персоны до полдника?
   – Мы хотели пойти выкупаться, сэр, – сказал Сталки.
   – А откуда же такое стремление к чистоте? Ничто об этом не говорит, глядя на вас. Действительно, насколько я помню... возможно, я ошибаюсь... но совсем недавно...
   – Пять лет назад, сэр, – с запалом произнес Жук. Кинг нахмурился:
   – У одного из вас была, что называется, водобоязнь. Да, водобоязнь. А теперь, значит, вы желаете помыться? Хорошо. Чистота никогда не повредит мальчикам... или классу. А теперь мы займемся своими делами, – сказал Кинг и повернулся к дежурным по перекличке.
   – Какого черта ты вообще с ним разговариваешь, Жук? – сердито спросил Мактурк, когда они направлялись к большим открытым морским ваннам.
   – Это нечестно напоминать мне о том, что я боюсь воды. Это было на первом семестре. Таких, как я, полно... особенно когда не умеешь плавать.
   – Это так, но ты-то, осел, видишь, что он пытается тебя разозлить. Кингу никогда нельзя отвечать.
   – Но это несправедливо, Сталки.
   – Ох, черт побери! Ты здесь уже шесть лет и еще ждешь какой-то справедливости. Ну, тогда ты полный дурак.
   Группа учеников из класса Кинга, тоже направлявшаяся принимать морские ванны, весело окликнула их, умоляя помыться... ради чести школы.
   – Видишь, что получается, когда Кинг начинает нас пилить и обзывать. Этим молодым животным такое бы и на ум не пришло, если бы Кинг не вложил это в их головы. Теперь они несколько недель будут веселиться, – сказал Сталки. – Не обращай внимания.
   Группа подошла ближе, крича что-то оскорбительное. Наконец они ушли, демонстративно зажимая носы.
   – Отлично, – сказал Жук. – Потом они начнут говорить, что весь наш класс воняет.
   Вернувшись после ванн, с мокрыми головами, расслабленные и умиротворенные, они убедились в справедливости прогноза Жука. В коридоре их встретил ученик, обычный второклашка, который, подойдя на расстояние вытянутой руки, передал им аккуратно завернутый кусок мыла «с наилучшими пожеланиями от учеников Кинга».
   – Подожди, – сказал Сталки, контролируя неожиданную атаку. – Кто тебя втянул в это дело, Никсон? Раттри и Уайт? (Эти двое были лидерами в классе Кинга.) Спасибо. Ответа не будет.
   – Что за мерзость, заставлять этого парня заниматься такой ерундой. Какой в этом смысл? Что тут смешного? – сказал Мактурк.
   – И тем не менее это будет тянуться до конца четверти, – Жук печально покачал головой. Все эти дурацкие шутки он уже проходил в свое время.
   

notes

Примечания

1

   «Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова» 44:1 (прим. перев.)

2

   Перевел Николай Голь.

3

   Прозвище главного героя, которое на русский язык можно перевести как Ловкач, Проныра или Пострел, оставлено без перевода (прим. ред.)

4

   Роберт Смит Сертес (1803-1864) – английский писатель, был в некоторой степени соперником Диккенса.

5

   His rebus infectis (лат.) – безотлагательно.

6

   Destricto ense (лат.) – с обнаженным мечом.

7

   Pax (лат.) – мир.

8

   Роман Роберта Смита Сертеса «Шутки и удовольствия Джороксов».

9

   A tergo (лат.) – сзади.

10

   «Страдания Хэндли» – роман Роберта Смита Сертеса.

11

   Охота на лис в то время (и по сей день) считается в обществе тягчайшим преступлением.

12

   Замок в Дублине – место заседания правительства.

13

   Псалтирь, Псалом 41:8 – «Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих...»

14

   Псалтирь, Псалом 8:3 – «Из уст младенцев и грудных детей...»

15

   Слова из ирландской патриотической баллады «Одетый в зеленое».

16

   Шекспир, «Венецианский купец», акт V:1.

17

   См. стихотворение Чарльза Кингсли (1819-1875) «Последний пират».

18

   In loco parentis (лат.) – вместо родителей.

19

   Фраза из романа Джорджа Дюморье (1834-1896) «Трильби». В данном случае Киплинг ошибся. Пострел не мог знать этой фразы в 1880 году – роман вышел в печать только в 1894.

20

   Aujourdui (фр.) – сегодня.

21

   Parceque je (фр.) – Потому что я...

22

   Pence (фр.) – думаю.

23

   Suivi (фр.) – следить.

24

   Flagrante delicto (лат.) – на месте преступления.

25

   Langue de guerre (фр.) – язык войны.

26

   Quis custodiet ipsis custodes (лат.) – Сторожей-то как устеречь (дословно: «кто будет сторожить сторожей»). Ювенал, Сатиры VI:347-348.

27

   Ссылка на их любимую книгу – «Мичман Тихоня» Фредерика Мариета (1792-1848).

28

   Цитата из романа Роберта Смита Сертеса «Страдания Хэндли».

29

   Послание к Титу 1:12.

30

   Деяния 25:12.

31

   В 321 г. до н. э. римское войско было захвачено врасплох сабинянами в узком Кавдинском ущелье.

32

   Ссылка на книгу Джоэля Чандлера Харриса (1848-1908) «Сказки дядюшки Римуса».

33

   Книга Притчей Соломоновых 20:1.

34

   Цитата из романа Роберта Смита Сертиса «Страдания Хэндли».

35

   Supressio veri и suggestio falsi (лат.) – сокрытие истины и фальсификация.

36

   «Аладдин, или Волшебная лампа» – пьеса Генри Джеймса Байрона (1835-1884), английского драматурга и актера, в которой интерпретируются сюжеты «Тысячи и одной ночи». Вдова Тянкей – мать Аладдина, а Абаназар – его коварный дядюшка. После различных приключений Аладдин женится на принцессе Баадрульбадур – дочери Китайского императора.

37

   «Джон Пил» и «Пей, щенок, пей» – первая охотничья песня принадлежит Джону Вудкоку Грейвсу (1795-1886), вторая – романисту Джорджу Уайт-Мелвиллу (1821-1878).

38

   Песня из оперетты Эдварда Харригана (1844-1911).

39

   Гигадибс – персонаж из стихотворения Роберта Браунинга (1812-1889) «Известия Бишопа Блугрэма».

40

   Джон Рёскин (1819-1900) – английский писатель, эстетик, теоретик искусства, литературный критик и поэт.

41

   «Fors Clavigera» – ежемесячно издаваемые Джоном Рёскиным памфлеты в виде писем, начавшиеся в 1871 и нерегулярно выходившие до 1884 года.

42

   Балиоль – один из колледжей Оксфорда.

43

   Чарльз Лионель Данстервилл (1865-1946), прототип главного героя романа, пишет в «Воспоминаниях Сталки»: «Прозвище Яйцекролик он получил после того, как предлагал купить полдюжины яиц куропатки, гордо сообщая, что их снес кролик. При этом он сам искренне в это верил».

44

   «Исповедь англичанина, употребляющего опиум» – знаменитая книга английского писателя Томаса де Квинси (1785-1859).

45

   Персонаж романа Диккенса «Оливер Твист».

46

   Романы Фредерика Вильяма Фаррара (1831-1903) – английского писателя богослова.

47

   Цитата из романа Роберта Смита Сертеса «Гончие мистера Фэйси Ромфорда».

48

   Privatim et seriatim (лат.) – с глазу на глаз и одного за другим.

49

   Цитата из «Страданий Хэндли».

50

   Еще одна цитата из «Страданий Хэндли», где Джорокс, коверкая латынь, вместо peccavi (я согрешил) говорит capivi.

51

   Placete (лат.) – зд.: ты доволен.

52

   Из стихотворения Роберта Браунинга «Бдительность».

53

   Actum est (лат.) – дело закончено.

54

   Из стихотворения «Монолог испанского затворника» Р. Браунинга.

55

   Из стихотворения «Калибан о Сетебосе» Роберта Браунинга.

56

   Habet! (лат.) – попал!

57

   В битве у Нила в 1798 году Люк Касабьянка, капитан французского флагмана «Ориент», сражался и погиб вместе со своим тринадцатилетним сыном, который отказался покинуть его.

58

   Цитата из романа «Посмертные записки Пиквикского клуба» Диккенса.

59

   Послание к Ефесянам 4:26.
Купить и читать книгу за 33 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать