Назад

Купить и читать книгу

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Революция.com: Основы протестной инженерии

   Цветные революции очень ясно доказывают нам, что возможны эффективные технологии управления обществом, построенном на технологиях. Стандартная методика приложима к таким, казалось бы, разным нациям, как грузинская, украинская, киргизская. По собственному опыту знаю, что стимулировать человека расстаться с деньгами часто труднее, чем убедить его расстаться с жизнью. И если общество потребления давно выработало эффективные стимулы к покупке товара, тем более действенны стимулы к выбору президента. Заманить нас на площадь не труднее, чем в супермаркет. В конце концов, транснациональные компании каждый день организовывают нам новые потребности. Десять лет назад мы не подозревали, что не можем существовать без мобильного телефона. Еще год назад мы не догадывались, что нашей жизненной необходимостью являются честные выборы.
   Предпринятая Георгием Почепцовым попытка систематизировать методологию цветных «революций» крайне интересна (поскольку это фундаментальный труд) и немного забавна: как если бы белые лабораторные мыши попытались систематизировать методологию экспериментов.


Георгий Почепцов Революция.com. Основы протестной инженерии

Предисловие

   Предпринятая Георгием Почепцовым попытка систематизировать методологию цветных «революций» крайне интересна (поскольку это фундаментальный труд) и немного забавна: как если бы белые лабораторные мыши попытались систематизировать методологию экспериментов.
   На правах белой мыши позволю себе высказать несколько соображений (издать несколько писков). Коллега Почепцов описывает эксперимент, но отрицает экспериментатора. «Что касается роли внешнего влияния – пишет он – то США и Россия были одинаково активны на территории Украины, хотя и реализовали это влияние с помощью разного инструментария, так что этот фактор можно считать взаимно нейтрализующим…»
   Инструментарий США:
   • все наднациональные бюрократические структуры, ОБСЕ и проч.;
   • сотни финансируемых госдепом неправительственных организаций;
   • тысячи грантов для антиправительственных изданий, сайтов, объединений, институтов, отдельных деятелей и журналистов;
   • более десяти тысяч западных наблюдателей (по сравнению с несколькими сотнями из стран СНГ);
   • сверхактивная поддержка оппозиции американским посольством;
   • шантаж американским руководством украинского.
   Инструментарий России:
   • поздравление Путиным Виктора Януковича.
   Ни о какой взаимной нейтрализации влияний не может быть и речи. Россия не соревновалась даже на уровне лозунгов. Американцами были предложены простые, вразумительные, действенные идеи: честные выборы, интеграция в Европу, отстранение от власти бандитов, национальное возрождение. Какие лозунги противопоставила этому Россия? Государственный статус русского языка (казалось, что население зверски замучено необходимостью написания «и с точкой»). Вместо Европы предлагалось единое экономическое пространство с Белоруссией и Казахстаном. Киевлянам пытались объяснить, что Московский патриархат лучше Киевского. В отличие от США, Россия не имела в Украине ни инструментов влияния, ни планов того, куда надо влиять.
   Оппозиция – лишь один из инструментов цветной революции. Отнюдь не автор. В Украине Руководство оппозиции было скомплектовано из случайных персонажей с чиновничьим или барыжным жизненным опытом. То есть опытом, неподходящим для бунта. Эти люди часто ненавидели друг друга больше, чем Кучму. Каждый час им приходилось совершать нестандартные действия, реагировать на новую ситуацию. Поразительно, но ни одной минуты они не тратили на выработку стратегии, на споры о тактике, на перетягивание каната, на обычные в таких делах сомнения и пораженчество. Они четко, не отступая ни на шаг, придерживались единого алгоритма. Откуда они взяли этот алгоритм? Ющенко его выработал сидя между денежными мешками в Нацбанке? Юля его вывела из своих газовых схем? Борис Немцов подсказал? Прочитали черновики уважаемого Г.Г. Почепцова? После прихода к власти оранжевое руководство не демонстрирует и десятой доли той эффективности. Алгоритм закончился? Алгоритм и политическую страховку дали американцы. И намекнули, что лишат страховки, если увидят отступления от алгоритма.
   «Только та революция чего-либо стоит, когда власть ничерта не стоит». Оппозиция смогла сформироваться лишь потому, что власть боялась пальцем тронуть оппозиционера. Боялась противодействовать иностранным гуманитарно-подрывным фондам. Во время оранжевого фестиваля на Майдане, самое главное посольство прямо объяснило всем предводителям контрреволюции: одна капля крови, и вы окажетесь за пределами экономической жизни. Ни одной тонны металла за рубеж вы больше не продадите. Вы можете помахать дубинками только в том случае, если готовы, подобно колумбийским нарко-марксистам, бежать в Карпаты и до конца жизни в лесах бороться с глобализмом. Оказалось невозможным коллекционировать доллары и быть независимым от их эмитента.
   Подсознательная уверенность в безопасности была основной причиной массовости Майдана. США были основным спонсором и методистом цветных революций. Без американской страховки они были бы невозможны.
   Цветные революции очень ясно доказывают нам, что возможны эффективные технологии управления обществом, построенном на технологиях. Стандартная методика приложима к таким, казалось бы, разным нациям, как грузинская, украинская, киргизская. По собственному опыту знаю, что стимулировать человека расстаться с деньгами часто труднее, чем убедить его расстаться с жизнью. И если общество потребления давно выработало эффективные стимулы к покупке товара, тем более действенны стимулы к выбору президента. Заманить нас на площадь не труднее, чем в супермаркет. В конце концов, транснациональные компании каждый день организовывают нам новые потребности. Десять лет назад мы не подозревали, что не можем существовать без мобильного телефона. Еще год назад мы не догадывались, что нашей жизненной необходимостью являются честные выборы.
   Метод становится технологией тогда, когда перестает зависеть от качеств пользователя. Мы наблюдаем революции без революционеров. Более того, революционеры только мешали бы. Менеджер по продажам не должен мнить себя Робеспьером.
   И последнее: поп-революции – это революции извне. Я способен эффективно влиять на вас, если сам недоступен для вашего влияния. Лаборант не должен сидеть в одной клетке с лабораторными мышами.
   Все остальное вы найдете у Почепиова. Прочитайте. Хорошая, грустная книга.
   Лмитрий Корчинский,
   лидер политической партии «Братство»
   (Украина)

Введение

   Есть у революции начало,
   Нет у революции конца
(из песен советского периода)
   ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ДАВНО занимается революциями, но реальное теоретическое осмысление этих процессов началось только в двадцатом веке. Сегодня, в связи с возрастанием в политике роли игроков негосударственного уровня, внимание к возможностям революционной борьбы стало еще большим.
   В данной работе нас будут интересовать революционные технологии, то есть форма, а не содержание самих революций: как, кто и какими путями может формировать новое будущее, которое не совпадает с тем, к чему в данный момент шла страна.
   Речь идет об особого рода инженерии протеста, поскольку во многих случаях это сознательное изменение, возникающее из-за активных действий оппозиции, а не автоматическое развитие ситуации или случайное развитие событий. Сегодня существует большой штат специалистов, которые готовы бесплатно или за деньги развернуть соответствующий вид кампании, направленной на смену власти в данном регионе.
   Бархатные революции, как и другие варианты смены режимов, стали обыденной формой реализации изменений в современном постсоветском мире. Их даже стали уже ждать, напряженно высчитывая, какая страна будет следующей. При этом власти именно ждут бархатных революций в бездействии, что происходит со времен 1 989 года, когда однотипные явления прошли по странам Восточной Европы. Странный феномен нейтрализации власти в подобных ситуациях также подлежит изучению.
   В результате цветных революций постсоветское пространство перестало жить по своим законам. Вновь пришло время изменений, к которому это пространство плохо подготовлено. Но новые поколения оказались именно в той среде, которая наиболее адекватна их мироощущению. По этой причине возникает противоречие между пространством революции и пространством послереволюционной жизни, когда власть вновь переходит в руки людей более старшего поколения, которые живут по другим моделям.

Глава первая
Революции, путчи и другие смены режимов: методологические основания

Революция: концептуальные основы

Инженерия протеста

   МЕНЯЯ ИНТЕНСИВНО настоящее, мы одновременно интенсивно изменяем и свое будущее, поскольку в результате такой трансформации мы придем к другому варианту будущего, чем ожидалось при естественном развитии событий. Сильные игроки никогда не ждут естественного развития, они сами диктуют направление движения. Это линейное и нелинейное виды движения: линейное как предсказуемое и нелинейное как непредсказуемое. Инженерия протеста опирается на инструментарий, направленный на захват власти и использующий протестные настроения масс, искусственно или естественно создаваемые. Управляемость революционных процессов демонстрируют все бархатные революции последнего времени.
   Реальные революции меняли социальные основы общества, приводя к власти новые элиты. Бархатные революции, а также цветные их варианты последнего времени не столько меняют элиты, сколько совершают их круговорот. Частично это связано с меняющейся структурой общества, в рамках которого появляются новые элиты, которым требуется «собственное место под солнцем». Так, например, одной из движущих сил оранжевой революции в Киеве стал «бунт» малого и среднего бизнеса против бизнеса олигархического, который был определенной «тенью» существующей власти.
   В целом мы можем разграничить традиционные, бархатные и цветные революции по типу приходящей элиты и по типу смены социального строя, получая в итоге следующий результат (см. табл. 1).

   Таблица 1
   Классификация революций по типу приходящих элит и по типу смены социального строя

   Применение насилия не может служить таким признаком, поскольку даже революция 191 7 года обошлась без кровопролития.
   Мятежи, дворцовые перевороты являются определенным «кирпичиком» истории, меняющим спокойное развитие событий, уничтожая их предсказуемость. Корнелий Тацит, например, описывает разнообразные мятежи времен Древнего Рима. Эдвард Луттвак считает путч гораздо более демократичным, чем дворцовый переворот [1]. Разницу он видит в том, кто может совершить тот или иной тип изменений. Дворцовый переворот совершается только «своими», в то же время путч допускает «чужих», то есть тех, кто находится вне правительства, но в то же время в самой стране.
   Классики изучения революций – Тед Сколпол и Джек Голдстоун
   – подчеркивают трансформирующий характер революций. Т. Сколпол задает революцию как быструю трансформацию государственной и классовой структур, сопровождаемую и частично проводимую с помощью классового восстания снизу. Джек Голдстоун
   – как трансформацию политических институций оправдания власти в обществе и сопровождаемую формальной или неформальной массовой мобилизацией и неинституциональными действиями, подрывающими существующую власть.
   Характерным для революции является определенный всплеск агрессивности, направленный на внутреннего оппонента, а не внешнего противника. Сергей Переслегин говорит, что революция «тоже война, только направленная на более близкого противника» [2]. Вспомним агрессивность, проявленную даже в физическом пространстве после революции 1917 года, когда громились дворцы и другие культурные ценности. Одновременно эта же агрессивность распространяется в информационном и когнитивном пространствах, проявляя нетерпимость к иному мнению.
   Джон Гейтс соглашается с мнением многих исследователей по поводу отсутствия обшей теории революции, начиная с проблемы определения самого понятия революции [3]. Жак Эллюль при этом отмечает, что «мы должны принять в качестве революции то, что люди в определенный период воспринимают как революцию и таким образом называют ее сами». Бессмысленно говорить, что революция 1830 года не была революцией, если те, кто делали ее, верили, что это было именно так.
   К будущему можно двигаться эволюционным путем, а можно революционным. Любой интенсивный метод всегда болезнен для общества, но он, несомненно, сокращает путь вперед. «Когда мятеж кончается удачей, зовется он, как правило, иначе», – говорится в одном из переводов Самуила Маршака, иллюстрируя, что попытки интенсива могут быть как удачными, так и неудачными. При этом осуществляется модель переноса одного и того же инструментария в разные страны. Так, новый тип бархатных революций сначала прошел в Восточной Европе, потом в Югославии и Грузии, в 2004 году в Украине. Сегодня существует предупреждение о грядущих революциях лозы в Молдавии, революции маков в Киргизии, революции тюльпанов в Казахстане [4]. Киргизская к настоящему времени уже и завершилась.
   Однако другие аналитики подчеркивают будущую направленность подобного инструментария на Россию и Азербайджан. Для России, например, предложен термин «березовой революции» [5]. Марат Гельман, активный участник выборов на Украине, говорит о переносе этой ситуации на российскую почву следующее: «Основная опасность есть на региональном уровне. В ситуации, когда губернаторы назначаются, мы можем получить нечто подобное в отдельно взятом регионе – условно, какой-нибудь «оранжевый Псков». Это будет некий протест против неудачного назначения. А в масштабах страны просто нет игроков, которые могли бы осуществить оранжевую революцию. На Украине двигателем событий были пассионарные люди, защищавшие свои убеждения, и были серьезные игроки, которые могли профинансировать и оформить энергию этих людей. В России сегодня не осталось ни одного игрока, способного играть в такую рискованную игру. Но в масштабе региона нечто подобное – очень опасно» [6]. В любом случае успех имеет склонность к переносу на новую почву. Как отмечает Джон Гейтс, американская, французская, русская революции становились примером для других [3]. Э. Зельбин также активно поддерживает идею влияния старых революций на новые [7].
   Имея перед собой модель, ее не так и легко перенести на новую почву. Отличие Украины от России увидел и Глеб Павловский, положив его в основу объяснения неудачной работы российских политтехнологов на выборах. Дмитрий Фурман рассмотрел эти отличия более подробно. Он акцентирует ряд особенностей, которые сформировали базу для возникновения оранжевой революции [8]:
   • иные исторические модели: Россия – Петр Первый, Иван Грозный, Украина – гетманы, казацкая вольность;
   • разобщенность, плюралистичность украинского общества в отличие от российского: два языка, четыре церкви, существенное различие регионов;
   • Украина проголосовала за независимость, поэтому только Леонид Кравчук, в отличие от Бориса Ельцина или Станислава Шушкевича, имел за собой такой мандат;
   • Украина в 1994 году произвела ротацию власти;
   • большие слои украинского общества хотят в Европу.
   Причину оранжевой революции Андрей Дмитриев видит в процессе смены элит, в случае когда в легальном поле ее было невозможно произвести [9]: «Очевидно, что режимы Шеварднадзе, Кучмы (далее – по списку) отжили свое. А бархатные революции выполняют функции санитарной обработки постсоветского пространства, уничтожая то, что должно умереть. Именно поэтому возможен их экспорт в Молдавию, Киргизию, Казахстан и другие страны, ведь правящие в СНГ элиты похожи друг на друга, как близнецы-братья».
   Тут следует вспомнить и ситуацию в Литве, когда элита «вытолкнула» Роландаса Паксаса с поста президента путем импичмента, но сделала это все же легальным способом. Первое лицо и элита также попали в конфронтационный цикл, завершившийся отстранением. Перед нами возникает несколько вариантов разрешения межэлитного конфликта, кроме более простого варианта смены в результате выборов (см. табл. 2).

   Таблица 2
   Межэлитные конфликты на постсоветском пространстве

   При этом процессы нового мироустройства, развитие глобализации делают любое внутреннее действие зависимым от внешних координат, сегодня уже невозможно представить себе ситуацию, когда подобные существенные трансформации проходят без активной роли внешнего наблюдателя, берущего на себя часто и роль арбитра. Эта же проблема стоит и перед сегодняшней Россией, которая однотипным образом будет вынуждена опираться на внешний инструментарий в случае обострения своей внутриэлитной борьбы. Сравним следующее наблюдение: «Вряд ли у современной российской власти есть возможности для широкого превентивного насилия, что повышает вероятность обращения к внешнему гаранту. В условиях предельной слабости государственных институтов и распадения пространства власти роль центра установления порядка и справедливости возьмет на себя Запад в лице его международных институтов и организаций» [10].
   Борис Межуев акцентирует в последних событиях на Украине попытку вызвать «эффект домино», который по постсоветскому пространству должен дойти до Средней Азии, а там перекинуться на Иран [11]. Он подчеркивает, что консервативная пауза 1990-х привела к политизации ислама, породившего два крыла: антиавторитарный протест и левый антиглобализм, носящие антизападный характер. США заинтересованы «перебить эту новую, уже явно не соответствовавшую их интересам демократическую «волну» ответным движением». Что касается самой России, то в этом случае Борис Межуев отмечает в посторанжевом оживлении демократической оппозиции «не стремление к свободе, а процесс энтропийного разложения, пассивное принятие введенного в действие для совершенно посторонних России и свободе целей (и хорошо проплаченного) процесса государственного распада». Таким образом, связываются и затем разъединяются два направления: движение от авторитаризма к демократии и западный или евразийский цивилизационно-государственные проекты.
   Идеология смены режимов (regime change) реализуется в насильственной и ненасильственной сферах, когда бархатные революции, протекающие в условиях нейтрализации власти, что является отдельным подпроектом, производят нужный эффект. Можно представить имеющийся набор смены режимов по шкале наличие / отсутствие сопротивления со стороны власти и шкале малая / большая вовлеченность населения. Путч и революция различаются степенью вовлеченности населения, поскольку путч представляет собой захват власти малой группой людей. Но они оба противопоставлены по параметру наличие / отсутствие сопротивления со стороны власти. Нейтрализация власти была характерна для бархатных революций, когда власть сама уходила под давлением, и перестройки, когда власть трансформировала сама себя.
   П. Форд приводит длинный список удачных и неудачных попыток смены режимов, в которых США принимали активное участие [12]: 1953 – Иран, 1954 – Гватемала, 1960 – Конго, 1961 – Куба, 1965 – Доминиканская Республика, 1973 – Чили, 1983 – Гренада, 1986 – Филиппины, 1986 – Ливия, 1989 – Панама, 1992 – Сомали, 1994 – Гаити, 1999 – Югославия, 2001 – Афганистан. Теперь в этом списке есть и Ирак. При этом аналитики подчеркивают, что Ирак является отнюдь не бедным государством, обладая вторыми по уровню запасами нефти. В свою очередь Р. Тентер рассматривает с этой точки зрения Палестину и Иран [1 3].
   США называют наиболее активной страной, которая занята строительством других государств [14]. При этом в качестве наиболее важных выделяются три параметра:
   • американская интервенция должна быть направлена на смену режима;
   • для этого размешается большой объем наземных войск;
   • американский гражданский и военный персонал активно включены в политическую администрацию.
   Поскольку в большинстве случаев не удалось построить демократические государства, то возникает вопрос о других критериях, ведущих к успеху. Рассмотрение, среди прочего, таких стран, как Германия и Япония, позволило выделить следующие три критерия успешности включения внешней силы:
   • совпадение со стратегическими интересами внешней силы: Германия и Япония, например, удовлетворяли необходимости сдерживания СССР;
   • стратегические интересы должны совпадать в широком смысле с национальными интересами рассматриваемой страны;
   • должен быть консенсус по поводу общих стратегических интересов внутри общества рассматриваемой страны, например, в Германии и Японии население было согласно со своими лидерами в аспекте союза с США против распространения коммунизма.
   Если первый вариант критериев можно трактовать как определенную форму, то второй вариант отражает особый тип содержания, вкладываемого в эту форму.
   Югославия, Грузия, Украина продемонстрировали вариант смены режимов по формуле непризнания прошедших выборов.

Кампания по непризнанию выборов

   Кампания по непризнанию выборов одновременно является кампанией против власти, выборы являются лишь точкой отчета для начала «военных» действий.
   Что дает концентрация именно на точке выборов? Во-первых, принципиально облегчена подготовка к смене режима, поскольку организационно и выборы, и смена режима опираются на однотипные виды организационных структур. Во-вторых, имеет место один и тот же вид информационной кампании, которая демонизирует имеющийся на этот момент правящий режим. В-третьих, выборы сами по себе являются критичной точкой, которая может быть использована для разнообразных целей. М. Райсман, например, считает выборы, проведенные под международным контролем, методом по восстановлению внутреннего порядка в дезинтегрирующейся стране [15]. В основе этого подхода лежит идея, что голос народа, отданный одной из сил, сделает ее полу божественной, что заставит подчиниться ей все воюющие стороны.
   Аргентинский ученый Э. Заблоцки, анализируя военные путчи в Латинской Америке, акцентирует два положения [16]:
   • даже когда есть гражданская составляющая путча, этот вид недемократических изменений правительства остается военной проблемой, поскольку в нем участвует большинство армейских офицеров, а большинство гражданских групп остаются в бездействии;
   • военному путчу, сбрасывающему демократический режим, обычно предшествует период экономического и социального хаоса, который характеризует вакуум власти, под которым понимается ситуация, когда правительство не выполняет своих обязанностей по правлению.
   В основу своего подхода Э. Заблоцки положил теорию групп давления Артура Бентли, где особую роль играют политические группы давления, а не избиратели, политики и политические партии, как это обычно представляется.
   Давление, как нам представляется, должно реализоваться либо как «проталкивание» события, то есть свои активные действия, либо как нейтрализация действий других. Именно нейтрализация действий других стала важной приметой оранжевой революции в Киеве, что привело к пассивному, а не активному сопротивлению власти.
   Э. Заблоцки исследовал 32 варианта смены: 14 смен режимов и 18 смен правителей [1 7]. Его гипотеза такова: военный путч, сбрасывающий демократический режим, должен произвести существенные изменения в системе распределения благ, чего не произойдет при замене одного военного правителя другим или при демократическом президентском переходе власти. В результате гипотеза была подтверждена в 79 % смены режимов и в 89 % смены правителей. Э. Заблоики также исследовал другие экономические модели проявления политического давления [18].
   Джон Гейтс подчеркивает, что в XVII веке революционные и контрреволюционные силы были относительно равны [3]. Революции были спонтанными, ответное реагирование правительства часто – слабым. В начале XVIII века правительственные силы уже оказывались сильнее. Конец XVIII и начало XIX века создают уже другое соотношение сил, и наступает время революций.
   Революционные события 1848 года представляют сложность для анализа, поскольку революции проваливаются не из-за превосходства контрреволюционного оружия, а из-за неадекватного предреволюционного планирования, слабой работы среди людей, плохой организации, то есть все это признаки непрофессионализма среди революционеров.
   Джон Гейтс акцентирует, что напуганные 1848 годом правительства стали уделять больше внимания контрреволюции. В городах стали строиться длинные бульвары, которые позволяли войскам быстро развертываться, осуществлять стрельбу из ружей. «Городское планирование было определенно контрреволюционным». Контрреволюционным оружием стали также реформы: политические, социальные и экономические. Появление новых революций в конце XIX – начале XX века осуществилось там, где правительства были слабы и не могли или не хотели пользоваться техникой репрессий и кооптации. Это Мексика 1910 года и Россия 1917-го.
   В этой динамике интересно соотношение сил революции и контрреволюции в разные периоды, а также возрастающие адаптационные возможности правительств, когда нужное сочетание репрессий или реформ делает революции уже не столь значимыми.
   Вышесказанное позволяет нам построить определенный треугольник революции, состоящий из власти, народа и оппозиции. Каждая составляющая может находиться в активной (обозначим ее как 1) или пассивной (обозначим ее как 0) позиции, образуя в результате тот или иной тип интенсивной смены режима.
   • ВНО-011: это революция, когда и массы, и оппозиция забирают власть при минимальном сопротивлении.
   • ВНО-001: это бархатная революция, когда власть сама сдается, не предпринимая решительных шагов по свой защите.
   • ВНО-101: это путч, когда группа заговорщиков забирает власть.
   • ВНО-111: это внутренняя война, которая может завершиться поражением одной из сторон. А может вестись достаточно долго, как это имеет место, например, в странах Латинской Америки.
   • ВНО-000: это и демократия, и вариант брежневского застоя, когда все стороны занимаются своими делами.
   • ВНО-100: это типичный авторитарный режим, когда все действия возможны только со стороны власти.
   Понятно, что сильный репрессивный режим начинает вызывать сопротивление. По поводу диктаторства Сомосы и революционной идеологии генерал Куадра, бывший командующий национальной армией Никарагуа, говорит, что экстремальные условия порождают экстремальные позиции [19].
   Давление снизу встречает два вида реагирования сверху:
   • репрессии;
   • реформы.
   И то и другое может нести как успех, так и поражение.
   В случае бархатных революций революционный треугольник должен быть преобразован в квадрат, поскольку активную роль начинает играть внешний игрок, который даже в роли наблюдателя уже оказывает существенное воздействие на происходящие события. Внешний игрок участвует как в нейтрализации действий власти, так и в стимуляции действий оппозиции. Уровень вероятности победы в этих случаях становится резко выше.
   В качестве примера можно посмотреть на модель изменений на постсоветском пространстве как поочередную смену правящих группировок, каждая из которых становится все более зависимой от Запада [20]. При этом Сергей Переслегин считает обвинение Запада в лицемерии несправедливым: «Надо усвоить, что они свято верят в то, что говорят, иначе Запад с его мессианским пафосом мы не поймем никогда. Проблема не в том, что он пытается продвинуть свой образ жизни, плохо то, что он не умеет это делать, не уничтожая чужого. В отличие от России, которая умела» [21].
   Э. Зельбин, относящийся уже к четвертому поколению исследователей революции, предложил свои тезисы, отражающие статус-кво на сегодня этих исследований [22]:
   • для большей части революций более значимы отличия, чем их близость;
    изучение прошлого должно проводиться с максимальной осторожностью, опираясь на множество голосов, следуя множеству источников;
   • признавая локальный характер революций, нельзя отрицать имеющихся глобальных тенденций;
   • существует определенный международный революционный бриколаж, сформировавший определенную практическую идеологию;
   • задолго до глобализации революционеры сформировали набор мифов, символов и связей, которые поддерживают возникновение революционных процессов по всему миру;
   • сегодня настало время глобальных перемен, поскольку расширяется пропасть между богатым и бедным мирами, а люди обладают моделью, зафиксированной нарративами восстаний и революций;
   • на сегодня неясно, что означает глобализация, что она подразумевает, какое развитие получит;
   • изучение разного рода нарративов позволит ответить на вопросы: почему революции происходят тут и не происходят там? Почему они происходят сейчас, а не тогда? революции отражают эмоциональную включенность, они носят более культурный, чем социальный или экономический характер;
    типичная революционная история, рассказываемая и пересказываемая, повествует о храбрых, доблестных, сострадающих людях, часто молодых, которые, поняв большую несправедливость своей ситуации, поднимаются, требуя свободы, равенства и справедливости;
   • если есть такая протоистория, то когда и где, почему и как она становится историей борьбы сегодняшнего дня;
   • революционеры стремятся разговаривать с мертвыми с помощью чтения их текстов, даже говоря с ними;
   • революционеры обладают способностью (ре)конструировать нарративы, чтобы организовывать и канализировать свое видение.

   Мы постарались суммировать предложения Э. Зельбина в более краткой форме, поскольку каждый пункт у него носит достаточно развернутый характер. Однако наиболее важным в них, как нам кажется, является серьезное смешение в сторону коммуникативных (культурных, символических) аспектов революции, отодвигая собственно экономические причины, более свойственные марксистским представлениям, на задний план. Новые революции, примером чего может служить оранжевая революция, демонстрируют четкое следование этим новым канонам, в рамках которых нематериальные переменные оказываются важнее материальных.
   Однотипно Э. Зельбин видит существенную роль таких составляющих, как коллективная память, символическая политика и вопросы создания коллективной идентичности [23]. И все это направлено на достижение социальной справедливости.
   Еще одно важное замечание состоит в роли эмоциональной составляющей.
   Революция – это всплеск эмоций, который к тому же опирается на всплески эмоций из прошлых периодов. Например, оранжевая революция обязательно должна была вспомнить смерть журналиста Григория Гонгадзе. Оперирование с эмоциями не совпадает с рациональными подходами. Если революционеры всегда работают с эмоциями, то с ними могут не совпадать в своих подходах либо власть, либо внешний игрок, который сегодня во многом обязателен для революции.
   США констатируют понимание такого несовпадения, подчеркивая, что американцы слишком полагаются на рациональность других [24]. Более того, определенная ошибочность исходно закладывается в их проект: «Мы верим, что демократия столь явна для интересов человечества повсюду, что наш тип мультиэтнической демократии, в частности, несет особую привлекательность, что он легко подлежит экспорту в государства, не имеющие никакой демократической традиции. Мы забываем, что наша демократия была построена не за один день» [24. – С. 49].
   Революция объединяет в себе несколько проектов: эмоциональную силу населения, рациональную силу оппозиции, идущей со своим проектом, внешний тренд изменений, а также реагирующую на все это власть, поскольку именно ей приходится удерживать свой проект от разрушительной силы других игроков.

«Арифметика революции»

   Все революции происходят по модели вписывания поведения власти в свой собственный сценарий. Власть либо подчиняется этому давлению, либо усиливает свою репрессивную составляющую. Рассмотрим несколько таких реальных сценариев.
   Революция 1905 года в России началась с отказа властей принять требования рабочих. Демонстрация была расстреляна. В ответ возникли забастовки, к которым подключились и военные части. 1 7 октября царь Николай II издает Манифест, где провозглашает свободу слова, печати, совести, собраний и так далее. В декабре происходит вооруженное восстание в Москве, которое было задушено. Революция постепенно пошла на спад, но одновременно власть дала определенные послабления.
   Попытка путча 2004 года в Перу началась с того, что вооруженная группа из 200 человек убила двух полицейских, захватила полицейский участок и часть южного перуанского города, требуя отставки президента Алехандро Толедо, обвиняемого ими в коррупции. Правительство послало дополнительные войска, объявив в этом районе чрезвычайное положение. Популярность президента в это время была на уровне 9 %. Революционная группа, включающая семерых женщин, сдалась под гарантии премьер-министра Карлоса Ферреро.
   В двух этих случаях ситуация развивалась по насильственному сценарию, что оправдывало ответное применение насилия со стороны власти. Но и в том и в другом случае было предварительное нереагирование властей на четко сформулированные (а значит, прошедшие определенную социальную фильтрацию) требования.
   После повторения блока «требования – нереагирование» возникает насильственная развязка. При этом в 1905 году, как, кстати, и в 2005 году после оранжевой революции в Украине, произошедшие события сразу приводят к большей информационной свободе. Перестройка также имела в качестве своего важнейшего компонента информационную свободу. Получается, что такого рода информационный всплеск существенным образом уничтожает имеющийся уровень доверия к власти.
   В качестве примера можно вспомнить нарастание публичных протестов в Китае. Статистика демонстрирует, что число протестующих достигло в 2003 году 60 тыс. человек, что на 15 % больше, чем в 2002-м, и в восемь раз больше, чем было 10 лет тому назад [25]. Обращение с петициями к центральному правительству возросло на 46 % сравнительно с 2002 годом, однако только две сотых процента из тех, кто воспользовался этим, говорят, что она работает.
   Создается цепочка реагирования на нереагирование (см. табл. 3).

   Таблица 3
   Цепочка реагирования

Внутренние и внешние ресурсы

   Можно говорить об определенной «арифметике революции», что связано с взаимозависимостью власти и оппозиции: любой шаг вперед возможен только при нейтрализации противоположной стороны. Это главная аксиома революционной борьбы. Для этой нейтрализации есть внутренние и внешние ресурсы.
   Внешний ресурс представляет собой опору на внешние силы как в целях легитимизации своих действий, так и в целях ресурсной поддержки. В перевернутой пирамиде внешняя ресурсная поддержка вообще является главной действующей силой, активирующей силы внутри страны. Например, Джон Форан акцентирует внимание в доктрине Джорджа Буша на ориентации на активную смену чужих режимов [26]. Макс Бут борется против клише, что революции не могут быть навязаны извне, акцентируя варианты оранжевой революции для других стран постсоветского пространства [27].
   Профессор истории Тафтского университета Гари Лепп полушутливо-полусерьезно перечисляет этапы такой работы по смене режима [28]:
   • выберите режим для сбрасывания;
   • очерняйте режим в публичных высказываниях, критически освещайте в прессе;
   • подчеркивайте, что это государство находится в черном списке Госдепартамента;
   • подчеркивайте, что данное государство имеет связи с иностранными террористическими организациями;
   • объединяйте любыми способами эти террористические организации с «Аль-Каидой» и с атаками 11 сентября;
   • объединяйте угрозы Израилю с угрозами США;
   • подчеркивайте наличие у выбранного режима оружия массового поражения;
   • повторяйте доктрину превентивного удара, в соответствии с которой возможность угрозы оправдывает односторонние действия США;
   • получите добро Конгресса на действия против режима;
   • получите, если это возможно, резолюцию ООН, которая может оправдать военные действия;
   • описывайте сопротивление ООН планам по смене режима как неадекватность, коррупционность и устарелость;
   • описывайте сопротивление союзников как эгоизм и антиамериканизм;
   • поддерживайте новых союзников, жаждущих помочь в смене режима;
   • вторгайтесь и оккупируйте.
   Продолжая тему «арифметики революции», следует подчеркнуть, что революция решает две задачи:
   • нейтрализация старых действующих сил;
   • наращивание новых.
   Эти действия имеют место в трех пространствах: физическом, информационном и когнитивном. В последнем происходит доказательство и закрепление нелегитимности старых властей и легитимности новых.
   Возникает возможность переформатирования одного из пространств за счет другого, когда «энергетика» передается между пространствами:
   • информационного в когнитивное;
   • информационного в физическое;
   • когнитивного в информационное;
   • когнитивного в физическое;
   • физического в информационное;
   • физического в когнитивное.
   Если внешний ресурс иногда выступает в роли причины действий по смене режима, то внутренний ресурс также может выступать в этой же роли, поскольку он включает как само население, так и разного рода внутренних союзников.
   Может быть сделана попытка стимуляции внутреннего ресурса (как и внешнего). В Чехословакии в 1969 году Ян Палах, а за ним еще около двух десятков молодых людей подвергли себя самосожжению, протестуя против советского вторжения 1968 года. В этом случае результат пришел, только очень не скоро, через два десятка лет.
   В ситуации 11 марта 2004 года в Испании, когда террористы взорвали три поезда в пригороде Мадрида и погиб 191 человек, а две тысячи получили ранения, на парламентских выборах, прошедших через несколько дней, партия власти понесла поражение. Тут внутренний ресурс, даже стимулированный извне, принес планируемый результат (см. табл. 4).
   И в том и в другом случае речь идет о переносе энергетики трансформации физического пространства в когнитивное, в поле принятия решений, что без такой трансформации могло бы затянуться во времени.

   Таблица 4
   Стимуляция внутреннего ресурса

   В чем здесь разница? Дело все в том, что в первом случае центр принятия решений находился вне зоны насилия: было только информационное воздействие и не было физического, соответственно, занижено когнитивное. В Испании не просто все три пространства сработали воедино, но и последующее решение принималось не членами Политбюро, а самим населением.
   Интересно, что внутренний протест по своей форме очень схож с процессами обратной направленности – поддержки властей. Например, сравним демонстрацию трудящихся 7 ноября в СССР и акцию протеста (см. табл. 5).

   Таблица 5
   Сравнение демонстрации 7 ноября и акции протеста

   Все внешние параметры этих двух событий одинаковы, то есть в одну форму вкладывается два не просто разных, а противоположных содержания. И только один аспект целевой направленности разный – «за» или «против» власти.
   По этой и по ряду других причин очень важной становится система узнавания аналогов ситуации протеста в прошлом. Все протестные ситуации сегодня покоятся на прошлых попытках, которые объединяет разная степень неудачности. Однако Украина 2004 года была бы невозможной без разных видов протестов прошлых периодов, которые во многом и по использованию палаток, и по проведению демонстраций, и по лозунгам являются сходными.
   Сегодня также резко возросла роль внешнего игрока по отношению к внутренним процессам, чего никогда не было в таких объемах ранее. Это связано с общим системным давлением со стороны, когда происходит определенное выравнивание политических режимов, связанное в сильной степени с тем, что на сегодня сформирован однополярный вариант мира. Один из новых теоретиков Пентагона Томас Барнетт подчеркивает, что американское определение угрозы сегодня прошло трансформацию от «империи зла» к «режимам зла» и «факторам зла» [29]. В своем исследовании, сделанном в рамках проекта 2020 года Национального совета по разведке, Томас Барнетт подчеркивает, что с 1989 года основные военные интервенции США были направлены на ограниченное количество лиц:
   • в Панаме – на одного человека: Мануэля Норьегу;
   • в Сомали – на конкретных военачальников, в частности на Мохаммеда Аидида;
   • в Югославии – против Слободана Милошевича и его правящего клана;
   • в Афганистане – против лидеров «Талибана»;
   • в Ираке – против «колоды карт» – 50 высших членов правящей элиты.
   Добавим, что и в случае Чечни все действия направлены на поиск и уничтожение лидеров боевиков. Предлагаемое Томасом Барнеттом определение «несостоявшегося государства» (failed state) также лежит в наборе внешне заданных характеристик: такое государство либо не может построить свою связность с процессами глобализации, либо сознательно тормозит развитие такой связности, чтобы сохранять жесткий политический контроль над своим населением.
   Революция предполагает смену элиты, поэтому в качестве предварительного этапа для осуществления этой цели требуется остановка политической машины:
   • остановка политической машины;
   • смена политических игроков.
   Для остановки политической машины следует захватить физическое, информационное и когнитивное пространства. При этом идеология ненасильственных действий как основа бархатных революций предполагает нечто вроде захвата того или иного пространства новыми методами. Например, традиционный захват физического пространства вызывает в нашей памяти матросов с винтовками и пулеметом, в то время как информационный или когнитивный захват физического пространства предполагает объявление его захваченным или недопуск туда чиновников с помощью цепочки протестующих. Происходит потеря контроля со стороны власти: не выдерживаются стандарты поведения, которые до этого были обязательными.
   Поскольку одновременно идет столкновение когнитивных механизмов, направленных на принятие решений, то побеждает вариант более креативной стратегии, той, которую Сергей Переслегин именует неаналитической, поскольку чисто аналитическая стратегия является предсказуемой для обеих сторон конфликта [30]. Он также предлагает следующий вариант модели взаимодействия СССР – США [30. – С. 87]: «Берется один из тривиальных фактов, создается его окарикатуренное информационное представление, на его основании начинается давление на советское руководство. На этом участке действия западных СМИ носят провокационный характер. Как правило, спровоцировать советское руководство на семантически неадекватный ответ удавалось достаточно легко. После этого наступает этап разрешения кризиса на основе предложений американской стороны в контексте чувства вины советской стороны». Нам представляется, что в основе такой модели все же лежало присоединение к западной системе ценностей, советская система руководством СССР не рассматривалась как универсальная. И это вновь внешне продиктованная система оценки внутренних действий, которая каждый раз возникала, когда Советский Союз выходил за очерченные для него пределы.

Среда стабильная и нестабильная

   В целом концептуальная модель революции может быть представлена в следующем виде.
    Этап первый. Искусственное создание нестабильности.
    Этап второй. Разрешение ситуации нестабильности в свою пользу.
    Этап третий. Смена элит.
   Нестабильность является результатом нарушения предсказуемости. Разрешение ситуации в свою пользу в случае бархатных революций происходит за счет нейтрализации действий власти, которая либо отказывается от сопротивления, либо с помощью внешнего давления выводится из реальной игры. Власть становится лишь фоном, декорацией, в рамках которой начинает развиваться другой сценарий. Происходит постепенная смена трех сценариев:
   • сценарий одной власти;
   • интерактивный сценарий «власть – оппозиция»;
   • сценарий одной оппозиции.
   Возникает нестабильная среда, в рамках которой действия власти становятся затруднительными, поскольку именно они вызывают наибольшее сопротивление, а действия оппозиции проходят без такого сопротивления. Нестабильная среда характеризуется следующими особенностями:
    действия власти затруднены, поскольку нарушены правила, оппозиции же легче действовать в ситуации нарушения правил; происходит подключение к действию большого числа лиц, чем резко усиливаются позиции оппозиции, а позиции власти ослабляются;
   • это не военные, а гражданские лица, что затрудняет применение насилия со стороны власти.
   Примечание. Жесткая среда как раз предполагает применение насилия со стороны власти. Оранжевая революция в Киеве все время находилась в ожидании агрессии со стороны власти, чего в результате не произошло.
   Как видим, собственно революции действуют в жесткой среде, в то время как бархатные революции – в нестабильной среде. При этом цивилизация накладывает определенные ограничения на способы введения нестабильности. Так, «запрещенными приемами» введения нестабильности являются:
   • разгул преступности;
   • болезни и мор;
   • стихийные бедствия;
   • террористические акты;
   • военные операции по смене режимов.
   Как видим, в разряд менее нежелательных способов попали все те, которые направлены на введение физической нестабильности, то есть действия по трансформации физического пространства, хотя и к ним уже также научились прибегать в экстренных случаях, что показали события в Киргизии-2005.
   Принятым в рамках революций способом введения нестабильности является усиленная социальная нестабильность, создаваемая в информационном и когнитивном пространствах. При этом действия в физическом пространстве рассматриваются чисто коммуникативно как форма выражения одного значения – социальной нестабильности. Общественное неповиновение в виде блокирования административных зданий является физическими действиями, несущими соответствующее символическое значение – непризнание авторитета власти.
   Дестабилизация возникает по следующим направлениям:
   • появление нового типа угроз;
   • неработающий старый инструментарий по разрешению проблем;
   • столкновение двух моделей разрешения проблем, двух моделей выживания в рамках новых проблем;
   • внешнее давление на принятие решений.
   Происходит насыщение когнитивного уровня, затрудняющего принятие адекватных решений. Время на разработку решений стремится к нулю. Отмена старых норм и иерархий приводит к появлению новых моделей выживания. Возникает ряд следствий, значимых уже для индивидуального сознания:
   • потеря полноты пространства решений;
   • потеря права на индивидуальное (отклоняющееся от других) поведение;
   • объединение в социальные группы с целью повышения уровня выживаемости;
   • высокий уровень повторяемости слов, высказываний, символов, направленный на фиксацию в индивидуальном и массовом сознании новой парадигмы.
   Происходит постепенный переход от захвата публичного пространства к захвату личного, бытового пространства, хотя вначале было наоборот: по модели от личных (например, кухонных) разговоров в информационном пространстве – к общественному информационному пространству.
    Этап первый. Переход негативизма от личного, бытового пространства (физического, информационного, когнитивного) к общественному.
    Этап второй (собственно революционный). Удержание новой рамки общественного пространства (физического, информационного, когнитивного), выступающего в качестве новой модели.
    Этап третий. Переход к всеобщему распространению новых норм в личном пространстве (физическом, информационном, когнитивном).
   Например, революция 191 7 года захватила чужое личное физическое пространство, создав коммунальные квартиры. Сталинские репрессии захватили индивидуальное информационное пространство – бытовые разговоры. Приметы чужой виртуальности, например елка, смогли вернуться в советскую действительность только путем переосмысления их в новых координатах. Однотипно произошло и с воинскими званиями. Перестройка превратила в публичную и жизнь советских вождей, до этого закрытую завесой секретности.
   Оранжевая революция в Украине сделала возможным такой переход к общественному пространству за счет демонстрации массовости оппозиции. Это было сделано с помощью эксплуатации идеи спирали молчания Элизабет Ноэль-Нойман [31]. Согласно ей можно манипулировать большинством, создавая для него условия, когда оно будет ощущать себя меньшинством, и соответственно, будет молчать. Активное использование визуальной символики оппозицией многократно усиливало ее силу. Оранжевый цвет, стикеры, плакаты, листовки – все они являются долговременными конструкциями, способными привлечь к себе внимание множества людей. Устное слово недолговечно, его действие завершается. Стикер на стене может висеть почти вечно, все время увеличивая число тех, кто обращает на него внимание. То есть оранжевая кампания в сильной степени выигрывала именно в визуальном пространстве, что, вероятно, по сути заменяло ей заблокированный вариант телевизионного пространства.
   Причем интересно, что визуальное пространство по своей природе оказалось очень адекватным именно политической кампании, поскольку там есть существенные ограничения на разнообразие содержания, которых нет ни в случае телевидения, ни в случае прессы. Но избирательные кампании, с другой стороны, как раз и отличаются резким сокращением возможных вариантов сообщений, например, два-три на каждый из этапов кампании, чем создается нужная эффективность воздействия.
   Оппозиция также была более активной в области Интернета, поскольку власть придерживалась тактики: если нечто происходит в Интернете, с ним не следует бороться в теле– и газетном пространстве.
   Реализацию четырех пространств оппозицией / властью можно представить в следующем виде (см. табл. 6).

   Таблица 6
   Реализация властью и оппозицией четырех пространств

   В телевизионном пространстве власть была представлена 30 % политических новостей, оппозиция – 5 % (по данным Академии украинской прессы). Правда, это характерно и для сегодняшнего дня, когда Виктор Ющенко представлен 30 %, а оппозиция – 5 %.
   В результате власть была сильнее в телевизионном и газетном измерениях, оппозиция – в уличном (визуальном) и Интернете.
   Революция действует в условиях управляемого хаоса, который, как известно, характеризуется нелинейным характером, когда малые причины могут вызывать большие последствия. В случае войны, например, источниками нелинейности становятся следующие [32]:
   • обратная связь;
   • интерпретация действий противника;
   • нелинейные составляющие войны, например, масса, трение (по Клаузевицу);
   • процесс принятия решений, зависимый от минимальных деталей.
   Одновременно перед нами проходят процессы неудачных революционных изменений, когда планируемые результаты не достигаются. В этом случае вводимая нестабильность (асинхронизация государства и общества) либо подавляется со стороны власти, либо активно не поддерживается населением, что приводит к самозатуханию революционной ситуации. Такими примерами могут служить августовский путч 1991 года в Москве и расстрел парламента России в октябре 1993-го. И в том и другом случае одним из основных игроков был Борис Ельцин, в первом случае он получал власть, во втором – защищал (см. табл. 7).

   Таблица 7
   События 1991 и 1993 годов в СССР и России

   Интересно, что августовские события через 11 лет, в 2002 году, воспринимались следующим образом: 41 % опрошенных российских граждан на вопрос, на чьей стороне были их симпатии, ответили, что не успели тогда разобраться в ситуации, 25 % вообще затруднились с ответом (данные опроса ВЦИОМ по [33]). На вопрос о том, кто был прав, 21 % заявил, что ГКЧП, 1 7 % – выступили против ГКЧП.
   Революция, задав серьезную динамику изменений, в дальнейшем может создать трудности сама для себя, поскольку население, активность которого эыла поднята до максимума, будет требовать дальнейших действий, своего участия в последующих событиях.

Бархатная революция: модель успеха и неуспеха

Предварительные условия цветной революции

   БАРХАТНЫЕ РЕВОЛЮЦИИ чаше завершаются победой, что не столько связано с самими революционерами, сколько с неадекватными действиями властей. Власть чуть ли не принципиально не может принять то решение, которое удержит ее на старых позициях. Даже выборы организуются с таким количеством нарушений, которые позволяют их опротестовывать.
   Бархатные революции развиваются по такой модели, при которой власть теряет свою способность сопротивляться. Для этого не только используются ненасильственные методы протеста, разработанные Джином Шарпом, на которые невозможно ответить силой. Есть и другие методы кнута и пряника, направленные на первых лиц, реально блокирующие их возможности по принятию решений. Сюда, например, входит выставление по другую сторону баррикад родственников и знакомых представителей власти, что затрудняет разгон с помощью силы.
   Дополнительно к этому избирательные технологии по сути являются инструментарием двойного предназначения: их всегда можно развернуть от выборов к революции. Здесь есть и подготовка команд, и активация населения, и финансирование, и печатание листовок, и присутствие корреспондентов и наблюдателей со всего мира. Все это всегда может быть использовано по-другому в качестве уже не избирательной, а революционной технологии.
   Принятие решений властью становится одной из целей подготовки бархатной революции. В результате мы имеем искомый результат. Для бархатных революций определяющей характеристикой является отсутствие желания у власти бороться за ее сохранение всеми возможными средствами. С другой стороны, должна проводиться определенная программа и по блокировке такого желания, только тогда достигается успешный с точки зрения оппозиции результат. Особенно это касается лидеров СНГ, которых кнутом и пряником уводят от подобного типа решений. То есть программа по смене режима состоит в обязательном компоненте, направленном на уводе лидеров как от силовых решений, как и борьбы в целом.
   Аналитики давно отметили, что революции проходят в самых демократических странах данного региона [1]. Так, Киргизия имела самого демократичного в своем регионе президента, Украина и Грузия характеризовались достаточной свободой СМИ, в то же время получая все свои негативы из-за рубежа именно за отсутствие этой свободы.
   Следует также признать, что и население не испытывает в предреволюционный период особой любви к своей власти. И в Грузии, и в Украине, и в Киргизии власть в это время служила определенным тормозом дальнейшего развития. Частично это связано с экономическим состоянием страны. Аналитики отмечают, что только Россия, Молдавия, Грузия, Украина, Таджикистан и Киргизия не достигли уровня ВВП 1990 года [2].
   Телевизионная составляющая современной революции является внутренним ее механизмом, а не просто элементом освещения. И это понятно: прямая трансляция массового события создает колоссальную эмоциональную связь с аудиторией. Недаром Глеб Павловский, выступая на Четвертом Евразийском медиа-форуме в Алма-Ате, определил цветную революцию как переворот в картинках с идейной риторикой [3]. При этом понятно, что можно создать и отторжение от аудитории в зависимости от задач, стоящих перед коммуникатором. Но, как правило, выступление против власти всегда форматируется как хорошее и вполне законное поведение народа.
   В целом мы можем представить рассмотренные предварительные условия революции в следующем виде.
   1. Власть не решается противостоять оппозиции (демократическое условие).
   2. Экономическое развитие страны вступает в противоречие с ожиданиями граждан (экономическое условие).
   3. Наличие возможности телевизионного освещения внутри страны и вне ее (информационное условие).

Обязательные компоненты бархатной революции

   В революции побеждает тот, кто хочет победить, а не тот, кто потенциально может это сделать. Так можно еще передать известную максиму, что верхи «не хотят». Круг лиц, которые хотят смены власти, должен пересилить тех, кто хочет сохранения ее. При этом обязательно наличие организованного сочетания масс, которые в состоянии противостоять таким же организованным структурам власти (милиция, армия, служба безопасности). В случае украинской оранжевой революции в этой роли выступили следующие три силы:
    студенчество, организованное «Порой», создавшей как палаточный городок, так и несколько десятков забастовочных комитетов по всей Украине [4–5];
    региональные силы, представляющие Западную Украину;
    мелкий и средний бизнес, поскольку среди прочего он ощущал страх от прихода «донецких».
   Следует добавить с точки зрения организации важную роль, которую играл Киев как со стороны выступлений в поддержку со стороны жителей, так и с позиции разрешения на эту поддержку со стороны мэра. Киевляне, однако, вливались в «протестные формы», уже созданные для них.
   В Грузии и Киргизии также значимую роль сыграли региональные представители, которые могли быть не просто массой людей, а организованной массой, которая подчинялась конкретным «полевым командирам», и на нее можно было возложить определенные задания, чего не может быть по отношению к стихийной массе людей, собирающейся на площади, которая с таким же успехом может спокойно разойтись по домам. У приехавших регионалов такого дома в Киеве не было, поэтому вся энергия должна была идти на революцию.
   Бархатные революции скорее можно рассматривать как «театральные», поскольку в этом случае, начиная с Праги, власть или отдельный ее сегмент передают власть другому сегменту на фоне специально созданных ярких «театральных» декораций. Законом бархатных революций является принципиальное несопротивление власти. Если власть сопротивляется, занимает активную позицию, то это уже не бархатная революция.
   С такой позиции и путч 1991 года можно рассматривать как театрализованную передачу власти от Михаила Горбачева к Борису Ельцину. Власть изобразила, наметила свои действия, якобы поиграла мускулами и тут же успокоилась, то есть это такой же вариант несопротивления, как в Праге и Киеве.
   Другой вопрос: каким образом создается это несопротивление? Роберт Хелви подчеркивает необходимость создания дилемм для власти [6]. Дополнительно к этому в условиях глобализации начинает по-иному играть внешний фактор: власть не является изолированной, ее внешняя зависимость многократно возрастает, что позволяет использовать эти связи для внешнего давления на власть, ведущие к ее несопротивлению.
   Кроме несопротивления власти второй базовый элемент бархатной революции – модель массового участия в ней населения. И здесь она практически всегда характеризуется созданием жертвы, позволяющей развернуть массовые действия против власти. В рамках украинской оранжевой революции было несколько вариантов такой жертвы: это смерть Григория Гонгадзе, о которой сегодня много пишут как о сознательном подведении президента Леонида Кучмы под разговоры о его судьбе на пленках подслушивания, это и сам Виктор Ющенко, отравление которого стало элементом избирательной кампании. Итак, выделим обязательные компоненты бархатной революции (см. табл. 8).

   Таблица 8
   Обязательные компоненты бархатной революции


   Революция моделирует разрыв имеющихся силовых линий в процессе перехода на новые варианты силовой конфигурации. Разрыв силовых линий всегда связан с сопротивлением, которое может быть разного уровня. Нейтрализация этого сопротивления – главная задача любой революции. Бархатные варианты активно используют для такого рода нейтрализации внешний фактор, вес которого резко возрос в последнее время. Планировщики революции всегда точно выделяют точки сопротивления, доступные власти на данный момент. Например, планировщики оранжевой революции в Киеве понимали, что слезоточивый газ действует только на десять рядов протестующих, а водометы – на двадцать, что не позволяет остановить большие массы людей подобными методами.
   Бархатная революция отличается самым главным своим компонентом – непринятием решения властью. Если стандартная модель Джона Бойда НОРД (наблюдение – ориентация – решение – действие) направлена на принятие решения, то сейчас ставится задача не допустить принятия властью силового решения. Поэтому запускается ряд составляющих, призванных как затруднить само подобное решение, так и не дать возможности его выполнить, если таковое все же будет порождено.
   Украина (как и ряд других постсоветских республик) продемонстрировала следующий набор примет этого явления, среди которых можно назвать такие:
   • создание дополнительного внешнего органа управления вне бюрократической системы (определенного неформального кризисного центра);
   • смена министров-силовиков;
   • привлечение внешних политконсультантов;
   • освоение ненасильственной методологии со стороны оппозиции, что блокировало применение насилия со стороны власти.
   Роберт Хелви строжайше подчеркивает, что наличие военного компонента очень опасно для проведения в жизнь как раз ненасильственной методологии [6. – С. 135–137]. Он нарушает динамику ненасильственной борьбы, затрудняет вербовку новых сторонников, мешает получению признания из-за рубежа, вызывает насильственное реагирование со стороны режима. То есть насилие не способствует, а только мешает выверенному инструментарию.
   Когда власть не принимает решения, а она часто это делает, поскольку понимает, что силовики ее не послушаются, тогда в результате решения принимает другая сторона, которая сама начинает диктовать правила игры. В рамках запушенной ненасильственной методологии у власти нет другого пути, как только постепенная сдача того или иного «плацдарма».
   Основой непринятия решения властью становится среди прочего дезинтеграция общества, созданная как прошлым периодом, так и избирательной кампанией. Возникает разделение общества по следующим признакам:
    возрастному (акцент делается в первую очередь на выделении молодежи);
    региональному (этнический или административный сегменты начинают противостоять друг другу);
    экономическому (здесь типично расслоение на бедных и богатых);
    политическому (всегда можно выбрать один из сегментов, объявляя его политические воззрения более правильными).
   При этом оппозиция строит процесс идентификации себя с наиболее активными сегментами, разрушая идентификацию власти с ними. Но в основе этого все равно лежит предварительная максимальная сегментация общества.
   В результате образуются группы противопоставления, которые в той или иной степени давят на власть, не давая ей возможности принять адекватное решение. Этих разнонаправленных игроков можно представить в следующем виде:
   • население, где разделение прошло вплоть до семьи;
   • силовые структуры (министерства внутренних дел и обороны, а также служба безопасности Украины повели себя по-разному, правда, Александр Турчинов, как глава украинской службы безопасности, несколько занижает роль генералов от разведки [7]);
   • внешнее влияние (США и Россия);
   • региональные власти (Запад и Восток Украины держались противоположных взглядов).
   Задолго до этого были развернуты разные процессы по делегитимизации власти. Этому способствовало как обвинение власти в коррупции, так и появление жертвы. Жертва, напомним, является обязательным компонентом бархатных революций со времен Чехословакии, что не только делегитимизирует власть, но и заранее связывает ей руки в отношении силовых вариантов. Одновременно это воодушевляет массы на более активное участие в акциях протеста, поскольку порождается стандартный мифологический конфликт: герой от имени цивилизации – дикари от имени власти. Именно нечеловеческий характер врага представляется явной приметой порождения и активации мифологического сознания. Иррациональность здесь важна для того, чтобы избавиться от страха перед властью, хотя методы заглушения страха хорошо разработаны в ненасильственном сопротивлении [6].
   Революция разрушает старую стабильность, вводя новую, которая затем закрепляется в качестве доминирующей. Вводятся новые системы удержания этой стабильности, которые сориентированы на новых игроков. Временное становится постоянным, периферийное – главным. Цикл в результате подходит к концу, совершив запланированную смену элиты.
   При этом революция в Киргизии, к примеру, продемонстрировала некую факультативность многих позиций стандартной схемы. Можно выделить несколько существенных отклонений:
   • большое число людей, принимающих участие в акциях протеста в Украине – малое число в Киргизии;
   • наличие четкого лидера (Югославия, Грузия, Украина) – отсутствие такого лидера;
   • опора на молодежь – опора на родственников непрошедших депутатов;
   • основные действия в столице – основные действия вне столицы;
   • продолжительный срок протеста – ограниченный срок протестных действий в Киргизии.
   По последней характеристике свидетель событий телекорреспондент Святослав Цеголко назвал киргизскую революцию «революцией за полчаса» [8]. Общим моментом для Украины, Грузии и Киргизии он считает определенный имеющийся региональный раскол государства, реализованный в разной степени. С другой стороны, именно наличие этой особенности позволяет вербовать ряды настоящих сторонников, способных противостоять государственной машине.
   Продемонстрированный Киргизией вариант развертывания всех действий за пределами столицы говорит об их факультативности. Это то, что надо было продемонстрировать, но не то, что было действительно необходимым. Владимир Голышев вообще считает смену власти в Киргизии инсценировкой, проделанной силовыми ведомствами [9]. То есть возникает два плана: реальная подковерная смена власти и на поверхности – виртуальная революция. При этом виртуальная революция все же ударила по стеклам магазинов, поскольку не все действующие лица знали, что они «играют» в революцию.
   Следует напомнить также основания методологии ненасильственных действий, которая оказывается задействованной во всех вариантах бархатных революций [6. – С. 1 35-1 37]:
   • важность определения конечных и промежуточных целей борьбы;
   • точное определение источников силы власти;
   • знание большого арсенала ненасильственных средств и методов;
   • страх и техники его преодоления;
   • знание основ пропаганды, определение сообщения, цели, сообщающего и обратной связи;
   • дополнение к ненасильственной методологии не может включать насилие, что является опасным для движения.
   По последнему пункту можно вновь вспомнить Киргизию, где, вероятно, вышедшее из-под контроля народное творчество в виде погромов сразу вызвало набор отрицательных комментариев. Но в любом случае это действия из того же инвентаря партизанской тактики, а не что-то принципиально иное.
   Бархатная революция протекает на интересном фоне, когда, с одной стороны, она является самым важным событием, с другой – происходящее в рамках ее не имеет юридической силы. Образуется странный парадокс:
   • результаты революции не работают, нужны выборы;
   • результаты выборов зависят от результатов революции.
   Постсоветские бархатные революции четко привязаны к точке выборов, что связано с рядом рассуждений. С одной стороны, легитимными могут быть только выборы, поэтому концентрация усилий на этом процессе позволяет решать проблемы сегодня, а не ждать наступления следующих выборов. С другой – выборы дают возможность создавать команды, которые готовы как к выборам, так и к революционным сценариям.
   Жак Эллюль различал первичные и вторичные группы в формировании общественного мнения [10]. В первичной группе есть прямые контакты, это малая группа. В ней люди имеют непосредственные контакты с событиями, о которых складывается мнение. Вторичные группы – это большие общества. Здесь подчеркиваются три характеристики:
   • должны быть институциализированные каналы коммуникации, предоставляющие факты, по которым формируется мнение;
   • мнение не может высказываться непосредственно, для него также нужны каналы;
   • мнение формируется большим объемом людей, которые не могут рассматривать один факт в одной манере.
   Оранжевая революция образовала конфликт между первичным и вторичным кругом общественного мнения. Первичное удерживалось массивом официально ориентированных СМИ, вторичное – кухонными разговорами. И эта модель власти оказалась проигранной, поскольку сформировалось четкое ощущение, что провластные СМИ говорят неправду.
   Александр Неклесса вообще увидел в революциях особую роль «эфирократии», которая выступила в роли фермента перемен [11]. Но с нашей точки зрения это общее отражение глобализации, которая движется и по информационным, и по экономическим, и по политическим каналам. Это столь сильное давление, что Александр
   Дугин уже призвал к неоопричнине как антизападной мобилизации [12]. Речь идет о модернизации России без вестернизации. Станислав Белковский и Роман Карев также видят в будущем СССР защиту от глобализации: «Глобализация, которая есть во многом американизация, не оставляет странам и народам шанса сохранить свою идентичность, уникальную социокультурную среду. Проблема многих стран и культур сегодня – как использовать технологические структуры, порожденные глобализацией, и не утратить собственную национальную уникальность, равно как и волю к принятию своих, отдельных политических решений, к самостоятельному формированию своего будущего. Найти баланс непросто, но межгосударственный союз открывает для этого возможности» [1 3].
   Реально выстраивается понимание того, что информационные потоки на самом деле являются потоками политическими, по этой причине по ним идет в первую очередь то, что нужно внешнему игроку. Михаил Ремизов очень четко фиксирует новую реальность [14]: «Революционные технологии – это механизмы придания «целеустремленной» толпе статуса народа. Специфика бархатных революций в том, что этот статус не завоевывается «революционной массой», приходит к ней извне. Именно внешний центр власти – не столько по дипломатическим каналам, сколько по каналам мировых СМИ, – гарантирует митингующим статус авангарда народа, вышедшего на сцену истории, чтобы сменить режим».
   Информационные потоки и их потребители задали адекватность / неадекватность происходящего. Виктор Янукович был задан политическими коммуникациями оппозиции как «бандит». Как следствие, общество не хотело избрания человека с двумя судимостями. Здесь оказалось нарушенным одно из важных правил: «Не позволяйте вашим врагам определять ваши позиции» [15]. Команда Виктора Ющенко была более активна в создании фреймовых конструкций, где факт сочетался с интерпретацией, в чем наиболее преуспели сегодня республиканцы в США [16]. Это народный кандидат против кандидата от власти, это бандитская власть, это канал честных новостей.
   Роберт Хелви четко перечисляет то, что запрещено для ненасильственного движения [6. – С. 117–123]:
   • насилие;
   • проявления отсутствия единства внутри движения;
   • ощущение эксклюзивности приводит к апатии и враждебности исключенных групп;
   • наличие иностранцев внутри не должно стать публичным;
   • активное участие военных сил в политической борьбе;
   • организационная структура, которая не подходит для ведения ненасильственной борьбы;
   • агенты-провокаторы.
   Если проанализировать эти разные типы объектов, запрещенных к употреблению, то все это жесткая концентрация на инструментарии ненасильственного порядка. Но не следует одновременно забывать, что в основе этой методологии лежит работа по разрушению систем поддержки действующей власти. Их определение и анализ становятся основой будущих действий [6]. Это полиция, о которой говорится, что не они виноваты, а система. Это военные, которые в Сербии отказались вмешиваться. Это чиновники, сердца которых должно завоевать ненасильственное движение.
   Разрушение социальных, экономических, политических структурностей, свойственное переходным периодам, ведет к возрождению других компонентов. Это может быть религиозный компонент, например, буддизм во Вьетнаме [1 7]. Это может быть попытка возродить молодежное движение, как это происходит сегодня в России.
   Сол Алински считал главным правилом тактики конфликта знание традиций данного сообщества, поскольку опора на традиции может дать победу народному движению, которое не обладает большими ресурсами [18]. Он цитирует ситуацию времен французской революции, когда наступающие ударили старика мечом, что из-за уважения французов к старости вызвало крики «К оружию!»
   В этом плане бархатные революции в соцстранах строились на восстановлении традиции независимости. Причем разные страны по-разному оценивали свои отношения с Россией. Как пишет Максим Соколов: «Много ли мы слышим об откровенно русофобских выступлениях чехов и мадьяр, а равно румын с болгарами, сравнимых с тем, что постоянно чинят поляки?» [19].
   Таким образом, бархатные революции проходят три развилки в области принятия решений, причем каждый раз принимают не то решение, на которое рассчитывают окружающие:
   • в соревновании официальные СМИ – кухонные разговоры побеждают кухонные разговоры, что, собственно, и было в прошлом, когда распадался Советский Союз;
   • в столкновении в качестве целей вестернизация – условная «советизация» побеждает вестернизация, что вновь подтверждается однотипными примерами из прошлого времен перестройки;
   • в конфликте принятия решения властью силовой – несиловой варианты побеждает несиловое решение.
   Первые две дилеммы можно еще рассмотреть как канал коммуникации населения и содержание этой коммуникации. Выигрыш кухонных коммуникаций говорит о том, что возникает следующий дополнительный набор вопросов на будущее: как его наполнять содержанием, как в этом случае ведется обработка информации. Понятно, что это будет более эмоционально окрашенные процессы, в то время как официальные СМИ тяготеют к рационализации этих процессов, то есть налицо явное несовпадение.
   Что касается роли внешнего влияния, то США и Россия были одинаково активны на территории Украины, хотя и реализовывали это влияние с помощью разного инструментария, так что этот фактор можно считать взаимно нейтрализующим. Активность несомненно была, но она шла по разным направлениям.
   Революция предполагает выход на улицы масс населения. Бархатные революции пользуются телевизионной картинкой-мультипликатором, но все равно они нуждаются в населении. Поэтому возникает потребность в процессах перетягивания легитимизации от власти к оппозиции. Этот процесс строится на следующем:
   • обвинение власти и соответствующего отторжения населения от власти;
   • идентификации населения и оппозиции.
   Эти процессы могут идти достаточно долго. Выборы предоставляют естественную временную точку для активации революционных действий, поскольку представляют собой «товар двойного предназначения», весь инструментарий которых легко переходит от избирательным к революционным стратегиям, тем более, что в большом объеме эти действия совпадают.
   Население может выходить на улицы не только по идейным, но и по финансовым соображениям. Например, российские протесты оцениваются по шкале, в соответствии с которой один студент может получить 200 рублей за полтора часа участия [20]. Те или иные цифры постоянно возникают в случае всех цветных революций.
   На сегодня активность украинского населения вернулась в норму. «Пятый канал» также возвратился к «дореволюционному» уровню зрительских симпатий. Леся Ставицкая проанализировала вербальную стилистику эмоционального напряжения оранжевой революции [21]. Но это также уже история. Эмоции и проблемы перекинулись на другие государства, в первую очередь Россию и Казахстан. Более того, Россия делает парадоксальный вывод по поводу постсоветского пространства: «невозможность образования в современных условиях здесь (да и нигде в мире) самостоятельного, полноценно суверенного государства. Ни одного, за исключением, быть может, России» [22].
   В свою очередь Глеб Павловский повторяет слова, которые были слышны в Грузии, Украине, Киргизии до наступления революционных событий: «России не грозит то, что было в Грузии или в Украине. Хотя, может быть, наши угрозы, наши опасности не меньше, чем опасности Грузии и Украины. Наверное, наши опасности в чем-то, может быть, больше» [23]. Те же слова слышны сегодня и в Казахстане. Однако поскольку, как мы видим, программа революции предполагает предварительное успокоение властей, то даже аргументация против с новыми вариациями не снимает принципиального отторжения самой идеи. Ведь жизнь часто идет впереди слов.
   Модест Колеров увидел в движущей силе перестройки средний класс – инженерно-технических работников. Все это привело к активным антигорбачевским настроениям: «Перестройка запустила механизм смуты, который никто не хотел анализировать, питалась надеждой на социальную мобильность: жить достойно, но не работать адекватно. Этот внутренний фактор – основа рукотворных цветных революций. Надо думать о последствиях реформ. А не просто совершать сделку власти с оппозицией» [24].
   Каждая последующая революция сегодня является продолжением предыдущей: «Оказался запущен механизм резонанса. Каждый новый переворот демонстрирует, что возможна победа над все более сильным противником. Но победа не абстрактной рафинированной оппозиции – а победа движения масс над государственной машиной. Как говорил герой одного фильма: «Оказывается – можно! Оказывается, с самого начала было можно!» [25]. Революциям подвластны все новые и новые вершины.
   Бархатные революции совершаются в определенной опережающей манере. Их реальные результаты приходят тогда, когда ничего уже изменить невозможно. Особенно это наглядно видно на примере Киргизии-2005, которая попала в серьезный экономический капкан. В то же время это была революция с применением насилия (см. подборку материалов в «Весь мир» (Алма-Ата) под симптоматичным названием «Дело было в Бишкеке. Мир заглянул в лицо кыргызской революции. И вздрогнул…» [26–27]). Одновременно не следует настолько драматизировать киргизские события, просто они происходят в том виде, который более соответствует своему месту и времени.
   В этом плане можно говорить, что бархатные революции могут быть ведомы правильными, но все же виртуальными целями, которые тяжело поддаются реализации. Одновременно следует признать и справедливость неудовлетворенности населения: например, Виктор Ющенко должен был победить во втором туре выборов, как показал математический анализ «нерегулярностей» [27].

Коммуникативная модель революции

Информационное давление

   НОВЫЕ ТИПЫ бархатных революций отличаются своим подчеркнутым коммуникативным характером, что естественно для информационного века. Если вчера участником революции всегда был ее непосредственный участник, то сегодня в этой же роли может выступить и наблюдатель – человек у телевизора, поскольку эмоциональные выступления, демонстрация толпы, прямой эфир создают иллюзию присутствия. Международные медиа разносят эту картинку туда, где до этого даже не слышали о существовании такой страны. Это все новый тип давления – информационный, создающий информационно-организационный тип революции, которого никогда не было ранее.
   Это проектная модель, где резко возрастает роль проектировщиков и проектантов, которые планируют движение с учетом имеющихся ресурсных возможностей. В этом плане есть страны с разным уровнем проектной культуры. Сергей Переслегин считает, что развитие России происходит спонтанно, лишь постфактум оформляясь в тот или иной проект [1]. Российские проекты заимствованы у Европы, у Византии, у других государств, по этой причине они неадекватны русскому мышлению. Развитие происходит не в рамках проектности, а само по себе, лишь потом принимая формы, свойственные западной системе.
   Новый тип революции позволяет реально опираться на меньшее количество людей, поскольку их всегда транслируют как множество. Телевизионная картинка всегда оказывается ярче и зрелищнее реальности. Массовость на экране не всегда отражает массовость в действительности. На Майдане было, естественно, много людей, но не то число, которое заявлялось с трибуны. Телевидение не столько описывает подлинную реальность, сколько само создает символическую реальность, которая лучше удовлетворяет условиям функционирования виртуального пространства.
   Телевизионная картинка как бы преувеличивает реальность, часто заменяя ее саму. В качестве примера можно вспомнить свержение статуи Саддама Хусейна, обошедшее все телеэкраны. Но, как оказалось, и это есть пример эксплуатации возможностей именно телевидения. 9 апреля 2003 года американские морские пехотинцы решили сбросить статую. После отбора объекта через громкоговорители команда по психологическим операциям пригласила иракцев на помощь. Сначала вокруг лица Саддама был американский флаг, потом его заменили на иракский, чтобы не выглядеть оккупантами. Статую привязали к машине, которую скрыли за кричащими иракскими ребятишками. В результате образовалась постановочная ситуация, которая потом транслировалась в качестве реальных новостей [2]. Можно увидеть несовпадение характеристик, что реконструируется, по нашему мнению, следующим образом (см. табл. 9).

   Таблица 9
   Реальная ситуация и телевизионная картинка свержения статуи Саддама Хусейна

   То есть постановочное событие не совпадает с реальным по ключевым характеристикам, носящим символический характер. Произошли следующие виды замен:
   • флаг американский – на иракский;
   • американские пехотинцы – на иракских граждан;
   • сбрасывает статую машина, а не толпа.
   В одной из других статей по поводу свержения статуи сообщалось также о резко меньшем количестве иракцев, число которых на экране было увеличено с помощью компьютера, чем и была достигнута нужная символизация.
   Новости всеми признаются как максимально достоверный факт, из которого вычеркнута интерпретационная составляющая. В подобного рода новостях, наоборот, самым главным является спрятанная в них интерпретационная составляющая. Именно она порождает и делает новость, без нее и новость была бы другой. При этом следует подчеркнуть, что лица, принимающие решения, не ходят по улицам: они видят документы и телекартинки (ср., например, роль CNN в функционировании Ситуационной комнаты Белого дома [3]).
   Вариант так долго обсуждаемых украинских «темников» можно увидеть в меморандумах телекомпании Fox News, принадлежащих Руперту Мердоку. В фильме, посвященном исследованию подобных механизмов, приводятся следующие примеры [4]:
   • по поводу увеличивающегося числа американских потерь в Ираке: «Не попадите в ловушку оплакивания американских жизней»;
   • по поводу осады Фаллуджи: «В очень скором времени некоторые люди будут порицать использование излишней силы. Нас не будет в подобной группе»;
   • по поводу комиссии конгресса по 11 сентября: «Тот факт, что сотрудники бывшей администрации Билла Клинтона и бывшей и нынешней администраций Джорджа Буша выступают в роли свидетелей, создает определенное напряжение, но это не вариант «что он знал и когда он узнал». Не превращайте все это в Уотергейт».
   Здесь очень четко заявлен метауровень, с позиции которого будут выстраиваться факты. По сути метауровень способен уничтожить факты, не признавая их системности. Главным на этом уровне становится, например, ослабление или усиление позиции Буша-президента, поскольку все эти факты могут выстроиться так или иначе.
   В этом плане оранжевая революция и Пятый телевизионный канал анонсировали победу задолго до того, как она осуществилась. Приметой этой победы стало число людей, вышедших на улицы в качестве протестующих. Аргументация (явная и неявная) строилась следующим образом:
   • народ вышел на улицы;
   • народ требует Ющенко;
   • Ющенко – народный президент.
   Предложенная модель в определенной степени противоречит заявленной Сергеем Доренко схеме, что если в оранжевой революции негативные цели были заявлены, то с позитивными идеалами украинцы не определились [5]. Дело в том, что в революционной ситуации негативные цели всегда будут выражены ярче и сильнее, поскольку они должны мотивировать людей на протестные действия.
   Анонимный специалист по психологическим войнам в интервью в статье в газете «2000», возражая против заявленного числа протестующих во время оранжевой революции, заявил, что если бы на улицы Киева вышло 350 тысяч митингующих, то им необходимо было бы выпекать 340 тысяч тонн хлеба, что составляет как раз то количество, которые производят хлебозаводы столицы ежесуточно [6]. Даже незначительное сокращение продажи сразу же вызывает хлебный ажиотаж, чего не было. Этим рассуждениям можно не поверить, поскольку они принадлежат оппонентам, но Роман Бессмертный, возглавлявший палаточный городок, назвал количество съедаемой там ежедневно провизии: 15–20 тыс. буханок хлеба и 5,5 тонны каши [7]. Это вновь могут быть цифры на завершающем этапе, а не на пике, но разрыв все равно не может быть таким большим.
   Будущее создается всегда, однако создание его в интенсивном режиме представляет особые трудности, поскольку требуется не только удержать новые параметры, но и ограничить действие старых. Суммарное действие позволяет создать контекст для расширения возможностей нового варианта будущего. Событие начинается заранее. Оранжевая революция также готовилась в тренингах и семинарах за два года до самих событий ноября – декабря 2004-го. Активные действия организации «Пора» начались в марте, в сентябре уже насчитывалось около 300 задержанных правоохранительными органами. При этом «Пора» обучалась дифференцированно: и отражению атаки со стороны милиции, и отражению атаки со стороны криминалитета.
   Анализируя прохождение бархатных революций, включая перестройку и оранжевую революцию в Украине 2004 года, наглядно видно, что главным процессом становится потеря контроля со стороны власти. Находясь на распутье между действием и бездействием в плане реагирования на отклонения, власть каждый раз избирает бездействие, но поскольку это не одноразовый, а многоразовый процесс выбора, ситуация постепенно переходит в новое состояние.
   Когда пассионарии вступают в действие, старый инструментарий уже не помогает, поскольку необходимо принимать решения в новых условиях, к которым государственная система оказывается не готовой. И тренировка, которую проходили сотрудники правоохранительных органов, которую демонстрировали время от времени то провластные, то оппозиционные каналы, в результате не имела значения. Поскольку тренировались на рассеивание толпы, а не на отдачу приказов.
   Информационное пространство «прорвало» первым: никакие фильтры и редактура не выдержали. Произошло выравнивание информационного пространства, в котором стали неразличимы бывшие провластные и бывшие оппозиционные каналы. Это выравнивание говорит о переходе на другие позиции именно провластных каналов, а не каналов оппозиционных.
   Майдан стал более достоверным интерпретатором событий, чем профессиональные специалисты в этой области. Именно он также демонстрировал постепенную сдачу «побежденных» людей в погонах. На нем выступили отдельные офицеры милиции, курсанты Академии внутренних дел и даже генералы службы безопасности Украины.
   Майдан стал единственным источником информации, поскольку на нем не было разрыва между событием и рассказом о нем. Все происходило на глазах. Стандартные телевизионные новости рассказывают о событии по прошествии некоего времени, здесь же разрыв между событием и его освещением сводился к нулю. Более того, Майдан выступал в роли источника событий, то есть предшествовал им таким образом: Майдан – событие – новость. Именно за счет этого возникало ощущение принадлежности к истории, творимой на глазах.
   Шло постепенное разрушение той структурности, которая была свойственна предыдущему режиму. Каждый режим всегда обеспечивает определенные модели правильного поведения и пытается (с разной степень жесткости и даже жестокости) наказывать за отклонение от этих моделей. Проблема состоит в формах этого контроля и того, как далеко он может простираться. Например, даже Советский Союз при его мошной системе как цензуры, так и пропаганды и агитации не мог контролировать все, за пределами этого контроля, например, находилось то, что именовалось кухонными разговорами, то есть приватные беседы людей.
   Таким образом, функции Майдана могут быть выписаны следующим образом:
   • информирующая;
   • интерпретирующая;
   • моделирующая протест для других.
   Возникла новая аксиома поведения: тот, кто разговаривает с Майданом, тот и прав. Власть априори была лишена такой возможности, тем самым она, выйдя из коммуникативного поля, автоматически вышла и из властного.
   В этом плане мы видим определенную коммуникативную модель революции: переход от захвата одних коммуникативных потоков и сфер к другим (см. рис. 1).

   Рис. 1. Коммуникативная модель революции

   Следует подчеркнуть, что ни одна революция не может обойтись без интенсификации информационных потоков, поскольку революция по определению отличается от путча именно включением больших масс людей. Информация должна выполнить следующие функции:
   • активировать массовое сознание;
   • удерживать своих сторонников в активном состоянии все время до победы;
   • легитимизировать революционные действия для внутренней и внешней аудитории;
   • устрашать оппонентов для недопущения применения ответных активных действий;
   • легитимизировать новых лиц в качестве руководителей.
   Более того, в этот период именно информационный инструментарий является наиважнейшим, поскольку любой другой не является адекватным возможностям оппонента. Именно информационный инструментарий позволяет разрушать армию и полицию, не имея равной с ними военной силы, заставляя их переходить на другую сторону. Например, оранжевая революция в Киеве в 2004 году в течение двух недель демонстрировала, как заявляли о своей иной позиции отдельные офицеры милиции, два генерала службы безопасности, курсанты Академии внутренних дел. Это была модель перехода на сторону революции основных сил опоры режима. Это было пока только моделью, но на этом уровне этого было достаточно.
   Наблюдалось интересное сопоставление уровней доверия, вытекающее из разных моделей выступлений: руководители милиции, выступавшие официально с экрана телевизора, могли составить слабую конкуренцию реальным людям, выступавшим лично, от себя. Причем это были люди, несущие новую модель поведения, в отличие от официальных лиц, поэтому уровень эмоциональной включенности повышался еще больше.
   При этом следует помнить, что до того, как захватить информационный поток, следует точно так же начать управлять процессами принятия решений в этой сфере. Если вернуться в советское время, то именно наличие иных коммуникаций и иных процессов решений в сфере неофициальной, которая в то же время удерживалась и поддерживалась диссидентским потоком, индустриально ретранслируемых «голосами». То есть «ячейка» такого захвата состоит из трех компонентов:
   • процессы принятия решений,
   • межличностные информационные потоки;
   • индустриальные информационные потоки.
   Оранжевая революция также захватила интеллигенцию и малый бизнес как сферу общества, обладающую другими представлениями о демократии. Индустриальный информационный поток, как, кстати, и в Грузии 2003-го, создавала частная телекомпания «Пятый канал». То есть процесс разрушения старой структурности и вхождения новой проходил по следующим уровням:
   • информационному;
   • психологическому;
   • социальному.
   Это уровень человека, уровень же всего общества шел по пути разрушения структурности следующего вида:
   • политической;
   • экономической;
   • юридической.
   На каждом из уровней старая структурность заменялась новой.

Изменения в физическом, информационном и когнитивном пространствах

   Если рассматривать прохождение революционных изменений в рамках трех пространств (физического, информационного и когнитивного), то революция предстает как захват только одного из пространств, в то время как эволюция работает сразу на всех трех, являясь естественным развитием ситуации.
   Рассмотрим наиболее интересные виды сочетаний победы / поражения во всех трех пространствах (физическом – Ф, информационном – И, когнитивном – К), где победа будет обозначаться как 1, нейтральная позиция или поражение как 0.
    ФИК-100. Это путч, когда успех в физическом пространстве одной группы лиц ничем не подкреплен ни в массовом сознании, ни в массовых коммуникациях. Это чисто физическое действие, к которому впоследствии «приклеится» та или иная идеология, пытающаяся его обосновать.
    ФИК-010. Это агитация, усиленная информационная активность, после которой должна последовать когнитивная и физическая активность.
    ФИК-001. Это брожение в умах, нечто вроде кухонных разговоров в советское время.
    ФИК-111. Это эволюция, если мы имеем дело с естественно созданной, а не стимулируемой извне ситуацией. Или революция, если массы были подняты искусственно.
   При этом играет роль и направление захвата, то есть его «синтаксис». Движение от когнитивной сферы является нормальной эволюцией, движение от информационной сферы сначала к когнитивной, а затем физической представляется типичной революционной агитацией.
   Другие варианты сочетаний таковы.
    ФИК-110, то есть изменения в области физического, а также информационного пространства, не дающие таких изменений в рамках когнитивного пространства: определенное непризнание происшедшего. Это можно трактовать как оккупацию или строительство нации извне, то есть нечто похожее на сегодняшний Ирак.
    ФИК-101. Это физические и когнитивные изменения, не отражаемые почему-то в рамках информационного пространства. Вероятно, перед нами вариант цензуры, которая не допускает в публичное обсуждение то реальное, что происходит. Но в рамках информационного пространства это не обсуждается. Причем поскольку это существенные трансформации, то они должны были бы быть отражены.
    ФИК-001. Это накопление определенного напряжения, которое не находит выхода. Назовем это революционной ситуацией, которая рано или поздно должна взорваться в информационном и физическом пространствах.
   Рассмотрим некоторые известные варианты революционных процессов в рамках предложенных разграничений.
   Джин Шарп предлагал разрушать столпы (опоры) поддержки режима (pillars of support), что дает выход на его точки уязвимости [8]. Захват физического пространства часто связан с жертвами. Теория этого исследователя является вариантом гражданской обороны, направленной против военных, то есть в рамках физического пространства возможны разного уровня ответные действия.
   Революция 1905 года представляется вариантом информационной активности, на которую последовал ответ в рамках физического пространства в виде стрельбы. Отсюда возникает правило эквивалентности: ответ должен следовать в рамках того же пространства или быть менее сильным. То есть на физические действия более предпочтителен информационный ответ, менее – физический, на информационные – предпочтителен информационный ответ, реально даже запрещен ответ физический.
   Августовский путч 1991 года проходил в рамках физического пространства с соответствующей информационной активностью, но он не привел к планируемым когнитивным изменениям. Было реализовано сочетание ФИК-110 вместо планируемого ФИК-111.
   В случае путча при преобладании зашиты над нападением имеет место инфильтрация в структуры управления одного сегмента, в случае революции – нападение явно больше зашиты из-за массовости протестующих. Псевдопутч будет иметь значения Ф – 0, И – 1, как было в случае путча в Алжире и августовского путча 1991 года в России. Это моделируемое событие, которое более сильно в информационном плане, чем в плане реальности.
   Обладая подобным представлением, можно определять, что является критической точкой. В качестве такой точки напряжения, по нашему мнению, можно рассматривать ситуации неэквивалентности, когда оказывается заблокированным одно из пространств. В наших формулах это будут наборы с двумя единичками и одним нулем.
    ФИК-110: физические и информационные сдвиги, не получающие отражения в когнитивной сфере. Это непонимание происходящего или зашита от него, непризнание его настоящим.
    ФИК-101: физический и когнитивный сдвиг, не подкрепляемый информационным. Это перекрытие информационных каналов, которое всегда будет снято: закрытые официальные каналы компенсируются открытием неофициальных.
    ФИК-011: информационные и когнитивные действия, не имеющие физических последствий. Это наиболее взрывоопасная ситуация, которая обязательно должна вести к трансформации в физическом пространстве.
   Это все неустойчивые ситуации, которые должны стремиться к выравниванию как более естественному состоянию. Выравнивание может носить естественный и искусственный характер, оно может стать ускоренным процессом или подвергнуться замедлению. Но в любом случае напряжение должно в результате разрядиться.
   Есть также возможность создания искусственных ситуаций, которые мы можем обозначить как три вида ловушек:
   • когнитивная;
   • информационная;
   • физическая.
   В первом случае, например, речь может идти о ситуации, когда враг и герой меняются местами. Во втором случае проявятся фиктивные обвинения в коррупции, например, сегодня активно появляются сведения, что информация о богатствах и неадекватном поведении членов Политбюро советского времени была сознательно преувеличена. Физическая ловушка – это просто стандартный элемент военной тактики. Все это определенные «ускорители», которые приближают наступление следующей ситуации.
   Существенным компонентом оранжевой революции была «атака» на процессы принятия решений властью. Если опираться на цикл Джона Бойда НОРД (наблюдение – ориентация – решение – действие), то существует два типа когнитивной военной стратегии [9]:
   • стратегия анти-скорость, которая замедляет принятие решений оппонентом, что в результате приводит к тому, что решения принимаются в уже трансформированной ситуации, которая не соответствует действительности;
   • стратегия анти-ориентация, когда акцент делается на неадекватности понимания ситуации оппонентом, степени точности восприятия им ситуации.
   В результате использования этих двух стратегий оппонент теряет как скорость решений, так и их точность. Все его действия становятся чисто реактивными, вся инициатива уходит к нападающей стороне, а власть, как показала оранжевая революция, движется в хвосте чужой стратегии.
   Революция в любом случае характеризуется превышением скорости восстающих против скорости власти. В стандартной ситуации продвижение по всем трем пространствам возможно только на параллельной основе: надо находиться на одном уровне сразу в трех пространствах, что является нормой (см. табл. 10).

   Таблица 10
   Революция в физическом, информационном и когнитивном пространствах


   В революционной ситуации происходит ускоренное развитие ситуации, можно двигаться сквозь разные пространства, как бы «подтягивая» их за собой. На первом этапе захватить только физическое пространство, на втором – только информационное и т. д. (см. табл. 11).

   Таблица 11
   Революционная ситуация в физическом, информационном и когнитивном пространствах


   Этот «перескок» между пространствами поддерживается также разрушением механизмов структурности и синхронности, свойственной данному государству.
   Инструментарий каждого из трех пространств позволяет свой собственный вариант блокировки другого пространства. Рассмотрим эти варианты подробнее.
   Физическая блокировка когнитивного пространства. Примером этого типа может быть блокировка административных зданий (кабинета министров и администрации президента) периода оранжевой революции, чем затрудняется принятие решений. Другой пример – цветы, которые вставлялись в шиты ОМОНа демонстрантами.
   Физическая блокировка информационного пространства. В американских уставных документах любая физическая атака на информационный объект, например, бомбардировка телецентра, уже трактуется как информационная атака.
   Когнитивная блокировка физического пространства. Это обман противника, когда его вынуждают действовать в рамках неадекватных представлений о театре военных действий.
   Когнитивная блокировка информационного пространства. Это война интерпретаций, когда информационное пространство сознательно искривляется в пользу той или иной точки зрения.
   Информационная блокировка физического пространства. Это могут быть неверные указатели, например, сообщение о минировании моста, чего не было в действительности. Это информационный захват физического пространства, например, оранжевым цветом, не дающим войти в эту же среду альтернативам, или просто делающим нейтральную среду символической.
   Информационная блокировка когнитивного пространства. Это роль агитаторов, которые не дают милиции выполнять свою роль, например, подчеркивая в период оранжевой революции, что народ и милиция едины.
   В принципе коммуникативная модель революции с учетом действий во всех трех пространствах выглядит следующим образом (см. рис. 2).

   Рис. 2. Коммуникативная модель революции с учетом действий в физическом, информационном и когнитивном пространствах

   Когда Элвин Тоффлер говорит о войнах в трех типах цивилизации – аграрной, индустриальной и информационной – как о разнонаправленных войнах (за землю, за средства производства, за знания), то революции каждый раз направлены на одно и то же – центры управления: то ли это дворцовый переворот в царской России, то ли мятеж в Древнем Риме, то ли бархатная революция в Восточной Европе.
   Войны захватывают центры производства, революции – центры управления. В этом плане революции являются более современным инструментарием, чем войны, причем применяемым достаточно давно.
   Сообщение с информацией по разрушению режима направляется дифференцированно по трем плоскостям. Например, в случае оранжевой революции:
   • пространство: блокировка административных зданий, палатки на улицах;
   • информационное пространство: активизация сторонников, легитимизация своих действий (слоган «бандитская власть»), блокировка альтернативных источников информации (кампания по дискредитации других телеканалов, проведенная «Порой»);
   • когнитивное пространство (речевки на Майдане, объявление о победе до оглашения официальных результатов).
   Это способы усиления дестабилизирующей коммуникации. Каким мог бы быть инструментарий по ослаблению действия проводимой дестабилизации?
   • Физическое пространство: очищение от физических преград.
   • Информационное пространство: введение альтернативных источников информирования.
   • Когнитивное пространство: введение альтернативных говорящих и ослабляющих монополизм тем (типа «как быть другим»).
   Коммуникативная модель революции должна проявить новизну и в реализуемых процессах коммуникации, поскольку борьба в информационном пространстве является основной. Можно сформулировать следующий набор новых характеристик:
   • увеличение числа слушающих свою информацию, поскольку революция базируется на массовости слушающих;
   • расширение списка говорящих, поскольку информационная активность порождается новыми лицами;
   • постоянное пополнение списка врагов, в результате чего не только герои, но и враги становятся все более известными;
   • наказание получателей альтернативной информации, что удается делать путем выявления читателей «неправильных» газет или книг, слушания «неправильных» телеканалов и телепередач;
   • блокировка альтернативных источников, вплоть до создания чисто физических затруднений в их работе.
   В случае оранжевой революции произошел даже захват физического пространства коммуникативным методом – это сам оранжевый цвет, который в виде ленточек, шарфиков, флагов реально заполонил весь Киев. Точно так же было захвачено звуковое пространство: клаксонами автомобилей (три сигнала за Ю-щен-ко, четыре – за Я-ну-ко-ви-ча), выкриками, битьем в барабаны. То есть политический символизм был внесен в нейтральные до этого пространства.
   Особенно это отразилось на тех, кто находился в самом эпицентре события. Вот наблюдения психолога: «Позже появились обращения от оранжевых по поводу перевозбуждения, беспокойства, обострения тревожности, стойкой бессонницы, когда очень хочется переключиться, отдохнуть, но внутри все звучат и звучат скандирования, призывы, музыка, сигналы машин. Подобных жалоб было немало и в последние дни, так как большинство участников акции не прислушивались к рекомендациям относительно обязательного чередования пребывания в толпе и прогулок в тишине и одиночестве. Молодежь не рассчитывает свои силы и «фестивалит» до полного истощения» [10].
   Дополнительно к этому зимнее время года располагало к болезням. Вот данные за 6 декабря: в медицинские пункты обратилось 4 тысячи человек, у 3 тысяч – ОРЗ, у 10 – пневмония, 57 получили помощь в связи с травмами [11].
   Современные варианты коммуникаций позволяют еще глубже проникать туда, куда ранее нельзя было попасть. Рядовые сотрудники правоохранительных органов находятся в том же объеме коммуникаций, что и простые граждане. Единственным отличием в случае оранжевой революции стало прозвучавшее сообщение о том, что милиции демонстрировали отдельный фильм о столкновении перед Центральной избирательной комиссией, акцентирующий негатив оппозиции.
   В целом задачей является расширение своего пространства и сужение чужого во всех трех областях: физическое, информационное и когнитивное пространство. При этом «чужое» переводится из доминантных на маргинальные позиции, чем достигается новая устойчивость системы. Если до оранжевой революции оппозиция частично контролировала когнитивное пространство, частично информационное и имела минимум контроля физического пространства, то после оранжевой революции оппозиция уже контролировала полностью когнитивное пространство, полностью информационное и частично физическое.
   При этих переходах происходит компенсация одного пространства другим. Например, физическое может компенсировать информационное: в период оранжевой революции состоялся захват физического пространства (блокировка зданий, преобладание в городе оранжевого цвета), что служило одновременно в роли определенных сообщений, направленных массовому сознанию и демонстрирующих неспособность власти отстаивать свои собственные права.
   Физическое пространство может влиять на когнитивное. Например, захват пространства перед верховным судом осуществлял естественное давление на его решения. В рамках оранжевой революции был также эпизод, когда депутаты от оппозиции открыли двери верховного совета, впустив туда протестующих, чтобы не допустить неправильного, с их точки зрения, голосования.
   Эта та же модель воздействия, которую психологи разрабатывали в период Второй мировой войны, когда считалось, что разбомбив, например, 60 % жилого фонда, можно будет создать давление, которое приведет к отставке Гитлера. То есть давление в физическом пространстве передается в пространство когнитивное.
   Информационное пространство также передает давление в область когнитивного пространства, например, с помощью демонстрации поддержки оранжевой революции разными людьми создается расширяющаяся база этой поддержки. Содержательно противник также демонизировался, чтобы создать базу для легитимности своих собственных действий.
   Революция может использовать весь арсенал современных маркетинговых коммуникаций, направленный на донесение своего типа сообщения целевой аудитории. И в этом отличие именно современного типа революции от революций прошлых веков, когда многие процессы протекали на интуитивной основе.
   Оранжевая революция имела еще одно отличие от всех прочих
   – время от времени она принимала формы рок-конце ртов, которые до этого часто проходили на этой площади. То есть перед нами развертывалась молодежная тусовка, но она при этом почему-то имела протестные цели. Это введение определенного метауровня, задающего свой вариант интерпретации происходящего. Понятие метакоммуникации в свое время было введено Грегори Бейтсоном в процессе изучения игры у животных, поскольку животные должны различать, когда укус сигнализирует войну, а когда это просто игра [12]. В принципе и вся ненасильственная методология Джина Шарпа строится на том, что в определенной степени «безвредные» действия на метауровне несут в себе сообщения протеста. Относительно стандартная форма несет абсолютно нестандартное сообщение. Именно это затрудняет борьбу с ненасильственными методами протеста, поскольку государство может реагировать только на внешнюю, формальную сторону, которая может даже оставаться в пределах нормы. Однако на метауровне перед нами активный вариант протеста.
   Коммуникативно можно объяснить и ключевое свойство толпы – ее черно-белый вариант построения мира. Толпа воспринимает мир и реагирует на него исключительно в двоичной системе – или «ура!», или «долой!». Тот же Грегори Бейтсон увидел особенность шизофрении в том, что шизофреник не различает метауровня и плохо работает с множественностью интерпретаций [1 3]. Подобные выводы можно сделать и в отношении толпы, которая «переводит» сложные высказывания в простые.
   Управление толпой позволяет усиливать эти неличностные составляющие. Можно представить себе набор необходимых для этого блокирующих и активирующих механизмов. Обучение активистов оранжевой революции началось в конце 2003 года, в апреле 2004-го они обучались в Нови Саде, к лету этого же года было готово несколько сот человек только в рамках одной из организаций [14]. Было отпечатано 12 тыс. экземпляров книги Джина Шарпа «От диктаторства к демократии».
   О. Перловский считает, что 5 % активистов достаточно, чтобы создать массу, где большинство личностей себя потеряют [15]. Однотипно работают и разнообразные раздражители: «Это прежде всего чрезмерная информационная интенсивность: слишком много одного цвета, громкой музыки, каждодневные длительные стояния на улице. Подкрепленная общими словами, штампами, такими абстрактными лозунгами, как «свободу не спинити», «нас багато i нас не подолати» (в общем-то ничего нового – подобные ресурсы применяли большевики), интенсивная цветовая информация воздействовала на подсознание. Причем мозг принимал ее, не перерабатывая, она не проходила через логический аппарат, и человек терял способность воспринимать критически все, что связано с оранжевым цветом». Перед нами возникает интенсив входа информации, который не соответствует интенсиву ее переработки. Вероятно, что при запаздывании собственной обработки человек начинает потреблять метауказания со стороны, чтобы не потерять ориентации в мире. Получается, что метауровень активно «приватизируют» руководители толпы, что позволяет давать любому факту нужный вид интерпретации.
   Революция представляет собой искусственное создание интенсивной мобильности (горизонтальной и вертикальной) людей и идей. Старые классические революции создавали смену социальных классов на вершине власти, бархатные революции чаше меняют фамилии игроков. Это связано с двумя причинами. С одной стороны, в прошлом общества жестко удерживали различия между классами, с другой – бархатные революции вызваны процессами политической глобализации, создающими искусственное сочетание реальных и виртуальных объектов, поддерживаемых внешней средой. Акцентируемые отличия в большей степени смешены в виртуальную плоскость.
   Общество принципиально инерционно. Чем оно дальше отстоит от сегодняшнего дня, тем эта инерционность выше. Современный мир начинает развиваться по другим законам и движется по другой скорости. Это приводит к требованию реализации более существенных адаптационных механизмов. Любое внешнее изменение имеет существенные внутренние последствия, от которых не может закрыться ни одна страна.
   Переход к следующему состоянию может быть трех видов:
   • естественный;
   • интенсивный;
   • искусственный.
   Примером интенсивного перехода может быть освоение целины в 50-е годы. Революция – это искусственный переход. Если при естественном переходе процесс сохранения и разрушения может быть незаметен для внешнего наблюдателя, то для революции характерно преобладание процессов разрушения над процессами сохранения.
   Именно глобализация дала новые возможности для создания данного рода искусственных переходов. Если в прошлом происходил физический захват центров управления, то сегодня оказалось возможным оперировать на чисто когнитивном уровне, когда блокировка зданий кабинета министров или администрации президента в Киеве, являясь во многом чисто виртуальным действом, могла останавливать жизнь почти пятидесятимиллионной страны.
   Глобализация выражается в числе прочего и в отмеченной Михаилом Виноградовым характеристике: «Общая закономерность в революциях на постсоветском пространстве есть – связана она с психологическим влиянием прецедента создания смены власти в соседних странах» [16]. При этом Россия, в отличие от постсоветских стран, «закрывается» тем, что она прошла период политической смены: «Наша, российская, революция уже произошла, причем для России была достаточно бархатной. Сегодня буря сидит только в головах части «мятежной элиты». Население выступает за компетентное управление, рыночное развитие и социальные программы. В ближайшие 30–40 лет страну ждет поступательное развитие» [17]. На наш взгляд, это ложное представление, поскольку однотипно с постсоветскими странами ожидания населения России не были реализованы.
   Юрий Крупнов также не принимает подобного спокойствия. «Дело здесь вовсе не в какой-то недальновидности правящих лиц. Дело в том, что за чередой переворотов стоят принципиально новые парамилитарные (т. е. полувоенные) технологии политического действия, а за ними – более чем полувековой опыт США, Израиля и Великобритании. Упрекать высших чиновников из окружения президентов за то, что они не видели прямой опасности, означает в наши дни примерно то же самое, что упрекать зулусов в отсутствии представления о контроле за ними со спутников из космоса» [1 8].
   Сильные коммуникативные потоки форматируют действительность под себя, создавая в результате новый тип действительности, информационно зависимый и чувствительный к коммуникативным потокам. В прошлом смены подобного рода могли проходить за столетия, сегодня это вопрос месяцев и лет, первым примером чего на нашей территории была перестройка, которая не зря имела в качестве своего главного компонента процессы гласности.

Когнитивный взрыв

Управляемый хаос

   ЛЮБАЯ СТРАТЕГИЯ состоит в создании нового пути или даже, условно говоря, нового пространства, если в рамках имеющегося нельзя достичь своих целей. Стратегия трансформирует пространство так, чтобы осуществить переход к планируемому будущему. То есть отсутствие готового пространства перехода не является препятствием для движения. По этой причине в рамках оранжевой революции следовало включить максимальную активность масс, чтобы использовать этот рычаг в качестве давления на власть. Имеющуюся политическую неудовлетворенность следовало не только усилить, но и продержать на пике активности вполне определенное время, чтобы заставить власти отступить. Это требовало времени, тренингов, организации поддержки человеческими ресурсами и финансирования. Например, в статье «Нью-Йорк тайме» сообщается, что среди прочих расходов американская неправительственная организация Institute for Sustainable Communities направила в Украину 11 млн. долларов федеральных денег для того, чтобы создать «культурный перелом в Украине, и граждане, пассивные при авторитарном режиме, стали активными и способствовали развитию демократии» [1]. То есть процессы мобилизации масс остаются ключевыми как для теории, так и для практики.
   Любая революционная ситуация начинается и протекает в рамках определенного когнитивного взрыва, когда перестают работать старые правила интерпретации и реинтерпретации. Человек поставлен в ситуацию, когда он сам без подсказок должен по-новому принимать все решения. Более того, политический кризис делает политическим даже бытовое существование человека. И это вновь отражается на усложнении принятия решений, которые в прошлом не были столь многофакторными.
   Когнитивный взрыв может быть естественным и искусственно сконструированным. В последнем случае перед нами может быть миссионерская деятельность, религиозная секта, коллективный протест, поскольку все они меняют не факты, а правила, по которым эти факты порождаются. Факт никогда не приходит один, за ним всегда стоит правило. Меняя правило, мы попадаем под атаку совершенно новых фактов.
   Когнитивный взрыв является результатом работы двух противоположно ориентированных интерпретационных машин, задающих понимание происходящих событий. Это конфликт интерпретаций, и победа на интерпретационном поле влечет за собой победу в реальности. Реальное изменение мира оказывается возможным только с помощью разрушения прошлой картины мира и введения новой. В кардинальных случаях происходит смена героев на врагов и врагов на героев. Теперь та же самая битва начинает описываться с другой точки зрения, и мы желаем победы другим актерам.
   Когнитивный взрыв нарушает наработанные взаимосвязи между физическим, информационным и когнитивным пространствами. В результате становится принципиально невозможным принятие адекватных решений, поскольку они будут базироваться на искривленной картине мира. Выработка решений не может прекратиться, но они становятся все менее адекватными имеющейся ситуации. Кстати, для всех бархатных революций на постсоветском пространстве характерным было предварительное отрицание властью самой возможности этих революций на данной территории.
   Когнитивный взрыв не просто затрудняет принятие решений, но одновременно облегчает принятие принципиально новых решений, которые были бы невозможны в рамках старой систематики.
   Есть более и менее закрепленные закономерности, с каждой из которых требуется отдельная работа по их изменению.
   Когнитивный взрыв разрушает три вида закономерностей, формирующих картину мира массового сознания:
   • факты;
   • правила;
   • метаправила.
   Изменение факта – это разовое разрушение, изменение правил является системным изменением. Накопив измененные факты, можно изменить систему, но это слишком длительный процесс. Изменив правила или метаправила предоставляет возможность легче оперировать с фактами, признавая их либо недостоверными, либо нехарактерными в случае, если они противоречат правилу. Факт при такого вида аргументации перестает быть важнее, чем заранее заданная закономерность. Например, в период оранжевой революции было зафиксировано такое понятие, как «доброта Майдана». После этого любые рассказы, опровергающие неагрессивное поведение, исправлялись по принципу «этого не может быть».
   Для смены правил подбираются самые чувствительные факты, которые трудно объяснить, кроме как наличием нового правила. Наиболее активно такие механизмы используются во время войны, когда сознательно запускаются процессы по демонизации противника. Так, типичным рассказом подобного рода является рассказ о жестокости противника по отношению к женщинам, старикам и детям, то есть демонстрируется, что тот воюет с гражданским населением.
   В период первой войны в Ираке США запустили рассказ о том, как иракские солдаты вынимали недавно родившихся младенцев из инкубаторов и оставляли их на бетонном полу. Об этом с помощью специалистов ведущей западной PR-фирмы Hill & Knowlton красочно говорила якобы свидетельница, которая впоследствии оказалась не только не свидетельницей, но и дочерью посла Кувейта в США [2].
   Такой массированный удар по сознанию нужен был для не менее значимого действия в физическом пространстве – начала войны с Ираком.
   Для таких же действий в информационном и когнитивном пространствах в случае второй иракской войны в структуре Белого дома был создан Офис глобальных коммуникаций. Его сотрудники собирались ежедневно, чтобы определять месседж дня, не разрешая даже вице-президенту Айку Чейни отклоняться от заданной стратегии. То есть типы кардинальных изменений действительности и планируемые, как войны, и непланируемые, как революции, все равно опираются на предварительную искусственную трансформацию и информационной, и когнитивной действительности. Только тогда в эту искусственно созданную «рамку» можно запускать новую действительность.
   Когнитивный взрыв разрушает все виды закономерностей, затрагивая даже определенные метаправила. Приходят новые политические игроки, которые предлагают новые виды правил. К числу такого рода изменений можно отнести:
   • смену героики;
   • смену систематики управления («кто был никем, тот станет всем»);
   • смену типологии грехов (например, диссидент становится героем);
   • акцентуацию новых типов жертв;
   • акцентуацию новых типов героических поступков.
   Для революций вообще характерно, что произведенный когнитивный взрыв в результате создает новые структурные линии, что, кстати, делает излишним тот запас знаний и книг, который был накоплен до этого. Так, 1917 год меняет формулу Сергея Уварова «православие, самодержавие, народность» на новую формулу «Ленин, партия, советский народ». Наверное, это редкий случай персонализации позитива, поскольку легче поддается персонализации именно негатив. Возможно, это связано с особыми условиями функционирования массового сознания. Ведь именно толпа становится главным действующим лицом революции. Как пишет Г. Фукс, «есть для нас какое-то необъяснимое упоение, когда мы чувствуем себя толпой, единой толпой, движимой единым чувством» [3].
   Оранжевая революция 2004-го в Киеве уже заранее меняет формулу «президент Кучма» на «преступный режим». Юридическое решение не успевает за политическим. Но особенностью политического решения является многовариантность, каждая партия имеет право на своих собственных героев. Это в стандартной ситуации, в кризисной же идет борьба только между двумя точками зрения, каждая из которых рассматривает своего противника и всю ситуацию исключительно в черно-белом свете.
   Революционная ситуация выпускает героя прямо на улицу или на площадь. Если раньше герои должны были пройти проверку временем, то сейчас этот временной промежуток сократился до минимума. Оранжевая революция 2004 года сразу же героизировала своих участников. Обычно определение героики отделено во времени (герои – это всегда те, кто были вчера). Вероятно, революционная ситуация как раз и отличается тем, что это редкий вариант исторического времени, когда герои возможны и сегодня.
   Когнитивный взрыв представляет собой вариант управляемого хаоса, направленного на разрушение имеющихся структурностей. Революции прошлого были всегда левыми: они меняли противопоставление «дворец – хижина» в пользу «хижины», что всегда позволяло получить большое число сторонников, поскольку число «хижин» всегда и везде больше числа «дворцов».
   Кто и как может удержать страну от когнитивного взрыва? Оранжевая революция, как и перестройка, например, наглядно демонстрируют, что это сложно. Но этот список «тормозящих факторов» можно представить в следующем виде:
   • моральный авторитет страны: в разные периоды на эту роль претендовали для России, например, Александр Солженицын или Андрей Сахаров, но уже по тому, что этот список черпается из оппозиционного толка игроков, можно понять конфликтность данного вида общества;
   • легитимный глава государства: на территории СНГ происходит падение доверия в лидеру, исключением было бы выдвижение его на место неформального лидера при наличии у него поста формального лидера;
   • деятели искусства: их статус завышается в кризисные периоды, когда им пытаются внимать, но это следствие именно когнитивного взрыва, который на время уничтожает прошлые структурности, так было в период перестройки, так было в период оранжевой революции.
   Если не удается связать наступающие разрывы с помощью личностей, посмотрим, что может связать их институционально. Это может быть следующее:
   • консенсус элит: кризисный период обостряет межэлитные отношения, поскольку элиты борются за выход на первые места;
   • «машины» массовой культуры (кино, литература, телевидение, театр): в период перестройки они сработали на разрушение предыдущего режима, но еще ни разу они не выстроили позитив;
   • межгосударственные альянсы: Украина в выборах 2004 года попыталась подойти либо к России, либо к Западу, но неудачно.
   Имеющиеся общественные разрывы имеют под собой определенное напряжение в области этнических, экономических, социальных, политических и других отношений. Это содержательная составляющая, а реализуются они в следующих областях, являющихся формой для проявления данного содержания:
   • бытовые отношения;
   • массовая культура;
   • политика;
   • межгосударственные отношения.
   При этом это может быть анекдот, герой кинофильма, над которым смеются, партийный спич и так далее. Интересно, что все это разные формы нарратива, то есть распределенного и выстроенного во времени набора событий.

Нарратив и его роль

   Нарратив как жесткое структурирование действительности вступает в случае революции в свои права, поскольку кризисные периоды характеризуются неоднозначностью получаемой информации, а нарратив как раз строится в жестких рамках, поэтому в нем и существует большая потребность. И так как имеет место когнитивный взрыв, то на арене появляется сразу несколько нарративов, ведущих между собой борьбу. Оранжевая революция, например, несла три нарратива: от Виктора Ющенко, от Виктора Януковича и от Леонида Кучмы.
   Нарративная форма отталкивает несистемные свойства, не допуская их в массовое сознание. Например, у отрицательного героя не может быть даже намека на позитивные характеристики, поскольку это будет нарушать нарративную рамку, в рамках которой разрешенными для него являются только негативные поступки.
   Набор «герой, жертва, злодей» характерен не только для литературного или кинонарратива, но и для политического. Сильные игроки живут в рамках своих собственных нарративов, слабые – присоединяются к чужому. Оранжевая революция назвала свой нарратив более правдивым, и ей поверили. Соревнование нарративов привело к политической победе одного над другим.
   Иногда соревнование нарративов идет на неофициальном уровне с помощью слухов или утечек информации. Так, англичане во Вторую мировую войну пытались с помощью слухов продемонстрировать человеку на оккупированной территории, что о его сотрудничестве с немцами всем известно, то есть поддерживался конкурирующий нарратив.
   Нарратив позволяет не только усилить героическую составляющую (свою), но и живописать негатив противника. В этом случае сама структура негатива способствует этому, поскольку он строится именно на жестком удержании заранее расписанных ролей, где у злодея по определению не может быть никаких человеческих характеристик. Нарратив – это очень правильная действительность. Перед нами та же комедия масок (комедия дель арте), только политическая. Право на порождение негатива дает возможность сделать следующее насыщение негативом образа противника:
   • констатация реальных отрицательных характеристик;
   • активация потенциально возможных отрицательных характеристик;
   • вписывание нереальных отрицательных характеристик.
   И чем ужаснее враг, тем восхитительнее наш собственный подвиг. Вспомним страшных путчистов 1991 года, которые на самом деле были старыми больными людьми. Но чем сильнее враг, тем значительнее будет победа над ним.
   Нарратив задает рамки, за пределы которых уже нельзя выйти. Разрушить его можно только новым нарративом. Столкновение нарративов и составляет сущность когнитивного взрыва – это одновременно нарративный взрыв. Нарратив как стандартизированный вариант истории вдруг оказывается не один. Оказавшись на распутье, теперь надо выбирать, какая из тропинок более правильна.
   Нарратив оппозиции облегчен тем, что она имеет большие возможности для критики, в то время как провластная позиция сужена зашитой. Вероятно, по этой причине к переголосованию второго тура президентских выборов и Ющенко и Янукович пошли под знаменами именно оппозиции.
   Ющенко в роли жертвы (а 1 7 декабря 2004 года был назван уже точно даже вид диоксина, которым его отравили) в передаче «Человек и закон» (международное ОРТ, 16 декабря 2004 года) был символически привязан к Борису Ельцину, на которого также в свое время было совершено таинственное покушение. Такое сильное событие обязательно должно быть вмонтировано в нарратив.
   Кстати, слоган «бандитская власть» дает сигнал смены нарратива, поскольку провластный нарратив, конечно, не может принимать такие сообщения. Это сигнал нарратива восстания, когда право на интерпретацию действительности уходит от власти. При этом сразу же вводится конкурирующий нарратив, который ведут на доминирующие позиции действия во всех трех пространствах: физическом, информационном, когнитивном. Модель нового нарратива стала такой:
    герой – Виктор Ющенко;
    жертва – украинский народ;
    злодей – Леонид Кучма.
   Кстати, такой нарратив дает не просто четкую роль героя-защитника, но и ставит народ на позицию жертвы. Расписанные заранее роли тяжело поддаются изменениям. Все новые детали и факты должны лишь подтверждать заранее заданную сюжетную линию, поскольку противоречащие ей факты просто отбрасываются.
   Следует задержаться и на том, что, возможно, бархатные революции знаменуют принципиально новый вид революций или переходный к ним. Если во времена аграрной или индустриальной цивилизации борьба ведется за материальные ресурсы, то информационная цивилизация приносит борьбу за нематериальные ресурсы.
   Вероятно, на этапе последующей когнитивной цивилизации человечество вообще забудет о материальных целях. Оранжевая революция в сильной степени покоилась на новых понятиях, среди которых особо следует подчеркнуть такие, как легитимность и доверие. Легитимная власть обладает доверием народа, нелегитимная – нет. Возникло и закрепилось понятие моральности в политике и жизни, например, на выборах Джорджа Буша (это стало одним из лейтмотивов предвыборной кампании). Кстати, роль морального конфликта отстаивал и теоретик военной стратегии Джон Бойд [4].

Легитимизация новой силы

   Каждый вид революции направлен на захват каждого из трех видов пространств – физического, информационного и когнитивного, а не только какого-то одного. Аграрная и индустриальная цивилизация действовали в рамках физического пространства. Можно построить следующий пример. Чингисхан захватывает физическое пространство военными методами, которые являются физическими по сути. Но перед его армией движутся слухи, чем происходит захват информационного пространства, в которых говорится, что к тем, кто не сдается, армия применяет самые жестокие меры. Парализующий сопротивление страх – это захват когнитивного пространства. То есть движение здесь было таким: физическое пространство – информационное – когнитивное.
   Однако в случае информационной цивилизации точкой отсчета становится уже информационное пространство, а физическое переходит в список факультативных целей: информационное – когнитивное – физическое пространство.
   Виртуальная цивилизация, которая придет вслед за информационной, получит новую модель: когнитивное пространство – информационное – физическое.
   В данном случае речь идет о захвате физического пространства чисто коммуникативными методами. Лаже чисто физическое пространство Майдана или пространства перед зданиями кабинета министров или администрации президента путем создания из них телевизионной картинки преобразовывалось в символическую картинку революции: реальная ситуация – телевизионная картинка – символическая картинка.
   Телевизионная картинка отбрасывает те моменты, которые не работают на новую системность, акцентируя доказательства существования новой системности, создавая тем самым новую реальность символического порядка. Приметами этих принципиальных трансформаций были:
   • большое число людей, все время выходящее за пределы кадра;
   • отсутствие примет упорядоченности (стройные ряды и так далее);
   • единый визуальный рисунок за счет оранжевых ленточек, лозунгов;
   • единый слуховой рисунок за счет пения песен, слушания выступающих;
   • нарушение старого типа упорядоченности за счет показа палаток, костров, барабанной дроби в центре города;
   • милиция отсутствует или явно защищается;
   • общие эмоции – радость, возбуждение, речевки;
   • создание картинки мини-Украины на площади за счет поднятых над головами названий разных городов;
   • повышенная эмоциональность события за счет большого числа флагов, колышущихся над головами;
   • легитимизация события за счет ежедневного исполнения гимна Украины в конце выступлений.
   Когнитивный взрыв в аспекте разрушения ментальной упорядоченности подкреплялся таким же нарушением упорядоченности физического пространства. В эту картинку уже нельзя было поместить просто привычного милиционера в форме, а только с оранжевой ленточкой. Контроль физического пространства должен был быть в этом плане направлен на достижение контроля над пространством когнитивным, явно демонстрируя подчинение законам не прежней, а только новой власти.
   Оранжевая революция двигалась в русле революции коммуникативной, когда следовало решать проблемы управления информационным и когнитивным пространствами. Ее целями стали:
   • делегитимизация существующего режима, что позволяет позиционировать Виктора Януковича как продолжателя негативных процессов;
   • создание постоянного потока своих собственных новостей и событий;
   • блокировка чужих источников информации;
   • борьба с другими интерпретациями;
   • придание международного статуса внутренним событиям.
   То есть теперь инструментарием становится не военная сила, а процессы интерпретации и реинтерпретации. Кстати, на первом же этапе практически исчезли альтернативные источники информации, поскольку все телеканалы оставили свои провластные позиции. Они порождали всю информацию, но уже с точки зрения другого кандидата. То есть инструментарий военной силы, характерный для прошлых войн, меняется на инструментарий информационный, а далее на интерпретационный, когда значимым становится уже не сам факт, а его интерпретация.
   Интерпретационный / реинтерпретационный инструментарий призван выполнить важную задачу демонстрации победы заранее, что удается делать путем акцентуации двух характеристик:
   • силы «наших»;
   • слабости «чужих».
   Сила демонстрировалась завышением числа участников оранжевой революции, захватом «сакральных» пространств вокруг зданий кабинета министров и администрации президента. Затем блокировке подверглась дача президента в Конче-Заспе. Это одновременно демонстрировало слабость власти, которая оказалась не в состоянии защитить себя.
   Михаил Ремизов увидел в бархатных революциях в качестве обязательного фактора внешнюю легитимизацию такой революции, в то время как в революциях прошлого внешний фактор был всего лишь факультативным элементом: «Революционные технологии – это механизмы придания «целеустремленной» толпе статуса народа. Специфика бархатных революций в том, что этот статус не завоевывается «революционной массой», а приходит к ней извне. Именно внешний центр власти – не столько по дипломатическим, сколько по каналам мировых СМИ, – гарантирует статус митингующих в качестве авангарда народа, вышедшего на сиену истории, чтобы сменить режим. Внешнее признание важно для любого революционного режима, но в одном случае оно только следует за фактом взятия власти, а в другом – логически предшествует ему» [5]. Вероятно, одним из объяснений этого феномена должна быть глобализация, в результате чего внешние правила получают приоритет над правилами внутреннего порядка.
   Когнитивный взрыв часто очень управляем, поскольку он должен идти по вполне рациональному пути: от делегитимизации существующего режима к легитимизации новой силы. Делегитимизация строится, как правило, на демонизации режима. При этом, например, одним из самых главных обвинений против Леонида Кучмы стала реальная гибель только одного человека – Георгия Гонгадзе. Это говорит о том, что демонизация состоит из двух компонентов: отрицательного факта и интенсивного тиражирования этого факта в разных средах (информационной, законодательной, судебной, международной и так далее). В этом случае единичность факта уже не будет помехой для демонизации.
   Когнитивный взрыв является неизбежным компонентом любой революции, поскольку благодаря ему можно отменить и делегитимизировать старые действия и провести новые. Когнитивное пространство как пространство решений должно быть защищено от воздействия, но эта зашита практически снимается в кризисные периоды, когда все мы начинаем подчиняться чувствам толпы, находя в ней свою главную защиту.
   Когнитивный взрыв должен разрушать идентичность, поскольку она привязывает индивида к более обшей рамке. Разрушенная идентичность восстанавливается достаточно тяжело, что создает еще один источник напряжения. В результате происходит занижение идентичности до уровня самых малых групп (семья, город) с потерей идентичности больших групп (страна, нация).
   Теперь от этой новой точки отчета должны строиться и избирательные идеологии, и любые попытки создать национальную идею. Это проверяемая на опыте идентичность, от которой следует идти к индентичности конструируемой, искусственной: идентичность проверяемая – идентичность конструируемая.
   Восстановление идентичности любого уровня позволяет снять неопределенность, связанную с когнитивным взрывом.
   Нарратив хаоса или хаос нарратива характеризуется резким увеличением числа выступающих, в то время как в нарративе стабильности число их ограничено. С другой стороны, нарратив хаоса характеризуется отбрасыванием авторитета старых выступающих, например, неподчинение представителю власти становится обычным делом. Нарратив хаоса резко увеличивает интерпретационную размытость, но очень жестко держится за канонический набор своих собственных правил. Например, в случае оранжевой революции это было констатацией доброты Майдана. Нарратив хаоса находится в сложной ситуации упорядочивания отклоняющихся от нормы событий, в то время как новая норма еще не выработана. Именно по этой причине происходит включенность в новый канон, который пока еще не охватывает весь массив событий и текстов. В этом случае работало очень ограниченное число таких ментальных аксиом. Например:
   • доброта Майдана;
   • бандитская власть;
   • Ющенко – наш президент.
   При этом создается своя упорядоченность, своя структурность, объясняющая многие переходы: добрый Майдан = меняет = бандитскую власть = на Ющенко.
   С чего начинается когнитивный взрыв? Это трудный вопрос, наверное, легче начать с другого вопроса: как завершается когнитивный взрыв? По нашему мнению, установлением баланса, когда каждый факт укладывается в правило, а сумма правил управляется метаправилом. Возникают суммарные формулы, подобные вышеприведенной.
   Когнитивный взрыв начинается с нарушения правил, формирующих картинку действительности. Например, когда от аксиомы «власть справедлива» предлагается перейти к аксиоме «власть криминальна». Это происходит благодаря насыщению когнитивного пространства новыми фактами и авторитетными людьми и институциями, способными предложить новый вариант правила.
   Когнитивный взрыв является как бы промежуточным состоянием между нарушением баланса и его новым порождением. Можно проследить разные типы соотношений между множеством событий и множеством интерпретаций. В самом общем виде мы получаем следующие типы соотношений (см. табл. 12).

   Таблица 12
   Типы соотношений между множеством событий и интерпретаций


   В кризисной ситуации все представляется новым, создается ощущение, что интерпретации событий невозможны исходя из имеющегося инструментария. При большом объеме событий и малом объеме интерпретаций осуществляется наложение канонической ситуации, которая удерживается существованием дополнительного ресурса.
   По отношению к управлению событийной или интерпретационной ситуацией мы можем выделить сильных / слабых игроков. Сильный событийный игрок может не думать об интерпретациях, поскольку он может навязывать развитие ситуации другим самостоятельно. По этому пути шла оранжевая революция, поскольку она обыгрывала событийно власть, которая находилась в ситуации бездействия. Сильный интерпретационный игрок также должен навязать свою интерпретацию оппоненту. При этом он может даже не нуждаться в некоторых случаях развития событий. В случае оранжевой революции власть думала, что она сильнее интерпретационно. Однако в ходе ее все властные телеканалы постепенно перешли на интерпретационную канву оппозиции.
   Страны пытаются быть более сильными интерпретаторами для своей территории. Супердержавы пытаются выступать в роли и интерпретаторов, и планировщиков событий одновременно. На сегодня это привело к потере понятия суверенитета, поскольку чужие интерпретации оказываются более сильными. Одним из таких универсальных языков интерпретации стали понятия демократии и прав человека. Именно в этой области шло перетягивание каната между СССР и США. И сегодня единственным правильным интерпретатором подобных событий остаются США, а не страны СНГ. Нарратив на темы прав человека беспроигрышно обыгрывают все другие нарративы.
   Когнитивный взрыв не является просто хаосом, это процесс по разрушению прошлого доминирующего нарратива. В случае революции речь идет о разрушении нарратива, связанного с прошлым политическим режимом. На смену когнитивному взрыву как явлению разрушения прошлого нарратива автоматически приходит новый нарратив. Причем чем с большей революционной ситуацией он придет, тем жестче его будут впоследствии придерживаться, не допуская появления конкурирующих нарративов примерно таким образом: нарратив-1 – хаос – нарратив-2.
   Управление революцией – это управление хаосом, когда в ситуацию сознательного разрушения прошлых структурностей вводятся аттракторы, способные вывести ситуацию в новый набор структурностей. Поэтому одновременно вводятся и стабилизаторы, одним из них была фраза «Ющенко – наш президент», которая призвана была стать ядром будущей системности, реализуемой уже сегодня в данной точке пространства и времени.
   В завершение подчеркнем, что митинг является идеальной средой как для когнитивного взрыва, так и для закрепления принципиально новой картинки действительности, поскольку толпа представляет собой идеальный объект для внушения. Митинг действует методом, который мы назовем «качелями», двигаясь от одного к другому экстремальному сообщению, встречающему гул одобрения, что возбуждает как самого оратора, так и толпу, заставляя давать еще более экстремальные ярлыки и выдвигая ультиматумы.

Управление социальными ситуациями с помощью нарративов

   Каждая революция несет свой нарратив, который вступает в противоречие с доминирующим на тот период нарративом власти. Лозунги французской революции «Свобода, равенство, братство» или русской «Мир – хижинам, война – дворцам» активируют массовое сознание, переводя его из области когнитивной в физическую.
   Оранжевая революция прошла тот же путь, демонстрирующий преобладание нематериальных ресурсов над материальными. Можно выделить ряд аспектов именно такой нарративной борьбы:
   • формулировка «плохих» негативов для оппонентов и «хороших» для себя, например, распространенным стало негативное определение власти – «бандитская власть»;
   • Виктор Ющенко был включен в более привлекательный глобальный западный нарратив, в то время как Виктор Янукович – в менее привлекательный восточный;
   • оранжевая революция была в рамках действий народного нарратива, в то время как власть оказалась замкнутой только на себя, что является проигрышной позицией.
   Реально человеческая история, развитие и функционирование любого общества состоит в управлении с помощью нарративов. Управление информационными потоками, которое в виде спин-докторинга или информационной повестки дня стало в последние десятилетия существенной задачей государственного управления в США, Великобритании и России, по сути своей покоится на более глубинной базисной нарративной составляющей, которая делает акцент на содержательных аспектах, в то время как спин можно трактовать как внимание к формальным аспектам того же содержания. Глеб Павловский является главным адептом этой методологии в России, Алистер Кэмбелл – в Великобритании.
   США являются основными поставщиками нарративов как с помощью Голливуда и других вариантов массовой культуры, так и с помощью новостных нарративов своих информационных агентств. Если голливудский нарратив обладает фиктивным объектом, то новостной покоится на функционировании реального объекта. Нарративный характер задается его интерпретирующей рамкой, без которой оказывается невозможной выдача любого факта.
   Революционные изменения меняют позициями доминирующий и маргинальный нарративы. Доминирующий удерживается школой, университетами и массовой культурой, не давая возможности маргинальному нарративу проникнуть на более общие позиции. Столицы порождают такой символический продукт для своих провинций, как писал Шмуэль Эйзенштадт [6]. То есть иерархически построенные государства (а они все являются такими) интерпретационные пакеты не доверяют порождать никому. Сегодня глобализация приводит к обратному: интерпретационные пакеты по многим проблемам государства получают извне, что и характеризует потерю ими своего суверенитета, являющуюся характеристикой третьей глобализации, в которую сегодня вступил мир.
   Глобальные нарративы (то есть глобальные интерпретации) часто побеждают внутренние нарративы. В ряде случаев это становится единственной возможностью, поскольку многие страны не обладают журналистами во всех точках планеты, где присутствуют только представители ограниченного числа информационных агентств-лидеров, нарративы которых затем ретранслируются по всему миру.
   Война нарративов сопровождает любые социальные процессы. Нарратив времен царской России покоился на формуле Сергея Уварова «православие, самодержавие, народность». 191 7 год ввел отмену старой иерархии путем продвижения на главенствующие позиции нарративов-маргиналов: «мир – хижинам, война – дворцам» или «грабь награбленное».
   Нарративы передаются по информационному пространству, имея целью закрепиться в когнитивном пространстве. Это оказывается возможным, поскольку информационное пространство является намного более динамичным на фоне инерционного когнитивного пространства, внесение изменений в которое весьма затруднительно.
   Любые социальные восстания идут вместе со своими нарративами. Создаются сложные ситуации под «охраной» старых нарративов, когда в России появлялись, например, цари-самозванцы. Или версия о замене царя Петра при выезде его за границу: замена «хорошего» царя «плохим» давала возможность объяснить его «плохие» поступки. То есть в этом случае в стандартный доминирующий нарратив подставлялся новый «игрок», так как сохранение нарратива было более существенной задачей.
   История страны – это история ее нарративов. Чужие нарративы тяжело переводятся в иное культурное пространство. Теодор Моммзен приводит пример непереводимости греческих пьес для римской аудитории в тех частях, которые касались разговора рабов, поскольку для римлян рабы были просто частью утвари и рассуждать просто не могли [7]. Вспомним, как Советский Союз переделывал глобальные нарративы под свои стандарты, делая именно русского / советского человека создателем всех изобретений человечества. То есть можно выделить два трансформационных процесса, связанных с нарративами: нарративы локальные – нарративы глобальные – нарративы глобальные – нарративы локальные.
   Это варианты трансформации нарративов, однако есть пути и продвижения нарративов, когда они смещаются из своей среды в другую: нарративы локальные – глобальная среда – нарративы глобальные – локальная среда.
   Прорыв локального нарратива в глобальную среду является менее вероятным событием, чем смещение глобального нарратива в среду локальную.
   При этом развитие информационной цивилизации создает события-гибриды, где оказываются слитыми воедино характеристики реального и и информационного пространств. К таким процессам можно отнести избирательные и террористические технологии, которые не имеют смысла, если из их структуры вычеркнуть информационную составляющую. Адекватная реализация их невозможна вне информационного пространства.
   Нарративы террористов создают ауру справедливости относительно своих действий. Кстати, сам террористический акт призван привлечь внимание именно к маргинальному нарративу, отражающему социальные претензии терроризма, который не имеет другой возможности выйти на широкую аудиторию.
   Россия долгое время пыталась встроить Чечню в нарратив терроризма, но только после Беслана ей более-менее удалось закрепить эту ситуацию в рамке международного терроризма. До этого момента Запад упорно возвращал Чечню в рамки внутренних проблем России.
   Глеб Павловский в программе «Зеркало» (РТР, 3 октября 2004 года) охарактеризовал терроризм как попытку нелегитимными средствами управлять легитимными процессами. И по сути терроризм как раз и направлен на вхождение в чужие процессы управления нетрадиционными способами.
   Избирательная борьба является войной нарративов, например, в президентских выборах в Украине 2004 года команды кандидатов обвиняют друг друга в проамериканских или пророссийских позициях, то есть в продвижении чужих нарративов. Джим Керри борется против Джорджа Буша, оспаривая нарратив героя, приписываемый Бушу.
   При этом конкурирующие нарративы рассказывают об одних и тех же объектах, только вставляют их в разные рамки. В одном случае рассматриваемый объект подается как герой, в другом он же является уже злодеем. Конкурирующие нарративы направлены на вытеснение противоположной точки зрения, они не могут сосуществовать одновременно. Продвижение нарратива очень сильно зависит от того, кто именно его провозглашает. Перестройка строилась на смене фигур, призванных провозглашать конкурирующие нарративы. Новизна типажей, сравнительно с привычными партийными фигурами, в сильной степени способствовала успеху.
   Успех МММ также в сильной степени покоился на фигуре Лени Голубкова: в майке за бутылкой его слова становились максимально достоверными. Нарратив «мы не халявшики, мы партнеры» даже в определенной степени облагораживал данную ситуацию.
   Выборы трансформируют социальную ситуацию в нарративную. Отсюда часто употребляемая интерпретация выборов как определенной драматургии, смещение от содержательного анализа в СМИ в сторону борьбы рейтингов. Действующие лица избирательного процесса также характеризуют ситуации в этих рамках: «Идет человек на избирательный участок. Воскресенье, встал, пошел, встречает своего соседа. И он его спрашивает: «Иваныч, а ты за кого проголосовал?» А он ему отвечает какой-то фразой, например: «За молодых, за Кириенко». Или еще что-то: «За коммунистов, потому что они…» Собственно, поиск этой фразы, словесной идеи – это и есть основная цель исследовательских работ» [8].
   В процессе выборов формируется нарратив, который может принести победу, когда в него поверит большинство. Нарративом с большой драматической наполненностью также становится взаимодействие между двумя основными претендентами на кресло президента. В США 2004 года команда Джорджа Буша пыталась «отвоевать» вьетнамский нарратив у Джима Керри. Украинские президентские выборы 2004 года получили в качестве элемента даже и отравление, что является приметой политики более древних этапов.
   Революции также борются с доминирующими нарративами, как и выборы. Шмуэль Эйзенштадт, анализируя движения протеста, подчеркнул следующее [6. – С. 88]: «Темы протеста, формирующиеся в каком-либо обществе, имеют тенденцию оспаривать те коды или ориентации, которые наиболее полно институционализированы. Так, если общество в высокой степени рационалистично, протест будет направлен в сторону мистики и чувственных ориентаций».

Интерпретационная система

   Смена политического и экономического устройства Советского Союза также велась сквозь атаку на нарративы и смену нарративов. Мы можем представить себе это как смену интерпретационного пакета советского времени на политический, а за ним и экономический пакет. Первый из них ввел и закрепил политические изменения, второй – экономические. На последующем этапе вместо интерпретационного пакета советского типа, где другие точки зрения на события не имеют права на существование, вводится интерпретационный пакет-2, когда удерживается доминирующая интерпретация, а остальные существуют на маргинальном уровне.
   Рассмотрим эти состояния подробнее.
   Интерпретационный пакет-1. Вводится и удерживается единая интерпретация событий регионального, центрального и глобального уровней.
   Усиленная работа такой системы на последующих этапах естественно приводит к ограниченному числу объектов, поскольку их множественность затрудняет возможности контроля. При ограниченном числе объектов также облегчается проблема трансляции. Однако ограничение числа объектов имеет и существенные последствия, в результате уходят на маргинальные позиции остальные: например, центральность фигуры Владимира Ленина отправляет всех остальных участников процесса в его фон, на котором проходят действия самого Ленина. В результате соратники помогают Ленину, враги – мешают, но ни те ни другие не имеют права на самостоятельное существование.
   Интерпретационная система интенсивно порождает положительные сообщения о своих объектах, запрещая негативные.
   В результате образуется вариант солнечной системы, которая вращается вокруг своего собственного солнца. Остальные периоды или страны рассматриваются как предтечи или будущие переходы именно к данному состоянию.
   Основными компонентами функционирования такой системы становятся следующие процессы:
   • отбор;
   • трансляция;
   • коррекция.
   Политический пакет. Перестройка реализовывалась с помощью процессов гласности, которые реально оказались просто снятием запретов на порождение негативной информации о «сакральных» объектах советской эпохи.
   Первый этап разрушения этой системы начался еще до перестройки, когда система стала акцентировать иные приоритеты в характеристиках сакральных объектов: например, социализм (Ленин) с «человеческим лицом». Вероятно, такой была попытка системы адаптироваться к внешним изменениям. Однако за такой адаптацией последовала существенная трансформация системы: Ленин (социализм), удерживаемый пропагандой – Ленин (социализм) с «человеческим лицом» – Ленин (социализм) со «звериным оскалом».
   Основными компонентами функционирования такой системы становятся следующие процессы, выделенные исследователями тоталитарных сект:
   • размораживание старой информации;
   • введение нового набора;
   • замораживание.
   В результате стандартные объекты прошлого для следующих поколений могут интерпретироваться сквозь новую систему, как, например, анекдот, в котором Чапаев понимается Вовочкой как предводитель черных, поскольку он воевал против белых.
   Экономический пакет. Система изменений не могла лежать в чисто идеологическом изменении, она должна была поддерживаться экономически. Поэтому вслед за политическим пакетом со своим набором изменений вводился товарный пакет со своими последствиями.
   Основными компонентами функционирования такой системы становятся следующие процессы:
   • вложение денег в телеиндустрию;
   • возврат денег сквозь рекламу западного товара;
   • вход западных товаров и глобального типа экономики с существенной трансформацией местной экономики.
   Здесь значимо то, что телевидение удерживало и введение политического пакета. Вспомним период гласности и перестройки, который делался принципиально сквозь ТВ, поскольку старые партийные «игроки» были не готовы быть столь же зрелищными, как игроки перестроечного типа, которые и хотели, и умели говорить. Властители дум предыдущего периода (секретарь обкома, например) были заменены властителями дум постсоветского типа (журналисты, писатели, режиссеры, актеры), то есть представители массовой культуры победили представителей политической культуры на поле политики.
   Интерпретационный пакет-2. Вводится и удерживается доминирующая интерпретация событий регионального, центрального и глобального уровней. При этом вполне возможны и маргинальные нарративы, которые удерживаются в рамках нецентральных информационных сетей.
   Если советский центр является центром жесткого типа, то новые типы центров являются центрами мягкого типа. Шмуэль Эйзенштадт видит возможность ненасильственного перехода от дореволюционных к постреволюционным структурам, если центр имеет способность к следующему [6. – С. 292]:
   • мобилизовать ресурсы для решения проблем;
   • включить новых претендентов на участие;
   • установить связи с более широкими слоями общества.
   Введение принципиально новых объектов невозможно без предварительной имплементации новых нарративов. Теодор Моммзен подчеркивал, что племена, окружавшие римлян, планомерно разрушали дороги и акведуки, даже понимая их полезность для себя. Сходно вьетнамцы сжигали школы, которые для них строили американцы во время войны во Вьетнаме. Дж. Андерсон объясняет эту неудачу тем, что никто не спрашивал крестьян, что они думают об этом, они не были вовлечены в принятие решения или строительство [9]. Тот же вариант аргументов можно применить и для случая построек римлян. Отсюда следует правило, что новый объект возможен только с помощью нового нарратива: новый нарратив – новый объект.
   Новый нарратив должен вводиться раньше и параллельно с новым объектом. Христофор Колумб отправился в плавание с неправильным нарративом, пытаясь открыть путь к Индии, но это одновременно был правильный нарратив, поскольку он «освящал» подобное движение.
   СМИ ориентируются на особый класс нарративов – негативные ситуации. Интересная дискуссия возникла в 1 959 году на одном из семинаров, где газету Le Monde упрекнули в том, что она всегда расскажет о том, что сгорел какой-то завод, но не расскажет о том, что для рабочих поставили телевизоры. Редактор ответил на это следующее: «Это правда, газета охотней расскажет о пожаре, чем о плодах умелого руководства компанией. Благополучные фирмы, как и люди, не имеют истории» [10. – С. 95]. То есть позитивная сторона автоматически смешается в сторону рекламы, удаляясь от журналистики.
   Полноценно функционирующие государства призваны удерживать свои нарративы, отторгая чужие. В прошлом это было относительно легко, поскольку коммуникации между разными государствами были осложнены. Сегодня более сильные государства практически наводняют своими нарративами более слабые государства, что в результате создает конкурентную среду, вообще препятствующую порождению своих собственных нарративов. Самой благоприятной средой для распространения нарративов является массовая культура, поскольку она создает возможности для сочетания как рациональных, так и нерациональных компонентов. Если сюжетика носит ограниченный характер, то ее наполнение бесконечно. Те же сюжеты в процессе конкурентной борьбы начинают заполняться новыми объектами: герой Чапаев, например, меняется на героя мышонка Микки-Мауса, который однотипно ведет борьбу со своими врагами. Новизна нарратива покоится только во включении новых игроков в старые роли.
   Мы видим мир сквозь нарративные рамки, которые являются естественным способом обработки и фиксации информации. В свое время Хейуорд Олкер попытался применить нарративную форму в качестве универсального способа фиксации реальных исторических событий [11]. То есть это форма, которая соответствует представлениям человеческого мозга об упорядоченности событий, именно она противостоит возможному варианту хаотического представления, носяшего несистемный и случайный характер.
   Предварительное введение тех или иных нарративов является предпосылкой любого типа социальных изменений. С другой стороны, активное введение своих собственных нарративов, что делает, например, Голливуд, является важной долговременной стратегией по защите своих интересов, поскольку наперед форматирует пространство в ценностном измерении. Если мы посмотрим на советский фильм или советскую песню, то увидим однотипный вариант продвижения. Единственной разницей является то, что Голливуд работает в рамках глобального проекта, расширяя свое пространство в сторону еще не присоединившихся к нему.
   Продвижение своих собственных ценностей является современным вариантом религиозного миссионерства. Это вариант работы по выдвижению аттракторов, вокруг которых может сформироваться нужный вариант картины мира. По сути это действия в «поле мечты», поскольку любая героика работает именно в этом направлении. Это поле может быть ориентированным социально, а может иметь индивидуальную направленность. Но в любом случае оно «обрабатывается» как со стороны идеологии, когда требуется достичь определенной унификации массового сознания по ключевым направлениям, так и со стороны прикладных задач другого уровня, выполняемых рекламой и паблик рилейшнз. Тот, кто будет работать на «поле мечты», тот и получит на нем свой урожай.
   Нарратив оранжевой революции, как и любой другой революции, носит более обший характер, лишь частично заземленный на конкретику данного места и времени. Французская революция несла на своих знаменах, например, самые общие требования. Альберт Манфред пишет о речах Робеспьера или статьях Марата: «В их представлении совершаемая ими революция была не буржуазной, а революцией во имя торжества человечества, торжества добродетели, великих принципов свободы, равенства и братства» [12. – С. 216].
   Революционная ситуация формируется в определенных сегментах общества, только затем происходит распространение ее на все общество. Поэтому должна иметь место сменяемость нарратива с частного на всеобщий, с мечты одного круга лиц на максимально широкие народные массы. Нарратив структурирует действительность под тот набор целей, которые перед ним стоят. Если нарративы власти пытаются удержать рамку действительности, то нарративы оппозиции направлены на смену, построение новой легитимности.

Революция: новый проект внутри чужого

Перетягивание ресурса

   ЛЮБОЙ ПРОЕКТ развивается как в системе своих целей, так и в рамках параллельно развиваемых чужих, преодолевая сопротивление среды. Революция интересна тем, что представляет собой проект, который строится внутри другого проекта – властного. Во многом это попытка построения из одного того же ресурса двух разных проектов, которые во многом противоположны друг другу. Мы говорим о сближении ресурсов, поскольку известно, что в революционное время армия, например, может переходить на сторону восставших, то есть ресурс в ходе строительства проекта начинает возрастать за счет противоположной стороны. То есть одним из важных процессов революции является перетягивание ресурса. Есть ресурс принципиально свой, принципиально чужой и ресурс, за который ведется борьба.
   Проект – это движение сразу по трем плоскостям: физической, информационной, когнитивной. Причем возможна взаимозамена одних плоскостей другими, чтобы продолжать нужный вариант движения. Инструментарий каждой из плоскостей характеризуется своими особенностями:
   • обладает разными функциями;
   • может компенсировать другой инструментарий;
   • проявляется по-разному на разных этапах в зависимости от динамики событий;
   • может находиться в атакующей или защищающейся позициях.
   О латиноамериканских революциях некоторые аналитики говорят как о магических, но все революции магичны из-за того, что как раз являются проектом внутри проекта, поэтому уровень неожиданности в их действиях всегда очень высок. Долгое время он проходит как скрытый от других проект. Более того, даже тот или иной ресурс в рамках революции становится «моим» только потому, что «я» таким его обозначил. Чем был переход Александра Лебедя на сторону Бориса Ельцина в 1991 году в России, как не решением одного человека, что его подразделение выступает в иной роли? Кстати, путч является наиболее характерным примером вставленности одного проекта в другой, поскольку путч является захватом власти одним из элементов бюрократического управления: военные, будучи лишь частью, объявляют себя всем целым.
   Проект внутри проекта более чувствителен ко всем видам ограничений, поскольку они действуют на одной территории. Проектное сознание одной команды может обыгрывать проектное сознание другой команды, но нехватка ресурса не дает возможности воспользоваться этим преимуществом. Можно выделить следующий набор особенностей строительства одного проекта внутри другого:
   • использование чужих ресурсов;
   • нейтрализация контр-энергий;
   • активация своих энергий;
   • строительство союзов с друзьями, с врагами, с нейтралами;
   • подключение к чужим трендам.
   Чужой проект выступает в роли определенных «стен», учет которых необходим для строительства своего собственного проекта, поскольку они могут выступать в роли преград по достижению своих собственных целей. Одновременно можно воспользоваться «мостами», построенными другими для достижения своих собственных целей.
   Учет «другого» заставляет менять свою собственную стратегию, поскольку действие происходит не в чистом поле, а в достаточно агрессивной среде, где есть субъект с активным поведением, направленным на создание помех, причем максимального свойства.
   Возможны следующие варианты работы с этим субъектом:
   • разделение: это известный метод, лежащий от «разделяй и властвуй» до тактики сознательного несоздания врагов из коммунистов в период развала СССР, чтобы не создавать дополнительный ресурс сопротивления, когда в пост-СССР были приняты все без всяких вариантов люстрации;
   • втягивание: противник / оппонент вводится в ту область, где он, как просчитывается заранее, явно слабее, по этой причине там легче вести модельный поединок;
   • затуманивание (введение в заблуждение): противника удерживают от активных действий или, наоборот, демонстрируют ему псевдовариант своих собственных действий, чтобы не дать заниматься тем, чем требуется на данный момент;
   • перенос в иную систему координат: действие может уводиться, например, из политической в экономическую плоскость, из политической – в моральную;
   • использование старых механизмов: в тех случаях, когда старые механизмы работают в нужном направлении, их используют – например, роль верховного суда в период оранжевой революции.
   Самым важным инструментарием строительства одного проекта внутри другого является вариант «питания чужой энергией», поскольку своей собственной энергии не хватает. Глобальный «западный» проект строился за счет энергии «красного» проекта и наоборот, поскольку само существование антипода создавало дополнительные стимулы для развития. Возможно, что эти внешние стимулы превосходили стимулы внутреннего порядка.
   В случае оранжевой революции у каждой из сторон энергия «против» превосходила энергию «за». Бархатные революции, как и революции вообще – это выброс энергии «против», которая иногда искусственно активируется. При этом внутренней энергии часто не хватает, ее приходится брать извне, преобразуя в свою пользу энергетические траты противника. Например, разгон демонстрации, сделанный властью, за счет преобразования энергии становится позитивом для оппозиции. В оранжевой революции разгона как такового не было, зато было ожидание этого разгона, которое однотипно усиливало энергетически оппозицию, поскольку работало на объединение усилий.
   Каждая ошибка власти начинает работать как энергетическая подпитка оппозиции, поскольку может многократно использоваться в агитации. Например, оговорка жены Виктора Януковича об американских валенках сразу породила серию фольклорных высказываний и даже физических объектов (типа валенок с надписью Made in USA или ценой 100 долл.). То есть ошибка дает не суммирование, а умножение энергетики. Вариантом самоподзарядки являются речевки, песни, выступления, которые удерживают толпу в нужном состоянии активации. Такой высокий уровень возбуждения следовало удерживать постоянно, чтобы на Майдане находилось большое число людей.
   Все революционные проекты когнитивны по своей сути, поскольку целью является захват пространства решений массового сознания. Массовое сознание всегда антивластно, вспомним кухонные разговоры советского времени как ареал обитания оппозиционности. Необходимо достижения порога, после которого начинается реализация протестности в физическом пространстве (см. рис. 3).

   Рис. 3. Реализация протестности в физическом пространстве

   Недостаточность собственного ресурса отражается в постоянном захвате ресурса другой стороны. Поле чужих механизмов / ресурсов, которые подлежат захвату, революция 191 7 года определяла как «почта, телеграф, телефон», сегодня это следующий набор:
   • СМИ и через них информационное пространство;
   • плошали и улицы и через них иное физическое пространство;
   • население и пространство решений массового сознания;
   • армия, спецслужбы и любые другие механизмы по противодействию революции.
   Оранжевая революция 2004 года использовала также инерцию избирательной кампании для подготовки протестных настроений, что позволяло канализировать их либо в направлении выборов, либо в направлении революционных действий.
   Революционный проект строится в системе «действие – противодействие». Идет поиск действий, которые будут встречать минимум противодействия. Этими типами действий оказались так называемые ненасильственные действия, происходящие в пространстве, к которому не готова государственная власть. Еще одним вариантом стратегии становится ускорение принятия решений, против которого также оказывается слабой бюрократическая машина, требующая иерархических согласований. Суммарно эти действия, на которые сложно строить противодействие, предстают в следующем виде:
   • ненасильственные варианты действий, поскольку они являются асимметричными по отношению к возможностям государственной машины;
   • ускоренные варианты действий, поскольку государственная машина работает медленно;
   • включение проекта в международную рамку, поскольку она не подлежит внутренним законам (это международные наблюдатели, давление международных государственных деятелей и так далее).
   Поскольку борьба ведется за пространство решений массового сознания, то очень важны процессы интерпретации и реинтерпретации событий, а также создание таких событий в нужном месте и в нужное время, которые получат нужную интерпретацию. Отсюда необходимость проведения всех протестных действий в столицах, перед центральными институциями и иностранными представительствами.
   Чужой ресурс, как правило, блокируется не столько реальными действиями в физическом пространстве, как страхом от появления таких действий. То есть физические действия блокируются действиями когнитивного порядка. Бархатная революция вообще проводит большую часть своих действий в информационном и когнитивном пространствах, создавая в физическом только те виды событий и действий, которые несут символическое значение. Например, действия периода оранжевой революции (массовые митинги, блокирование административных зданий) в чисто физическом измерении не являются такими страшными. Более важна их символическая роль, указывающая на то, что власть теперь не является главным игроком, задающим правила.
   Уверенней к победе движется тот проект, чья достоверность вызывает меньше сомнений у массового сознания. Достоверность одного проекта автоматически отражается на достоверности другого. Странным образом массовое сознание не может признать оба проекта достоверными, можно находиться только в одном. Советский глобальный проект также противостоял в этом плане проекту западному. Но это было облегченной ситуацией, поскольку сторонники того и другого проекта были разделены физически, а дипломаты отличаются от нормальных людей как раз способностью жить сразу в нескольких проектах.
   Проект-1 может победить проект-2 путем присоединения себя к будущему, что каждый раз делали Борис Ельцин или Леонид Кучма, относя своих противников-коммунистов к прошлому. Новый проект всегда привлекательнее уже состоявшегося. Западный глобальный проект победил советский еще и по этой причине. Он также победил, задав больший уровень глобальности своему проекту, делая из советского проект регионального порядка. Однотипно оранжевая революция вписывала себя в проект Европы и США, а Виктора Януковича – в проект России и Казахстана. То есть уровень глобальности в одном случае был явно выше другого.
   Введение ситуации в хаос позволяет стремиться к выигрышу тому, кто был к этому более подготовлен или обладает большими ресурсами, позволяющими пройти его более безболезненно. Дж. Форан определяет период хаоса в случае Ирака следующими словами: «США разрешили открыть период хаоса, поскольку они неверно поняли желание иракского народа, недостаточно разобрались во внутреннем разделении и политической культуре и не смогли развернуть полицейские силы вовремя, чтобы предотвратить начало плохой динамики. Интересно, был ли этот хаос предсказуем или сознательно создавался» [1].
   Революция всегда действует в условиях хаоса, тем самым усиливая имеющиеся разрушительные тенденции. Революция приходит в момент хаоса и сама его создает. Это смена доминирования той или иной силы, которая возможна как следствие хаоса, то есть ухода одной из нормирующих сил.
   Кризисная ситуация несет с собой сужение набора возможных ролей, откуда следует известное черно-белое восприятие мира. Возникает обязательность выбора ролей – либо друг, либо враг. Можно построить следующую таблицу возможных соотношений поля решений и поля возможностей (ресурса) (см. табл. 13).

   Таблица 13
   Соотношения поля решений и поля возможностей (ресурсов)

   Развитие того или иного варианта проекта вытягивает определенные типы ролей, другие отодвигает на задний план. Революционный проект требует пламенных революционеров, требует революционных ораторов, что и произошло – на заранее заявленные роли пришли конкретные люди. Часто даже интерпретация ролей берется из старой истории, например, Юлия Тимошенко подавалась в свое время как Жанна д'Арк.
   Социальный хаос в отличие от физического представляет собой удержание определенной зоны сверхпорядка на фоне общего хаоса, а точнее на фоне введения новых правил. Эти зоны (например, в случае оранжевой революции – охрана определенных административных зданий) удерживались за счет сверхнормативного использования имеющихся сил (условный пример: число милиционеров на квадратный метр на территории администрации президента превосходило все нормативы). Но и протестная масса на площади Независимости также была сверхнормативной. В этом случае удержание новых норм создается тем же способом, что и удержание старых.
   Для строительства проекта внутри другого проекта важным является использование энергетики другого проекта из-за недостаточности своей собственной. В выборах в этой роли выступают политическая реклама, слоганы, критика оппонента. Оранжевая революция «питалась», например, за счет высмеивания образа Януковича («проффесор», «козлы», «американские валенки»). Каждое из этих обозначений несло свои собственные нарративы. Нарратив структурирует действительность под определенным углом зрения, тем самым он «вытягивает» определенные аспекты действительности, в ряде случаев делая осознаваемым то, чего может и не быть в такой активной позиции в самой действительности.
   Возможности одного проекта внутри другого проекта опираются на смену идентичностей, благодаря чему происходит перераспределение ресурса. Сегодняшний мир предоставляет человеку целый набор идентичностей, причем большинство из них носят транснациональный характер. «В любой момент некоторые индивиды будут выбирать эти супертерриториальные, внетерриториальные, внегосударственные сущности, расширяя свои системы идентичностей за унаследованные пределы» [2].
   Оранжевая революция вызвала сильное противостояние за счет борьбы на уровне идентичностей: «за» большой проект «западный», либо «за» большой проект «восточный». Произошла серьезная активация виртуальных идентичностей и границы между ними.
   Революционное требование социальных изменений само может строиться разными проектами как общая цель, к которой можно двигаться при помощи разных механизмов. Революция в Латинской Америке, в частности в Сальвадоре, возникает сквозь удержание революционных идей в рамках трех институций: коммунистической партии, университетов и католической церкви [3]. Каждая из этих институций трактует себя как единственную способную выразить волю народа, каждая мобилизует молодых радикалов.
   Студенчество приняло активное участие в оранжевой революции, будучи по определению антивластным ресурсом. В этот раз давление властей было снято (типа исключения за пропуски лекций), что вызвало высокий уровень участия. Тем более что само протестное движение оранжевой революции моделировалось в стилистике молодежного модного движения, где пламенные речи перемежались рок-концертами.
   Неучет того, что революционный проект строится внутри властного проекта, ведет к определенным просчетам со стороны власти, которая попадает в два неверных типа решений: либо вообще не действовать, либо действовать слишком решительно, что приводит к перекодировке ее энергии в энергию восставших масс, как это было, например, в революции 1905 года, а затем в бархатных революциях Восточной Европы, которые развивались с еще большей силой после разгона демонстраций.
   Революционный проект строится также в рамках других революционных проектов, которые с большей или меньшей степенью известны всем. Например, Великая французская революция описывается Альбертом Манфредом теми же словами, которые в 2004 году могли характеризовать оранжевую революцию [4]. Приведем два отрывка, описывающих ситуацию с разных позиций.
   Со стороны населения [4. – С. 64]: «Население Парижа и других городов Франции находилось в непрерывном возбуждении. Газеты, многочисленные брошюры и листовки, выпускавшиеся в те дни, пользовались огромным спросом. У всех пробудился интерес к политике; люди жили нетерпеливым ожиданием перемен. В Париже, на площадях и бульварах, возникали импровизированные собрания».
   Со стороны власти [4. – С. 65]: «Король и его окружение с тревогой и раздражением следили за развитием событий. Однако они отнюдь не считали свое дело проигранным. Напротив, они вновь готовились к решающему удару».
   Перед нами тот же тип нарратива, который реализовывался и в период оранжевой революции, только в нем подставлены другие имена объектов. В принципе это интересная одинаковость революционного сюжета.
   Строительство одного проекта внутри другого предполагает мобилизационные процессы, позволяющие использовать один и тот же ресурс для других целей, что было видно по перетягиванию армии и силовых структур на сторону оппозиции в период оранжевой революции. Мобилизационные структуры – один из краеугольных камней любого общественного движения.
   Революционный (и любой другой) проект может опираться на внешние источники, реально став частью более общего чужого проекта. То есть возможны варианты сосуществования двух чужих проектов: борющегося против (провластного) и поддерживающего (внешнего). Сунил Аасгупта из Института Брукингса пишет о террористах, что они стараются мобилизовать в свою пользу внешние ресурсы (чужие правительства, диаспору, криминальные сети), что связано с материальной нехваткой восставших против государства [5]. В результате происходит экстернелизация врага и возникает легитимизация внутренней войны.
   США, выстроив однополярный мир, отказываются от модели учета чужих проектов, привлекая их только по мере надобности. Один из апологетов этой позиции Чарльз Краутхаммер в своей речи 2002 года подчеркивает, что многополярность является прикрытием для бездействия [6]. Опираясь на слова Дональда Рамсфелда, что «миссия определяет коалицию», он говорит: «Мы берем наших друзей там, где можем их найти, но только для того, чтобы помочь нам выполнить нашу миссию. Первой появляется миссия, и мы задаем ее сами». Это пример одностороннего построения проекта.
   Революции всегда строятся на пересечении множества проектов. Исторический и культурный опыт кодируют те или иные варианты выхода из имеющихся ситуаций. Э. Зельбин перечисляет в качестве формирующих революционные ситуации такие факторы, как коллективная память, символическая политика, социальный контекст [7]. Именно сквозь такие механизмы, вероятно, происходит формирование решений в массовом сознании, которое достаточно часто видит именно то, что хочет увидеть. И все это одновременно «осколки» чужих проектов, которые дошли до разной степени реализации. Для массового сознания нереализованный и реализованный проекты во многом эквивалентны, поскольку оно само может дополнить проект в своем виртуальном пространстве до полной реализации.
   Революция может также быть реализована как вариант собственного национального проекта. Любая революция опирается на предшествующий опыт, как свой, так и чужой, возможных вариантов восстаний против действующей власти. В связи с этим особую роль играет виртуальный, мифологический пласт, где опыт подобного рода кодируется и хранится. В этом плане интересна позиция Советского Союза, который активно мифологизировал своих собственных революционеров, в то же время отрицал подобную правоту за теми, кто выступал против данной власти, например, диссидентами. Понятие справедливости борьбы здесь размывалось, чтобы принять другие формы, позволявшие использовать контрреволюционные стратегии в стране с революционной идеологией.
   Революция – это неудовлетворенность и разочарование, которое может быть реальным и искусственно «подогретым» под необходимый уровень. В последнем случае собственное положение соотносят с определенным идеальным стандартом. Сегодняшний глобальный мир предоставляет множественность вариантов для таких идеализаций, поскольку его характеризует небывалая открытость. Советский Союз оказался «раздавленным» именно чужими стандартами, которые постепенно вошли в качестве точки отсчета, что и привело к 1991 году. С тех пор у большинства населения не произошло принципиального экономического улучшения, но одновременно это не приводит к революционному состоянию.
   Оранжевая революция в Киеве продемонстрировала феномен несбалансированного движения в области нематериальных ценностей, когда положение человека в области экономического, социального и политического пространств перестало быть скоординированным. Завышение экономическое могло не соответствовать другим уровням (см. рис. 4).

   Рис. 4. Феномен несбалансированного движения в области нематериальных ценностей

   Например, стандартные представители бизнеса находились в улучшенном экономическом состоянии, что не отражалось на их социальных и политических ощущениях, поскольку их статус в этих пространствах был явно заниженным.
   Возможным вариантом по нейтрализации таких несоответствий могут быть разного рода национальные проекты, ведущие страну вперед, где и будет достигнут, по замыслу их создателей, нужный вариант балансировки. Советский Союз, с одной стороны, строил коммунизм, где все должно быть хорошо, с другой – он характеризовался определенным государственным аскетизмом, где не приветствовалась показная роскошь, где все жили по близким стандартам. Сегодня разрыв в уровне жизни разных слоев населения достиг невообразимых размеров, что задает необходимый уровень раздражения против власти. Власть всегда берет на себя вину за любой вариант социальной неадекватности, созданный в данном виде общества.
   Украина в преддверии революции характеризовалась отсутствием национального проекта. Россия сегодня характеризуется столкновением ряда проектов в виртуальной действительности при отсутствии такого проекта в реальности. Соответственно, возникает проблема проектного вакуума, в результате чего страна начинает «прикрепляться» к чужому проекту.
   Олег Генисаретский в принципе постулирует сворачивание политического поля в России, объясняя это усиленным вниманием власти к полю управленческому [8]. Одновременно, по нашему мнению, это можно объяснить и неспособностью власти управлять столь разнообразным полем, которым является политическое. Власть может управлять однообразным полем подчиненности, где наперед задано поведение игроков. Увеличение свободы поведения сразу ставит власть в тупик, и ей легче отказаться от этого поля, чем «погрязнуть» в бесплодных попытках по его управлению. Это в числе прочего связано и с тем, что сущность управления будет разной в этих двух полях. Управленческое поле тяготеет к модели повтора, чего нет в поле политическом.
   Отсутствие внятных и понятных целей развития постсоветского пространства привело в результате к попыткам интенсивного внедрения таких целей путем цветных революций. При наличии целей индивидуальных образовался вакуум в целях коллективных. Такая неполная парадигма и создала благоприятную сферу для вхождения в чужие проекты, поскольку свои так и не наработаны. Общество начинает жить в определенном «подвешенном» состоянии, двигаясь туда, куда подует ветер. Эта иррациональность и побеждается более организованной революционной рациональностью.

Нейтрализация власти как инструментарий протеста

   Власть, являясь по определению более сильным игроком, с неизбежностью мешает интенсивным социальным изменениям, идущим от радикальных групп, направленных на быструю смену власти. Коллективный протест оказывается возможным в ситуации нереагирования власти, поскольку поле действий в этом случае достается оппозиции.
   Коллективные формы протеста становятся результативными тогда, когда соблюдаются несколько условий:
    власть действует неадекватно;
    власть попадает в ловушку, поставленную оппозицией;
    власть нейтрализована и бездействует.
   В последнем случае поле остается за оппозицией, поскольку неадекватные действия властей не могут принести ей успеха. Формула «верхи не могут» достаточно точно отражает эту ситуацию.
   Бездействие власти как реальный феномен цветных революций может иметь несколько причин:
   • власть осуществляет передачу власти другим политическим игрокам не совсем конституционным путем, например, именно так ряд аналитиков интерпретировал события в Грузии и Киргизии;
   • власть путем революционных действий уничтожает политических противников, например, и такая интерпретация украинских событий существовала в аналитической среде Киева, поскольку другого объяснения выдвижения неизбираемого из-за двух судимостей Виктора Януковича трудно найти;
   • на власть оказывают действие процессы нейтрализации ее, проводимые другими участниками политического процесса (внутренними и внешними).
   Не следует забывать и о том, что мы бы обозначили как «усталость власти». Это определенная организационная неадекватность, которая в результате ведет к затруднениям с принятием решений. Наиболее типичными проявлениями такой усталости людей и идей являются такие факторы. С ними знаком каждый, кто работал в органах государственного управления:
   • долгий путь согласования перед принятием конкретного решения;
   • определенная ориентация на непринятие решения вообще;
   • скрытие негативной информации;
   • межведомственная борьба;
   • нежелание принимать ответственность на себя.
   Все эти факторы в принципе затрудняют принятие адекватных решений, в результате затягивается процесс не только выработки, но и претворения в жизнь любого решения.
   Ситуация социального протеста еще более усложняет процессы принятия решений. Власть втягивается в такие типы ситуаций, в которых она не может работать, одним из вариантом которых являются ненасильственные методы протеста Джина Шарпа, в основе которых лежит борьба с послушанием: «Правитель не может править, если люди его не слушаются. Именно на этом строятся стратегии ненасильственного протеста» [9. – С. 19]. Тем самым программируется массовое отклонение от нормы. Именно массовость, как нам представляется, становится главным оружием ненасильственных форм протеста, поскольку тем самым в подобные действия начинает вовлекаться все большее число людей.
   Эта методология требует сознательной работы против pillars of support – столпов поддержки власти, среди которых выделяются следующие [9. – С. 4–6]:
   • власти, против которых работает потеря легитимности режимом;
   • человеческие ресурсы, для работы против власти необходима поддержка большинства;
   • умения и знания: именно умения и знания людей позволяют правительствам функционировать, без них происходит коллапс правительства;
   • нематериальные факторы, это религия, отношения к послушанию, культурные нормы, которые влияют на взаимоотношения правителя и народа;
   • материальные ресурсы, контроль над экономикой, ресурсами, коммуникацией, транспортом задает способность власти управлять;
   • санкции, являющиеся инструментарием любого правительства.
   Все это точки, позволяющие удерживать контроль за ситуацией.
   Но одновременно имеет место постепенное нарушение степени контроля, которое создает экономические, политические, социальные возможности для перехода от моноконтроля к параллельному контролю, а затем и контролю другой стороной (см. рис. 5).

   Рис. 5. Переход от моноконтроля к контролю другой стороной

   Характерным для постсоветского пространства является элитное противостояние, ведущее к замене одной команды элиты на другую. Идет определенного рода процесс «самопоедания» элиты. Это видно везде: от Киргизии, где Аскар Акаев лишился своей должности путем погромов магазинов, до Литвы, где произошел парламентский процесс импичмента Роландаса Паксаса. То есть вариантами элитной смены становятся:
   • импичмент;
   • коллективные протесты и революции;
   • выборы.
   Элитное противостояние набирает свои обороты по мере развития постсоветского общества по ряду причин, среди которых наиболее важными нам представляются следующие:
   • суженные возможности для роста, когда даже частный бизнес видит свое будущее в той или иной сцепке с властью;
   • естественная смена поколения в ситуации, когда все места оказываются занятыми;
   • расширение политических возможностей для реализации оппозиционного поведения, чего не было в советское время;
   • понижение уровня «игры», под чем мы понимаем исчезновение прошлой системы долгого карьерного роста;
   • относительное ослабление власти сравнительно с возросшей сложностью социальных процессов, как следствие, власть начинает отставать от них.
   В докладе Совета по национальной стратегии «Новая политика России на постсоветском пространстве» также подчеркивается в качестве главного противоречия проблема легитимности передачи власти: «На постсоветском пространстве так и не была решена проблема легитимной передачи власти между элитными группами. Именно это является главной причиной того, что естественное обновление власти проходит все чаше в форме разноцветных революций» [10]. Болезненность этого перехода и выражается в схемах создания «преемника». При этом его, как правило, принимает старая власть, но не готова принять власть потенциальная.
   При планируемой попытке смены ситуация сознательно дестабилизируется, чтобы затем вернуться вновь в стабильное состояние, но уже с новыми акторами: стабильная ситуация со старыми акторами – процессы дестабилизации – стабильная ситуация с новыми акторами.
   Дестабилизация может быть и естественной, а не только искусственной, вытекающей из резкого реального ухудшения ситуации. Эдвард Луттвак говорит о факторах временного ухудшения ситуации, к которым относит следующие [11. – С. 31]:
   • тяжелый и продолжительный экономический кризис с высоким уровнем безработицы и инфляции;
   • неудачная война или серьезное поражение, военное или дипломатическое;
   • хроническая нестабильность в условиях многопартийной системы.
   Сюда следует добавить и тот вариант, который служит движущей силой во всех цветных революциях: расхождение между ожидаемым и достигнутым экономическим, политическим, социальным состоянием. С одной стороны, виртуальная реальность, обычно активно поставляемая западной массовой культурой, создает в головах тот уровень общества потребления, который недостижим в реальности, но именно за него со времен перестройки каждый раз голосует население.
   Ряд постсоветских стран прошел этот революционный слом, ряд готовится к нему. Заместитель главы Администрации президента России Владислав Сурков в интервью журналу Spiegel видит будущее России в этом плане вполне оптимистично [12]: «У нас восстаний не будет. Мы, конечно, видим, что эти события произвели на многих политиков локального масштаба большое впечатление. Видим и разные зарубежные неправительственные организации, которые не прочь были бы повторить этот сценарий в России. Мы это понимаем. Теперь ведь есть технологии переворотов, есть школы, где этому учат». И далее: «Попытки переворота, без сомнения, будут. Но ничего из них не получится».
   Однако именно такое состояние власти, считающей, что ничего у оппонентов не получится, и является одной из примет нейтрализации власти, проводимой заранее. Власти посылаются внутренние и внешние сигналы того, что ситуация будет находиться под контролем. Власть хочет услышать именно это, и она получает именно такие сообщения. Правда, Павел Данилин услышал в этом интервью другое: «Если Кремль действительно способен стать палачом революции, то это говорит о том, что общество, а в первую очередь либеральная оппозиция, в корне неверно оценивает происходящие во власти процессы» [13]. Одновременно это может быть естественным желанием власти казаться сильнее, чем она есть на самом деле.
   Какие варианты нейтрализации власти встречаются в случае цветных революций? Перечислим основные их типы:
   • делегитимизация власти, которая может принимать множество форм (обвинение власти в криминальности, коррупции и так далее), сомнения в законности избрания, введение сомнений в адекватности поведения власти;
   • международное давление на власть;
   • разделение власти, создание внутривластных конфликтов (региональная власть против центральной, исполнительная власть против законодательной и так далее);
   • усиление диссидентских общественных движений, в результате чего происходит расширение пространства протеста;
   • фреймирование ситуации под углом антивластных тенденций;
   • разрушение силовых структур, которое ведет к их неспособности реагировать на ситуации дестабилизации;
   • создание дестабилизирующих ситуаций в реальном и виртуальном мирах, как следствие происходит интенсивное разрушение старых норм, позволяющих в результате вводить новые нормировки;
   • индивидуальное давление на лидера (внешнее и внутреннее), куда может попасть, например, замораживание счетов в западных банках.
   По последнему пункту Евгений Примаков видит более сложный путь, например, американского влияния. В интервью газете «Московский комсомолец» он говорит: «Надо правильно понимать роль Америки в цветных революциях. У нас часто рисуют парадоксальную картину. Сначала все говорят, что Шеварднадзе, Акаев и даже в какой-то степени Кучма устраивают американцев. А потом наши политологи вдруг заявляют, что американцы их свергли. Это, конечно, не совсем так. Когда американцы видят, что устраивающая их фигура шатается, они ищут и находят связи с оппозицией. Работая с оппозицией, Вашингтон одновременно решает две задачи. Добивается, чтобы дальнейшие события развивались по выгодному ему сценарию, и не допускает прихода к власти непредсказуемых сил» [14].
   Как видим, все подобные методы призваны нарушить функционирование власти как целостного организма путем определенной «автономизации» отдельного ее компонента, который начинает быть самодостаточным и действует самостоятельно. На следующем этапе создается резонанс, выводящий данный компонент в опасную по отношению к власти стратегию, что ведет уже к кризису: «автономизация компонента» – резонансный конфликт – кризис.
   Россию успокаивают также тем, что уровень субъекта Федерации не является таким, который может привести к революции [1 5]: «Оранжевая революция – это феномен странового, а не регионального уровня, когда речь идет о судьбе целого государства, о выборе людьми своего будущего. В российском регионе, даже если народ ненавидит своего губернатора, выходить на улицы и строить палаточные городки он не будет – не тот уровень вопроса, чтобы тратить на это силы и нервы. Люди и так знают, что от губернатора зависит немного, что все вопросы решаются в центре». Однако такое понимание вступает в противоречие с резонансной моделью, которая в качестве своего базиса может брать любое явление, лишь бы оно позволяло удерживать новую революционную ситуацию.
   Вспомним также модель функционирования периода холодной войны. Диссидентское движение удерживалось и поддерживалось Западом, в противном случае оно было бы чисто маргинальным. Однако в этом случае антивластный подход отдельного сегмента общества переносился на все общество, становясь как бы его мнением. Это является использованием разных вариантов информационных потоков для создания и удержания в обществе нужной точки зрения, чем заняты как власть, так и оппозиция. При этом одна точка зрения получает усиленное освещение, тем самым распространяясь и занимая более сильные позиции.
   В результате в обществе начинает превалировать одна точка зрения (см. рис. 6).

   Рис. 6. Модель функционирования периода холодной войны

   Нейтрализация власти идет по всем трем пространствам: физическому, информационному и когнитивному. Может создаваться предварительное фреймирование ситуации под углом зрения будущего коллективного протеста, причем эта работа может занимать достаточный период времени. Например, для Белоруссии или России на всех трех уровнях зафиксированы нужные виды действий:
   • физическое пространство: митинги протеста, которые воспринимаются как таковые, так как нарушают имеющиеся в обществе практики работы с публичным пространством;
   • информационное пространство: освещение протестного мнения, тем самым происходит расширение протестных настроений с помощью переноса неудовлетворенности одного сегмента на все общество;
   • когнитивное пространство: введение нужных видов фреймов (Белоруссия: Александр Лукашенко – диктатор, Россия: управляемая демократия Владимира Путина).
   Подобная конструкция расшатывания ситуации может готовиться заранее, в результате чего реализуемая ситуация революции становится вполне естественной: несправедливость-дестабилизация – революция.
   Каждое из этих трех состояний должно иметь два вида реализаций: в виртуальной и физической реальностях: условно говоря, вверх и вниз. Происходит взаимоподдержка этих двух состояний, когда виртуальный уровень получает подтверждение на уровне физическом. То есть на базе одной смерти, например, строится утверждение о преступном режиме.
   Возникает норма в виде протестного ответа на любые проблемы. Вот как ее рисует Максим Брусиловский: «Жителям деревни Гадюкино местное сельхозобъединение не выплатило зарплату из-за растраты оной председателем? Хуже того, в сельмаг не завезли водку или за неуплату отключили электричество? Гадюкинцы перекрывают федеральную трассу с требованием выплатить / завезти / включить» [16]. В списке возможных вариантов поведения появляется новая возможность.
   Протестная модель становится реальностью, хотя до этого она такой не была. Произошло конструирование протестности в массовом сознании (см. рис. 7).

   Рис. 7. Конструирование протестности в массовом сознании

   То есть одной из типичных форм воздействия становится постепенное смешение массового сознания в область виртуальной реальности, где нужные объекты фиксируются на долговременной основе.
   Все это происходит по следующей схеме:
   • инсталляция виртуального объекта;
   • активация виртуального объекта в момент «Ч»;
   • удержание виртуального объекта.
   Например, власть может нейтрализоваться с помощью ее делегитимизации за счет внедрения преступления, коррупции, которую «привязывают» к ней. Это аналогично проблеме демонизации противника, которую употребляют в период войны, чтобы облегчить для воюющей стороны совершение действий, обычно в норме не употребляемых. С демонизированным же противником все действия хороши.
   Виртуальный объект может быть трех видов по отношению к его реальному прототипу:
   • позитивный;
   • негативный;
   • амбивалентный.
   При этом акцент на позитиве оппозиции несет двойной эффект, разрушая тем самым позитив власти. Амбивалентный объект позволяет удерживать аудиторию от принятия явного решения, сохраняя ситуацию неопределенности, затягивая ее до какого-то более явного факта.
   Есть определенные «межуровневые» переходы, которые позволяют, манипулируя с объектами одного порядка, получать результаты в ином пространстве:
   • виртуальные объекты заменяют реальные;
   • реальные объекты заменяют виртуальные.
   В конфликтной ситуации особую роль начинает играть имидж-менеджмент, направленный на управление массовым сознанием как данной страны, так и международного сообщества. Дж. Манхейм видит следующие цели в таком подходе [1 7. – С. 40–41]:
   • мобилизация поддержки своего населения;
   • демобилизация поддержки оппозиционного лагеря;
   • легитимизация своих собственных целей;
   • делегитимизация целей оппозиции;
   • усиление своих собственных сил;
   • ослабление сил оппозиции;
   • создание контраста между потенциалом своих сил и бессилием оппозиции;
   • определение обстоятельств и направленности конфликта с точки зрения, наиболее благоприятной для своих собственных целей.
   В принципе идет однотипный вариант усиления себя и ослабления противника, речь при этом может идти только о разграничении долгосрочного и краткосрочного инструментария.
   Последний вариант фреймирования хорошо передают слова статьи в газете Neue Zuercher Zeitung: «В отличие от борцов «Солидарности» революционеры Киева ни одной секунды не были в одиночестве: включенные в сети телекоммуникаций и поддержанные зарубежными специалистами в области PR, они пошатнули господство Кучмы» [18]. То есть освещение революционной ситуации шло реально под зарубежного зрителя, его стандарты очень четко учитывались.
   Бренд протеста народа и преступной власти, которая даже не может сопротивляться, должен адекватно разрабатываться, чтобы быть эффективным Кстати, стратегия бренда должна быть рассчитана на 3–5 лет [19. – С. 86]. То есть коммерческая продолжительность та же, что и у политического бренда. При этом для новой власти в цветных революциях существенным становится процесс ребрендинга, поскольку они обладают символической историей, связывающей их со старой властью, выходцами из которой они все являются. Типичной аргументацией при этом становится уход из власти по причине невозможности работы там.
   Бренд революции несет в себе характеристики управляемого взрыва, носящего правильный характер. Он направлен против плохих политиков, обманувших свой народ. Хорошие политики спасут свой народ и восстановят справедливость. То есть реализуется типичная нарративная схема, где есть герой, враг и жертва. При этом, как и в кино, каждому предоставляется право стать на одну из сторон. При этом герой прошлой системы становится врагом новой, а революция по сути состоит в том, чтобы заставить жертву стать героем. Даже выполнен стандарт любого киноповествования, где враг выигрывает все битвы, кроме последней. И за это время герой, наоборот, собирает на себе все симпатии публики, поскольку происходит отождествление только с ним.
   Михаил Гефтер интересным способом анализирует движение русского самоопределения через конструирование не-своих [20. -С. 32]: «Российское самоопределение через миф! Через мифического заместителя – суррогат того, что в «нормальных» этносах худо ли, хорошо, реализует себя через обиход житейских отношений с другими, не-своими». С точки зрения революции это так и есть, поскольку все – героика, цели, враги – черпается из виртуального мира, поскольку внезапно единый до этого реальный мир, делится на две соперничающие между собой виртуальные части. В случае Украины это четко фиксировалось на этническом, географическом и языковом уровнях.
   Сын известного философа Андре Глюксмана Рафаэль Глюксман пишет в газете Corriere Della Sera 24 июня 2005 года в статье под названием «Я вам расскажу о заговоре оранжевых. Мы – наркоманы революции и распространим эту болезнь по всей империи» по поводу имиджа [21]: «Для того чтобы разбудить апатичные массы и заставить их выйти на улицы, необходимо прежде всего заняться имиджем. Революционные авангарды становятся и источниками сенсационной информации. Все начинается с осмеяния: сделать власть имущих смешной и довести непочтение до пароксизма. Оккупировать коллективное пространство и воображение, даже будучи вначале явным меньшинством, для того, чтобы потрясти большинство граждан».
   Цветные революции, как и бархатные революции до этого, во многом оказались революциями морального порядка, поскольку материальные факторы хотя и присутствовали, но были вторичными. Это одновременно говорит о том, что власть в принципе не умеет разговаривать со своим собственным населением. Она чувствует себя сильной только в контролируемых ею контекстах, уходя от общения в контекстах неконтролируемых. Кстати, и перестроечный переход также ознаменовался освоением новых коммуникативных контекстов: от ритуальных к более свободным. Кстати, на Украине только Леонид Кравчук смог выдержать этот новый формат в телевизионных дискуссиях с «Рухом», что в результате и привело его к посту первого президента.
   Все цветные революции ведут свое начало от перестройки, о которой Модест Колеров говорит: «Перестройка запустила механизм смуты, который никто не хотел анализировать, питалась надеждой на социальную мобильность: жить достойно, но не работать адекватно. Этот внутренний фактор – основа рукотворных «цветных» революций» [22]. Перестройка одновременно усилила некоторые факторы, которые присутствовали и ранее в более мягких формах. Просто появилась политическая возможность для их проявления.
   Майдан в случае украинской ситуации был также определенным нейтрализатором власти. При этом феномен Майдана отражает отсутствующую в современных обществах возможность коллективных позитивных действий. Разделенные по своим квартирам, люди редко имеют возможность проявить себя.
   Пример подобного рода нам встретился в реагировании жителей Канады после 11 сентября, когда огромное число рейсов после закрытия воздушного пространства США были вынуждены завершиться в канадских аэропортах. Десятки тысяч людей вышли на помощь, предоставляя еду и место для сна, что также составило подобный Майдану единый порыв всего населения [23]. Эмоциональная составляющая такого рода событий достаточно велика, но она только сегодня стала предметом изучения в ситуациях коллективного протеста [24].
   При этом мы не склонны интерпретировать Майдан как проявление роли евангелических церквей, пришедших в Украину после 1991 года, что делает Давид Айкман, цитирующий слова нигерийца Сандея Аделаджи, возглавляющего самый многочисленный приход в Европе [25]: «На плошали – сотни наших пасторов, прибывших со всех концов страны. Параллельно с политическими выступлениями других ораторов мы постимся и молимся на небольшой площадке, которую нам отвели в уголке сцены на площади. Каждый день там находятся 400–500 пасторов: через микрофоны их молитвы разносятся по всей площади, чтобы каждый мог присоединиться к нам в молитве. Они молятся за Украину, постятся и проповедуют христианскую альтернативу в качестве выхода для страны».
   Более адекватен в своем анализе роли Майдана Михаил Ремизов, который выносит на обсуждение новые аспекты легитимности, возникшие в результате революций [26]: «Режимы, выходящие из их горнила (бархатных революций – Г. П.), по структуре своей легитимности уже не являются «постсоветскими»: их утверждение связано со сломом инерции и выходом на сцену мобилизованного массового субъекта. Или выкатыванием на сцену его муляжа…» И это действительно проблема для власти, поскольку атаки оппозиции всегда направлены на разрушение легитимности.
   Нейтрализация власти приходит и с новым набором действий оппозиции, к которым власть не готова. Оппозиция действует, власть только реагирует на предложенные ходы, что само по себе уже является признаком слабости. Власть пытается усилить себя, включая новые связи, но они оказываются исчерпанными, в то же время связи оппозиции все время работают на расширение.
   Чарльз Тилли перечисляет набор механизмов, свойственных оппозиции [27. – С. 1 32]:
   • активация существующих мы/они границ;
   • ответ на ослабленные варианты репрессий;
   • сигнализация эффективности и возможности обычно рискованных практик;
   • избранная расплата за ранее реализованные неверные поступки.
   Как видим, активация разделения Украины на западную и восточную вполне укладывается в первый пункт.
   Нейтрализация власти осуществлялась и с помощью СМИ, а не только с помощью закулисных переговоров. СМИ не являются той внешней мировой властью, но они являются проводником ее интересов. При этом форматирование ее все равно идет извне, на мировые СМИ практически невозможно повлиять из самой страны, поскольку все варианты сообщений фильтруются, остаются только соответствующие внешней картинке, которая может быть эквивалентной действительности, а может навязываться ей.
   Павел Святенков иронизирует по этому поводу [28]: «Пожалуй, следует выстроить иерархию стран, телезрители которых имеют право признавать и тем самым легитимировать результаты выборов в тех или иных государствах. На вершине пирамиды будут, конечно, США, дальше – крупные и влиятельные страны Европы, затем Россия и т. д.». Но здесь забыто то, что просто избран такой формат легитимизации, на самом деле она осуществляется в тихих кабинетах. То есть цепочка совсем другая: кабинет – толпа – СМИ – легитимность.
   Власть, становясь нейтральной по отношению к происходящему, теряет свою основную характеристику быть работающей. Она мимикрирует в надежде обрести новую жизнь после жизни, не зная того, что это невозможно. В этом случае она уже обречена. Но она ведет себя однотипно во всех видах бархатных и цветных революций – не отваживаясь принимать решения [29]. В результате старая власть уступает дорогу власти новой.

Глава вторая
Революция: теоретические основания

Теории путча, революции и толпы

Исторический аспект

   ИНТЕНСИВНЫЕ СМЕНЫ политических режимов сопровождают человечество все время. Более того, именно они в ряде случаев кардинальным способом меняют человеческую историю, задавая ее новое направление на многие десятилетия вперед. Это произошло с французской революцией, это произошло с русской революцией. По этой причине революция как объект изучения или инструментарий действия всегда будет представлять особый интерес.
   Эдвард Луттвак одним из первых строит теорию путча, опираясь на широкий набор материала [1]. При этом анализируются разные способы нейтрализации как вооруженных, так и политических сил для достижения поставленных задач.
   Рекрутирование новых сторонников ведется с помощью сообщения им трех вещей о путче:
   • политические цели;
   • то, что уже рекрутировано множество других лиц;
   • суть задач, которые ему предстоит выполнять.
   Цели путча следует формулировать в терминах политических отношений, а не конкретных персоналий, поскольку они могут вызвать определенное отторжение. Цели должны быть сформулированы с точки зрения данной страны, предлагать решение ее проблем и по форме совпадать с политическими представлениями большинства населения.
   Нейтрализация политических сил строится на нейтрализации основных фигур, поскольку будет наличествовать нехватка сил. На следующем этапе возможна нейтрализация других фигур как бы из списка № 2 [1. – С. 112].
   Сами политические силы могут действовать против путча по двум направлениям:
   • собирать массы против нового правительства;
   • манипулировать техническими средствами, находящимися в их распоряжении, чтобы препятствовать консолидации новой власти.
   При этом не все силы следует нейтрализовать, есть силы, которые считаются более экстремистскими, и их агитация против даст следующие положительные результаты:
   • можно будет получить поддержку тех политических сил, которые боятся их больше, чем тех, кто совершил путч;
   • будет получена возможность бороться с другими враждебными группами, после того как они будут ассоциироваться с этими экстремистами.
   Как видим, предлагается даже такой достаточно тонкий ход, который активно используется (в том или ином виде) на просторах СНГ и без этой формулировки. Экстремистские хотя бы по высказываниям группы всегда получают возможность высказаться как в России, так и на Украине.
   После путча основным элементом становится контроль над информационными потоками. Анти-путч 1967 года в Греции передавал набор сообщений, исходящих от короля, но сделано это было с рядом ошибок:
   • передатчик был слабым, работающим на нестандартной волне;
   • вместо громкого голоса власти транслировался слабый крик о помощи.
   Из последних событий можно увидеть сходное невидимое поведение экс-президента Киргизии Аскара Акаева, который даже выехал за пределы страны, когда началась революция.
   Бюрократия и население должны физически увидеть реальность и силу путчистов, поэтому целями для захвата должны стать следующие типы зданий:
   • помещения, где размещена реальная политическая сила страны;
   • основные административные здания;
   • символические здания.
   Одной из важнейших задач, возникающих после совершения путча, становится его легитимизация. Акцент при этом может делаться на том, что нелегитимность предыдущего режима была сознательной и постоянной, а нелегитимность путча является только необходимой и временной.
   Послепутчевая информационная кампания призвана выполнить две задачи:
   • отбить охоту к сопротивлению, подчеркивая имеющуюся у путчистов силу;
   • останавливать страхи, которые могут дать рост такому сопротивлению.
   Следует продемонстрировать реальность и силу путча с помощью перечисления того, над чем установлен контроль, подчеркиванием восстановления закона и порядка, акцентированием того, что всякое сопротивление прекращено. Новости о сопротивлении будут порождать новое сопротивление, поэтому такие сообщения должны быть изъяты.
   Теория Эдварда Луттвака акцентирует аспекты силовой смены режима, теория Джин Шарп строится на методологии ненасильственного сопротивления власти. Ненасильственное сопротивление показало свою эффективность, поскольку механизмы власти, наоборот, настроены на борьбу исключительно с силовыми вариантами противодействия.
   Джин Шарп учит, что можно быстро развить возможности по ослаблению источников силы режима [2]. При этом стратегия работы с мобилизованной силой состоит в движении от цели к цели, ведя ограниченные кампании за конкретные малые цели. В этом случае нет нужды в харизматических лидерах, которые несут только негативный эффект.
   Более важным компонентом является массовость, поскольку именно она позволяет осуществить паралич бюрократии. Кстати, в программе «Время новостей» («Пятый канал», 21 декабря 2004 года) один из руководителей «Поры» В. Каськив назвал число своих членов – 35 тыс. человек. Именно молодежь задавала массовость в украинских событиях, поскольку, как отмечает руководитель «Поры», если бы не было 30–40 тыс. студентов на площади, киевляне не вышли бы на поддержку Майдана [3].
   Полковник Роберт Хелви, один из главных практиков ненасильственной сферы, подчеркивает, что не индивиды являются основной поддерживающей силой режима, а организации и институции [4]. Для борьбы с ними следует определить их сильные и слабые стороны, построив в результате точки их уязвимости. С другой стороны, студенты, как правило, стоят на стороне оппозиции, поэтому задачей становится усиление их агрессивности. Как видим, опора на студенчество входит в азбуку ненасильственного протеста.
   Институт Альберта Эйнштейна в Бостоне, который ассоциируется с именем Джина Шарпа и который теперь возглавляет Роберт Хелви, сформулировал следующие десять пунктов характеристики ненасильственного действия:
   • ненасильственное действие не имеет ничего общего с пассивностью и трусостью;
   • ненасильственное действие не должно ассоциироваться с чисто вербальным или психологическим убеждением;
   • ненасильственное действие не строится на представлении о том, что люди исходно хорошие;
   • люди, проводящие ненасильственные действия, не являются пацифистами или святыми;
   • успех ненасильственного действия не требует разделяемых всеми стандартов и принципов;
   • ненасильственное действие является как западным, так и восточным феноменом;
   • в ненасильственном действии нет представления о том, что оппонент воздержится от использования насилия против ненасильственных активистов;
   • в ненасильственном действии нет ничего такого, что бы предотвращало его использование как для хороших, так и плохих дел;
   • ненасильственное действие не применяется только для внутренних конфликтов в демократических системах;
   • ненасильственное действие не всегда требует больше времени для достижения победы, чем борьба с помощью насилия.
   Данная теория очень четко выделяет несколько ключевых моментов, в рамках которых затем происходит обучение будущих протестантов и проведение самой борьбы [5]. Это опоры режима, это стратегия, это лидерство. Отдельным параграфом книги Р. Хелви является рассмотрение вопросов влияния на внешнюю аудиторию. Это понятно, поскольку процессы глобализации позволили сегодня очень активно использовать в качестве собственных союзников внешних игроков, среди которых выделяются три основных типа: правительства, неправительственные организации, медиа.
   Р. Хелви выдвигает определенные требования к поведению лидера:
   • создавать примеры для других;
   • знать людей, которых собираешься вести;
   • самому уметь выполнять ответственную работу;
   • искать и принимать на себя ответственность;
   • создать системы взаимодоверия внутри организации;
   • знать оппонента;
   • обучаться из опыта;
   • знать возможности и таланты подчиненных и опираться на них.
   Толпа как термин достаточно условно отражает феномен, который существует, поскольку перед нами активная часть общества. «Размер толпы совершенно не имеет значения, будет ли это «всего 700 худо-бедно мобилизованных», как в Бишкеке, или 700 тыс. «профессиональных демонстрантов» на киевском Майдане. По той простой причине, что живая воля народа разворачивается в действии прямо на наших глазах. В этот момент социологические проценты уже становятся неважны. Раз активная часть населения (авангард народа) оказалась на улице в виде «толпы», то именно ей делегируется право представлять «волю народа как таковую». Молчаливое «большинство» всегда сидит дома, и тем самым оно выражает свое согласие с происходящим. Как показал опыт киевского городского восстания, очевидное меньшинство, собравшееся на Майдане Незалежности, весьма эффективно противостояло социологическому «большинству» [6]. Подобная толпа сама может быть организованной силой, а может быть рычагом, которым пользуются политики, решающие таким образом свои проблемы.
   Лев Лерман связал пассионарность населения по Льву Гумилеву с серией бархатных революций, прошедших последнее время [7–8]. Одним из указателей на непассионарность он считает феномен активного положения женщин в обществе и пассивного мужчин, что характерно для периода, в который вступили западные страны и еще не вступили страны бывшего СССР.
   Толпа интересует нас, поскольку она обладает своим собственным поведением и мышлением, не только отличающимся от поведения и мышления отдельного человека, но и не вытекающим из него. Толпа становится «центром вселенной», способной судить самой, решать, кто прав и кто виноват. Она любит и ненавидит одинаково сильно. Она видит все и знает все. Без нее враг бы ускользнул незамеченным. Это определенное метаповедение, поскольку исчезает разнообразие деталей, как объекты реагирования, так и само реагирование становятся однотипными. В свое время Алесандр Богданов отмечал, что выравнивание в толпе может быть сделано только по низшим, а не по высшим реакциям, поскольку низшие реакции у всех одинаковые, а высшие различаются. Густав Лебон и Габриэль Тард заложили основы изучения толпы как отдельного объекта.
   Когда же возникает подобное единение, ведущее к созданию толпы? Толпа начинается со 120–150 человек, это объем, на котором проявляется эффект толпы, когда из высокого уровня контактности следует высокое напряжение. Анатолий Журавлев подчеркивает, что часть людей выражает это поведение более интенсивно, заражая других: «Обратите внимание на подростков на концертах. Все они сначала ведут себя по-разному – двигаются, танцуют каждый по-своему. А через 30–40 минут они уже прыгают, кричат и машут руками одинаково» [9].
   Акоп Назаретян также выделяет разное поведение в толпе [10]. Агрессивная толпа делится на ядро и периферию. В толпе погромщиков сравнительно небольшое число насилует и убивает, есть поддерживающие их криками и улюлюканьем, есть те, кто поддерживает не так активно, есть те, кто просто смотрит. Он говорит о толпе как об эмоциональной регрессии, когда работают самые низшие слои психики. А. Назаретян также акцентирует разные сценарии превращений, которые проходит толпа, например, конвенциональная – экспрессивная – стяжательская – паническая [11. – С. 43].
   Психологическое воздействие на толпу извне рекомендуется осуществлять на периферию, для воздействия изнутри следует проникнуть в ядро, где внушаемость носит гипертрофированный характер [11. – С. 48]. Кстати, толпа как феномен, известный почти всем, пришла с перестройкой, когда по стране проходили бесконечные митинги.
   Еще одним приемом воздействия становится использование ритма. Действующая толпа аритмична, громкий ритмический звук способствует превращению толпы из действующей в экспрессивную [11. – С. 57]. Есть также прием деанонимизации толпы, когда ее участников начинают усиленно фотографировать, тем самым задавая определенный уровень публичности их поведению.
   Толпа (а к Майдану психологи просили не применять этот термин) создается не только с помощью физического присутствия. Эдвард Росс достаточно давно, еще в 1908 году, подчеркивал, что возможно ментальное, а не только физическое прикосновение [12]. И тут возникает понятие публики, к которой может принадлежать человек, одновременно входя в разные ее конфигурации. Если толпой может управлять случайный лидер, то на публику лидеры выходят сквозь редактора той или иной газеты, то есть существует определенный вариант отбора. Отсюда следует вывод, что сегодня мы имеем не эру толпы, а эру публики.
   В главе своей книги, посвященной собственно толпе, Эдвард Росс выделяет три характеристики толпы, возникающие, когда ее достигает импульс в виде зрелища, события или лидера:
   • расширение, состоящее в охвате все большего количества людей;
   • интенсификация, возникающая, когда человек в толпе чувствует одинаковость своих чувств с другими;
   • предиспозиция, под которой понимается, что будущее реагирование становится все более единым.
   В результате через некоторое время из толпы формируется mob, то есть более однородная единица, реагирующая одинаково.
   Флориан Знанецки рассматривает социальные действия как такие, которые направлены на влияние на других, на модификацию людей и групп в определенном русле [1 3. – С. 57]. Кстати, мы находим близкое понимание перформанса у Р. Шехнера как деятельности в присутствии других [14. – С. 30].
   Социальное действие у Знанецкого становится относительно закрытой социально-психологической системой [13. – С. 61]. Социальная тенденция отличается от эмоций или сентиментов по следующим характеристикам [1 3. – С. 72]:
   • тенденция является активным феноменом, эмоции – пассивным;
   • тенденция определяется в соответствии с ее объектом и целью, которую следует достичь, эмоции, сентименты – по отношению к психологическим или физиологическим основаниям;
   • тенденция не раскладывается на более простые компоненты, эмоции или сентименты являются психологически сложными и могут анализироваться дальше.
   Социальная ситуация определяется, исходя из прошлого опыта. Правда, иногда она остается неопределенной в ситуации новых, быстро меняющихся социальных событий. Социальная ситуация состоит из трех составляющих: социального объекта, являющегося стабильным компонентом социальной ситуации, ожидаемого результата действия и инструментального процесса по достижению этого результата.
   Интересно, что Сергей Переслегин, анализируя террористические акты, то есть также социальное действие определенного рода, разграничивает террористические подразделения (Т-группы) и аналитические подразделения (A-группы), взаимодействие которых приводит к планируемому результату [15]. В этом же плане выступает и Глеб Павловский, считающий, что планировщикам безразлична специфика конкретных стран, поскольку все это элементы более глобальной игры.
   Кимболл Янг определяет толпу как «находящуюся в соприкосновении пространственно распределенную группу, в рамках которой циркулирует реагирование на общем языке и жестах по отношению друг к другу, а также имеющееся соприкосновение плечом к плечу или поляризация по отношению к какому-нибудь объекту внимания. Толпа имеет достаточное число членов, чтобы предотвратить личностный контакт лицом к лицу, особенно в случае некоторых стимулов, которые предоставляют обший фокус внимания» [16. -С. 534–535]. Поведенчески толпу характеризуют ненависть, нетерпимость, фанатизм, завышение собственной значимости. Он также подчеркивает тот факт, что в толпе начинают реализоваться идеи и действия, которые обычно оказываются подавленными. Доминирующими мотивами становятся эмоциональные, в то время как социальные и интеллектуальные уходят на периферию.
   Альберто Мелуччи выдвинул в 1985 году понятие новых общественных движений (NSM – new social movements), заложив в основу их понятие коллективной идентичности, за выражение которой ведется борьба. Коллективный актор всегда является конструируемой реальностью.
   Альберто Мелуччи подчеркивает, что общество создается человеческими действиями, что в современном обществе материальное производство трансформировалось в производство знаков и человеческих отношений [17]. Общество не просто транслирует доминирующие культурные правила в жизнь, а делает это сквозь конфликты в ситуации функционирования противоположных культурных значений. Конфликты возникают в тех сферах, где происходит наибольший уровень давления, чтобы заставить подчиниться.
   Современная жизнь строится в рамках неповторяемости времени, что связано с потерей линейности времени и возможности катастроф (ядерной, экологической). Идентичность молодого поколения формируется только в современности, нужны новые способности для интуитивных, а не рационалистических контактов с реальностью.
   Антагонизм молодежных движений является коммуникативным по своему характеру. За последние несколько десятков лет именно молодежь была центральным актором коллективной мобилизации.
   Молодежное коллективное действие предлагает другой части общества другие символические коды, меняющие логику доминирующих кодов. Альберто Мелуччи предлагает три модели коммуникативного действия:
   • пророчество: возможное уже является реальным, пророки представляют себя моделью сообщения, которое они провозглашают, тем самым молодежь распространяет свою культуру и тип жизни;
   • парадокс: авторитеты доминирующих кодов предстают через преувеличение или низвержение;
   • репрезентация: коды отделяются от содержания, которое их скрывает, образуются такие формы репрезентации, как театр, видео, медиа.
   Общественное движение выступает в качестве своеобразного канала коммуникации для остального общества. Задачей такого канала становится проявление того, что не решается сказать система. Это молчание, это насилие, это сила доминирующих кодов. Общественное движение разговаривает с помощью действий.
   Молодежные движения принимают форму сетей, объединяющих то, что в обычной жизни разбросано и фрагментировано. Такие сети возникают спорадически в ответ на конкретные проблемы. В такой ситуации коллективные акторы задаются по-иному:
   • они не могут быть стабильными, поскольку существуют в рамках символических ресурсов, их средства идентификации постоянно меняются;
   • они не все время получают противоположные требования системы, поэтому не могут находиться в одной общественной категории.
   
Купить и читать книгу

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

<>