Назад

Купить и читать книгу за 89 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Близнецы-соперники

   Начало Второй мировой. Группа монахов отправляется из Греции в Италию с рискованной миссией – им предстоит доставить в укромное место в Альпах таинственный священный ларец. Его содержимое способно подорвать основы всей христианской цивилизации. Чтобы не допустить этого, монахи готовы пожертвовать собой, но в смертельную охоту за ларцом втягиваются все новые и новые силы. Исход этой тайной битвы, развернувшейся на полях охваченной коричневой чумой Европы, способен кардинально изменить знакомый нам мир…


Роберт Ладлэм Близнецы-соперники

   Редактору Ричарду Мареку
   Живой ум, замаскированный великолепным чувством юмора.
   Проникновение, превосходящее ожидания любого писателя.
   Словом, все лучшее.
   И прекрасной Марго, с которой все это становится безупречным.

Пролог

9 декабря 1939 года
Салоники, Греция
   Один за другим грузовики карабкались вверх по крутой дороге в предрассветных сумерках. На вершине они увеличивали скорость, торопясь снова погрузиться во мрак дороги, проложенной через лес.
   Водителям пяти грузовиков нужно было все время быть начеку, чтобы случайно не снять ногу с тормоза или не нажать на акселератор слишком сильно. Им приходилось напряженно вглядываться во мрак, чтобы быть готовыми к любой неожиданно возникшей преграде или крутому повороту.
   Кругом все было объято тьмой. Они ехали с незажженными фарами. Колонна грузовиков ползла в серой греческой ночи, и лишь слабый свет луны, пробивающийся сквозь низкие густые тучи, освещал им путь.
   Это было испытание на дисциплинированность. Но ни шоферам, ни пассажирам бок о бок с ними было не привыкать к дисциплине.
   Все они были отшельниками. Монахами Ксенопского ордена, самого сурового из всех подчинявшихся Константинопольской патриархии. В этом ордене слепое повиновение уживалось с привычкой полагаться лишь на свои силы. Монахи не смели нарушить дисциплину до самой смерти.
   В головном грузовике молодой бородач-священник скинул сутану, под которой оказался простой костюм рабочего – грубая рубаха и груботканые штаны. Он свернул сутану и заткнул ее за сиденье – под старое тряпье и ветошь. Потом обратился к шоферу:
   – Ну, теперь осталось не больше полумили. Участок железнодорожного полотна идет параллельно дороге на протяжении трехсот футов. Место открытое. Успеем.
   – Поезд там? – спросил, пристально вглядываясь во тьму, шофер, крепко сбитый монах средних лет.
   – Да. Четыре товарных вагона. И только один машинист. Ни кочегаров, никого.
   – Значит, придется помахать лопатой? – спросил монах с усмешкой во взгляде.
   – Да, придется помахать лопатой, – просто ответил молодой монах. – Где оружие?
   – В «бардачке».
   Священник в рабочей одежде наклонился вперед и повернул ручку на дверце «бардачка». Дверца раскрылась. Он сунул руку внутрь, пошарил и достал тяжелый крупнокалиберный пистолет. Священник ловко вытащил магазин из рукоятки, проверил патроны и вогнал магазин обратно. Металлический щелчок словно поставил точку.
   – Мощная штука. Итальянский?
   – Да, – ответил шофер. Больше он ничего не сказал, но в голосе его слышалась скорбь.
   – Что ж, подходяще для такого дела. Просто благословение. – Молодой священник сунул пистолет за пазуху. – Ты сообщишь его семье?
   – Мне так приказано… – Было ясно, что шофер хочет еще что-то сказать, но сдерживается. Он только крепче вцепился в баранку.
   На мгновение из-за тяжелых туч показалась яркая луна и осветила вырубленную в лесу дорогу.
   – В детстве я тут играл, – сказал молодой священник. – Бегал по лесу, купался в ручьях. Потом обсыхал в горных пещерах. И воображал, что мне являются видения. Я был счастлив среди этих гор. Господу было угодно, чтобы я увидел их снова. Бог милостив. И добр.
   Луна исчезла. Снова навалилась тьма.
   Начался крутой спуск. Лес поредел, и вдали, еще едва видные, показались одинокие телеграфные столбы – черные копья на фоне серой ночи. Дорога выровнялась, расширилась и слилась с вырубкой, полоса которой разделяла лесной массив. Плоская безжизненная равнина, внезапно возникшая посреди бесчисленных горных круч и лесных чащоб.
   На вырубке, теряясь во тьме, стоял поезд.
   Неподвижно, но не безжизненно. Из трубы паровоза широкой спиралью вился дым, медленно уплывая в ночь.
   – Когда-то, – сказал молодой священник, – фермеры пригоняли сюда овец, привозили урожай. Отец рассказывал, что у них вечно возникали ссоры – даже до драки доходило, когда начинали выяснять, кому что принадлежит. Такие тут забавные случаи бывали… Вот он!
   В черноте ночи сверкнул луч фонарика. Он дважды описал круг и остановился: теперь тонкая ниточка света била прямо в последний вагон. Священник в рабочей одежде вытащил из кармана миниатюрный фонарик, вытянул руку и ровно на две секунды нажал на выключатель. Отраженный от лобового стекла луч на мгновение осветил маленькую кабину. Молодой бросил украдкой взгляд на лицо брата-монаха. Он увидел, что его товарищ закусил губу: струйка крови текла по губе и подбородку, теряясь в коротко остриженной седой бороде.
   Молодой подумал, что лучше промолчать.
   – Подъезжай к третьему вагону. Другие развернутся и начнут разгружаться.
   – Знаю, – ответил шофер. Он медленно повернул руль вправо и подвел машину к третьему вагону.
   К грузовику подошел машинист в комбинезоне и кожаной кепке. Молодой монах открыл дверцу и спрыгнул на землю. Мужчины посмотрели друг на друга и обнялись.
   – Без сутаны тебя и не узнать, Петрид. Я уж забыл, как ты выглядишь.
   – Э, да перестань. Четыре года из двадцати семи – это разве срок?
   – Мы тебя редко видим. Все у нас об этом говорят.
   Машинист убрал свои большие загрубевшие ладони с плеч монаха. Из-за туч снова показалась луна и осветила машиниста. У него было суровое, энергичное лицо скорее пятидесяти-, чем сорокалетнего человека, изборожденное морщинами, как это бывает, когда кожу постоянно дубят ветер и солнце.
   – Как мама, Аннаксас?
   – Нормально. Слабеет, конечно, с каждым месяцем, но пока что держится.
   – А твоя жена?
   – Снова беременна и уже не смеется. Все ругает меня…
   – И правильно. Так тебе и надо, похотливому козлу! Я могу только еще раз повторить: уж лучше служить церкви, – засмеялся священник.
   – Я передам ей твои слова, – улыбнулся машинист.
   Оба помолчали, потом молодой произнес:
   – Да-да. Обязательно передай.
   Он включился в работу, закипавшую у товарных вагонов. Тяжелые двери сдвинули, внутрь повесили фонари, их тусклого света хватало на вагон, но снаружи он был невидим. Люди в сутанах быстро сновали взад и вперед, от грузовиков к вагонам и обратно, нося картонные коробки с деревянной обшивкой. На каждой ярко выделялись распятие и тернии – символ Ксенопского ордена.
   – Продукты? – спросил машинист.
   – Да, – ответил брат. – Фрукты, овощи, вяленое мясо, зерно. У пограничников это не вызовет подозрений.
   – И где же? – спросил машинист. Ему не надо было уточнять вопрос.
   – В этом грузовике. В глубине кузова, под коробками с табаком. Ты выставил дозорных?
   – Да, вдоль полотна и вдоль дороги, в обоих направлениях на милю. Не беспокойся. В воскресенье утром, до рассвета, только у вас, священников да послушников, есть неотложные дела. Остальные спят.
   Молодой священник взглянул на четвертый вагон. Работа спорилась: монахи быстро расставляли коробки. Долгие часы тренировок приносили благие плоды. Монах-водитель из его грузовика остановился перед дверью с коробкой в руках. Они обменялись взглядами, потом шофер вернулся к работе и забросил коробку в раскрытый вагон.
   Отец Петрид обратился к своему старшему брату:
   – Ты говорил с кем-нибудь до того, как пригнать сюда этот поезд?
   – Только с диспетчером. А как же иначе? Мы с ним ведь чаевничали.
   – И что он сказал?
   – Да все больше слова, которыми я не хочу оскорблять твой слух. В накладных обозначено, что монахи Ксенопского ордена загрузят поезд на дальних складах. Он не задавал лишних вопросов.
   Отец Петрид взглянул на второй вагон. Через несколько минут и его загрузят. И приступят к погрузке третьего.
   – А кто готовил паровоз?
   – Топливная бригада и механики. Вчера после обеда. В бумагах сказано, что паровоз был в ремонте. Это в порядке вещей. Оборудование то и дело ломается. В Италии над нами все смеются… Ну, само собой, я все сам проверил несколько часов назад.
   – А не захочет ли диспетчер позвонить на сортировочную станцию? Где, как он думает, мы производим погрузку?
   – Да он уже спал или засыпал, когда я уходил от него. Утренняя смена начнется… – машинист посмотрел на ночное небо, – …не раньше чем через час. Ему незачем звонить, если только он не получит телеграмму об аварии…
   – Телеграфная связь прервана: в проводку попала вода, – тихо сказал священник, словно разговаривая сам с собой.
   – Зачем?
   – На случай, если бы у тебя возникли осложнения. Ты больше ни с кем не говорил?
   – Нет. Даже ни с одним бродягой. Я проверил все вагоны, чтобы убедиться, не забрался ли кто туда.
   – Ну, теперь тебе наш план известен. Что ты о нем думаешь?
   Железнодорожник присвистнул, покачав головой:
   – Я, знаешь, просто поражен, брат. Как это можно было… все так организовать?
   – Об организации позаботились. А как у нас со временем? Это очень важно.
   – Если нигде нет повреждений полотна, то можно поддерживать хорошую скорость. Пограничники-югославы в Битоле за взятку на все согласны, к тому же греческий товарняк в Баня-Луке ни у кого не вызовет подозрений. В Сараеве или Загребе тоже проблем не будет. Они ловят рыбку покрупнее, и продукты для монахов их не интересуют.
   – Я же говорю о времени, а не о взятках.
   – Взятки и есть время. Пока сторгуешься.
   – Только если будет подозрительно, что мы не торгуемся. Мы сможем добраться до Монфальконе за трое суток?
   – При хорошей организации – да. Если где-то и потеряем время, то сможем нагнать днем.
   – В самом крайнем случае. Будем двигаться только ночью.
   – Ну вы и упрямы.
   – Мы осторожны. – И священник снова глянул на поезд. Первый и второй вагоны уже были загружены. Четвертый заполнят в считаные секунды. Он повернулся к брату. – Наши думают, что ты ведешь товарняк к Коринфскому заливу?
   – Да. В Нафпактос. В грузовой порт. Они знают, что меня не будет всю неделю.
   – Там сейчас забастовки. Профсоюзы озверели. Так что, если ты немного задержишься, они не будут волноваться.
   Аннаксас внимательно посмотрел на брата. Он, похоже, изумился тому, что брат в курсе мирских событий, и ответил с сомнением:
   – Да, не будут. Твоя невестка уж точно не будет.
   – Ну и хорошо.
   Монахи собрались у грузовика Петрида и смотрели на него, ожидая дальнейших указаний.
   – Я быстро, – сказал Петрид брату.
   – Ладно. – Машинист пошел к паровозу.
   Отец Петрид вытащил из кармана фонарик, приблизился к монахам и стал искать своего шофера. Тот понял, кого он ищет, отделился от группы и подошел к Петриду.
   – Это наш последний разговор, – сказал молодой священник.
   – Да будет благословение Божие…
   – Сейчас не время, – прервал его священник. – Запоминай каждый наш шаг, каждую деталь. Каждую! Все нужно повторять в точности.
   – Не сомневайся. Тот же маршрут, те же грузовики, те же водители, те же бумаги для пограничников. Все точно так же. Только нас станет на одного меньше.
   – Такова воля Господа. Во славу Его. Это милость, которой я недостоин.
   На дверцах фургона висели два массивных замка. У Петрида был один ключ, у шофера – другой. Они одновременно вставили ключи. Замки с лязгом открылись. Петрид и шофер вытащили их из стальных ушек, сняли металлическую перекладину и раскрыли двери фургона. Внутри повесили фонарь.
   В фургоне стояли коробки с символом ордена: распятие в терниях. Монахи начали вытаскивать их. Они двигались как в танце – в призрачном свете развевались их темные сутаны. Они относили картонные коробки к третьему вагону. Двое запрыгнули внутрь и начали расставлять коробки у стены.
   Через несколько минут кузов грузовика опустел. Посредине остался стоять лишь один ящик, покрытый черной тканью. Он был куда массивнее продуктовых коробок, иной формы и представлял собой правильный куб: три фута в длину, три – в высоту, три – в ширину.
   Священники встали полукругом у раскрытых дверей фургона. Молочно-белые лучи лунного света сливались с бледно-желтым сиянием фонаря. Это странное освещение, и похожий на пещеру крытый кузов грузовика, и неподвижные фигуры в сутанах заставили отца Петрида невольно представить себе катакомбу глубоко под землей, где спрятаны реликвии Голгофы.
   Действительность мало чем отличалась от этого видения. Только то, что хранил запечатанный ларец – ибо это был ларец, – имело куда большую ценность, чем окаменевшее дерево Креста Христова.
   Кое-кто из монахов закрыл глаза и беззвучно молился, прочие стояли, зачарованно глядя на святыню, их мысль замерла, их вера подкреплялась тем, что, как они полагали, находилось внутри похожего на надгробие сундука, который и сам был саркофагом.
   Петрид смотрел на монахов и не чувствовал себя одним из них – так оно и должно быть. Мысленно он обратился к событиям, которые, кажется, произошли лишь несколько часов назад, а на самом деле полтора месяца тому. Его отозвали с полевых работ и препроводили в белостенную келью отца-настоятеля ксенопов. В келье находились еще один священник и прелат. И больше никого.
   – Петрид Дакакос, – заговорил сидящий за массивным дубовым столом святой отец, – из всего братства на тебя пал выбор, тебе поручаем мы в высшей степени ответственное задание, которое может стать отныне смыслом твоего существования. Во славу Господа и ради сохранения покоя в христианском мире.
   Ему представили второго священника. Это был аскетического вида старец с пронзительными глазами. Он медленно заговорил, тщательно подбирая каждое слово:
   – Мы являемся хранителями ларца, саркофага, если угодно, который, запечатанный в течение пятнадцати веков, хранился глубоко под землей. В этом ларце находятся документы, способные взорвать весь христианский мир – столь разрушительной силы их содержание. Они являются уникальным доказательством истинности нашей веры, самых священных ее основ, и все же их обнародование может привести к тому, что церковь ополчится на церковь, секта на секту, один народ пойдет против другого народа. В священной войне… Германский конфликт разрастается. Ларец необходимо вывезти из Греции, о его существовании уже десятилетия ходят слухи. И искать его будут с особой тщательностью. Мы разработали план, чтобы переправить его туда, где найти его будет невозможно. Ты – последнее звено.
   Ему рассказали о маршруте путешествия. И ознакомили с планом. Во всем его величии. И ужасе.
   – Ты будешь связан только с одним человеком – с Савароне Фонтини-Кристи, крупным промышленником Северной Италии, который живет в обширном имении Кампо-ди-Фьори. Я лично навещал его и беседовал с ним. Это удивительный человек, обладающий несравненной честностью и всецело преданный идее освобождения людей.
   – Он принадлежит римской католической церкви? – с сомнением произнес Петрид.
   – Он не принадлежит никакой церкви – и вместе с тем принадлежит всем церквам. Он обладает огромным влиянием среди людей, которые стремятся мыслить свободно. Он друг Ксенопского ордена. Он и спрячет этот ларец. Ты и он. А потом ты… Но это мы еще обсудим. Тебе выпала величайшая миссия.
   – Благодарю Господа моего.
   – Так оно и должно быть, сын мой! – вступил в разговор отец-настоятель ксенопов, пристально глядя на Петрида.
   – Насколько нам известно, у тебя есть брат. Железнодорожник.
   – Да.
   – Ты ему доверяешь?
   – Всецело. Он надежнейший из людей.
   – Ты взглянешь в очи Господу, – продолжал старец, – и не уклонишься. В Его очах ты узришь безграничную милость.
   – Благодарю Господа моего, – повторил Петрид.
   …Он тряхнул головой, закрыл глаза и усилием воли отогнал эти воспоминания. Священники, выстроившиеся около грузовика, все еще стояли неподвижно. Только из тьмы доносилось чуть слышное бормотание.
   Но на молитвы и размышления времени уже не было. Время осталось только для того, чтобы как можно быстрее выполнить повеление Ксенопского ордена. Петрид мягко раздвинул монахов и вскочил в кузов грузовика. Он знал, почему выбор пал именно на него. Он один был способен на подобную жестокость. Ксенопский старец ясно дал ему это понять.
   Настало время для таких, как он.
   Господь да простит его.
   – Помогите мне, – тихо приказал он стоящим внизу. – Кто-нибудь, поднимитесь сюда.
   Монахи в нерешительности переглянулись, а потом один за другим пятеро залезли в кузов.
   Петрид снял черное покрывало. Священный ларец был помещен в тяжелый картонный ящик, обшитый деревом, на котором виднелся символ ксенопов. Точь-в-точь ящик с продуктами, лишь размеры и форма другие. Но внешним видом все сходство и ограничивалось. Потребовалось шесть пар могучих рук, чтобы поднять его, с усилием подтолкнуть к краю кузова, а потом перенести в вагон.
   Наконец ящик встал на нужное место. Петрид остался в вагоне, устанавливая коробки с продуктами таким образом, чтобы они погребли под собой святыню. Чтобы ничего не бросалось в глаза.
   Вскоре вагон полностью загрузили. Петрид закрыл дверь и навесил стальной замок. Взглянул на фосфоресцирующий циферблат наручных часов. Вся операция заняла восемь минут и тридцать секунд.
   Его собратья по ордену пали ниц. «Этого следовало ожидать», – подумал он и все-таки не смог подавить в себе раздражения. Молодой священник – моложе его, здоровенный серб, только-только посвященный в сан, – не справился с чувствами. Слезы текли по его щекам, он запел никейский гимн. Его подхватили остальные. Петриду тоже пришлось опуститься на колени и слушать священные строки.
   Но он их не произносил. Нет времени! Неужели они не могут этого понять?
   Что же будет? Чтобы отвлечься от молитвенного шепота, он сунул руку за пазуху и нащупал под рубахой кожаный кошель, привязанный к груди. В этом плоском, больно давящем на грудь тайнике лежали предписания, которые помогут ему преодолеть сотни миль путешествия в неизвестность. Двадцать семь листов бумаги. Кошель был надежно прилажен: кожаные ремни врезались в кожу.
   Молитва прочитана, священники-ксенопы поднялись с земли. Петрид стоял перед ними, а каждый подходил и с любовью заключал его в объятия. Последним подошел шофер, ближайший друг по братству. Слезы, наполнившие его глаза и заструившиеся по щекам, сказали все, что должно было быть сказано.
   Монахи заспешили к грузовикам, а Петрид побежал вдоль поезда к паровозу и залез в кабину машиниста. Он кивнул брату, и тот стал крутить колесики и передвигать рычажки. В ночи раздался пронзительный скрежет металла.
   В считаные минуты товарный состав набрал скорость. Путешествие началось. Путешествие во славу Единого Бога.
   Петрид оперся о металлический поручень, выступавший из стены. Закрыл глаза и позволил сотрясавшей тело вибрации и встречному ветру заглушить свои мысли. Свой страх.
   Потом открыл глаза – лишь на мгновение – и увидел, как брат стоит, чуть высунувшись из окна: мощная рука покоится на колесе тяги, взор устремлен во тьму впереди.
   «Силач Аннаксас» – так его все называли. Но Аннаксас был не только сильным, он был добрым. Когда умер отец, Аннаксас пошел в депо – тогда ему, мускулистому подростку, было всего тринадцать, и он мог работать без устали долгие часы, которые выматывали крепких взрослых мужчин. На деньги, которые Аннаксас приносил домой, жила вся семья, и его младшие братья и сестры получили образование, на которое могли рассчитывать. А один из братьев даже больше. Не ради семьи, а во славу Господа.
   Всевышний испытывал людей. Как испытывал сейчас его.
   Петрид склонил голову, его губы зашевелились, и в мозгу возникли слова безмолвной молитвы:
   «Верую во Единаго Бога Отца, Вседержителя. Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во Единаго Господа Иисуса Христа сына Божия, Единороднаго, иже от Отца рожденнаго прежде все век. Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу…»
   Они добрались до эдесской ветки. Стрелку уже перевели незримые руки, и поезд из Салоник рванулся на север, во тьму ночи. Югославские пограничники столь же жадно ждали новостей из Греции, сколь взятки от греческих гостей. На севере стремительно разгоралось пламя войны. Говорили, что скоро падут Балканы. И экспансивные итальянцы собирались на городских площадях и слушали воинственные лозунги, изрыгаемые бесноватым Муссолини и его марширующими фашистами. Повсюду только и разговоров было что о неминуемом вторжении.
   Югославы приняли несколько корзин с фруктами – ксенопские фрукты считались лучшими в Греции – и пожелали Аннаксасу счастливого пути и удачи, в которую сами не верили, потому что путь его лежал на север.
   Во вторую ночь они добрались до Митровицы. Ксенопский орден отлично провел подготовительную работу: для них был расчищен железнодорожный путь, в это время не ожидался ни один состав. Поезд из Салоник миновал Сараево. Когда они стояли на разъезде, из тьмы вышел человек и обратился к Петриду:
   – Через двенадцать минут передвинут стрелку. Вы поедете на север к Баня-Луке. Днем переждете на сортировочной. Там место оживленное, много составов. С вами свяжутся ближе к сумеркам.
   На шумной сортировочной станции в Баня-Луке ровно в четверть седьмого вечера к ним подошел человек в рабочем комбинезоне.
   – Все в порядке, – сообщил он Петриду. – В диспетчерских сводках вашего поезда нет, вас просто не существует.
   В шесть тридцать пять им подали сигнал: передвинули еще одну стрелку, и поезд из Салоник попал на загребскую ветку.
   В полночь на тихой сортировочной Загреба Петриду передали длинный коричневый конверт.
   – Здесь бумаги, подписанные итальянским министром путей сообщения. В них сказано, что ваш товарный состав приписан к венецианскому экспрессу Ferrovia. Это гордость Муссолини: никому не позволено останавливать составы, следующие из Венеции. Вы переждете в депо Сезаны и поедете экспрессом Ferrovia из Триеста. С пограничным патрулем в Монфальконе не должно возникнуть никаких осложнений.
   Спустя три часа они стояли на путях близ Сезаны. Огромный локомотив тяжело пыхтел. Сидя на ступеньках, Петрид смотрел, как Аннаксас манипулирует рычагами и колесиками.
   – Ты отлично справляешься, – сказал он, не кривя душой.
   – Да это дело нехитрое, – ответил Аннаксас. – Тут не надо образования – просто наловчился.
   – А по-моему, очень хитрое. Я бы так не смог.
   Брат посмотрел на него, пламя, выбивавшееся из топки, освещало его суровое лицо с широко посаженными глазами. Крупное приветливое лицо. Это был могучий великан. И честный человек.
   – Да тебе все под силу, – тихо возразил Аннаксас. – У тебя, брат, такая золотая голова, ты такие слова знаешь – куда уж мне!
   – Ерунда! – рассмеялся Петрид. – Помнишь время, когда ты, бывало, хлопнешь меня по спине и скажешь: работай, не зевай, шевели мозгами!
   – Это было давно. Ты корпел над книгами – помню, помню. Депо было не для тебя, и ты выбрался оттуда.
   – Только благодаря тебе, брат.
   – Отдыхай, Петрид. Нам надо отдохнуть.
   Между ними давно уже не было ничего общего, и все из-за доброты и великодушия Аннаксаса. Старший брат зарабатывал деньги для того, чтобы младший мог перерасти своего кормильца… оторваться так далеко, что не осталось ничего общего. Но хуже всего было то, что силач Аннаксас осознавал, какая пропасть их разделяет. В Битоле и Баня-Луке он тоже настаивал, чтобы они спали, а не разговаривали. Как только они пересекут границу близ Монфальконе, спать придется совсем немного. А уж в Италии и вовсе будет не до сна.
   Господь испытывал его.
   В молчании, в открытой всем ветрам кабине, между ночным небом и темной землей, под рев топки, в которой бился огонь, с гудением вырывающийся через трубу в черное небо, у Петрида появилось странное ощущение. Его мысли и чувства словно отделились от него. Будто он наблюдал за кем-то другим в подзорную трубу с одинокой вершины. И он стал размышлять о человеке, с которым скоро встретится в Итальянских Альпах. Который подготовил для Ксенопского ордена сложный план движения через Северную Италию. Спираль, которая, закручиваясь, неуклонно, но неуловимо вела через швейцарскую границу.
   Его имя было Савароне Фонтини-Кристи. Его имение называлось Кампо-ди-Фьори. Отец-настоятель ордена сказал, что Фонтини-Кристи были самым влиятельным семейством в Северной Италии. И, возможно, самым богатым. Доказательством их могущества и богатства служат двадцать семь листков бумаги в кожаном кошельке, который надежно прикручен к его груди. Только очень влиятельный человек мог достать их. Но как ксенопские старцы вышли на него? Какими путями? И почему некто по имени Фонтини-Кристи, по рождению принадлежавший римско-католической церкви, оказал столь большую услугу Ксенопскому ордену?
   Он был недостаточно осведомлен, чтобы ответить на эти вопросы, но они не давали ему покоя. Он знал, что находится в железном ларце, спрятанном в третьем товарном вагоне: там было больше, чем могли представить себе братья-монахи.
   Значительно больше.
   Старцы посвятили его в тайну. Теперь он мог без сомнений и колебаний взглянуть в очи Господу. Ему была необходима эта уверенность.
   Бессознательным движением руки он нащупал кожаный кошелек под плотным полотном рубахи. Вокруг ремней образовалась сыпь, натертая кожа припухла и саднила. Наверное, скоро воспалится. Но не раньше чем двадцать семь листов бумаги выполнят свое предназначение. А потом уж не важно…
   Вдруг в полумиле впереди, на северной ветке, они увидели венецианский экспресс из Триеста. Связной из Сезаны выбежал из смотровой башенки и приказал им отправляться без промедления.
   Аннаксас рванул рычаг, поставил на «полный», пыхтящий локомотив сорвался с места, и они устремились на север, по направлению к Монфальконе, стараясь не отставать от экспресса Ferrovia.
   Пограничники взяли у них коричневый пакет и передали своему офицеру. Офицер гаркнул что есть мочи Аннаксасу, чтобы тот быстро раздувал пары. Пошел! Их товарняк, оказывается, идет в связке с венецианским экспрессом. Эй, машинист, не теряй времени!
   Форменное безумие началось в Леньяго, когда Петрид передал диспетчеру первый из двадцати семи листков Фонтини-Кристи. Диспетчер побелел и тотчас преобразился в раболепнейшего слугу. Молодой священник заметил, как тот ищет его взгляда, пытаясь определить уровень государственной власти, которую представлял Петрид.
   Ибо стратегический план, разработанный Фонтини-Кристи, был просто великолепен. Сила его состояла в простоте, власть над людьми основывалась на страхе – угрозе мгновенного возмездия со стороны государства.
   Греческий товарный состав был теперь вовсе не греческим, а одним из сверхсекретнейших инспекционных поездов итальянского министерства путей сообщения, ревизовавшим итальянские железные дороги. Подобные составы катались по всей стране и были укомплектованы служащими, которым вменялось в обязанность выяснять и оценивать качество железнодорожного сообщения: они готовили отчеты, которые, как поговаривали, ложились на стол самому Муссолини.
   Об образцовом порядке на железнодорожном транспорте, царившем при дуче, ходило множество анекдотов, но смех смехом, а уважение уважением. Итальянский железнодорожный транспорт считался лучшим в Европе. Успехи достигались с помощью испытанных временем методов фашистского государства: тайных проверок, осуществлявшихся неведомыми контролерами. Жалованье – или его отсутствие – у служащих зависело от оценки esaminatori – контролеров. Повышение-понижение по службе или увольнение часто были результатом нескольких секунд наблюдения. Потому неудивительно, что стоило esami– natore раскрыть свое инкогнито, и он мог рассчитывать на помощь работников железной дороги.
   Товарный поезд из Салоник теперь был итальянским составом с тайным предписанием Рима, служившим для него прикрытием. Все его передвижения осуществлялись в соответствии с указаниями, содержащимися в бумагах, передаваемых диспетчерам. А указания эти были столь чудного свойства, что могли быть только плодом непостижимых замыслов самого дуче.
   Началась гонка по спирали. Мимо пролетали города и деревни: Сан-Джорджо, Латизана, Мотта-ди-Левенца – их поезд следовал по пятам за итальянскими товарными и пассажирскими составами. Тревизо, Монтебеллуна и Вальдано, потом на запад к Мальчезине, что на берегу Лаго-ди-Гарда, потом по водной глади озера на неторопливом грузовом пароме и – на север, к Брено и Пассоделла-Презолана.
   И везде они встречали лишь объединявший людей страх. Везде.
   У Комо кружной путь кончился, начался бросок. Сначала устремились на север, потом резко повернули на юг, к Лугано, проследовали вдоль швейцарской границы к Санта-Мария-Маджоре, углубились в Швейцарию у Зас-Фе, где товарняк из Салоник вновь стал тем, чем был на самом деле. С одним маленьким изменением.
   Его внесло двадцать второе предписание из кожаного кошелька Петрида. Фонтини-Кристи в очередной раз обеспечил простейшее объяснение: швейцарская Комиссия международной помощи, расквартированная в Женеве, разрешала восточной церкви пересекать границу страны, чтобы доставлять провиант своим монахам в окрестностях Валь-де-Грессоне. Было понятно, что вскоре для подобных провиантских составов границы закроются. Война разгоралась, и скоро поездов ни с Балкан, ни из Греции уже не будет…
   Из Зас-Фе товарный поезд устремился на юг и вскоре остановился на сортировочной станции в Церматте. Была ночь. Предстояло дождаться, пока закончатся все погрузочно-разгрузочные работы, тогда к ним подойдет человек и подтвердит, что перевели очередную стрелку. И тогда они перейдут на южную ветку и устремятся в глубь Итальянских Альп, к Шамполюку.
   Без десяти девять вдали показался железнодорожник: он быстрым шагом направлялся к ним от церматтских складов. Последние несколько ярдов он пробежал и еще издалека крикнул:
   – Поторопитесь! Путь на Шамполюк свободен. Нельзя терять ни секунды. Стрелка подключена к центральной линии связи, и перевод могут засечь. Быстро уезжайте!
   И в который уже раз Аннаксас принялся высвобождать могучую энергию давления, рожденного ревущим в топке огнем, и снова поезд рванулся во тьму.
   Высоко в горах, около одного из альпийских перевалов, им должны подать сигнал. Никто не знал, где точно.
   Знал только Савароне Фонтини-Кристи.
   Легкий снег тонким покрывалом ложился на алебастровую поверхность земли, залитую лунным светом. Они проскочили горные туннели и, огибая подошву горы, помчались на запад, оставив угрожающе крутые обрывы справа. Стало холодно. Петрид этого не ожидал; о погоде он как-то не подумал. Снег и лед, рельсы на этом участке пути обледенели.
   Каждая миля, которую они покрывали, казалась десятью, каждая минута – часом. Молодой священник смотрел вперед, через стекло видел падающий снег в луче паровозной фары. Он высунулся наружу, но разглядел только темные силуэты деревьев в кромешной тьме.
   Где они? Где итальянский аристократ Фонтини-Кристи? Может быть, он передумал? О Боже милостивый, этого не может быть! Об этом даже думать нельзя. Содержимое ларца способно погрузить мир в хаос. Итальянцу это хорошо известно, и патриархия полностью ему доверяет.
   У Петрида застучало в висках. Он сел на ступеньки тендера. Надо взять себя в руки. Он взглянул на светящийся циферблат наручных часов. Боже всемогущий! Они проехали! Через полчаса горы вообще кончатся!
   – Вон сигнал! – крикнул Аннаксас.
   Петрид вскочил на ноги и высунулся из кабины. Сердце его бешено стучало, руки тряслись, он ухватился за поручни лестницы. Впереди, в четверти мили, медленно поднимался и опускался фонарь. Сквозь падающий снег его слабый свет едва пробивался.
   Аннаксас стал тормозить. Паровая машина, урча, злобно запыхтела, точно исполинский огнедышащий зверь. Неподалеку, на заснеженном, залитом лунным сиянием поле, при свете фар локомотива Петрид увидел человека. Он стоял на неширокой вырубке у железнодорожного полотна рядом со странной формы автомобилем. Человек был тепло одет – в пальто с меховым воротником и в меховой шапке. Автомобиль оказался грузовичком, но не совсем обычным. Его задние колеса были куда больше передних – как у трактора. «А перед и вовсе странный – то ли грузовик, то ли трактор», – подумал священник. Что-то он напоминал.
   Что же?
   Потом он понял и не смог сдержать улыбки. За последние трое суток он видел сотни подобных приспособлений. Перед капотом этого диковинного транспортного средства была укреплена платформа для приема груза.
   Этот Фонтини-Кристи, оказывается, такой же предусмотрительный, как и братья из Ксенопского ордена. Впрочем, не о том ли свидетельствовал кожаный кошелек, привязанный к его груди?
   – Вы из Ксенопа? – спросил Фонтини-Кристи; у него был низкий голос аристократа, привыкшего повелевать. Под его объемной альпийской одеждой угадывалась рослая сухощавая фигура. Огромные пронзительные глаза горели на резко очерченном лице с орлиным носом. И он оказался куда старше, чем Петрид себе его представлял.
   – Да, синьор, – ответил Петрид, спрыгивая на снег.
   – Вы так молоды! Святые отцы возложили на вас величайшую ответственность.
   – Я говорю по-итальянски. И знаю, что делаю правое дело.
   Фонтини-Кристи пристально взглянул на него:
   – И не сомневаюсь. Что вам еще остается?
   – Вы не верите в это?
   Фонтини-Кристи ответил смиренно:
   – Я верю в одно, мой юный святой отец. Есть единственная война, в которой следует сражаться. Тех, кто борется с фашистами, ничто не должно разделять. Вот во что я верю! – Фонтини-Кристи бросил быстрый взгляд на поезд. – Ну, пошли. Нельзя терять время. Мы должны вернуться до рассвета. В тракторе для вас есть одежда. Наденьте. А я проинструктирую машиниста.
   – Он не говорит по-итальянски.
   – Я говорю по-гречески. Поторопитесь.
   Трактор подъехал вплотную к третьему вагону. Священный ковчег охватили невидимо управляемые цепи, и, застонав под тяжестью содержимого, железное вместилище в деревянной обшивке повисло над платформой. Спереди его страховали цепи, туго натянутые стропы, связанные над верхней крышкой.
   Савароне Фонтини-Кристи проверил прочность пут и остался доволен. Потом отступил назад и фонариком осветил стенку ящика, на котором темнел символ монашеского братства.
   – Итак, после пятнадцати веков заточения клад извлечен из-под земли на свет Божий. Чтобы вновь отправиться под землю, – тихо сказал Фонтини-Кристи. – Земля, огонь, море. Мне бы следовало выбрать две последние стихии, мой юный святой отец. Огонь или море.
   – Но не такова воля Господа.
   – Я рад, что вы сообщаетесь напрямую. Вы, священники, не перестаете поражать меня своей исключительной способностью познавать смысл абсолютного. – Фонтини-Кристи обратился к Аннаксасу по-гречески: – Подайте немного вперед, чтобы я смог очистить рельсы. На том конце леса есть тупичок. Мы вернемся до рассвета.
   Аннаксас кивнул. В присутствии такого важного человека, как Фонтини-Кристи, ему было немного не по себе.
   – Да, ваша светлость.
   – Вовсе я не светлость. А вы отличный машинист.
   – Спасибо. – Смущенный Аннаксас пошел к паровозу.
   – Это ваш брат? – мягко спросил Фонтини-Кристи.
   – Да.
   – Он не знает?
   Молодой священник покачал головой.
   – Тогда вам не обойтись без вашего Бога. – Итальянец быстро повернулся и занял место за рулем. – Садитесь, святой отец. Нам предстоит большая работа. Эта машина специально сконструирована для преодоления снежных завалов. Она доставит ваш груз в такое место, куда его не смог бы перенести ни один человек.
   Петрид забрался в кабину. Фонтини-Кристи запустил мощный двигатель и уверенно взялся за рукоятку. Платформа опустилась чуть ниже – так, чтобы не загораживать переднее стекло. Машина рванулась вперед, перевалила через железнодорожное полотно и углубилась в альпийский лес.
   Ксенопский священник откинулся на спинку сиденья и, закрыв глаза, погрузился в молитву. Фонтини-Кристи вел могучий вездеход сквозь лес к горным высям в окрестностях Шамполюка.
   – У меня два сына старше вас, – сказал Фонтини-Кристи после недолгого молчания. И добавил: – Я везу вас к еврейской могиле. Думаю, это уместно.
   Они вернулись к вырубке, когда черное небо медленно начинало сереть. Фонтини-Кристи смотрел, как Петрид вылезает из кабины.
   – Ну, теперь вы знаете, где я живу. Отныне мой дом – ваш дом.
   – Все мы живем в доме Господа, синьор.
   – До свидания, мой юный друг.
   – До свидания. Да пребудет с вами Бог.
   – Если Он того пожелает.
   Итальянец дернул рычаг переключения скоростей, и странная машина помчалась в направлении едва виднеющейся вдали дороги. Теперь Фонтини-Кристи нельзя терять ни минуты. Каждый час его отсутствия в имении мог породить вопросы, на которые надо будет отвечать. В Италии немало таких, кто считает семейство Фонтини-Кристи врагами нации.
   За ними велось наблюдение. За каждым из них.
   Молодой священник побежал по свежему снегу к паровозу. К брату.

   Над водами Лаго-Маджоре занялась заря. Они стояли на пароме: двадцать шестая бумажка из кошелька служила им пропуском. «Интересно, что ожидает нас в Милане?» – подумал Петрид, хотя понимал, что это уже не важно.
   Теперь уже все не важно. Путешествие подходит к концу.
   Святыня обрела покой в новом тайнике. Теперь многие годы она будет покоиться под землей. Может быть, даже тысячелетия. Кто знает…
   Они мчались на юго-восток по центральной ветке через Варесе в Кастильоне. Они не стали дожидаться сумерек… теперь это не важно. Вблизи Варесе Петрид увидел дорожный указатель, освещенный ярким итальянским солнцем: «КАМПО-ДИ-ФЬОРИ, 20 км».
   Бог избрал человека из Кампо-ди-Фьори. Священная тайна теперь принадлежит Фонтини-Кристи.
   Они мчались вперед, воздух был свежий, бодрящий и прохладный. Показался силуэт Милана. Дым от фабричных труб вторгался в Божьи небеса и стелился по горизонту, точно кусок брезента. Товарный состав замедлил ход и свернул на ветку, ведущую в депо. Они остановились у семафора и стали ждать, пока равнодушный spedizioniere[1] в форменной куртке не махнул им, указывая на уходящую вбок колею, где зеленый диск перекрыл красный. Можно было въехать на миланскую сортировочную станцию.
   – Приехали! – воскликнул Аннаксас. – Теперь день отдыха – и домой! Скажу тебе, вы, ребята, просто потрясающе все это провернули!
   Священник взглянул на брата. Шум сортировочной станции звучал дивной музыкой в ушах Аннаксаса. Он затянул греческую песню, раскачиваясь всем своим могучим торсом в такт быстрой мелодии.
   Она была странной, эта песня, которую пел Аннаксас. Это была не железнодорожная песня, это была песня моря. Из тех, что любят распевать термаикосские рыбаки. «Что ж, – подумал Петрид, – для такого момента песня самая подходящая».
   Море – Божий источник жизни. Из моря Он сотворил землю.
   «Верую во Единаго Бога… Творца небу и земли…»
   Ксенопский священник вытащил из-за пазухи большой итальянский пистолет. Он сделал два шага вперед, подошел к своему возлюбленному брату и поднял пистолет. Ствол остановился в нескольких дюймах от головы Аннаксаса.
   «Видимым же всем и невидимым… И во Единаго Господа Иисуса Христа… от Отца… рожденнаго…»
   Он нажал на спусковой крючок.
   Кабину сотряс выстрел. Кровь, клочья мяса и ошметки чего-то страшного разлетелись в воздухе и залепили стекло и металл.
   «Единороднаго Света от Света… Бога истинна от Бога истинна…»
   Ксенопский священник закрыл глаза и закричал в экстазе, приставив дуло пистолета к собственному виску:
   – …рожденна, несотворенна. Я взгляну в очи Господа и не уклонюсь.
   И выстрелил.

Книга первая

Часть I

Глава 1

29 декабря 1939 года
Милан, Италия
   Савароне прошел мимо секретарши, вошел в кабинет сына и приблизился к окну, выходящему на большой двор заводского комплекса «Фонтини-Кристи». Витторио, разумеется, нигде нет. Его сын, его старший сын, редко появлялся в этом кабинете, да и в Милане тоже. Его первенец, наследник всего состояния Фонтини-Кристи, неисправим! Излишне самоуверен и занят лишь собственной персоной.
   Правда, умен. Куда более талантлив, чем отец, давший ему блестящее образование. Это еще сильнее распаляло гнев Савароне: у столь одаренного человека и обязанностей должно быть больше, чем у прочих. Савароне никогда не довольствовался тем, что само шло в руки. Он не кутил, не бегал по девкам, не играл в рулетку или в баккара, не проводил ночи напролет с обнаженными чадами Средиземноморья. И не закрывал глаза на события, терзающие его родину, ввергающие ее в хаос.
   Савароне услышал за спиной чуть слышное покашливание и обернулся. В кабинет вошла секретарша Витторио.
   – Я оставила сообщение для вашего сына на бирже. Мне кажется, он отправился на встречу со своим брокером.
   – Вам, конечно, может казаться что угодно, но я очень сомневаюсь, что эта встреча у него была запланирована! – Савароне увидел, что девушка покраснела. – Простите. Вы не можете отвечать за моего сына. Хотя вы уже, очевидно, это сделали и без моей просьбы, но все же я прошу вас снова позвонить по всем известным вам телефонам. А я пока подожду здесь. Кабинет мне вполне знаком.
   Он снял пальто из верблюжьей шерсти и шляпу из тирольского зеленого фетра. Бросил на стоящее у стола кресло.
   – Слушаюсь, синьор, – сказала девушка и вышла.
   Да, кабинет и в самом деле был ему знаком, хотя секретарше пришлось напоминать об этом. Еще два года назад он был его хозяином. Теперь же от него почти ничего не осталось, только темные деревянные панели на стенах. Даже мебель другая. Витторио унаследовал от него лишь стены. Ничего больше.
   Савароне опустился в большое кожаное кресло со спинкой на шарнирах. Ему не нравились такие кресла: он уже слишком стар для того, чтобы сражаться с этим чудовищем, чья спинка автоматически изменяет угол наклона с помощью невидимых пружин и шарикоподшипников. Он сунул руку в карман и извлек оттуда телеграмму, заставившую его приехать в Милан из Кампо-ди-Фьори, – телеграмму из Рима, в которой говорилось, что за семейством Фонтини-Кристи установлена слежка.
   Зачем? Кем? По чьему приказу?
   Подобные вопросы невозможно задать по телефону, ибо телефон – орудие государства. Государство. Вечно это государство. Видимое и невидимое. Наблюдают, следят, слушают, подглядывают. Телефонами пользоваться нельзя. А никаких объяснений информатор из Рима, который применил простейший код, не дал.
   МЫ НЕ ПОЛУЧИЛИ НИКАКОГО ОТВЕТА ИЗ МИЛАНА ПОЭТОМУ РЕШИЛИ ТЕЛЕГРАФИРОВАТЬ ВАМ ЛИЧНО. ПЯТЬ КОНТЕЙНЕРОВ ПОРШНЕЙ АВИАЦИОННЫМ ДВИГАТЕЛЯМ ДЕФЕКТОМ. РИМ НАСТАИВАЕТ НЕМЕДЛЕННОЙ ЗАМЕНЕ. ПОВТОРЯЮ: НЕМЕДЛЕННОЙ. ПОЖАЛУЙСТА ПОДТВЕРДИТЕ ТЕЛЕФОНОМ ПОЛУЧЕНИЕ ДО КОНЦА ДНЯ.
   Число «пять» означало семейство Фонтини-Кристи, ибо их было пятеро – отец и четверо сыновей. Любое упоминание слова «поршень» означало внезапно возникшую опасность. Повтор слова «немедленно» не требовал расшифровки: необходимо было тотчас же подтвердить получение телеграммы, позвонив по телефону в Рим. Тогда сразу связались бы с нужными людьми, обдумали план действий. Но теперь было слишком поздно.
   Телеграмма была послана Савароне днем. Витторио должен был получить свою около одиннадцати. И тем не менее сын не позвонил в Рим и не связался с ним в Кампо-ди-Фьори. Скоро конец дня. Поздно!
   Непростительно! Люди каждый день рискуют собственной жизнью и жизнью своих близких, ведя борьбу с Муссолини.
   «Не всегда так было, – думал Савароне, глядя на дверь кабинета в надежде, что в любую секунду войдет секретарша и сообщит ему, где Витторио. – Когда-то все было совсем по-другому». Сначала Фонтини-Кристи поддерживали дуче. Слабовольный, нерешительный Иммануил бросил Италию на произвол судьбы. Бенито Муссолини выгодно от него отличался. Он сам прибыл в Кампо-ди-Фьори, чтобы встретиться с патриархом рода Фонтини-Кристи, ища его поддержки, – так Макиавелли некогда искал поддержки у князей, – тогда Муссолини был полон энергии и планов, обещал Италии великое будущее.
   Это было шестнадцать лет назад. С тех пор Муссолини пожал плоды своего красноречия. Он украл у нации право думать, у человека – право выбора, он обманул аристократию – использовал ее в своих интересах и отрекся от их общих целей. Он вверг страну в совершенно бессмысленную африканскую войну. И все ради личной славы. Он осквернил самый дух Италии, и Савароне поклялся остановить его. Фонтини-Кристи собрал северных «князей» и возглавил тайный мятеж.
   Муссолини не мог решиться на открытый разрыв с Фонтини-Кристи. Разве только обвинение в государственной измене будет доказано с такой неопровержимостью, что даже самые горячие сторонники семьи вынуждены будут признать, что Фонтини-Кристи по меньшей мере поступил неосторожно. Италия неумолимо сползала к вступлению в войну. Муссолини приходилось осторожничать. Эта война не пользовалась в стране поддержкой, немцы – тем более.
   Кампо-ди-Фьори стало местом тайных встреч недовольных. Необъятные просторы пашен и лесов, холмов и полей были словно специально предназначены для тайных собраний, которые обыкновенно проходили в ночное время. Но не всегда. Бывали встречи, которые требовали дневного света, когда молодые перенимали у других, более опытных, хитрости искусства ведения новой и странной войны. Нож, веревка, цепь, крюк. Они даже имя себе придумали: partigiani.
   Партизаны. Слово, которое переходило из языка в язык.
   «Итальянские игры», – думал Савароне. «Итальянские игры» – так называл эти занятия его сын с презрительной усмешкой самовлюбленного аристократа, который всерьез относился лишь к собственным удовольствиям… Хотя надо быть справедливым: Витторио серьезно относился и к делам предприятий Фонтини-Кристи – настолько, насколько потребности коммерции сообразовывались с его собственными планами. А он их сообразовывал. Он использовал все свое финансовое могущество, весь опыт – опыт, нажитый рядом с отцом, – с хладнокровной, безжалостной решительностью.
   Зазвонил телефон. У Савароне возникло искушение поднять трубку, но он не стал этого делать. Это же кабинет его сына, и телефон его. Вместо этого он встал с ужасного кресла и подошел к двери. Открыл. Секретарша повторила имя:
   – Синьор Теска?
   Савароне прервал ее:
   – Это Альфреде Теска?
   Девушка кивнула.
   – Пусть не вешает трубку. Я сейчас с ним поговорю.
   Савароне поспешно подошел к письменному столу и взял телефонную трубку. Альфреде Теска был десятником на одной из фабрик. И еще он был partigiano.
   – Это Фонтини-Кристи, – сказал Савароне.
   – Хозяин? Хорошо, что это вы. Это чистая линия, мы проверяем ее каждый день.
   – Никаких перемен. Все только усугубляется.
   – Да, хозяин. Срочное дело. Прибыл человек из Рима. Он должен встретиться с кем-нибудь из вашей семьи.
   – Где?
   – В доме на Олоне.
   – Когда?
   – Чем скорее, тем лучше.
   Савароне взглянул на пальто и шляпу.
   – Теска, помнишь два года назад встречу на квартире около собора?
   – Да, хозяин. Скоро шесть. Я буду вас ждать.
   Савароне положил трубку и взял пальто и шляпу. Он оделся и посмотрел на часы. Без четверти шесть. Надо подождать несколько минут. Пройти через двор к заводу – недалеко. Надо подгадать так, чтобы войти в здание, смешавшись с толпой, когда дневная смена будет уходить, а ночная придет на работу.
   Его сын вовсю эксплуатировал военную машину дуче. Компания «Фонтини-Кристи» работала круглосуточно. Когда отец укорил сына за это, тот ответил:
   – Мы же не вооружение выпускаем. У нас для этого нет оборудования. А конверсия слишком дорого стоит. Мы работаем только ради собственной прибыли, отец.
   Его сын. У самого талантливого из них оказалось пустое сердце.
   Взгляд Савароне упал на фотографию в серебряной рамке. То, что она стоит здесь, на столе Витторио, уже было жестокой шуткой над самим собой. Фотография запечатлела лицо женщины, красивой по общепринятым понятиям. Испорченная девочка, превратившаяся в испорченную женщину. Она была женой Витторио. Десять лет назад.
   Брак оказался неудачным. Скорее это был деловой альянс между двумя чрезвычайно богатыми семьями. Жена не способствовала укреплению этого союза: она была капризная, своевольная девица, чьи взгляды на жизнь определялись ее состоянием.
   Она погибла в автокатастрофе неподалеку от Монте-Карло ранним утром, когда закрылись все казино. Витторио никогда не вспоминал об этом. Его тогда не было с ней. С ней был другой.
   Его сын прожил четыре суматошных, несчастливых года с женой, которую терпеть не мог, и тем не менее ее фотография стоит у него на столе. Даже десять лет спустя. Савароне как-то спросил у него: почему?
   – Роль вдовца придает некую респектабельность моему образу жизни…
   Без семи минут шесть. Пора. Савароне вышел из кабинета и обратился к секретарше:
   – Пожалуйста, позвоните на проходную и попросите шофера подогнать мою машину к западному входу. Передайте ему, что у меня встреча в соборе.
   – Слушаюсь, синьор… Вы не хотите оставить номер телефона, по которому с вами может связаться сын?
   – Кампо-ди-Фьори. Но полагаю, когда он соберется мне позвонить, я уже буду спать.
   Савароне воспользовался личным лифтом сына, спустился на первый этаж и вышел через служебный выход на заводской двор. Ярдах в тридцати от него стоял лимузин с гербом Фонтини-Кристи на передней двери. Он обменялся с шофером взглядами. Тот чуть заметно кивнул: он знал, что делать. Он был partigiano.
   Савароне пересек двор, чувствуя на себе взгляды. Хорошо, что его заметили, – точно так же было и два года назад, когда агенты тайной полиции дуче следили за каждым его шагом, пытаясь напасть на след антифашистской ячейки. Заголосили заводские гудки. Кончилась дневная смена – через несколько секунд двор и все коридоры будут полны людей. У западных ворот уже толпились рабочие: ночная смена должна занять места в шесть пятнадцать.
   Он поднялся по ступенькам на крыльцо главного входа и попал в шумную толчею коридора, успев в суматохе снять пальто и шляпу. Теска стоял у стены, рядом с дверью в гардероб. Он был высок и худощав, чем-то похож на Савароне. Теска взял у Савароне пальто и шляпу и помог ему надеть свой короткий потрепанный дождевик с газетой в кармане. Потом передал Савароне большую матерчатую кепку. Обмен в толпе совершился безмолвно, в мгновение ока. Савароне помог Теске надеть верблюжье пальто: хозяин отметил про себя, что, как и два года назад, рабочий неуютно чувствовал себя в чистой дорогой одежде. Теска слился с людским потоком и двинулся к выходу. Савароне шел на небольшом расстоянии, а затем остановился у то и дело открывающихся дверей, сделав вид, что читает газету.
   Он увидел то, что хотел увидеть. Пальто из верблюжьей шерсти и тирольская фетровая шляпа резко выделялись среди поношенных кожаных пиджаков и потертых рабочих курток. Двое мужчин, стоявших чуть в стороне от дверей, кивнули друг другу и начали наблюдение, стараясь не потерять в толпе преследуемого. Савароне смешался с толпой рабочих и оказался у двери как раз вовремя: он увидел, как закрылась дверь лимузина Фонтини-Кристи и огромный автомобиль плавно выехал на виа ди Семпионе. Оба преследователя стояли на тротуаре. Подъехал серый «Фиат», они вскочили в него.
   «Фиат» рванулся за лимузином. Савароне зашагал к северным воротам и, выйдя с территории завода, устремился к автобусной остановке.

   Дом на берегу реки был давно заброшен. Некогда, лет десять назад, его побелили. Снаружи дом казался обветшалым, но небольшие комнаты привели в порядок и приспособили для работы. Тут располагался антифашистский штаб.
   Савароне вошел в комнату, окна которой выходили на мрачные воды Олоны, черные в ночной мгле. Трое мужчин тотчас встали из-за круглого стола и приветствовали его тепло и уважительно. Двоих он знал. Третий, как он догадался, был человеком из Рима.
   – Сегодня утром я получил шифровку, – сказал Савароне. – Как это понимать?
   – Вы получили телеграмму? – недоверчиво спросил человек из Рима. – Все телеграммы для Фонтини-Кристи, посланные в Милан, были перехвачены. Вот почему я здесь. Связь с вашими заводами прервана.
   – Я получил телеграмму в Кампо-ди-Фьори. Наша телеграфная станция расположена в Варесе, а не в Милане. – У Савароне немного отлегло от души, когда он понял, что сын все-таки не ослушался приказа. – У вас есть информация?
   – Неполная, синьор, – ответил посланник, – но достаточная, чтобы считать дело чрезвычайно серьезным. И опасным. Внимание военных внезапно привлекло наше движение на Севере. Генералы хотят его разгромить. Они намереваются разоблачить вашу семью.
   – Как кого?
   – Как врагов новой Италии.
   – На каком основании?
   – За организацию встреч изменнического характера в Кампо-ди-Фьори. За распространение враждебных измышлений и клеветы на государство. За попытку помешать внешнеполитическим целям Рима и за подрыв индустриальной мощи страны.
   – Это пустые слова.
   – Тем не менее они хотят устроить показательный процесс. Им это необходимо.
   – Ерунда. Рим не посмеет возбудить против нас дело на столь шатких основаниях.
   – В том-то и дело, синьор, – сказал человек нерешительно. – Это не Рим. Это Берлин.
   – Как?
   – Немцы проникли всюду. Они всем заправляют. Ходят слухи, что Берлин хочет лишить Фонтини-Кристи влияния.
   – Они уже смотрят в будущее! – заметил один из двоих, старый partigiano.
   – И как они собираются это осуществить? – спросил Фонтини-Кристи.
   – Они хотят накрыть тайную встречу в Кампо-ди-Фьори. И заставить всех участников свидетельствовать против Фонтини-Кристи как государственных изменников. Это не так трудно сделать, как вам кажется.
   – Согласен. Вот почему мы до сих пор действовали с такой осторожностью… Когда это может произойти? Что вы об этом думаете?
   – Я вылетел из Рима в полдень. Могу лишь предположить, что кодовое слово «поршень» было использовано не случайно.
   – Собрание назначено на сегодняшний вечер.
   – Значит, «поршень» использован очень своевременно. Отмените собрание, синьор. Явно просочилась информация.
   – Мне понадобится ваша помощь. Я дам вам список имен… наши телефоны прослушиваются. – Фонтини-Кристи стал писать на листке карандашом, который передал ему третий partigiano.
   – Когда должна состояться эта встреча?
   – В половине одиннадцатого. Времени еще достаточно, – ответил Савароне.
   – Надеюсь. В Берлине основательно взялись за дело.
   Фонтини-Кристи перестал писать и взглянул на связного.
   – Мне это странно слышать. Немцы могут отдавать свои приказы в Кампидольо, но в Милане их нет.
   Трое партизан переглянулись. Савароне понял, что услышал еще не все. Наконец человек из Рима заговорил:
   – Как я сказал, мы располагаем неполной информацией. Но нам известно кое-что вполне определенное. Например, мы знаем, насколько Берлин заинтересован в этом. Германское командование требует, чтобы Италия открыто вступила в войну. Муссолини пока колеблется. По разным причинам, не в последнюю очередь и учитывая оппозицию со стороны столь влиятельных людей, как вы. – Он замолк в нерешительности. Не оттого, что сомневался в достоверности сведений, просто не знал, как их сообщить.
   – К чему вы клоните?
   – Говорят, что внимание Берлина к Фонтини-Кристи подогревается гестапо. Именно нацисты требуют от Муссолини показательного разоблачения, нацисты намереваются сокрушить оппозицию режиму дуче.
   – Понял. Дальше?
   – Они не доверяют Риму и еще менее – местным властям в провинциях. Карательная операция будет осуществлена немцами.
   – Немецкая карательная экспедиция прибудет из Милана?
   Связник кивнул.
   Савароне положил карандаш на стол и воззрился на человека из Рима. Но думал он сейчас не об этом человеке, а о греческом товарном составе из Салоник, который он встретил в горах близ Шамполюка. О грузе, который доставил этот состав. О ларце Константинопольской патриархии, что ныне покоится в недрах промерзлой земли высоко в горах.
   Это казалось невероятным, но невероятное стало обычным в это безумное время. Неужели в Берлине известно об этом товарном составе из Салоник? Неужели немцы знают о тайне ларца? Матерь Божья! Нельзя, чтобы он попал к ним в руки! Или в руки им подобных.
   – Вы уверены в достоверности этой информации?
   – Уверены.
   «С Римом можно справиться, – подумал Савароне. – Италии нужны заводы Фонтини-Кристи. Но если вмешательство немцев как-то связано с ларцом из Константинополя, Берлин не станет считаться с интересами Рима. Обладание ларцом – вот что самое главное…»
   И посему сохранность ларца важнее жизни. Тайна не должна попасть в чужие руки. Не сейчас. Возможно, никогда, но уж точно не сейчас.
   Теперь дело в Витторио. Всегда Витторио, самый способный из всех. Ибо каким бы он ни был, он в первую очередь Фонтини-Кристи. Он поддержит честь семьи, для Берлина он – достойный соперник. Пришло время рассказать ему о поезде из Салоник. И раскрыть детали договора семьи с Ксенопским монашеским орденом. Успели вовремя, сделали все правильно.
   Дата, высеченная на камне на века, – лишь намек, ключ к разгадке, если вдруг остановится сердце, настигнет внезапно естественная или насильственная смерть. Но этого недостаточно.
   Надо сказать Витторио, возложить на него эту огромную ответственность. В сравнении с важностью константинопольских документов все бледнеет.
   Савароне взглянул на своих собеседников:
   – Я отменю сегодняшнюю встречу. Карательная экспедиция обнаружит лишь большой семейный сбор. Праздничный ужин. Мои дети и внуки. Однако, чтобы сбор был полный, мой старший сын должен прибыть в Кампо-ди-Фьори. Сегодня я пытался ему дозвониться весь день. Теперь вы попробуйте его разыскать. Обзвоните всех, кого знаете в Милане, но найдите его непременно. Скажите ему, чтобы он воспользовался дорогой к конюшне, если приедет поздно. Негоже ему появляться в доме вместе с карателями.

Глава 2

29 декабря 1939 года
Озеро Комо, Италия
   Белая двенадцатицилиндровая «Испано-Сюиза» с наполовину откинутым верхом на большой скорости зашла на длинный вираж. Внизу, слева от дороги, виднелись по-зимнему темно-синие воды озера Комо, справа – вершины Ломбардских гор.
   – Витторио! – закричала молодая женщина рядом с водителем, одной рукой придерживая бьющиеся на ветру белокурые волосы, а другой – воротник кожаного пальто. – С меня сейчас всю одежду сдует, мой мальчик!
   Водитель улыбнулся. Прищурившись, он смотрел на освещенную солнцем ленту шоссе, а его руки уверенно, почти нежно внимали игре руля из слоновой кости.
   – «Сюиза» – отличная машина, куда лучше «Альфа-Ромео». А уж британский «Роллс» вообще с ней не сравнится…
   – Тебе не надо мне это доказывать, милый. Боже, я не могу смотреть на спидометр! И на кого я буду похожа?
   – Ну и хорошо. Если твой муж в Белладжо, он тебя не узнает. Я представлю тебя как свою очаровательную кузину из Вероны.
   Пассажирка расхохоталась:
   – Если мой муж в Белладжо, он представит нам с тобой свою очаровательную кузину!
   Оба рассмеялись. Поворот кончился, и дорога побежала прямо. Девушка придвинулась к водителю. Она просунула ладонь под его локоть – рукав коричневого замшевого пиджака разбух от толстого белого шерстяного свитера – и на мгновение прижалась лицом к его плечу.
   – Как мило, что ты позвонил. Мне и впрямь надо было вырваться оттуда.
   – А я знал. Я прочитал это в твоих глазах вчера вечером. Ты умирала от скуки.
   – А ты разве нет? Тоска зеленая, а не ужин! Говорят, говорят, говорят. Война то, война се. Рим – да, Рим – нет, и вечно – Бенито. Меня просто тошнит! Гштад закрыт. В Сент-Морице полно евреев, которые швыряют деньгами направо и налево. Монте-Карло – это просто беда! Одно за другим закрываются казино, ты знаешь? Все говорят. Занудство какое!
   Водитель снял правую руку с руля и дотянулся до края ее пальто. Раздвинул меховые полы и стал ласкать ее бедро столь же уверенно, как только что сжимал костяной обод руля. Она застонала от удовольствия и, выгнув шею, дотронулась губами до его уха, жаля язычком.
   – Если ты не перестанешь, мы упадем в воду. Подозреваю, что она довольно холодная.
   – Ты сам начал, милый Витторио!
   – Больше не буду, – сказал он, улыбаясь, и снова положил руку на руль. – Я теперь не скоро смогу купить такую же машину. Сегодня все помешаны на танках. Но танки приносят куда меньше прибыли.
   – Прошу тебя! Хватит разговоров о войне!
   – Все, умолкаю! – сказал Фонтини-Кристи, засмеявшись. – Если только ты сама не захочешь обсуждать со мной закупки для Рима. Я готов продать тебе все, что угодно, начиная от конвейерных лент до мотоциклов и военного обмундирования, – если хочешь.
   – Вы же не производите обмундирование!
   – Мы владеем компанией, которая производит.
   – Ах, я и забыла. Фонтини-Кристи владеют всем к северу от Пармы и к западу от Падуи. По крайней мере, так говорит мой муж. Разумеется, умирая от зависти.
   – Твой муж, этот вечно сонный граф, никудышный бизнесмен.
   – Он и не притворяется бизнесменом.
   Витторио Фонтини-Кристи улыбнулся, притормозив перед длинным крутым спуском к озеру. На полпути к берегу, на мысе, называющемся Белладжо, располагалось роскошное имение «Вилла Ларио» – названное в честь древнего поэта из Комо. Это был пансионат, известный бесподобной красотой и фешенебельностью.
   Когда члены аристократических кланов ездили на север, они обычно останавливались на «Вилла Ларио». Они были вхожи сюда благодаря своим деньгам и громким именам. Служащие пансионата были учтивы и невозмутимы, посвящены в тайные склонности своих клиентов и тщательно составляли расписание посещений. Тут не случалось, чтобы чьего-то мужа или жену, любовника или любовницу внезапно предупреждали о возникшей опасности и просили срочно уехать.
   «Испано-Сюиза» свернула на стоянку, вымощенную голубым кирпичом. Из сторожки сразу же выбежали двое служащих в форме, открыли дверцы машины и поклонились.
   Служащий, открывший левую дверцу, сказал Витторио:
   – Добро пожаловать на «Вилла Ларио», синьор.
   Они никогда не говорили «рады снова видеть вас здесь». Никогда.
   – Спасибо. У нас нет багажа. Мы только на один день. Проверьте бензин и масло. Механик здесь?
   – Да, синьор.
   – Пусть проверит центровку осей. Что-то там стучит.
   – Конечно, синьор.
   Фонтини-Кристи вышел из машины. Он был высок – более шести футов. Прямые темно-каштановые волосы падали на лоб. Черты лица резкие – у него был такой же, как у отца, орлиный профиль, – и глаза, щурившиеся на ярком солнце, смотрели одновременно равнодушно и внимательно. Он прошел вдоль белого капота, рассеянно провел ладонью по радиатору и улыбнулся своей подруге, графине д’Авенцо. Они прошли к каменным ступенькам, которые вели к входу в «Вилла Ларио».
   – Что ты сказала слугам, когда уезжала? – спросил Фонтини-Кристи.
   – Что еду в Тревильо. А ты – лошадник, который собирается предложить мне арабского жеребца.
   – Напомни мне, чтобы я тебе его купил.
   – А ты? Что ты сказал своей секретарше?
   – Да ничего. Меня могут искать только мои братья. Прочие терпеливо ждут.
   – Но не братья, – улыбнулась графиня д’Авенцо. – Мне это нравится. Важного Витторио братья заставляют работать!
   – Ой, едва ли! У моих младших братьев столько забот: три жены и одиннадцать детей! Их беспокоят исключительно домашние проблемы. Иногда мне кажется, что я у них вроде арбитра. И это замечательно. Они вечно заняты и не суют свой нос в мои дела.
   Они стояли на террасе перед застекленной дверью в холл «Вилла Ларио», смотрели на безбрежное озеро и на горы вдали.
   – Как красиво! – сказала графиня. – Ты заказал номер?
   – Люкс. Пентхаус.[2] Вид оттуда потрясающий.
   – Я слышала об этих апартаментах, но еще ни разу здесь не останавливалась.
   – Здесь не многие останавливаются.
   – А ты небось снимаешь этот номер помесячно?
   – В этом нет необходимости, – сказал Фонтини-Кристи, поворачиваясь к огромной стеклянной двери. – Дело в том, что «Вилла Ларио» принадлежит мне.
   Графиня д’Авенцо засмеялась и вошла в вестибюль.
   – Ты просто невозможный, аморальный тип! Ты наживаешься на себе подобных! Боже, да ты бы мог шантажировать пол-Италии!
   – Только нашей Италии, дорогая!
   – И этого вполне достаточно.
   – Вряд ли. Но мне в том нет нужды, если тебе от этого легче. Я просто гость. Подожди здесь, пожалуйста.
   Витторио подошел к портье. Портье за мраморной стойкой был одет в смокинг.
   – Мы очень рады, что вы к нам приехали, синьор Фонтини-Кристи.
   – Как идут дела?
   – Замечательно. Вы не хотите…
   – Нет, – прервал его Витторио. – Полагаю, мой номер готов?
   – Разумеется, синьор. Как вы и просили, для вас приготовлен ранний завтрак. Иранская икра, рулет из дичи и «Вдова Клико» двадцать восьмого года.
   – И?
   – Естественно, цветы. А массажист готов отменить все сегодняшние заказы.
   – И?
   – Графиня д’Авенцо не окажется в затруднительном положении, – поспешно добавил портье. – Здесь сейчас нет никого из ее окружения.
   – Благодарю вас.
   Фонтини-Кристи повернулся, но его тут же окликнул портье:
   – Синьор!
   – Да?
   – Я знаю, что вы не любите, когда вас беспокоят – за исключением экстренных случаев. Но вам звонили из вашей приемной.
   – Секретарша сказала, что это экстренное дело?
   – Она сказала, что вас разыскивает отец.
   – Это не экстренное дело. Это прихоть.

   – Пожалуй, ты и есть тот самый арабский жеребец, мой дорогой, – задумчиво произнесла графиня, лежа рядом с Витторио на пуховой перине. Она прикрылась гагачьим одеялом до талии. – Ты великолепен. И так терпелив.
   – Но все же не слишком терпелив, – ответил Фонтини-Кристи. Он сидел, подоткнув подушку под спину, и смотрел на подругу.
   – Не слишком, – согласилась графиня д’Авенцо, улыбаясь ему. – Почему бы тебе не отложить сигарету?
   – Скоро отложу. Не сомневайся. Вина? – Он протянул руку к серебряному ведру на треноге. Откупоренная бутылка, обернутая белым полотенцем, утопала в груде колотого льда.
   Графиня глядела на него, дыхание у нее занялось.
   – Налей себе, а я выпью своего вина.
   Быстрым ловким движением она запустила обе руки под одеяло, и ее пальцы, миновав живот Витторио, устремились ниже. Потом подняла одеяло и склонилась к любовнику. Одеяло упало, накрыв ее голову. Она застонала и забилась.

   Официанты убрали тарелки, выкатили столик, а дворецкий развел в камине огонь и разлил бренди.
   – Это был чудесный день! – сказала графиня д’Авенцо. – Мы сможем тут часто бывать?
   – Полагаю, мы должны составить расписание. На основе твоего календаря, конечно!
   – Ну конечно! – Она хрипло рассмеялась. – Ты очень практичен.
   – А почему нет? Так гораздо легче.
   Зазвонил телефон. Витторио недовольно посмотрел на него, поднялся из кресла перед камином и подошел к тумбочке у кровати. Сняв трубку, он резко сказал:
   – Да?
   Голос на другом конце провода он, кажется, слышал раньше:
   – Это Теска. Альфредо Теска.
   – Кто-кто?
   – Десятник с миланского завода.
   – Кто? Да как вы смеете сюда звонить? Откуда у вас этот номер?
   Теска ответил не сразу:
   – Я пригрозил, что убью вашу секретаршу, молодой хозяин. И я бы ее убил, если бы она не дала мне этот номер. Можете завтра же меня уволить. Я ваш рабочий, но в первую очередь я партизан.
   – Вы уволены. С этой минуты.
   – Что ж, пусть так, синьор.
   – Я не желаю…
   – Хватит! – заорал Теска. – Сейчас нет времени! Все вас ищут! Хозяин в опасности. Вся ваша семья в опасности. Немедленно поезжайте в Кампо-ди-Фьори. Отец велел вам воспользоваться дорогой к конюшне.
   И повесил трубку.

   Савароне прошел через большой холл в просторную столовую имения. Все было готово. Собрались его сыновья и дочери, зятья и невестки и шумный гомонящий выводок внуков. Слуги разносили горячее на серебряных блюдах. В углу у стены стояла высокая, до потолка, сосна – рождественское дерево, – украшенная мириадами огоньков и яркими игрушками, разноцветные блики от которых сверкали на гобеленах и полированной мебели.
   Возле дома на полукруглой площадке перед мраморными ступеньками крыльца застыли четыре автомобиля. Их освещали прожекторы, установленные на крыше. Машины можно было вполне принять за чужие, а этого Савароне как раз и добивался. Так что, когда сюда нагрянут каратели, они обнаружат лишь невинный семейный сбор. Праздничный ужин. И больше ничего. Не считая преисполнившегося царственным гневом патриарха одного из могущественных итальянских кланов. Главы семейства Фонтини-Кристи, который потребует ответить, кто повинен в столь бесцеремонном вторжении в его дом.
   Только Витторио нет. А его присутствие необходимо. Возникнут вопросы, которые породят другие вопросы. Неуступчивый Витторио, презирающий их тайное дело, может стать мишенью для неоправданных подозрений. Что же это за праздничный семейный ужин без старшего сына, главного наследника? К тому же если Витторио появится здесь после прибытия карательной экспедиции и надменно откажется – как это ему свойственно – давать объяснения по поводу своего отсутствия, могут возникнуть неприятности. Его сын не признает этого, но Рим и в самом деле находится под пятой Берлина.
   Савароне подозвал второго по старшинству сына, серьезного Антонио, – тот стоял рядом с женой, которая что-то выговаривала их сынишке.
   – Что, отец?
   – Сходи на конюшню. Найди Барцини. Скажи ему, что, если Витторио приедет, когда здесь уже будут фашисты, пусть он объяснит свое опоздание делами на заводе.
   – Я могу позвонить на конюшню.
   – Нет. Барцини стареет. Он делает вид, что это не так, но он глохнет. Надо, чтобы он все точно уяснил.
   Средний сын послушно кивнул:
   – Конечно, отец. Как тебе будет угодно.

   Да что же, во имя всего святого, совершил его отец? Что мог сделать такого, отчего Рим посмел подняться на Фонтини-Кристи?
   «Вся ваша семья в опасности!»
   Бред!
   Муссолини заигрывает с промышленниками Севера, они ему нужны. Он знал, что многие из них уже старики, что их уже ничем не прошибешь, и понимал, что может добиться от них большего пряником, чем кнутом. Не все ли ему равно, как какие-то Савароне обделывают свои мелкие делишки? Их время уже прошло.
   Но Савароне был один. Всегда в стороне от других. Обрел, вероятно, эту ужасную роль, роль символа. Со своими дурацкими – будь они прокляты – партизанами. Безмозглые дураки, безумцы, которые рыщут по лесам и полям Кампо-ди-Фьори, словно кровожадные дикари, охотящиеся на тигров и львов.
   Боже! Детские забавы! Бирюльки!
   Этому надо положить конец! Если отец зашел слишком далеко и чем-то рассердил дуче, он вмешается. Два года назад Витторио прямо заявил Савароне, что, раз он взял в свои руки бразды правления в индустриальной империи Фонтини-Кристи, вся власть перейдет к нему.
   И вдруг Витторио вспомнил. Две недели назад Савароне ездил на несколько дней в Цюрих. Во всяком случае, сказал, что едет в Цюрих. Кажется, так – он, Витторио, слушал вполуха. Именно в те дни возникла необходимость получить подпись отца на нескольких контрактах. Дело было настолько срочное, что он обзвонил все отели Цюриха, пытаясь отыскать Савароне. Но не нашел его. Никто его там не видел, а ведь Фонтини – заметная фигура…
   Вернувшись в Кампо-ди-Фьори, отец никому не сказал, где был. Он выводил сына из себя своими секретами, твердя, что объяснит все через несколько дней. В Монфальконе должно кое-что произойти, и, когда это произойдет, Витторио все узнает. Витторио должен знать.
   Что же имел в виду отец? Что должно было произойти в Монфальконе? Почему происходящее в Монфальконе должно иметь к ним отношение?
   Бред!
   Но Цюрих вовсе не был бредом. В Цюрихе банки. Может быть, Савароне занимался какими-то спекуляциями в Цюрихе? Может быть, он перевел из Италии в Швейцарию крупные суммы денег? А теперь это запрещено законом: Муссолини считает каждую лиру. Бог свидетель: у семьи и так большие вклады в банках Берна и Женевы, в Швейцарии хватает капиталов Фонтини-Кристи.
   Что бы ни совершил Савароне, это будет его последний фортель. Если уж отец полез в политику, пускай отправляется куда-нибудь подальше проповедовать свои идеи. Хоть в Америку.
   Витторио медленно покачал головой, смирившись. Он вывел свою роскошную «Испано-Сюизу» на шоссе. О чем он думает! Савароне – всегда Савароне! Глава дома Фонтини-Кристи. Будь его сын хоть семи пядей во лбу, все равно «хозяин» – Савароне!
   «Воспользуйтесь дорогой к конюшне».
   Интересно зачем? Дорога к конюшне начиналась у северной границы имения в трех милях к востоку от главных ворот. Ладно, он поедет по этой дороге. Должно же у отца быть основание для такого распоряжения. Без сомнения, столь же идиотское, как и те дурацкие игры, в которые он играет. Ну да ладно, хотя бы внешне следует выказать сыновнее послушание. Ибо сын собирался решительно поговорить с отцом.
   Так что же случилось в Цюрихе?
   Он миновал главные ворота Кампо-ди-Фьори и доехал до развилки. Там свернул налево и, проехав еще около двух миль к северным воротам, снова свернул налево, к имению. Конюшня находилась в трех четвертях мили от ворот, туда вела грунтовая дорога. Тут легче проехать верхом, этим путем пользовались всадники, направляясь в поля и к тропинкам, огибающим с севера и запада лес в центре родового поместья Фонтини-Кристи. Лес позади главной усадьбы, который делился надвое ручьем, струящимся с северных гор.
   В ярком свете фар он увидел знакомую фигуру Гвидо Барцини, старик махал рукой, прося остановиться. Этот Барцини тот еще фрукт. Старожил Кампо-ди-Фьори, всю жизнь проработал на конюшне.
   – Быстрее, синьор Витторио! – сказал Барцини, наклонившись к открытому окну. – Оставьте машину здесь. Уже нет времени.
   – Нет времени? Для чего?
   – Хозяин разговаривал со мной минут пять назад. Он сказал, чтобы вы, как только появитесь, позвонили ему из конюшни, прежде чем направиться в дом.
   Витторио посмотрел на часы в приборном щитке. Они показывали двадцать восемь минут одиннадцатого.
   – Торопитесь, синьор! Фашисты!
   – Какие фашисты?
   – Хозяин. Он вам все расскажет.
   Фонтини-Кристи вышел из машины и пошел за Барцини по мощенной камешками тропинке, ведущей к входу в конюшню. Они зашли в мастерскую, где аккуратно развешанные сбруи, подпруги, вожжи обрамляли бесчисленные грамоты и почетные ленты – свидетельства превосходства герба Фонтини-Кристи. На стене висел телефон, связанный с господским домом.
   – Что происходит, отец? Ты не знаешь, кто мне звонил в Белладжо?
   – Молчи! – закричал Савароне. – Они будут здесь с минуты на минуту. Немецкие каратели.
   – Немецкие?
   – Да. В Риме надеются застать здесь тайную встречу партизан. Не застанут, конечно. Нарушат тихий семейный ужин. Запомни! У тебя на сегодня был запланирован семейный ужин. Ты просто задержался в Милане.
   – Но какие дела у немцев с Римом?
   – Позже объясню. Только запомни…
   И вдруг Витторио услышал в трубке отдаленный визг машин и урчание мощных моторов. От восточных ворот к дому мчалась колонна автомобилей.
   – Отец! – закричал Витторио. – Это имеет какое-нибудь отношение к твоей поездке в Цюрих?
   На том конце провода молчали. Наконец Савароне заговорил:
   – Возможно. Оставайся там!
   – Что случилось? Что произошло в Цюрихе?
   – Не в Цюрихе. В Шамполюке.
   – Где?
   – Потом! Мне надо вернуться к остальным. Оставайся там! Не показывайся им на глаза. Мы поговорим, когда они уберутся.
   Раздался щелчок. Витторио обернулся к Барцини. Старый конюх копался в ящиках древнего комода, набитого уздечками и вожжами. Наконец он нашел то, что искал: пистолет и бинокль. Он вытащил их из ящика и передал Витторио.
   – Пойдемте! – сказал он гневно. – Посмотрим. Сейчас хозяин задаст им жару.
   Они поспешили к дому, стоящему посреди сада. Когда грунтовое покрытие сменилось мощеным, они резко взяли влево и забрались на крутую насыпь, возвышающуюся над кольцом подъездной дороги. Они остались в темноте, внизу все было залито ярким светом прожекторов.
   От восточных ворот мчались три автомобиля – большие мощные черные машины. Свет их фар, прорезавший ночной мрак, поглотило ослепительное сияние прожекторов. Машины подъехали к дому, резко затормозили и остановились на одинаковом расстоянии друг от друга перед мраморными ступеньками, ведущими к дубовым входным дверям.
   Из машин выскочили люди. Все они были одеты в одинаковые черные плащи и вооружены.
   Вооружены!
   Витторио не отрываясь смотрел, как эти люди – семь, восемь, девять человек – взбежали по ступенькам к дверям. Высокий человек впереди – командир – поднял руку и жестом приказал блокировать двери. С обеих сторон встали по четыре человека. Он дернул за цепь звонка левой рукой, правой сжимая пистолет.
   Витторио поднес бинокль к глазам. Лица он не разглядел, оно было обращено к двери, но пистолет оказался в фокусе: немецкий «люгер». Витторио перевел бинокль на стоящих рядом. У них тоже было немецкое оружие. Четыре «люгера» и четыре автомата «бергман» 38-го калибра.
   У Витторио вдруг свело желудок, кровь ударила в голову. Он не верил своим глазам. Рим позволил такое? Невероятно!
   Он навел бинокль на автомобили. Их водители были в тени. Витторио стал всматриваться в того, кто сидел в последней машине.
   Человек обернулся через правое плечо, свет прожектора осветил его. Короткая стрижка, черные волосы с совершенно седой прядью, взбегающей вверх ото лба. Что-то в этом человеке показалось Витторио знакомым: форма головы, эта седая прядь… Но Витторио так и не вспомнил.
   Дверь отворилась. В дверном проеме показалась горничная и испуганно уставилась на высокого мужчину с пистолетом. Витторио в ярости смотрел на то, что происходит внизу. Рим заплатит за это оскорбление! Высокий оттолкнул горничную и ворвался в дом, за ним последовали восемь других с оружием наперевес. Горничная исчезла.
   Рим дорого заплатит!
   В доме послышались крики. Витторио услышал грозный голос отца, а затем и гневные возражения братьев.
   Раздался страшный грохот, звон стекла. Витторио схватился за пистолет в кармане. Но почувствовал сильную руку на запястье.
   Старик Барцини. Старый конюх крепко сжал руку Витторио, но взгляд его был устремлен в сторону дома.
   – Там слишком много оружия. Вы ничего не сумеете сделать, – сказал он тихо.
   Со стороны дома снова раздался страшный грохот – теперь ближе. Левая створка огромной дубовой двери распахнулась, и на крыльцо выбежали люди. Сначала дети – перепуганные, плачущие. Потом женщины – его сестры и жены его братьев. Потом мать с гордо поднятой головой. На руках у нее был самый маленький ребенок. Отец и братья вышли последними – их подгоняли тычками стволов одетые в черное люди.
   Всех собрали на освещенной круглой площадке перед домом. Голос отца, требующего объяснить, кто несет ответственность за это бесцеремонное вторжение, перекрывал шум.
   Но настоящий кошмар был впереди.
   Когда это началось, Витторио Фонтини-Кристи подумал, что сойдет с ума. Его оглушил треск автоматов, его ослепили вспышки выстрелов. Он рванулся вперед, изо всех сил стараясь вырваться из объятий Барцини, извивался всем телом, пытаясь высвободить шею и рот от мертвой хватки старика.
   Одетые в черное люди открыли огонь из всех стволов. Женщины бросались на детей, прикрывая их своими телами, а его братья грудью ложились на выстрелы, сотрясающие ночь. Вопль ужаса, боли и ярости нарастал в слепящем свете, заливавшем место казни. Курился дым; тела замирали в окровавленных одеждах. Детей перерезало пополам, пули разрывали рты и глазницы. Лохмотья мяса, внутренностей, осколки черепов пронзали клубящееся марево. Тело ребенка лопнуло на руках матери. А Фонтини-Кристи так и не смог высвободиться из крепких рук Барцини, не смог соединиться со своими родными.
   Он чувствовал, как огромная тяжесть прижимает его к земле, давит, стискивает нижнюю челюсть, не давая ни единому звуку сорваться с его губ.
   И вдруг сквозь какофонию стрельбы и криков прорезались слова. Голос был громовым, он заглушил автоматные очереди, но не остановил их.
   Это кричал отец. Он взывал к нему из бездны смерти:
   – Шамполюк… Цюрих – это Шамполюк!.. Цюрих – это река… Шамполю-ю-ю-ю-юк!
   Витторио впился зубами в пальцы, зажимавшие ему рот, ломавшие челюсти. На какое-то мгновение ему удалось высвободить руку – руку с пистолетом, – он попытался поднять ее и выстрелить.
   Но не смог. На него вновь навалилась страшная тяжесть, ему до боли вывернули запястье, пистолет выпал из пальцев. Исполинская рука пригибала его голову к холодной земле. Он ощутил на губах привкус крови, она мешалась с грязью.
   Из смертельной бездны вновь полетел громовой крик:
   – Шамполюк!
   И все затихло.

Глава 3

30 декабря 1939 года
   «Шамполюк… Цюрих – это Шамполюк… Цюрих – это река…»
   Слова утонули в криках и стрельбе. Перед его мысленным взором сиял белый свет прожекторов, клубился пороховой дым, текли красные реки крови, в ушах стояли вопли ужаса и невыносимой боли.
   Он стал свидетелем казни. Сильных мужчин, дрожащих от страха детей, жен и матерей. Его родных.
   О Боже!
   Витторио обхватил руками голову и уткнулся лицом в грубое домотканое покрывало крестьянской кровати, слезы заструились у него по щекам. Это была ткань, не дорожная грязь; его куда-то перенесли. Последнее, что он помнил, – как его лицо вжали в глинистую почву. Притиснули, не давая пошевелиться, и он лежал ослепленный, чувствуя во рту теплую кровь и холодную землю…
   Лишь слух его был свидетелем катастрофы.
   – Шамполюк!
   Матерь Божья…
   Все семейство Фонтини-Кристи уничтожили в свете прожекторов Кампо-ди-Фьори. Всех Фонтини-Кристи, кроме одного. И он отомстит Риму. Последний из Фонтини-Кристи сдерет мясо, слой за слоем, с лица дуче, оставив напоследок глаза, куда он медленно вонзит лезвие ножа.
   – Витторио, Витторио…
   Он слышал свое имя и все же не слышал его. Это был шепот, тревожный шепот, грезы страдания.
   – Витторио! – Кто-то сжал ему руку. Шепот донесся откуда-то сверху, из темноты. В нескольких дюймах от своего лица он увидел глаза и губы Гвидо Барцини. Печальные глаза конюха поблескивали в полумраке.
   – Барцини! – только и мог он вымолвить.
   – Простите меня. У меня не было выбора. Вас бы убили вместе с остальными.
   – Да, знаю. Казнили бы. Но за что? Во имя всего святого, за что?
   – Немцы. Это все, что нам пока известно. Немцы хотели уничтожить Фонтини-Кристи. Они хотят убить и вас. Все порты, аэродромы и дороги в Северной Италии блокированы.
   – Рим позволил это сделать! – Витторио еще ощущал на языке вкус крови, еще чувствовал боль в челюсти.
   – Рим затаился, – тихо сказал Барцини. – Лишь немногие нарушают молчание.
   – Что они говорят?
   – То, что им приказали говорить немцы. Что Фонтини-Кристи были предателями и что их убили итальянцы. Что семья помогала французам, посылая деньги и оружие через границу.
   – Бред!
   – А в Риме сплошной бред. И полно трусов. Поймали осведомителя. Он висит вниз головой на пьяцца дель Дуомо. Его тело изрешечено пулями, а язык прибит гвоздем к черепу. На шею партизаны повесили табличку: «Этот гад предал Италию, его кровь течет из стигматов Фонтини-Кристи».
   Витторио отвернулся. Воспоминания жгли: пороховой дым в белом свете прожекторов, трупы, распростертые на земле, густо-красные пятна, казнь детей…
   – Шамполюк, – прошептал Витторио.
   – Прошу прощения?
   – Мой отец. Умирая под выстрелами, он прокричал название: Шамполюк. Что-то произошло в Шамполюке.
   – Что это значит?
   – Не знаю. Шамполюк находится в Альпах, высоко в горах. «Цюрих – это Шамполюк. Цюрих – это река». Так отец кричал перед смертью. Но в Шамполюке нет реки.
   – Ничем не могу вам помочь, – сказал Барцини. Он выпрямился, встревоженно глядя на Витторио и взволнованно потирая руки. – Теперь у нас нет времени думать об этом. Не теперь.
   Витторио взглянул на смущенного работника, сидевшего на краю кровати. В комнате были грубые дощатые стены. В десяти-пятнадцати шагах от кровати – приоткрытая дверь, но ни одного окна. Стояло еще несколько кроватей – он не мог их сосчитать. Это был барак.
   – Где мы?
   – К югу от Бавено. На козьей ферме.
   – Как мы сюда попали?
   – Лучше и не спрашивайте. Ребята с реки привезли нас сюда. Они встречали нас с машиной на дороге от Кампо-ди-Фьори. Партизан из Рима кумекает в лекарствах. Он сделал вам усыпляющий укол.
   – Ты перенес меня с насыпи к западной дороге?
   – Да.
   – Но это же больше мили.
   – Может быть. Вы большой, но не тяжелый. – Барцини встал.
   – Ты спас мне жизнь. – Витторио уперся руками в грубое одеяло и сел на кровати, прислонившись спиной к стене.
   – Своей смертью не отомстишь.
   – Я понимаю.
   – Нам надо уходить. Вам уезжать из Италии, мне возвращаться в Кампо-ди-Фьори.
   – Ты возвращаешься?
   – Там я могу сделать больше. Принести им больше вреда.
   Фонтини-Кристи некоторое время смотрел на Барцини. Как быстро невообразимое стало жизнью. Как быстро люди отвечают зверством на зверство и как необходим такой ответ. Но времени теперь нет. Барцини прав: думать придется потом.
   – Я могу каким-то образом выбраться из страны? Ты сказал, что вся Северная Италия блокирована.
   – Да, обычные пути перекрыты. На вас охотится Рим под руководством Берлина. Но есть иные пути. Говорят, англичане помогут.
   – Англичане?
   – Так говорят. Партизаны всю ночь ловили их по рации.
   – Англичане. Не понимаю.

   Они ехали в старом грузовике-развалюхе без тормозов, с разболтанным переключателем скоростей, но вполне еще пригодном для разбитых дорог. Конечно, по быстроходности ему нельзя было тягаться ни с мотоциклами, ни с государственными автомобилями, зато ничего лучше не придумаешь для сельской местности – обычный грузовичок, в непокрытом кузове которого уныло трясутся несколько коз.
   Витторио, как и шофер, был одет в замызганную, перепачканную навозом и пропотевшую крестьянскую одежду. Ему вручили потрепанное удостоверение личности – теперь он был Альдо Равена, бывший рядовой итальянской армии. Само собой разумеется, что он полуграмотный крестьянин; разговаривать с полицейскими, если придется, он должен был просто, грубовато и, может, чуть-чуть враждебно.
   Они ехали с самого рассвета к юго-западу по Туринскому шоссе и, не доезжая Турина, свернули к юго-востоку, на Альбу. Если в дороге ничего не случится, они доберутся до Альбы к ночи.
   В баре на главной площади Альбы – пьяцца Сан-Джорно – они должны встретиться с англичанами – двумя оперативниками из МИ-6. Те доставят Фонтини-Кристи к побережью и помогут миновать военные посты, стоящие через каждую милю вдоль всего побережья от Генуи до Сан-Ремо. «Это итальянские солдаты, действующие с немецкой дотошностью», – так сказали Витторио.
   Этот участок побережья Генуэзского залива считался наиболее подходящим для перехода через границу. На протяжении многих лет он служил основным «окном» для корсиканских контрабандистов. Корсиканцы утверждали, что безраздельно господствуют на пляжах здешнего скалистого побережья. Они называли этот берег мягким подбрюшьем Европы и знали каждый его дюйм.
   Англичанам это было на руку. Они нанимали корсиканцев, чьи услуги оплачивались по высшей ставке. Сейчас они помогут Лондону провести Фонтини-Кристи через контрольно-пропускные пункты, посадят в лодку и выйдут в открытое море, где в заранее намеченный час к северу от Рольяно близ корсиканского берега всплывет на поверхность подводная лодка британского королевского флота и заберет беглеца на борт.
   Вот что сообщили Витторио те самые «безмозглые дураки», которых он презрительно называл малыми детьми, играющими в бирюльки. Эти «дикари», заключившие странный союз с его отцом, спасли ему жизнь. Вернее, спасают крестьяне, которые имеют прямую связь с далекими англичанами, далекими, но не слишком. Не дальше Альбы.
   Но как? Почему? Что – Бога ради – делают англичане? Почему эти люди, которых он почти не знал, с которыми едва ли перемолвился словом – лишь приказывал и не замечал, – что делают они? И почему? Он не был им другом, не был и врагом, но уж точно – не другом.
   Эти вопросы пугали Фонтини-Кристи. Белый свет, смерть и кошмар, и он был не в состоянии постичь – даже пожелать своего спасения.
   Они находились в восьми милях от Альбы, на повороте проселочной дороги, идущей параллельно с Туринским шоссе. Шофер-партизан устал, его глаза покраснели от слепящего солнца. Теперь тени раннего вечера обманывали его, спина болела от напряжения. Если не считать редких заправок, он не покидал своего места. Нельзя было терять ни минуты.
   – Дай я немного поведу.
   – Да мы уже почти приехали, синьор. Вы же не знаете эту дорогу. А я знаю. Мы въедем в Альбу с востока, по виа Канелли. У въезда в город может быть армейский пост. Не забудьте, что вам надо говорить.
   – Лучше помалкивать.
   Грузовичок влился в редкий поток транспорта на виа Канелли и легко поспевал за другими автомобилями. Как и предполагал водитель, у въезда в город они увидели двух солдат.
   Остановили почему-то именно их машину. Водитель свернул на песчаную обочину и затормозил. Со стороны водителя подошел сержант, а возле Фонтини-Кристи остановился рядовой.
   – Откуда вы? – спросил сержант.
   – С фермы южнее Бавено, – ответил партизан.
   – Столько проехали ради пяти коз?
   – А это для разведения. Лучшие производители. Они только на вид такие хилые. Десять тысяч лир за козлов и восемь – за коз.
   Сержант поднял брови. Он даже не улыбнулся.
   – Ты-то, по виду судя, столько не стоишь. Покажи удостоверение.
   Партизан полез в задний карман штанов и достал потрепанный бумажник. Вытащил оттуда удостоверение и протянул сержанту.
   – Тут сказано, что ты из Варалло.
   – Живу в Варалло. Работаю в Бавено.
   – Южнее Бавено, – напомнил ему сержант сухо. – Теперь ты, – сказал он, обращаясь к Витторио. – Твое удостоверение.
   Фонтини-Кристи сунул руку в карман куртки, задев рукоятку пистолета, и вытащил удостоверение. Протянул шоферу, а тот отдал сержанту.
   – Ты был в Африке?
   – Да, сержант, – ответил Витторио.
   – В каком подразделении?
   Фонтини-Кристи молчал. Ответа у него не было. Он лихорадочно пытался вспомнить, что писали тогда газеты, – какие-нибудь названия или номера воинских подразделений.
   – Седьмой корпус.
   – Ясно. – Сержант вернул удостоверение. Витторио вздохнул. Но радоваться было рано. Сержант схватился за ручку дверцы, дернул и распахнул ее. – Выходите оба!
   – Что такое? Почему? – заканючил партизан. – Нам надо добраться до места засветло. Времени в обрез.
   – Вылезайте! – Сержант вытащил из черной кобуры большой армейский револьвер и направил его на них. Потом резко бросил рядовому: – Возьми его на мушку!
   Витторио взглянул на шофера. Тот взглядом приказал ему делать, что сказано. Но быть начеку и готовым действовать.
   Когда они вылезли из грузовика, сержант приказал пройти вместе с ним к патрульному домику у телеграфного столба. От распределительной коробки на столбе к домику тянулся телефонный кабель, он крепился к крыше; узкая дверь была распахнута.
   На виа Канелли стало больше машин – или так показалось Фонтини-Кристи. Мимо проносились легковые автомобили, но попадались и грузовики, похожие на тот, в котором они ехали. Многие водители, завидев вооруженных солдат, которые вели к домику двух крестьян, на всякий случай притормаживали. А проехав опасное место, давали газу и спешили убраться подальше.
   – Какое право вы имеете нас останавливать! – кричал шофер. – Мы не совершили никакого преступления! Разве это преступление – зарабатывать себе на жизнь?
   – Преступление давать ложную информацию.
   – Какая ложная информация! Мы – рабочие из Бавено, и, клянусь Мадонной, это сущая правда!
   – Эй, поосторожней! – саркастически заметил сержант. – Ко всем твоим грехам добавится еще и богохульство. Заходите!
   Патрульный домик внутри был даже теснее, чем казался снаружи. Комнатушка – шесть шагов в длину и пять в ширину. Они едва помещались там вчетвером. Но взгляд партизана сказал Витторио, что такая теснота им на руку.
   – Обыщи их! – приказал сержант рядовому.
   Солдат поставил винтовку на пол стволом вверх. И тогда партизан сделал странную вещь. Он обхватил себя руками, словно отказываясь подчиниться. Но он же не был вооружен – он говорил об этом Фонтини-Кристи.
   – Ты меня обворуешь! – закричал он куда громче, чем было необходимо, и его крик эхом отдался от деревянных стенок. – Все солдаты воруют!
   – Нам наплевать на твои лиры. Тут проезжают автомобили пороскошнее. Убери руки!
   – Даже в Риме всегда дают объяснения. Сам дуче говорит, что с рабочими нельзя так обращаться. Я маршировал в фашистских колоннах! Мой приятель воевал в Африке!
   «Да что же он такое вытворяет? – подумал Витторио. Почему так странно себя ведет? Он же только разозлил солдат!»
   – Не испытывай мое терпение, свинья! Мы ищем человека из Маджоре. Все дорожные посты ищут его. Тебя остановили потому, что у тебя номера маджорского района. Вытяни руки!
   – Бавено! Мы из Бавено, а не из Маджоре. Кто же врет?
   Сержант посмотрел на Витторио.
   – Солдат, который действительно воевал в Африке, никогда не скажет, что служил в седьмом корпусе. Он расформирован.
   Сержант еще не договорил, когда партизан закричал:
   – Синьор! Ваш – другой!
   Рука шофера метнулась вниз, выхватив револьвер у сержанта. Внезапность нападения и громкий крик партизана, сотрясший тесный домик, произвели нужный эффект. Солдаты растерялись. У Витторио не было времени на раздумье, он лишь надеялся, что его спутник знает, что делает. Рядовой дернулся к своей винтовке, ухватившись левой рукой за ствол, а правой пытаясь нащупать спуск. Фонтини-Кристи навалился на него, прижал к стене, ударил затылком о твердое дерево. С головы рядового слетела пилотка, в волосах тут же показалась кровь и потекла по лбу. Он рухнул на пол.
   Витторио обернулся. Партизан зажал сержанта в угол и молотил рукояткой револьвера. Лицо сержанта превратилось в кровавое месиво: смотреть на это зрелище было страшно.
   – Быстрее! – крикнул партизан, когда сержант осел на пол. – Подгоните грузовик к двери. Вплотную к двери. Поставьте между дорогой и домиком. Мотор не глушите.
   – Хорошо! – сказал Фонтини-Кристи, который еще не оправился от жестокости и стремительности происшедшего в последние минуты.
   – Синьор! – крикнул партизан, когда Витторио уже выходил за дверь.
   – Да?
   – Ваш пистолет, пожалуйста. Дайте мне его. А то эти армейские как гром грохочут.
   Фонтини-Кристи поколебался, потом вытащил пистолет и отдал своему спутнику. Партизан дотянулся до висящего на стене телефона и одним рывком сдернул его с петель, оборвав провод.
   Витторио подогнал грузовичок к двери, левые колеса остались на асфальте: грузовик не уместился между домиком и обочиной. Он надеялся, что задние сигналки светят достаточно ярко, чтобы их заметили подъезжающие машины и успели вовремя объехать.
   Партизан вышел из домика и сказал Витторио:
   – Выжмите газ, синьор. Пусть мотор ревет – чем громче, тем лучше.
   Фонтини-Кристи так и сделал. Партизан бегом вернулся в домик. В правой руке он сжимал пистолет Витторио.
   Выстрелы прозвучали резко и сильно: два хлопка, неожиданно и страшно разорвавшиеся посреди шума проносящихся мимо машин и ревущего мотора. Витторио смотрел на домик со смешанным чувством страха, трепета и непонятной печали. Он вступил в мир насилия, который никогда не мог понять.
   Из домика показался партизан. Он плотно закрыл за собой дверь, влез в кабину, захлопнул дверцу и кивнул Витторио. Фонтини-Кристи переждал несколько секунд, пропуская поток машин, и нажал на газ. Старенький грузовичок рванулся с места.
   – На виа Монте есть гараж, там можно спрятать грузовик, перекрасить его и сменить номера. Это в миле от пьяцца Сан-Джорно. Мы дойдем туда от гаража пешком. Я скажу вам, где свернуть.
   Партизан протянул Витторио пистолет.
   – Спасибо, – сказал Фонтини-Кристи смущенно, опуская оружие в карман куртки. – Ты их убил?
   – Естественно, – просто ответил партизан.
   – Надо думать, другого выхода не было.
   – Конечно. Вы уедете в Англию, синьор. А я остаюсь в Италии. Меня могут опознать.
   – Понятно, – сказал Витторио с легким сомнением в голосе.
   – Не хочу вас обидеть, синьор Фонтини-Кристи, но, по-моему, вам не вполне понятно. Для вас, кто всю жизнь прожил в Кампо-ди-Фьори, это все в новинку. Но для нас – нет. Мы уже двадцать лет воюем. Я лично – десять лет.
   – Воюете?
   – Да. Кто, как вы думаете, обучает ваших партизан?
   – Что ты хочешь сказать?
   – Я коммунист, синьор. Могущественные промышленники Фонтини-Кристи получают уроки борьбы от коммунистов!
   Грузовик мчался вперед. Витторио крепко сжимал руль, пораженный, но почему-то не испуганный словами своего спутника.
   – Я этого не знал, – сказал он.
   – Странно, правда? – заметил партизан. – Никто никогда не спрашивал.

Глава 4

30 декабря 1939 года
Альба, Италия
   Бар был переполнен, все столики заняты, посетители громко разговаривали. Витторио прошел следом за партизаном, уворачиваясь от жестикулирующих рук и протискиваясь сквозь нехотя расступавшихся людей к стойке бара. Они заказали по чашке кофе с бренди.
   – Вот они! – сказал партизан, указывая на столик в углу зала.
   Там сидели трое рабочих: об их классовой принадлежности свидетельствовали грязная одежда и простецкие лица. За столиком оставался один свободный стул.
   – Откуда ты знаешь? Мне казалось, мы должны встретиться с двумя, а не с тремя. С англичанами. К тому же там всего один стул.
   – Посмотрите вон на того здоровяка справа. Его ботинки – опознавательный знак. На них пятна оранжевой краски, небольшие, но заметные. Это корсиканец. А те двое – англичане. Подойдите к ним и скажите: «Наше путешествие прошло без приключений». Вот и все. Парень в заляпанных ботинках встанет и уйдет. Сядьте на его место.
   – А ты?
   – Я скоро подойду. Мне надо поговорить с корсиканцем.
   Витторио сделал все, как ему было велено. Здоровенный парень в ботинках встал, недовольно вздохнув. Фонтини-Кристи сел на его место. Сидящий напротив него англичанин заговорил. Итальянские фразы он строил правильно, но слова подыскивал с трудом:
   – Мы искреннейше сожалеем. Ужасно, просто ужасно. Мы вывезем вас из страны.
   – Благодарю вас. Мы можем говорить по-английски. Я им свободно владею.
   – Хорошо, – сказал второй. – Мы не были в этом уверены. У нас было слишком мало времени, чтобы узнать о вас побольше. Мы прилетели сегодня утром из Лейкенхита. Корсиканцы встретили нас в Пьетра-Лигуре.
   – Все так быстро произошло, – сказал Витторио. – Я еще не оправился от пережитого.
   – Да, это понятно, – сказал первый. – Вам надо держать себя в руках. Нам приказано доставить вас в Лондон. Без вас мы не можем вернуться. Так-то.
   Витторио переводил взгляд с одного на другого.
   – Позвольте узнать: почему? Пожалуйста, поймите, я вам благодарен, но ваша забота представляется мне необъяснимой. Я не страдаю от чрезмерной скромности, но я и не идиот. Почему я представляю столь большую важность для Англии?
   – Мы и сами не знаем, – ответил второй агент. – Но могу вам сказать: вчера у нас все встали на уши. И всю ночь суетились. С полуночи до четырех утра мы просидели в министерстве военно-воздушного флота. Во всех кабинетах радиопередатчики разрывались. Мы же работаем в связке с корсиканцами, вы знаете.
   – Да, мне говорили.
   Сквозь толпу посетителей к столику протиснулся партизан. Он подвинул пустой стул и сел, держа в руке рюмку с бренди. Разговор продолжался по-итальянски:
   – У нас произошла неприятность на виа Канелли. На пропускном пункте. Пришлось ликвидировать двоих охранников.
   – Каков запас? – спросил агент, сидящий справа от Фонтини-Кристи. Это был худощавый парень, державшийся несколько более напряженно, чем его напарник. Он заметил удивленное выражение лица Витторио и пояснил свой вопрос: – Когда, вы думаете, могут поднять тревогу?
   – В полночь. Когда придет ночная смена. Молчащий телефон никого не встревожит. Аппаратура постоянно выходит из строя.
   – Ну и отлично, – сказал второй агент. Он был полнее первого и говорил, медленно подбирая слова. – Насколько я понимаю, вы большевик?
   – Да, – ответил партизан почти враждебно.
   – Нет-нет, все в порядке, – поспешил успокоить его агент. – Я люблю с вами работать. Вы все толковые ребята.
   – Военная разведка вежлива.
   – Кстати, – заметил англичанин, сидящий справа от Витторио. – Я Эппл, Яблоко, а он – Пeap, Груша.
   – Ваше имя нам известно, – сказал Пeap, взглянув на партизана.
   – А как меня зовут, неважно, – усмехнулся партизан. – Я с вами не еду.
   – Так, давайте быстро обсудим наш маршрут. – Эппл волновался, но держал себя в руках. – Кроме того, в Лондоне хотят поддерживать с вами постоянную надежную связь.
   – Мы предполагали, что рано или поздно речь об этом зайдет.
   И они завели беседу, которая Витторио казалась поразительной. Говорили о маршрутах передвижения, о кодах и радиочастотах так, словно обсуждали котировку бумаг на фондовой бирже. Часто упоминали о необходимости «убрать» или «ликвидировать» людей, занимающих различные посты, – для них это были не человеческие существа, а нежелательные факторы, от которых надо избавиться.
   Что же за люди – эти трое? Эппл, Пеар, безымянный большевик с фальшивым удостоверением личности. Люди, которые убивали без гнева и без сожалений.
   Он вспомнил Кампо-ди-Фьори. Слепящие лучи прожекторов, выстрелы и смерть. Теперь и он мог убивать. Жестоко, дико – но говорить о смерти так, как эти трое, не мог.
   – …добраться до траулера, который известен береговому патрулю, поняли? – Эппл обращался к нему, но он не слушал.
   – Извините, я задумался, – ответил Витторио.
   – Нам предстоит неблизкий путь, – сказал Пеар. – Более пятидесяти миль до берега, а потом минимум три часа плыть морем. Всякое может случиться.
   – Я постараюсь быть повнимательнее.
   – Одного старания мало, – сказал Эппл, с трудом сдерживая раздражение. – Уж не знаю, чем вам обязан Форин Офис,[3] но вы для них важная птица. Нам голову оторвут, если мы не доставим вас целым и невредимым. Так что слушайте внимательно. Корсиканцы доставят нас к побережью. Придется четыре раза менять машины…
   – Погодите! – Партизан перегнулся через стол и сжал Эпплу руку. – Парень, который сидел тут с вами в заляпанных краской ботинках… где вы с ним встретились? Быстро!
   – Здесь, в Альбе. Минут двадцать назад.
   – Кто первый пошел на контакт?
   Англичане переглянулись. Мгновенно встревожившись, Эппл ответил:
   – Он.
   – Исчезаем! Немедленно! Через кухню.
   – Что? – спросил Пеар, глядя на стойку бара.
   – Он уходит, – сказал партизан. – А должен был дождаться меня.
   Здоровяк пробирался через толпу к выходу. Он старался сделать это как можно незаметнее – просто понадобилось в туалет и все.
   – Что ты думаешь? – спросил Эппл.
   – Я думаю, что в Альбе полным-полно парней с запачканными краской башмаками. Они дожидаются незнакомцев, которые рассматривают ботинки каждого встречного. – Коммунист встал из-за стола. – Кто-то выдал пароль. Такое иногда случается. Корсиканцам придется его менять. А теперь идем!
   Англичане встали, не подавая вида, что спешат. Витторио последовал их примеру. Он тронул партизана за рукав. Коммунист вздрогнул: он не спускал глаз со здоровяка и уже готов был нырнуть в толпу.
   – Я хочу тебя поблагодарить.
   Партизан обернулся к Витторио:
   – Вы теряете время!
   Англичане точно знали, где находится кухня, а значит, и выход из кухни. В переулке было очень грязно. У дощатых стен стояли мусорные ящики. Переулок связывал пьяцца Сан-Джорно с улицей, но был так тускло освещен и завален мусором, что сюда редко кто заглядывал.
   – Сюда! – сказал Эппл, повернув налево, в противоположную от площади сторону. – Быстрее.
   Они выбежали из переулка. На улице было много народу и торговцев, среди которых можно было затеряться. Эппл и Пеар перешли на спокойный шаг, Витторио тоже. Он заметил, что агенты охраняют его с обеих сторон.
   – Не уверен, что этот красный прав, – сказал Пеар. – Может, тот парень просто увидел знакомого. Его поведение не вызывало подозрений.
   – У корсиканцев особый язык, – вмешался Витторио и, едва не сбив с ног встречного прохожего, извинился. – Не мог он распознать это, поговорив с ним?
   – Бросьте это, – резко сказал Эппл.
   – Что?
   – Бросьте свою дурацкую вежливость. Она не вяжется с вашей одеждой. Отвечаю на ваш вопрос: корсиканцы повсюду используют местных. Все так делают, мы – тоже. Эти люди – низший уровень, простые посыльные.
   – Ясно. – Фонтини-Кристи посмотрел на человека, который называл себя Эппл. Он шел небрежной походкой, но глазами внимательно обшаривал укрытую тьмой улицу. Витторио обернулся и взглянул на Пеара. Он делал то же, что и его напарник: изучал лица прохожих, проезжавшие мимо автомобили, подворотни в домах по обеим сторонам улицы.
   – Куда мы идем? – спросил Фонтини-Кристи.
   – Остановимся за квартал от того места, где нам велел быть наш корсиканец, – ответил Эппл.
   – Но мне казалось, что вы подозреваете его.
   – Они нас не увидят, так как не знают, кого надо искать. Большевик будет следить за этим Corsa на площади. Если все окажется в порядке, они вернутся вместе. Если нет и если наш друг сумеет управиться, он будет один, – ответил Пеар.
   Торговые ряды повернули налево к пьяцца Сан-Джорно. У входа на площадь стоял фонтан с круглым бассейном, дно которого было захламлено обрывками бумаги и пустыми бутылками. На бортике бассейна сидели мужчины и женщины, полоскали руки в грязной воде; дети кричали и бегали по булыжной мостовой, родители наблюдали за ними.
   – Дорога позади, – сказал Эппл, прикуривая сигарету и указывая жестом в сторону широкой мостовой, которую можно было разглядеть сквозь струи фонтана, – это виа Лигата. Она ведет к прибрежному шоссе. Двумястами ярдами ниже тот переулок, где, как сказал Corso, нас будет ждать такси.
   – А если переулок случайно окажется тупиком? – В вопросе Пеара сквозило презрение. Он не ждал ответа.
   – Надо же, какое совпадение: я думал о том же. Давай-ка выясним. Вы, – обратился Эппл к Витторио, – оставайтесь с моим партнером и делайте точно то, что он вам скажет.
   Агент бросил спичку на землю, глубоко затянулся и быстро пошел по мостовой к фонтану. Когда до бассейна оставалось совсем немного, он замедлил шаг и вдруг, к удивлению Витторио, исчез, растворился в толпе.
   – Он довольно ловко делает это, не так ли? – сказал Пеар.
   – Я не вижу его. Не различаю.
   – И не должны. Такой маневр, проделанный должным образом, может быть весьма эффективным. – Он пожал плечами. – Пойдем. Идите рядом со мной и говорите что-нибудь. И жестикулируйте. Вы, ребята, машете руками как сумасшедшие.
   Витторио улыбнулся банальности, сказанной англичанином. Но когда они влились в толпу, он убедился, что люди и в самом деле постоянно размахивают руками, обмениваются оживленными жестами и возгласами. Англичанин знал итальянцев. Витторио не отставал от агента, восхищенный решительностью этого человека. Неожиданно Пеар схватил его за рукав и рванул влево, увлекая к только что освободившимся местам на бортике бассейна. Фонтини-Кристи удивился: он думал, что их цель заключалась в том, чтобы как можно скорее и незаметнее добраться до виа Лигата.
   Потом он понял: опытный глаз профессионала увидел то, чего дилетант не заметил, – сигнал.
   Витторио сел справа от агента, опустив голову. Первое, что бросилось ему в глаза, – пара изношенных башмаков с пятнами оранжевой краски на потертой коже. Единственная пара неподвижных башмаков среди шевелящихся теней двигающихся тел. Затем Витторио поднял глаза и застыл. Шофер-партизан обхватил тяжелое тело корсиканского связного так, как будто поддерживал перебравшего друга. Но связной не был пьян. Его голова упала на грудь, открытые глаза смотрели в надвигающуюся тьму. Он был мертв.
   Витторио оперся на бортик бассейна, загипнотизированный тем, что увидел. Узкая непросыхающая струйка крови намочила сзади рубашку корсиканца, стекала вниз по камням внутренней стенки фонтана, смешиваясь с грязной водой, образуя круги и полукруглые завихрения в мигающем свете уличных фонарей.
   Рука партизана держала рубашку, скомкав ткань вокруг кровавого пятна, пальцы и запястье намокли. В стиснутой ладони виднелась рукоятка ножа.
   Фонтини-Кристи попытался справиться с потрясением.
   – Я надеялся, что вы остановитесь, – сказал коммунист англичанину.
   – Едва не миновали, – ответил Пеар на своем слишком правильном итальянском. – Но я заметил, как с этого места вскочила парочка. – Агент указал на край бассейна, где сидели он и Витторио. – Это ваши, я полагаю.
   – Нет. Когда вы подошли, я сказал, что моего друга сейчас стошнит. Конечно, это ловушка. Вроде рыбачьей сети: они не знают, кого поймают. Пароль раскрыли прошлой ночью. Тут околачивается человек десять провокаторов, рыщут в поисках добычи. Обложили со всех сторон.
   – Мы сообщим корсиканцам.
   – Нет смысла. Все равно завтра будет другой пароль.
   – Значит, такси и есть ловушка?
   – Нет. Это вторая приманка. Они не хотят рисковать. Таксист доставит добычу прямехонько в западню. Только он знает, куда ехать, он – из верхнего эшелона.
   – Где-то поблизости должны быть другие. – Пеар приложил ладонь к губам: он размышлял.
   – Несомненно.
   – Но кто?
   – Можно узнать. Где Эппл?
   – Теперь уже, наверное, на виа Лигата. Мы разделились на случай, если с нами что-нибудь стрясется.
   – Идите к нему. Кое-что стряслось, только не со мной.
   – Да, вижу…
   – Пресвятая Мадонна! – тихо воскликнул Витторио, не в силах больше молчать. – Вы держите мертвеца посреди площади и болтаете, точно две кумушки.
   – Нам есть что обсудить, синьор. Помолчите и слушайте. – Партизан перевел взгляд на англичанина, который едва обратил внимание на возглас Фонтини-Кристи. – Постарайтесь добраться до Эппла за две минуты. Потом я отпущу нашего корсиканца, он сползет в воду спиной кверху, чтобы был виден нож. Начнется паника. Я закричу. Этого должно хватить.
   – А мы будем следить за такси, – прервал его Пеар.
   – Да. Когда паника усилится, обратите внимание на тех, кто переговаривается. Проследите, кто пойдет проверять, что случилось.
   – И потом мы возьмем это чертово такси и смоемся! – заключил агент решительно. – Отличный план. Надеюсь, нам еще удастся вместе поработать. – Англичанин встал. Витторио, почувствовав руку Пеара на своем плече, тоже поднялся.
   – А вы, – сказал партизан, глядя на Витторио и все еще удерживая массивное тело убитого, – запомните вот что. Часто серьезные разговоры безопаснее всего вести в гуще людей. И нож в толпе трудно заметить. Запомните это.
   Витторио смотрел на партизана и не понимал, хотят ли его унизить или нет.
   – Запомню, – ответил Витторио.
   Они быстро пошли к виа Лигата. По противоположной стороне Эппл медленно приближался к переулку, где должно было стоять такси. Уличные фонари здесь были совсем тусклые.
   – Теперь надо поторопиться. Вон он! – сказал Пеар по-английски. – Прибавьте шагу, но не бегите.
   – Может, нам нагнать его? – спросил Витторио.
   – Нет, когда один человек переходит улицу, это меньше бросается в глаза, чем когда это делают двое… Ладно. Стойте.
   Пеар достал коробку спичек из кармана. Зажег одну. В ту же секунду он затушил спичку и бросил ее на тротуар, точно пламя обожгло ему пальцы, тут же зажег вторую и поднес ее к сигарете, которую сунул в рот.
   Менее чем через минуту к ним подошел Эппл. Пеар пересказал ему предложенный партизаном план. Потом они молча пошли, обгоняя одиноких пешеходов, по направлению к переулку. Шагах в тридцати от угла под тусклым фонарем стояло такси.
   – Ну не странно ли? – сказал Эппл, поставив ногу на выступ дома и подтягивая носок. – Это и впрямь тупик.
   – Солдаты где-то рядом. У тебя надет глушитель? У меня нет.
   – Да. Надень свой.
   Пеар повернулся лицом к стене и достал из внутреннего кармана пиджака пистолет. Свободной рукой он залез в наружный карман, вытащил черный цилиндр длиной в четыре дюйма с отверстиями на металлической поверхности и навинтил его на ствол. Затем сунул пистолет обратно во внутренний карман пиджака – и тут со стороны площади донесся шум.
   Сначала послышались нечленораздельные крики. А затем поднялся общий вопль:
   – Polizia! A guale punto polizia! Assassinio! Omicidio![4]
   С площади по улице побежали женщины и дети, за ними – мужчины, отдавая распоряжения неизвестно кому. Сквозь крики слышались слова:
   – Uomo con arancia scarpe, мужчина в оранжевых ботинках!
   А потом они увидели и партизана, бегущего в толпе по улице. Он остановился шагах в десяти от Фонтини-Кристи и заорал:
   – Я видел их! Я видел их! Я был совсем рядом! Этот парень в забрызганных краской ботинках – его пырнули ножом в спину!
   Из темной подворотни дома вынырнул человек и направился прямо к партизану.
   – Эй ты! Иди сюда!
   – Что?
   – Я из полиции. Что ты видел?
   – Полиция? Слава Богу! Пойдемте со мной. Там двое. В свитерах.
   Прежде чем агент успел его расспросить, партизан уже устремился обратно к площади, пробираясь сквозь толпу бегущих навстречу людей. Полицейский колебался и посмотрел в тускло освещенный переулок-тупик. Там в нескольких шагах от такси переговаривались трое мужчин. Полицейский жестом подозвал их. Двое рванулись с места за офицером в штатском, который уже бежал в сторону пьяцца Сан-Джорно, пытаясь нагнать партизана.
   – У машины остался один. Это шофер, – сказал Эппл. – Ну, пошли.
   Дальше все было как во сне. Витторио пошел за обоими агентами через виа Лигата в переулок. Стоящий у такси мужчина сел на место водителя. Эппл подошел к машине, открыл дверцу и, ни слова не говоря, поднял пистолет. Раздался глухой выстрел. Человек навалился на руль, Эппл отпихнул его к правой дверце.
   Пеар велел Фонтини-Кристи:
   – На заднее сиденье! Быстро!
   Эппл повернул ключ зажигания. Такси было старенькое. Зато двигатель – новый и мощный. Кузов от обычного «Фиата», но мотор, подумал Витторио, производства «Ламборджини».
   Машина рванулась с места, свернула налево и помчалась на полной скорости по виа Лигата. Эппл бросил через плечо Пеару:
   – Посмотри, что в «бардачке». На этой развалюхе катались очень важные люди.
   Пеар перегнулся через спинку переднего сиденья и через труп шофера. Он открыл панель «бардачка» и выхватил оттуда бумаги. Когда он оторвался от приборной доски, машина резко вильнула в сторону. Эппл вывернул руль, чтобы пропустить два автомобиля. Тело итальянца свалилось на руки Пеару. Он ухватил труп за безжизненную шею и с силой отшвырнул на пол.
   Витторио смотрел не в состоянии уразуметь происходящее. Там, на площади, мертвец плавал в бассейне с ножом в спине, в окровавленной рубашке. Здесь, в полицейской машине без опознавательных знаков, скорчился мертвец с пулей в голове. А далеко отсюда, в небольшом придорожном домике на виа Канелли, лежали еще двое мертвых, которых убил коммунист, спасший ему жизнь. Нескончаемый кошмар сводил его с ума. Он затаил дыхание, отчаянно пытаясь обрести здравый рассудок, хоть на мгновение.
   – Вот оно! – закричал Пеар, потрясая листом плотной бумаги, которую он изучал в неверном свете. – Господи, вот это удача!
   – Пропуск, надо думать? – сказал Эппл, притормаживая перед крутым поворотом.
   – Так и есть! Эта чертова машина принадлежит тайной полиции. Да эти ребята имеют прямой доступ к Муссолини!
   – Надо думать! – кивнул Эппл. – У этой колымаги зверский мотор!
   – Двигатель «Ламборджини», – тихо сказал Витторио.
   – А? – переспросил Эппл, перекрывая рев мотора. Они подъезжали к пригородам Альбы.
   – Я говорю: «Ламборджини».
   – Да, – сказал Эппл, явно не зная, что это такое. – Вы нам объясняйте все эти вещи. Итальянские дела. Пока мы не добрались до моря, нам это понадобится.
   Пеар обернулся к Фонтини-Кристи. Приятное лицо англичанина едва виднелось в темноте. Он говорил мягко, но настойчиво:
   – Не сомневаюсь, все это для вас дико и, вероятно, страшно. Но этот красный был прав. Запоминайте все, что сможете запомнить. Самое трудное в нашем ремесле не делать то, что мы делаем, а привыкнуть это делать, если вы понимаете, что я хочу сказать. Примириться с тем, что все это на самом деле, – вот на что нужно опереться. Мы все через это прошли, да и проходим постоянно. Конечно, это жестоко. Но кто-то должен взять это на себя. Так нас учили. Я вам вот что скажу: вы сейчас на практике получаете массу полезных навыков. Согласны?
   – Пожалуй, – ответил Витторио тихо, вглядываясь в ленту дороги, стремительно бегущую под колеса «Фиата» в свете фар. И похолодел от внезапно возникшего вопроса.
   Полезных навыков – для чего?

Глава 5

31 декабря 1939 года
Челле-Лигуре, Италия
   Это были два часа безумия. Они свернули с прибрежного шоссе, бросили тело убитого шофера в поле, раздев донага, не оставив никаких опознавательных знаков.
   Потом вернулись на шоссе и помчались на юг, к Савоне. Дорожные патрульные посты были такие же, как на виа Канелли: одинокие сторожки у телефонных будок, по двое солдат при каждой. Из четырех постов три миновали с легкостью. Солидный документ, из которого явствовало, что автомобиль приписан к секретной полиции, вызывал уважение и нескрываемый страх. Переговоры на всех трех постах вел Фонтини-Кристи.
   – Вы чертовски быстро схватываете, – похвалил его приятно удивленный Эппл. – И хорошо, что вы остались сидеть сзади. Вы опускаете стекло, как пенджабский принц.
   Свет фар выхватил из тьмы дорожный знак: «ENTRARE MON– TENOTTE SUD».[5]
   Витторио узнал название: это был один из множества городков, теснящихся на побережье Генуэзского залива. Он видел этот знак десять лет назад: они с женой ехали тогда по прибрежному шоссе в Монте-Карло, это была их последняя поездка. Путешествие, завершившееся неделю спустя ее гибелью. Ночью, в мчащемся автомобиле.
   – Побережье, наверное, в пятнадцати милях отсюда, – неуверенно сказал Эппл, оторвав Фонтини-Кристи от дум.
   – Скорее в восьми, – поправил его Витторио.
   – Вы знаете эту местность? – спросил Пеар.
   – Я не раз ездил в Виллафранку (почему он не сказал: Монте-Карло? Неужели это название для него слишком символично?). Обычно я ездил по Туринскому шоссе, но иногда – по прибрежному шоссе от Генуи. Монтенотте-Сюд известен своими гостиницами.
   – Тогда, может быть, вы знаете дорогу к северу от Савоны, которая идет через горы, по-моему, в Челле-Лигуре?
   – Нет. Тут везде горы… Но я знаю Челле-Лигуре. Это приморский городок неподалеку от Альбисолы. Мы едем туда?
   – Да, – сказал Эппл. – Там у нас запасное место встречи с корсиканцами. Если бы что-нибудь случилось, мы должны были бы отправиться в Челле-Лигуре к рыбацкому пирсу на южном берегу залива. Там есть док, помеченный зеленым флажком.
   – Ну, кое-что действительно случилось, как говорится, – вмешался Пеар. – Я уверен, что какой-нибудь корсиканец сейчас бродит по Альбе и недоумевает, куда мы подевались.
   Через несколько сот ярдов свет фар вырвал из ночной тьмы двух солдат, стоящих посредине дороги. Один держал винтовку наперевес, а другой поднял руку, приказывая им остановиться. Эппл притормозил «Фиат», глохнущий мотор заурчал.
   – Давайте сыграйте еще раз свою роль, – сказал он Витторио. – Уничтожьте их презрением.
   Англичанин не стал сворачивать к обочине, давая понять, что пассажиры автомобиля не предполагают задержаться надолго.
   Один из патрульных оказался лейтенантом, его напарник – капралом. Офицер приблизился к окну Эппла и лихо отсалютовал оборванцу.
   «Слишком лихо», – подумал Витторио.
   – Ваше удостоверение, синьор, – сказал офицер любезно.
   «Слишком любезно».
   Эппл протянул удостоверение и махнул рукой в сторону заднего сиденья. Настала очередь Витторио.
   – Мы из секретной службы. Генуэзский гарнизон. И очень торопимся. У нас неотложное дело в Савоне. Вы исполнили свой долг, а теперь немедленно пропустите нас.
   – Прошу прощения, синьор. – Офицер взял документ из рук Эппла, внимательно его изучил, потом сложил и вежливо сказал: – Позвольте взглянуть на ваши удостоверения. Сейчас на дорогах движение небольшое, и мы проверяем все машины.
   Фонтини-Кристи с внезапным раздражением хлопнул ладонью по спинке переднего сиденья.
   – Вы не подчиняетесь приказу! Пусть наша внешность не вводит вас в заблуждение. Мы едем по государственному делу и опаздываем в Савону.
   – Да. Только я должен это прочесть…
   «Но он не читает», – подумал Витторио. При таком слабом свете человек не стал бы складывать бумагу к себе; если бы вообще сложил, то от себя– чтобы падало больше света. Лейтенант просто тянул время. А капрал подошел к правой дверце «Фиата», все еще держа винтовку наперевес, но его левая рука теперь переместилась вниз по стволу. Любой охотник понял бы, что это значит: он приготовился стрелять.
   Фонтини-Кристи откинулся на сиденье, свирепо выругавшись.
   – Назовите мне свое имя и имя вашего командира!
   Эппл подался чуть вправо, пытаясь заглянуть в зеркальце заднего вида, но не сумел, иначе заметили бы патрульные. Зато Фонтини-Кристи, изображающему гнев, не нужно было об этом заботиться. Он взмахнул рукой за плечами Пеара, словно его терпение лопнуло.
   – Вы, возможно, меня не расслышали, лейтенант! Назовите ваше имя и имя вашего командира!
   В зеркальце он ее увидел. Она стояла довольно далеко, едва попадая в зону обзора, с трудом различимая даже через стекло. Машина съехала с дороги, наполовину оказавшись на поле, которое окружало шоссе. Из нее вылезали двое, еле видимые, они не спешили.
   – Марчетти, синьор. Мой командир – полковник Бальбо. Генуэзский гарнизон.
   Витторио поймал взгляд Эппла в зеркале, чуть заметно кивнул и медленно повернул голову к заднему окну. Одновременно он быстро постучал пальцами по шее Пеара. Агент понял.
   Без предупреждения Витторио открыл дверцу. Капрал направил на него винтовку.
   – Опустите винтовку, капрал. Если уж ваш командир считает допустимым задерживать меня, я употреблю время с пользой. Я майор Альдо Равена, секретная служба, из Рима. Я произведу инспекцию его поста. И облегчусь.
   – Синьор! – крикнул лейтенант.
   – Вы обращаетесь ко мне? – надменно спросил Фонтини-Кристи.
   – Прошу прощения, майор. – Лейтенант не выдержал и бросил косой взгляд за спину, на дорогу. – У нас нет туалета.
   – Но вы же где-то справляете нужду, а? В поле, должно быть, не очень удобно. Возможно, Рим установит удобства. Я позабочусь.
   Витторио быстрым шагом направился к небольшой сторожке. Как он и ожидал, капрал последовал за ним. Дверь была открыта. Он вошел. Как только капрал оказался внутри, Фонтини-Кристи резко обернулся и ткнул пистолет ему под подбородок. Он прижал дуло к горлу капрала, а левой рукой схватился за ствол винтовки.
   – Если ты пикнешь, я тебя пристрелю! – прошептал Витторио. – А я не хочу тебя убивать.
   В широко раскрытых глазах капрала стоял ужас: он был явно не из храбрецов. Фонтини-Кристи, крепко сжимая ствол винтовки, спокойно и точно отдавал приказания:
   – Позови офицера. Объясни, что я звоню по вашему телефону, а ты не знаешь, что делать. Скажи, что я звоню в Генуэзский гарнизон. Этому полковнику Бальбо. Живо!
   Капрал прокричал то, что от него требовалось, выразив свое замешательство и страх. Витторио прижал его к стене за дверью. Ответ лейтенанта тоже выдал страх: возможно, он совершил ужасную ошибку.
   – Я только выполняю приказ! Я получил приказ из Альбы.
   – Скажи ему, что к телефону сейчас подойдет полковник Бальбо, – прошептал Фонтини-Кристи. – Ну!
   Капрал повиновался. Витторио услышал топот ног лейтенанта, бегущего от «Фиата» к сторожке.
   – Если хочешь жить, лейтенант, снимай портупею с кобурой и вставай с капралом у стены!
   Лейтенант оторопел. У него отвисла челюсть. Фонтини-Кристи ткнул его винтовкой в живот. Перепуганный офицер заморгал, судорожно глотнул и повиновался. Витторио крикнул по-английски:
   – Я их разоружил. Теперь не знаю, что с ними делать.
   Пеар прокричал в ответ:
   – Что делать? Черт побери, вы просто чудо! Отправьте офицера к нам. Объясните ему, что мы не спускаем его с мушки. Пусть подойдет к машине со стороны Эппла. Мы с ним разберемся.
   Фонтини-Кристи перевел приказ. Подталкиваемый пистолетом Витторио, офицер выскочил из двери и побежал к машине.
   Через десять секунд снаружи послышался голос офицера:
   – Эй, вы там, из Альбы! Это не та машина! Произошла ошибка!
   Прошло несколько секунд, прежде чем ему ответили два сердитых мужских голоса:
   – Что такое? Кто они?
   Витторио увидел, как из густой тьмы поля вынырнули двое. Это были солдаты с винтовками. Лейтенант ответил:
   – Это секретная служба из Генуи. Они тоже ищут машину из Альбы.
   – Матерь Божья! Сколько их?
   И вдруг лейтенант отпрянул от дверцы «Фиата» и заорал, прячась за капралом:
   – Стреляйте! Стреляйте! Они не…
   Раздались глухие выстрелы английских пистолетов. Пеар распахнул заднюю дверцу справа и, прикрываясь ею как щитом, стал стрелять по приближающимся солдатам. В ответ раздался ружейный выстрел. Одинокая пуля, выпущенная умирающим, ударилась об асфальт. Лейтенант вскочил и помчался к полю, пытаясь скрыться во тьме. Эппл выстрелил – три хлопка и три резкие вспышки. Лейтенант с криком согнулся и упал в грязь.
   – Фонтини! – крикнул Эппл. – Прикончи капрала и иди сюда!
   Губы капрала задрожали, в глазах появились слезы. Он слышал приглушенные выстрелы, крики и понял приказ без перевода.
   – Нет, – сказал Фонтини-Кристи.
   – Черт тебя побери! – заорал Эппл. – Делай что сказано! Тут я приказываю. У нас нет времени – мы не можем рисковать!
   – Ошибаешься! Мы потеряем больше времени и будем рисковать сильнее, если не найдем дорогу на Челле-Лигуре. Этот капрал нам ее покажет.

   Он показал дорогу. Витторио вел машину, капрал сидел рядом с ним впереди. Фонтини-Кристи знал местность; если произойдет что-то непредвиденное, он сумеет найти выход. Это он уже доказал.
   – Успокойся, – сказал Фонтини-Кристи по-итальянски испуганному капралу. – Помоги нам, и тебя никто не тронет.
   – Что теперь со мной будет? Они же скажут, что я покинул пост!
   – Глупости! На тебя напали и под страхом смерти заставили поехать с нами, чтобы служить прикрытием. У тебя не было выбора.
   Они приехали в Челле-Лигуре без двадцати одиннадцать, улочки рыбачьей деревни были почти безлюдны. У большинства местных жителей рабочий день начинался в четыре утра, и десять вечера здесь считалось поздним временем. Фонтини-Кристи въехал на автостоянку позади рыбного рынка рядом с широкой набережной. Напротив был главный участок порта.
   – Где патрульные? – спросил Эппл. – Где они встречаются?
   Сначала капрал не понял. Витторио объяснил:
   – Когда ты здесь караулишь, где ты поворачиваешь?
   – А, понятно. – Капрал успокоился, он явно старался помочь. – Не здесь, чуть подальше. Выше. То есть ниже.
   – Черт! – заорал Эппл и схватил итальянца за волосы.
   – Так ничего не добьешься, – сказал Витторио по-английски. – Парень боится.
   – Я тоже! – рявкнул агент. – Нам надо найти док с зеленым флажком, в доке траулер. Мы же не знаем, что сейчас происходит в той проклятой сторожке. А тут на пирсах полно вооруженных солдат – один выстрел поднимет на ноги всю округу. Мы не знаем, какие приказы переданы по радио морским патрулям. Я страшно боюсь!
   – Вспомнил! – закричал капрал. – Налево. По улице и налево. Нас привозили на грузовике, мы шли к пирсам и ждали разводящего. Он передавал нам маршрут патрулирования и уходил.
   – Где? Где точно, капрал? – настаивал Пеар.
   – Следующая улица. Я уверен.
   – Это около сотни ярдов? – спросил Пеар, глядя на Фонтини-Кристи. – А до следующей улицы еще ярдов сто, так?
   – Какие соображения? – спросил Эппл, отпустив капрала, но на всякий случай держа обе руки на спинке сиденья.
   – Такие же, как и у тебя, – ответил Пеар. – Снимаем часового на полпути – так мы меньше рискуем засветиться. Когда мы его обезвредим, пойдем в тот док с зеленым флажком, а там, надеюсь, нас ждет корсиканец.
   Они перешли набережную и пошли по дорожке, ведущей к докам. Темнота была насыщена запахом рыбы да скрипом полусотни лодок, мерно колышущихся у стапелей. Повсюду виднелись развешанные сети, за мостками пирса слышался плеск моря. Над лодками покачивались фонари, где-то вдалеке концертино выводило нехитрую мелодию.
   Витторио и Пеар ступили на мостки, влажные доски заглушали их шаги. Эппл и капрал остались стоять в тени. Мостки были ограждены с обеих сторон металлическими перилами. Внизу плескалась вода.
   – Видишь часового? – вполголоса спросил Фонтини-Кристи.
   – Нет, – прошептал агент. – Но я его слышу. Он ходит и постукивает по перилам. Прислушайся.
   Витторио не сразу различил слабые металлические звуки сквозь ритмичное шуршание дерева и воды. Да, точно. Легкое постукивание. Безотчетное действие человека, утомленного скучной работой.
   Вдали, в нескольких сотнях футов от них, в тусклом свете фонаря появилась фигура солдата. Винтовка стволом вниз висела на левом плече. Он шел вдоль перил и правой рукой постукивал в такт шагам.
   – Когда он подойдет поближе, попроси у него закурить, – сказал Пеар. – Притворись пьяным. Я тоже притворюсь.
   Часовой приближался. Увидев их, он вскинул винтовку и передернул затвор, остановившись шагах в пятнадцати от них.
   – Стой! Кто здесь?
   – Двое рыбаков без курева, – ответил Фонтини-Кристи заплетающимся языком. – Слышь, будь другом, дай пару сигареток. Даже одну, мы поделимся.
   – Ты пьян, – сказал солдат. – На пирсе комендантский час. Как вы тут оказались? Сегодня же весь день объявляли по репродукторам.
   – Мы провели день с девками в Альбисоле, – объяснил Витторио, качнувшись и схватившись рукой за перила. – Мы сегодня слушали только пластинки и скрип кроватных пружин.
   – Молодец, – прошептал Пеар.
   Часовой неодобрительно покачал головой. Он опустил винтовку и подошел, ища сигареты в кармане.
   – Вы, лигурийцы, еще хуже неаполитанцев. Я служил в Неаполе.
   Витторио увидел, как за спиной солдата из тьмы вырос Эппл. Он заставил капрала лечь на землю и не двигаться. В руках Эппл держал тонкую проволоку.
   Витторио не успел понять, что происходит, как Эппл прыгнул и двумя стремительными движениями крест-накрест захлестнул на шее часового проволоку, потом ткнул его коленом в поясницу. Солдат судорожно выгнулся и рухнул на землю.
   Раздался короткий страшный всхлип, потом стук упавшего на мостки тела.
   Пеар подбежал к капралу и приставил пистолет к его виску.
   – Ни звука! Понял? – Это был приказ, который не подлежал обсуждению. Капрал молча поднялся с земли.
   Фонтини-Кристи взглянул на распростертого на мостках часового. Лучше бы он не видел того, что предстало его взору при тусклом свете фонаря. Шея солдата была распорота, и кровь темным потоком текла из его обезображенного горла. Эппл подтолкнул тело к краю мостков и сбросил вниз. Оно с глухим всплеском упало в воду. Пеар поднял винтовку и сказал по-английски:
   – Пошли. Вон туда.
   – Пойдем, – сказал Фонтини-Кристи и тронул за руку дрожащего от ужаса капрала. – У тебя нет выбора.
   Зеленый флажок безжизненно висел на флагштоке, ветра не было. У пирса стояли на приколе несколько лодок. Кажется, он выдавался в море дальше остальных. Все четверо спустились по деревянным ступенькам вниз. Эппл и Пеар шли впереди, держа руки в карманах. Оба англичанина явно чувствовали себя неуверенно. Витторио понял, что они нервничают.
   Вдруг внезапно, без оклика, без единого звука справа и слева от них выросли фигуры вооруженных людей. Они стояли в лодках – пятеро, нет, шестеро мужчин в рыбацкой одежде.
   – Вы Георг Пятый? – резко спросил мужчина из ближайшей к агентам лодки.
   – Слава Богу! – с облегчением произнес Пеар. – Мы едва унесли ноги.
   Услышав английскую речь, мужчины убрали оружие за пояса и в карманы. Люди высыпали на пирс и вполголоса заговорили все сразу.
   На корсиканском диалекте.
   Один из них, явно главный, обратился к Эпплу:
   – Идите на дальний конец пирса. У нас там самый быстроходный траулер в Бастии. А итальяшку мы берем на себя. Его месяц будут искать!
   – Нет! – Фонтини-Кристи встал между ними. Он взглянул на Пеара. – Мы дали ему слово, что, если он нам поможет, мы сохраним ему жизнь.
   Эппл раздраженно прошептал в ответ:
   – Вот что. Ты нам здорово помог, но не ты тут командуешь. Иди к траулеру.
   – Не пойду, пока этот парень не вернется на берег. Мы же обещали ему. – Он повернулся к капралу. – Возвращайся. Тебе не причинят вреда. Когда дойдешь до прибрежного шоссе, зажги спичку.
   – А если я скажу «нет»? – спросил Эппл, удерживая капрала за гимнастерку.
   – Тогда я никуда не пойду.
   – Черт! – Эппл отпустил капрала.
   – Проводи его, – обратился Витторио к корсиканцу. – Проследи, чтобы ваши люди его пропустили.
   Корсиканец сплюнул.
   Капрал припустил к берегу. Фонтини-Кристи взглянул на англичан.
   – Простите, – сказал он, – сегодня было достаточно убийств.
   – Чертов дурак! – буркнул Эппл.
   – Поспешим, – сказал корсиканец. – Нам пора отчаливать. Там, за рифами, сильное волнение. А вы, ребята, совсем сдурели.
   Они подошли к краю пирса и один за другим спрыгнули на палубу траулера. Двое корсиканцев остались на пирсе. Они отвязали просмоленные канаты, угрюмый командир корсиканцев запустил двигатель.
   …Все произошло совершенно неожиданно.
   Со стороны прибрежного шоссе раздались ружейные выстрелы. Потом слепящий луч прожектора с берега пронзил тьму, раздались крики солдат. Послышался голос капрала:
   – Вон там! В конце дока! Рыболовецкий траулер! Поднимите тревогу!
   Одного из корсиканцев на пирсе ранило. Он упал на мостки, в последнюю секунду ему все же удалось отвязать канат от чугунной чушки.
   – Прожектор! Вырубите прожектор! – заорал корсиканец из рубки, запуская машину на полную мощность и направляя траулер в открытое море.
   Эппл и Пеар свинтили со своих пистолетов глушители, чтобы точнее стрелять. Эппл первым поднялся над планширом и несколько раз нажал на спусковой крючок, упершись локтем в борт. Прожектор вдали разорвался. В тот же самый момент пули с берега ударили в борт около головы Эппла. Агент отскочил в сторону, закричав от боли.
   Ему прострелили руку.
   Но корсиканец уже вывел быстроходный траулер в спасительную тьму открытого моря. Они ушли из Челле-Лигуре.
   – Наша цена возрастает, англичанин! – заорал корсиканец у штурвала. – Вы, сучьи лапы! Вы заплатите за эту дурацкую выходку! – Он свирепо посмотрел на Фонтини-Кристи, скорчившегося у борта. Их глаза встретились, корсиканец злобно сплюнул.
   Эппл привалился к свернутому канату. В ночном сумраке Витторио разглядел, что англичанин рассматривает кровавое месиво, в которое превратилась его ладонь.
   Фонтини-Кристи встал, подошел к англичанину, оторвал кусок своей рубашки.
   – Дай-ка я обмотаю. Надо остановить кровь.
   Эппл задрал голову и сказал, едва сдерживая ярость:
   – Не суйся ко мне. Твои поганые принципы слишком дорого нам обходятся!
   Море штормило, дул порывистый ветер, волны свирепо били в борт траулера. Они бороздили океан уже минут сорок. Когда стало ясно, что им удалось уйти, корсиканец сбросил ход.
   За гребнями волн, вдали Витторио увидел мерцающий голубой свет: вспыхнет – погаснет. Сигнал с подводной лодки. Корсиканец, стоящий на носу с фонарем в руке, стал подавать свой сигнал. Он поднимал и опускал фонарь, используя планшир как заслон и повторяя сигналы голубого маячка.
   – Ты не можешь связаться с ними по рации? – прокричал Пеар.
   – Все частоты прослушиваются, – ответил корсиканец. – Нас тут же засекут патрульные катера. Мы не сможем откупиться от всех сразу.
   Два судна начали свою осторожную павану в бурных водах, траулер выполнял очередное па, продвигаясь вперед, пока наконец огромное подводное чудище не оказалось точно по правому борту. Фонтини-Кристи был зачарован размерами и величием лодки.
   Теперь их разделяло расстояние в пятьдесят футов, субмарина возвышалась на вздымающихся волнах. На мостике можно было различить четырех человек. Двое перегнулись через металлические поручни, остальные возились с каким-то приспособлением.
   Тяжелый канат взлетел в воздух и упал на палубу траулера. Два корсиканца кинулись на него и судорожно вцепились, словно трос был наделен собственной злой волей. Они закрепили канат в металлическом кольце в середине палубы и дали отмашку людям на мостике.
   Операцию повторили. Но на сей раз с субмарины кинули не только канат, но и холщовый мешок с металлическими кольцами по краям.
   Через одно кольцо была пропущена толстая проволока, которая тянулась к мостику подводной лодки.
   Корсиканцы раскрыли холщовый мешок и достали оттуда нечто похожее на сбрую. Фонтини-Кристи сразу понял, что это: такими «сбруями» пользуются альпинисты, преодолевая высокогорные расщелины.
   Пеар, с трудом удерживая равновесие на ходящей ходуном палубе, подошел к Витторио.
   – Это немного страшно, но вполне безопасно, – крикнул он, перекрывая рев ветра.
   Витторио прокричал в ответ:
   – Пусть сначала переправится Эппл! Надо перевязать ему руку.
   – Нет, вы важнее. И к тому же вдруг эта хреновина оборвется – лучше мы испробуем ее на вас.

   Фонтини-Кристи сидел на железной койке в тесном помещении с металлическими стенами и пил горячий кофе из толстой фарфоровой кружки. Он завернулся во флотское одеяло, ощущая мокрую одежду. Но это его не беспокоило: он был рад наконец остаться один.
   Дверь комнатки отворилась. Это был Пеар. Он принес охапку сухой одежды и бросил ее на железную койку.
   – Вот сухая смена. Вам только не хватало свалиться с воспалением легких. Это было бы некстати, а?
   – Спасибо, – сказал Витторио, вставая. – Как ваш друг?
   – Судовой врач опасается, что он не сможет пользоваться рукой. Врач этого ему не сказал, но он и сам понимает.
   – Мне очень жаль. Я был наивен.
   – Да, – согласился Пеар. – Вы были наивны. – И вышел, оставив дверь открытой.
   Вдруг из коридора послышался шум, мимо двери бежали люди, все в одну сторону – на нос или на корму, Фонтини-Кристи не понял. Из репродуктора без перерыва несся резкий оглушительный свист; металлические двери хлопали, крики усиливались.
   Витторио бросился к открытой двери. У него занялось дыхание: охватила паника беспомощного человека под водой.
   Он столкнулся с английским матросом. Но лицо матроса не было искажено ужасом. Или отчаянием. Он весело улыбался.
   – С Новым годом, приятель! – закричал матрос. – Полночь, старик! 1940-й начался! Новое десятилетие, черт его дери!
   Матрос бросился к соседней двери и с грохотом ее распахнул. Фонтини-Кристи увидел: там царил полнейший бедлам. Матросы сгрудились вокруг офицеров и подставляли кружки, куда те разливали виски. Крики перешли в хохот. Каюту наполнила старинная шотландская песня.
   Новое десятилетие.
   Прошлое десятилетие завершилось смертью. Смерть была повсюду, самая страшная – в белом слепящем свете Кампо-ди-Фьори. Отец, мать, братья, сестры, дети. Погибли. Погибли в одно сокрушительное мгновение. Память о нем выжжена в его мозгу и останется с ним до конца его дней.
   Почему? Почему? Нет объяснения.
   И вдруг он вспомнил. Савароне сказал ему, что поедет в Цюрих. Но ездил он не в Цюрих, а куда-то в другое место.
   Там и можно найти ответ. Но где это?
   Витторио вернулся в свою крошечную металлическую каморку и присел на край железной кровати.
   Началось новое десятилетие.

Часть II

Глава 6

2 января 1940 года
Лондон, Англия
   Мешки с песком.
   Лондон был городом мешков с песком. Мешки были повсюду. В дверных проемах, в окнах, в витринах магазинов, грудами сваленные на улицах. Мешок с песком стал символом. Там, на континенте, Адольф Гитлер поклялся уничтожить Англию, англичане спокойно поверили этой клятве и спокойно, решительно готовились.
   Витторио добрался до лейкенхитского военного аэродрома вчера поздно вечером, в первый день нового десятилетия. Его посадили на самолет без опознавательных знаков на Майорке, встретили в Лейкенхите и провели серию бесед для удостоверения его личности для министерства военно-морского флота. И теперь, когда он оказался в Англии, с ним стали разговаривать спокойно и почтительно: не хочет ли он отдохнуть после утомительного путешествия? В отеле «Савой»? Само собой разумелось, что Фонтини-Кристи, приезжая в Лондон, всегда останавливались в «Савое». Удобно ли ему назначить встречу на завтра на четырнадцать ноль-ноль? В Адмиралтействе. Служба разведки. Пятое управление. Контрразведка.
   Конечно! Господи, ну конечно! Но почему же вы, англичане, этим занимаетесь? Я должен узнать, и я буду молчать, пока не узнаю.
   Портье в «Савое» снабдили его туалетными принадлежностями, пижамой и фирменным «савойским» халатом. Он налил себе полную ванну горячей воды и пролежал в ней так долго, что кожа на кончиках пальцев сморщилась. Затем выпил слишком много бренди и рухнул в постель.
   Он попросил разбудить его завтра в десять, но, разумеется, в этом не было необходимости. Уже в половине девятого сна не было ни в одном глазу. А к девяти он принял душ и побрился. Он заказал английский завтрак в номер и, дожидаясь коридорного, стал звонить в ателье Норкросса на Сэвил-роу. Ему нужно заказать что-нибудь из одежды. Не может же он разгуливать по Лондону в чужом дождевике, свитере и спадающих штанах, которые дал ему агент Пеар в подводной лодке.
   Положив трубку, Витторио вдруг сообразил, что у него нет ни пенни, за исключением десяти фунтов, одолженных в Лейкенхите. Но решил, что у него надежный кредит: скоро он получит перевод из Швейцарии. Ему некогда было думать о материальном обеспечении, пришлось заботиться о том, как остаться в живых.
   Фонтини-Кристи понял, что предстоит сделать немало. И хотя бы для того, чтобы держать в узде страшные воспоминания – неизбывную боль – о Кампо-ди-Фьори, ему надо действовать. Сначала сосредоточиться на простейших вещах, на повседневных мелочах. Ибо, когда он задумывался о главном, он едва не терял рассудок.
   Прошу тебя, Господи, о простейших вещах! Дай мне время, чтобы обрести ясность сознания!

   Он заметил ее в вестибюле «Савоя», пока дожидался дневного администратора, который должен был выдать ему ссуду. Она сидела в кресле и читала «Таймс». На ней был строгий мундир женского подразделения, он не мог понять, какого именно. Темные волосы из-под офицерской фуражки мягко падали на плечи. Где-то он уже видел это лицо, такое лицо не забывается. Но в памяти его всплывала более молодая копия. Этой женщине было на вид лет тридцать пять, той, которую он помнил, – не больше двадцати двух – двадцати трех. Высокие скулы, нос скорее кельтский, чем английский, – резко очерченный, тонкий, слегка вздернутый над полными губами. Он не видел ее глаз, но знал, какие они: ярко-голубые – таких голубых глаз он не видел ни у одной другой женщины.
   Вот что он вспомнил. Голубые глаза, сердито глядевшие на него. Сердито и презрительно. Он не привык к такому отношению и был раздосадован.
   Почему же он ее вспомнил? Когда это было?
   – Синьор Фонтини-Кристи? – Администратор вышел из-за стойки кассира с конвертом в руке. – Как вы и заказывали, тысяча фунтов.
   Витторио взял конверт, положил в карман дождевика и поблагодарил менеджера.
   – Мы заказали для вас лимузин, сэр. Он скоро подъедет. Если вы хотите подождать у себя в номере, мы вам позвоним, когда машина прибудет.
   – Я подожду здесь. Если вас не смущает моя одежда, то меня она тем более не смущает.
   – Пожалуйста, синьор. Мы всегда рады приветствовать у себя Фонтини-Кристи. Ваш отец приедет? Надеемся, он здоров?
   Англия отозвалась на барабанный бой войны, и в «Савое» стали спрашивать о семьях.
   – Нет, он не приедет. – Витторио не стал вдаваться в объяснения. Новость еще не достигла берегов Англии, а если и достигла, то затерялась среди военных сводок. – Кстати, вы не знаете, кто эта дама вон там? В военной форме?
   Менеджер бросил взгляд через полупустой вестибюль.
   – Да, сэр, знаю. Это миссис Спейн. Точнее, была миссис Спейн, они развелись. Но, кажется, она снова вышла замуж. Мистер Спейн точно женился. Она у нас не часто появляется.
   – Говорите, Спейн?
   – Да, сэр. Насколько могу судить, она служит в войсках противовоздушной обороны. Это серьезные люди.
   – Спасибо, – сказал Витторио, вежливо давая понять, что разговор окончен. – Я подожду машину.
   – Конечно. Если мы можем еще что-то сделать для вас, пожалуйста, не стесняйтесь, обращайтесь к нам.
   Администратор отвесил поклон и удалился. Фонтини-Кристи посмотрел на женщину. Она взглянула на часы и опять погрузилась в чтение газеты.
   Он сразу вспомнил фамилию Спейн, а вспомнив фамилию, вспомнил и того, кто ее носил. Это было одиннадцать, нет, двенадцать лет назад: он поехал с Савароне в Лондон, чтобы присутствовать на переговорах отца с «Бритиш-Хэвиленд» – это было частью его делового обучения. Ему представили Спейна в отеле «Лез Амбассадор» как-то вечером: это был молодой парень всего года на два-три старше самого Витторио. Он нашел англичанина забавным, но в общем довольно скучным субъектом. Спейн был типичным сыном Мейфера,[6] из тех, что вполне довольствуются плодами трудов своих предков, не привнося ничего своего, кроме разве что умения разбираться в беговых лошадях. Отцу Спейн не понравился. Об этом старый Фонтини-Кристи не преминул сообщить старшему сыну, что, естественно, побудило сына завязать знакомство.
   Знакомство, оказавшееся очень кратким. Витторио вдруг вспомнил почему. То, что он не сразу вспомнил, доказывало, что он и впрямь выбросил ее из головы – не эту женщину, сидящую в вестибюле гостиницы, а свою жену.
   Его жена тоже приехала с ними в Англию тогда, двенадцать лет назад, ибо старик Фонтини-Кристи считал, что ее присутствие окажет благотворное влияние на его своевольного сына. Но Савароне не знал свою невестку, позднее – да, узнал, но не тогда. Пьянящая атмосфера Мейфера в самый разгар сезона закружила ее.
   Его жена увлеклась Спейном, то ли она его соблазнила, то ли он ее. Витторио не обращал внимания, он сам был занят.
   Вот тогда-то и произошла эта неприятная стычка. Посыпались взаимные упреки, и голубые глаза сердито смотрели на него.
   Витторио пересек вестибюль и остановился у кресла. Бывшая миссис Спейн подняла на него взгляд. В ее глазах мелькнуло сомнение, словно она силилась вспомнить. Но потом она вспомнила, и сомнения не осталось, зато появилось презрение, которое так живо сохранила его память. Их взгляды встретились на секунду – не больше, и она вновь опустила глаза на газетные строчки.
   – Миссис Спейн?
   Она взглянула на него:
   – Моя фамилия Холкрофт.
   – Мы знакомы.
   – Да. Вы Фонтини… – Она замолчала.
   – Фонтини-Кристи. Витторио Фонтини-Кристи.
   – Да. Это было давно. Простите меня, но я очень занята сегодня. Я жду одного человека, и у меня больше не будет возможности просмотреть газету. – Она обратилась к «Таймс».
   Витторио улыбнулся:
   – Вы ловко меня осадили.
   – Это не сложно, – сказала она, не поднимая глаз.
   – Миссис Холкрофт, это было очень давно. Поэт сказал: ничто так не способствует переменам, как годы.
   – Поэт также сказал: «Может ли барс переменить пятна свои?» Я в самом деле очень занята. Всего хорошего.
   Витторио уже собрался откланяться, как вдруг заметил, что у нее чуть дрожат пальцы. Миссис Холкрофт чувствовала себя не столь уж уверенно, как пыталась показать своим надменным видом. Он и сам не знал, почему не ушел, – ему ведь надо было побыть одному. Воспоминания о белом свете и смерти жгли, он не собирался их с кем-то делить. С другой стороны, ему хотелось поговорить. С кем угодно. О чем угодно.
   – Принимаете ли вы извинения за мальчишество двенадцатилетней давности?
   Лейтенант войск противовоздушной обороны взглянула на него.
   – Как ваша жена?
   – Она погибла в автомобильной катастрофе десять лет назад.
   Она не отвела взгляд, но враждебность прошла. Она смущенно заморгала.
   – Извините.
   – Это мне надо извиниться. Двенадцать лет назад вы ждали объяснений. Или утешения. А у меня не было ни того, ни другого.
   Женщина позволила себе слегка улыбнуться. В ее голубых глазах затеплилось – только ли затеплилось? – расположение.
   – Вы были таким самоуверенным молодым человеком. Боюсь, тогда я могла показаться бестактной, невыдержанной. Но сейчас изменилась.
   – Вы были выше тех глупых игр, в которые мы играли. Мне следовало бы это понять.
   – Это обезоруживающие слова… И, думаю, мы уже достаточно обсудили этот предмет.
   – Не хотите ли вы с мужем поужинать со мной сегодня, миссис Холкрофт? – Витторио услышал свои слова, но не был вполне уверен, что произнес их. Они вырвались у него совершенно неожиданно.
   Она не сразу ответила, внимательно глядя на него:
   – Вы и в самом деле этого хотите?
   – Конечно. Я уехал из Италии в спешке, за что должен благодарить ваше правительство, равно как за эту одежду – ваших соотечественников. Я не был в Лондоне несколько лет и почти никого здесь не знаю.
   – Вы меня заинтриговали!
   – Простите?
   – Ну, вы же сами говорите, что покинули Италию в спешке, что на вас одежда с чужого плеча. Возникают вопросы.
   Витторио задумался и сказал тихо:
   – Я был бы вам признателен за понимание, которого не хватило мне десять лет назад. Я бы предпочел, чтобы вы не задавали мне никаких вопросов. Но я хочу тем не менее поужинать с вами. И с вашим мужем тоже, разумеется.
   Она выдержала его взгляд, с любопытством глядя на него. На ее губах заиграла мягкая улыбка: она приняла решение.
   – Спейн – фамилия моего бывшего мужа. Холкрофт – моя девичья фамилия. Джейн Холкрофт. Я поужинаю с вами.
   Их разговор прервал швейцар «Савоя»:
   – Синьор Фонтини-Кристи, ваш лимузин у дверей.
   – Спасибо, – ответил он, не сводя глаз с Джейн Холкрофт. – Я сейчас выйду.
   – Слушаюсь, сэр. – Швейцар поклонился и ушел.
   – Можно мне заехать за вами? Или послать за вами машину?
   – Сейчас надо экономить бензин. Я сама доберусь сюда. В восемь?
   – В восемь. Arrivederci.[7]
   – До встречи.

   Он шел по длинному коридору Адмиралтейства в сопровождении флотского капитана Нейланда, который встретил его внизу у входа. Нейланд был человек средних лет, военный до мозга костей, невероятно довольный собой. А может быть, он просто недолюбливал итальянцев. Несмотря на то что Витторио свободно говорил по-английски, Нейланд отвечал простейшими фразами, повышая голос, словно обращался к умственно отсталому ребенку. Фонтини-Кристи был уверен, что Нейланд не вслушивается в то, что ему рассказывают; человек не может слышать о преследовании, смерти, побеге и ограничиваться банальностями вроде: «Да что вы говорите?», «Неужели?», «В Генуэзской бухте в декабре, должно быть, штормит?».
   Пока они шли, Витторио мысленно сравнивал свое раздражение на Нейланда с благодарностью старому Норкроссу с Сэвил-роу. Капитан Нейланд его разочаровал, зато Норкросс выказал чудеса сноровки. Старый портной одел его с головы до ног в считаные часы.
   Мелочи, сосредоточиться на повседневных мелочах…
   Но главное – сохранять сдержанность на грани ледяного равнодушия, встречаясь с кем угодно из Пятого управления разведки. Сколько еще предстоит узнать, понять! Столь многое вне его разумения. Холодно пересказывая события кошмарной ночи в Кампо-ди-Фьори, нельзя позволить страданию ослепить себя: рассказывать нужно сдержанно, недоговаривая.
   – Сюда, старина, – сказал Нейланд, указывая на массивную резную дверь, которая уместнее смотрелась бы в старинном аристократическом клубе, нежели в военном ведомстве. Капитан толкнул тяжелую дверь с медной ручкой, и Витторио вошел.
   Ничто в громадной комнате не противоречило впечатлению о богато обставленном клубе. Два гигантских окна выходили во внутренний двор. Все здесь было массивным и пышным: портьеры, мебель, лампы и даже трое мужчин за огромным красного дерева столом посреди комнаты. Двое были в мундирах – погоны и орденские планки свидетельствовали об их принадлежности к высшим чинам, неизвестным Фонтини-Кристи. Во внешности человека в штатском было нечто лукаво-дипломатическое. Впечатление довершали нафабренные усы. Такие люди появлялись в Кампо-ди-Фьори. Они говорили тихо и веско, как правило, двусмысленно; они любили неопределенность. Человек в штатском восседал во главе стола, офицеры сидели по обе стороны от него. У стола стоял один свободный стул – явно для него.
   – Джентльмены, – сказал капитан Нейланд таким тоном, словно объявлял прибытие депутации послов в королевский дворец. – Синьор Савароне Фонтини-Кристи из Милана.
   Витторио с удивлением воззрился на самодовольного британца: тот, видимо, не услышал ни слова из его рассказа.
   Все трое как по команде встали. Заговорил штатский:
   – Позвольте представиться, сэр. Я – Энтони Бревурт. В течение ряда лет был послом его величества при дворе греческого короля Георга Второго в Афинах. Слева от меня вице-адмирал Королевского военно-морского флота Хэкет, справа – бригадный генерал Тиг, из военной разведки.
   Они обменялись официальными поклонами, после чего Тиг сразу разрядил обстановку, выйдя из-за стола и протянув руку Витторио.
   – Рад видеть вас, Фонтини-Кристи. Мне передали предварительный рапорт. Вам многое пришлось пережить.
   – Благодарю вас, – сказал Витторио, пожимая руку генералу.
   – Прошу вас, садитесь, – сказал Бревурт, указывая на приготовленный для Витторио стул и возвращаясь за стол. Остальные тоже сели – Хэкет церемонно, даже помпезно, Тиг вполне непринужденно. Генерал достал из портфеля портсигар и протянул его Фонтини-Кристи.
   – Нет, благодарю вас, – сказал Витторио. Приняв предложение закурить в обществе этих людей, он дал бы им понять, что расположен к неофициальной беседе, чего ему совсем не хотелось. Урок, преподанный ему некогда Савароне.
   Бревурт продолжал:
   – Полагаю, мы можем сразу перейти к делу. Я уверен, вам известны причины нашего беспокойства. Греческий груз.
   Витторио посмотрел на посла, потом перевел взгляд на обоих офицеров. Они смотрели на него, явно ожидая что-то услышать.
   – Греческий? Я не знаю ни о каком греческом грузе, зато я знаю, как велика моя благодарность. У меня просто нет слов, чтобы выразить вам свою признательность. Вы спасли мне жизнь – ради этого погибли люди. Что еще могу сказать?
   – Думаю, – сказал Бревурт медленно, – мы могли бы услышать от вас нечто о необычайном грузе, доставленном семейству Фонтини-Кристи монахами Ксенопского братства.
   – Прошу прощения? – изумился Витторио. Он совершенно не понимал, о чем его спрашивают. Произошла нелепейшая ошибка.
   – Я говорил вам. Я был послом его величества в Афинах. Во время моего пребывания там мы установили разнообразные связи по всей стране, в том числе и в религиозных кругах. Ибо, несмотря на все потрясения, церковная иерархия остается в Греции влиятельной силой.
   – Не сомневаюсь в этом, – сказал Витторио. – Но я не могу понять, какое отношение это имеет ко мне.
   Тиг подался вперед; сквозь сигаретный дым, окутавший его лицо, он устремил пронзительный взгляд на Витторио.
   – Прошу вас. Мы, как вы знаете, сделали все от нас зависящее. Как вы сами изволили заметить – и, полагаю, справедливо, – мы спасли вам жизнь. Мы послали своих лучших людей, мы оплатили услуги тысяч корсиканцев, мы пустились на рискованные маневры с подводной лодкой – которых у нас не хватает – в штормовом море, в опасной зоне и активизировали секретный, практически еще не апробированный воздушный коридор. Только чтобы спасти вас. – Тиг замолчал, вытащил сигарету изо рта и чуть улыбнулся. – Любая человеческая жизнь священна, разумеется, но есть пределы расходов, необходимых для ее продления.
   – Что касается флота, – сказал Хэкет со сдержанным раздражением, – мы слепо повиновались приказам, располагая лишь самыми скудными сведениями, пойдя навстречу наиболее авторитетным членам правительства. Мы подвергли риску жизненно важную агентурную цепь – это решение могло повлечь за собой множество жертв в самое ближайшее время. Мы понесли существенные расходы! И, если угодно, еще предстоит выяснить, во что нам обошлась эта операция.
   – Эти джентльмены – члены правительства – действовали согласно моим самым настоятельным просьбам, – сказал посол Энтони Бревурт, и каждое его слово было точно выверено. – Я не сомневался, что, какова бы ни была цена, нам необходимо вывезти вас из Италии. Говоря совершенно откровенно, синьор Фонтини-Кристи, дело не в вашей жизни как таковой. Дело в информации, касающейся Константинопольской патриархии, которой вы владеете. А теперь, будьте любезны, укажите нам местонахождение груза. Где ларец?
   Витторио выдержал взгляд Бревурта, пока у него не зарябило в глазах. Никто не проронил ни слова; тишина была напряженной. Они намекнули на то, что решение принималось на высшем уровне государственной власти, и Фонтини-Кристи знал, что решение принималось ради него. Но больше он не знал ничего.
   – Я не могу сказать вам того, чего не знаю.
   – Грузовой состав из Салоник. – Голос Бревурта едва не сорвался. Он слегка ударил ладонью по столу: хлопок был столь же неожиданным, сколь и резким. – Двое мертвых на территории сортировочной станции Милана. Один из них священник. Где-то около Баня-Луки, к северу от Триеста, неподалеку от Монфальконе, то ли в Италии, то ли в Швейцарии, вы встретили этот поезд. Теперь вы скажете нам где?
   – Я не встречал никакого поезда, синьоры. Я ничего не знаю ни о Баня-Луке, ни о Триесте. Монфальконе – да, это мне знакомо, но я припоминаю только одну фразу, смысл которой остался мне совершенно непонятен. Вблизи Монфальконе должно было что-то произойти. Вот и все. Отец не стал ничего пояснять. Он сказал только, что я все узнаю после событий в Монфальконе. Не ранее того.
   – А что с двумя мертвыми в Милане? На сортировочной? – Бревурт не ослаблял натиска, он готов был взорваться.
   – Я читал о двух людях, о которых вы говорите, – убитых в Милане на сортировочной станции. Об этом писали газеты. Но мне это не показалось чем-то заслуживающим внимания.
   – Это были греки!
   – Я понимаю.
   – Вы же видели их! Они доставили вам груз!
   – Я не видел никаких греков. И мне никто не доставлял груз.
   – О Боже! – страдальчески прошептал Бревурт. Всем присутствующим стало ясно, что его внезапно охватил неподдельный страх; это была не дипломатическая уловка.
   – Спокойно! – зачем-то произнес адмирал Хэкет.
   Дипломат снова заговорил – спокойно, медленно, осторожно подбирая слова, точно проверяя собственные мысли:
   – Между старцами Ксенопского ордена и семейством Фонтини-Кристи было заключено соглашение. Соглашение беспрецедентной важности. Между девятым и шестнадцатым декабря – это даты отбытия поезда из Салоник и его прибытия в Милан – поезд был встречен, из третьего вагона вынесли большой продуктовый ящик. Груз был настолько ценным, что маршрут движения поезда готовился по частям. Существовал единственный план полного маршрута, представлявший собой совокупность проездных документов, которые находились у одного человека – ксенопского священника. Эти документы были уничтожены перед тем, как священник покончил с собой, предварительно убив машиниста. Только он знал, где надо менять ветки, куда следует доставить груз. Только он и те, кому предстояло принять этот груз, – Фонтини-Кристи. – Бревурт сделал паузу, пристально глядя на Витторио. – Таковы факты, сэр, изложенные мне моим источником из патриархии. Учитывая к тому же усилия, предпринятые моим правительством, я полагаю, всего этого будет достаточно, чтобы убедить вас сообщить нам интересующую нас информацию.
   Фонтини-Кристи переменил позу и отвел взгляд от напряженного лица посла. Он не сомневался, что все трое считают его обманщиком; надо их разуверить. Но сначала надо подумать. Итак, вот причина. Неизвестный поезд из Салоник заставил британское правительство принять чрезвычайные меры, чтобы – как это сказал Тиг? – продлить ему жизнь. Но дело не в его жизни, а, как ясно дал понять Бревурт, в информации, которой он, по их мнению, располагает.
   Что, разумеется, вовсе не так. Итак, между девятым и шестнадцатым декабря. Отец уехал в Цюрих двенадцатого. Но он не поехал в Цюрих. И не сказал сыну, где был… Бревурту, наверное, было о чем беспокоиться. Однако оставались вопросы, многое было непонятно. Витторио обратился к дипломату:
   – Выслушайте меня. Вы говорите: Фонтини-Кристи. Вы имеете в виду семейство. Отца и четверых сыновей. Отца звали Савароне. Синьор Нейланд не совсем верно представил вам меня. Я не Савароне.
   – Да, – сказал Бревурт едва слышно, словно был вынужден признать истину, с которой не желал мириться. – Я это знал.
   – Итак, имя Савароне вам назвали греки? Верно?
   – Он не мог сделать это в одиночку, – сказал Бревурт все так же еле слышно. – Вы старший сын. Вы управляете заводами. Он должен был советоваться с вами. Ему нужна была ваша помощь. Мы знаем, надо было подготовить более двадцати различных документов. Ему была необходима ваша помощь!
   – Вы, вероятно, отчаянно хотите в это поверить. И поскольку вы себя в этом убедили, то и предприняли беспрецедентные меры по спасению моей жизни, вывезя меня из Италии. Вы, несомненно, знаете, что произошло в Кампо-ди-Фьори.
   Заговорил бригадный генерал Тиг:
   – Первыми нам сообщили об этом партизаны. От них ненамного отстали греки. Греческое посольство в Риме пристально интересовалось семейством Фонтини-Кристи, но, разумеется, никто не сообщал причин этого интереса. Афинский источник связался с послом, а он, в свою очередь, связался с нами.
   – И теперь вы намекаете, – заметил ледяным тоном Бревурт, – что все это было сделано зря.
   – Я не намекаю. Я утверждаю. Между указанными вами датами мой отец был в отъезде – как он сказал мне, в Цюрихе. Признаюсь, поначалу я не придал этому факту особого значения, но через несколько дней возникла настоятельная необходимость попросить его срочно вернуться в Милан. Я обзвонил все отели в Цюрихе. Его не было нигде. Отец так и не сказал мне, куда он ездил. Это правда, джентльмены.
   Оба офицера смотрели на посла. Бревурт медленно откинулся в кресле – по всему было видно, что он подавлен, он глядел в стол и молчал. Наконец он произнес:
   – Что же, вы остались живы, синьор Фонтини-Кристи. Ради всех нас надеюсь, что цена была не слишком высока.
   – На это я ничего не могу ответить. Почему это соглашение было заключено с моим отцом?
   – А на это не могу ответить я, – сказал Бревурт, не поднимая глаз. – По-видимому, кто-то где-то решил, что он достаточно влиятелен и имеет достаточно надежные связи, чтобы осуществить эту миссию. Оба предположения оказались верными. Возможно, мы никогда не узнаем…
   – А что вез этот поезд из Салоник? Что было в ларце, из-за которого вы предприняли столь титанические усилия?
   Энтони Бревурт поднял взгляд на Витторио и солгал:
   – Я не знаю.
   – Это нелепо.
   – Не сомневаюсь, что так оно со стороны и кажется. Я знаю лишь… что это груз чрезвычайной важности. Подобные вещи не имеют цены. Лишь абстрактную ценность.
   – И исходя из этих соображений вы принимали решения и убеждали высокопоставленных правительственных чиновников осуществлять их? Вам удалось убедить даже правительство?
   – Да, сэр. Я бы снова это сделал. И это все, что я могу сказать. – Бревурт встал из-за стола. – Не вижу более смысла продолжать нашу беседу. Возможно, с вами еще свяжутся. До свидания, синьор Фонтини-Кристи.
   Поведение посла удивило обоих офицеров, но они промолчали. Витторио встал, поклонился и молча пошел к двери. Он обернулся и взглянул на Бревурта: его глаза были бесстрастны.
   Выйдя в коридор, Фонтини-Кристи удивился, увидев там капитана Нейланда, стоящего по стойке «смирно» между двумя матросами. В разведуправлении номер пять, управлении контрразведки, не любили рисковать. Дверь конференц-зала тщательно охранялась.
   Нейланд удивленно обернулся к нему. Он явно предполагал, что встреча затянется.
   – Вас отпустили, как я вижу, – сказал он.
   – Я не думал, что задержан, – ответил Фонтини-Кристи.
   – Это просто так, фигура речи.
   – Никогда раньше не замечал, насколько она неприятна. Вы проводите меня вниз?
   – Да, я должен подписать ваш пропуск.
   Они подошли к окошку бюро пропусков Адмиралтейства. Нейланд взглянул на свои часы и сообщил дежурному фамилию Витторио. Фонтини-Кристи попросили отметить в книге время выхода из здания. Затем Нейланд весьма официально отсалютовал ему. Витторио – столь же чинно – кивнул в ответ и направился по мраморным плитам вестибюля к выходу.
   Он спускался по ступенькам, когда у него в голове вспыхнули слова. Они явились из клубящегося тумана белого света и стаккато автоматных очередей.
   «Шамполюк!!! Цюрих – это Шамполюк… Цюрих – это река!»
   И все. Только крики, и белый свет, и тела, распростертые на земле.
   Он остановился, не видя ничего, кроме сохранившихся в памяти страшных картин.
   «Цюрих – это река! Шамполюк!»
   Витторио очнулся. Он неподвижно стоял на ступеньках, тяжело дыша, осознавая, что люди с удивлением смотрят на него. Он подумал, не стоит ли ему вернуться в здание Адмиралтейства к резной двери, за которой находится конференц-зал Пятого управления разведки.
   Он спокойно принял решение. «Возможно, с вами еще свяжутся». Что ж, пусть связываются. Он ничего не скажет Бревурту, этому любителю неопределенности, который солгал ему в лицо.

   – Осмелюсь предположить, сэр Энтони, – сказал вице-адмирал Хэкет, – что мы смогли бы добиться куда большего…
   – Согласен, – прервал его бригадный генерал Тиг, не скрывая раздражения. – У нас с адмиралом есть расхождения, но не в этом, сэр. Мы лишь едва задели поверхность. Предприняли колоссальные усилия и не получили ничего взамен. Мы заслужили большего…
   – Не было смысла, – устало сказал Бревурт. Он подошел к окну, отдернул портьеру и посмотрел во двор. – По глазам было видно, Фонтини-Кристи сказал правду. Его поразило то, что он здесь услышал. Он ничего не знает.
   Хэкет откашлялся – это была прелюдия.
   – Мне не показалось, что он встревожился. Я бы сказал, что он все принял довольно спокойно.
   Дипломат, глядя в окно, тихо произнес:
   – Если бы он встревожился, я продержал бы его в этом кресле неделю. Но он отреагировал именно так, как человек подобного склада и должен был воспринять тревожное сообщение. Потрясение было слишком глубоко, чтобы разыгрывать спектакль.
   – Принимая во внимание ваше суждение, – сказал Тиг холодно, – я тем не менее не отказываюсь от своего. Он, возможно, не отдает себе отчета в том, что ему известно. Второстепенная информация часто ведет к первоисточнику. В нашем деле так происходит почти всегда. Поэтому я не согласен с вами, сэр Энтони.
   – Я учту ваше возражение. Вы вольны продолжить контакты, я ясно дал это понять. Но вы узнаете не больше, чем сегодня.
   – Почему вы так в этом уверены? – спросил сотрудник разведки. Теперь его раздражение сменилось настоящим гневом.
   Бревурт отвернулся от окна. В его глазах застыло страдальчески-задумчивое выражение.
   – Потому что я встречался с Савароне Фонтини-Кристи. Восемь лет назад в Афинах. Он приехал как нейтральный эмиссар – так, пожалуй, можно это назвать – из Рима. Он был единственный, кто внушал грекам доверие. Обстоятельства той миссии сейчас уже не существенны и не представляют интереса, чего не скажешь о методах дипломатии Савароне. Это был человек в высшей степени осмотрительный и осторожный. Он мог свернуть горы в экономике, мог вести переговоры по труднейшим международным соглашениям, ибо все знали, что данное им слово надежнее любых письменных гарантий. Как ни странно, именно по этой причине его боялись: берегись человека кристальной честности. Мы могли надеяться только на одно: что он призовет на помощь сына. Если в этом будет нужда.
   Тиг выслушал слова дипломата, потом подался вперед, положив руки на стол.
   – Что же было в этом поезде из Салоник? В этом чертовом ларце?
   Бревурт ответил не сразу. Оба офицера поняли: что бы дипломат им сейчас ни сказал, большего они не узнают.
   – Документы, хранившиеся в тайне от человечества в течение четырнадцати веков. Они могли бы расколоть весь христианский мир, восстановить церковь против церкви… народ против народа. Возможно, они могут подвигнуть миллионы людей пойти друг на друга войной, которая будет пострашнее той, что ведет сейчас Гитлер.
   – И этим, – прервал его Тиг, – внести раскол в ряды тех, кто воюет с Германией?
   – Да. Неизбежно.
   – Тогда будем молить Всевышнего, чтобы их не нашли, – заключил Тиг.
   – И молиться неустанно, генерал! Поразительно. На протяжении веков люди добровольно жертвовали жизнью, чтобы сохранить эти документы в неприкосновенности. И вот они исчезли. И все, кто знал об их местонахождении, – мертвы.

Часть III

Глава 7

Январь 1940 года – сентябрь 1945 года
Европа
   На старинном письменном столе в номере отеля «Савой» зазвонил телефон. Витторио стоял у окна с видом на Темзу и смотрел на баржи, медленно плывущие под дождем вверх и вниз по реке. Он взглянул на часы: ровно половина пятого. Значит, звонит Алек Тиг из МИ-6.
   За эти три недели Фонтини-Кристи узнал о Тиге многое. В частности, то, что генерал пунктуален, даже слишком. Если Тиг говорил, что позвонит около половины пятого, значит, он будет звонить ровно в четыре тридцать. Алек Тиг жил по часам – отсюда и проистекала его нелюбовь к долгим разговорам.
   Витторио снял трубку.
   – Фонтини? – Сотрудник Интеллидженс сервис также предпочитал сокращать имена собеседников. Он явно считал, что совершенно незачем добавлять «Кристи», если можно обойтись простым «Фонтини».
   – Привет, Алек. Я ждал вашего звонка.
   – Бумаги у меня, – зачастил Тиг. – И ваше предписание. В Форин Офис упирались. Уж и не знаю, беспокоятся ли они за вашу безопасность или боятся, что вы предъявите счет государству.
   – Последнее, уверяю вас. Мой отец умел торговаться, так, кажется, это называется. Хотя, честно говоря, я этого никогда не понимал. Неужели можно заключить сделку в ущерб себе?
   – Черт, я сам не знаю. – Тиг слушал не очень внимательно. – Нам надо немедленно встретиться. Что у вас сегодня вечером?
   – Я ужинаю с мисс Холкрофт. Но раз такое дело, могу ужин отменить.
   – Холкрофт? А, жена Спейна!
   – Мне кажется, она предпочитает, чтобы ее называли Холкрофт.
   – Ее можно понять. Муж у нее был круглый идиот. Но нельзя же не обращать внимания на формальности.
   – По-моему, она именно это и делает.
   Тиг рассмеялся.
   – Вот нахалка! Я думаю, она мне понравится.
   – Значит, вы ее не знаете, а мне даете понять, что следите за мной. Я ведь никогда не упоминал при вас фамилии ее мужа.
   Тиг опять засмеялся:
   – Только ради вашего блага – не нашего же!
   – Так мне отменить встречу?
   – Не стоит. Когда вы закончите?
   – Что закончим?
   – Ужин. Черт, я забыл, что вы итальянец.
   Витторио улыбнулся. Алек, несомненно, говорил совершенно искренне.
   – Я провожу леди домой в половине одиннадцатого. Даже в десять. Полагаю, вы хотите увидеться со мной сегодня вечером.
   – Боюсь, это необходимо. Вам предписано отбыть завтра утром в Шотландию.

   Ресторан в Холборне назывался «Фоунз». Окна были плотно зашторены черными портьерами, не пропускавшими на улицу ни единого лучика света. Он сидел у стойки бара на табурете в самом углу, откуда открывался вид на весь зал и занавешенную входную дверь. Она должна прийти с минуты на минуту, и он улыбнулся, поняв, что очень хочет ее видеть.
   Он знал, когда это началось – их быстро развивающиеся отношения с Джейн, которые вскоре должны привести к прекрасному утешению постели. Не с их встречи в вестибюле «Савоя» и не с первого проведенного вместе вечера. То было лишь приятное развлечение, больше он ничего не желал, ни к чему не стремился.
   Началось дней пять спустя, когда он скучал в одиночестве у себя в номере. Кто-то постучал в дверь. Он пошел открывать, на пороге стояла Джейн. В руках у нее была мятая «Таймс». Он еще не видел этого номера.
   – Ради Бога, что случилось? – спросила она.
   Он впустил ее, не ответив. Она протянула ему газету. На первой полосе слева внизу была короткая заметка, отчеркнутая красным карандашом:
   «МИЛАН. 2 ЯНВ. (Рейтер). С тех пор как государство объявило о национализации концерна „Фонтини-Кристи“, нет никакой информации о судьбе этого крупнейшего промышленного комплекса. Все члены семьи бесследно исчезли, и полиция опечатала фамильное имение Кампо-ди-Фьори. Распространяется множество слухов относительно участи этого могущественного клана, возглавляемого финансистом Савароне Фонтини-Кристи и его старшим сыном Витторио. По сообщениям из достоверных источников, они, вероятно, погибли от рук патриотов, недовольных деятельностью компании, которая, как полагали многие в стране, ущемляла национальные интересы Италии. Сообщается, что обезображенное тело „информатора“ (корреспонденту не удалось увидеть его собственными глазами) нашли повешенным на пьяцца дель Дуомо с табличкой, подтверждающей, что слухи о свершившейся казни небезосновательны. Рим опубликовал лишь краткое коммюнике с заявлением, что Фонтини-Кристи были врагами нации».
   Витторио опустил газету и молча прошел в дальний угол гостиной. Он понимал, что она хотела как лучше, и не винил ее. И все же был глубоко раздосадован. Боль принадлежала только ему, и он не собирался ни с кем ею делиться. Она поступила бесцеремонно.
   – Извините, – тихо сказала она. – Я так и знала. Мне не следовало этого делать.
   – Когда вы это прочитали?
   – Полчаса назад. Газету оставили у меня на столе. Я упоминала о вас кому-то из знакомых. У меня не было причин этого не делать.
   – И вы сразу приехали?
   – Да.
   – Почему?
   – Вы мне небезразличны, – просто ответила она, и его тронула ее искренность. – Ну, я пойду.
   – Прошу вас…
   – Вы хотите, чтобы я осталась?
   – Да. Пожалуй, да.
   И он стал ей рассказывать. Сначала сдержанно, но по мере того, как рассказ приближался к той ужасной ночи света и смерти в Кампо-ди-Фьори, он все больше и больше волновался. У него пересохло во рту. Он не хотел больше говорить.
   И тут произошло нечто удивительное. Отделенная от него расстоянием между двумя стоящими друг напротив друга креслами, не сделав ни одного движения, чтобы сократить это расстояние, Джейн заставила его продолжать.
   – Бога ради, расскажите. Все!
   Она прошептала эти слова, но шепот был приказом, и в смятении и муке он повиновался.
   Когда он умолк, чувство легкости охватило его. Впервые за многие дни он освободился от невыносимо тяжелого бремени, камнем лежавшего на сердце. Не навсегда – боль вернется, но на какое-то время он обрел здравый рассудок.
   Джейн знала то, чего он никак не мог понять. И сказала об этом:
   – Неужели вы думаете, что так и сможете держать все в себе? Не сказав эти слова вслух, не услышав их? Вы думаете, вы кто?
   Кто он? Он и сам толком не знал. Он никогда об этом не задумывался. Это никогда его особо не волновало. Он был Витторио Фонтини-Кристи, старший сын Савароне. Теперь он узнает, кто он. А Джейн, войдет ли она в его новый мир? Или ненависть и месть затмят собой все? Он знал: лишь месть и ненависть вернут его к жизни.
   Вот почему он с готовностью пошел навстречу Алеку Тигу, когда тот связался с ним вскоре после неудачной беседы с Бревуртом в Пятом управлении Интеллидженс сервис. Тига интересовало все: на первый взгляд незначительные разговоры, случайные замечания, повторяющиеся слова – все, что могло иметь хоть какое-нибудь отношение к поезду из Салоник. Но и Витторио надеялся, что Тиг ему пригодится, и поделился с ним кое-какими фактами, рассказав о реке, которая могла – или не могла – протекать где-то близ Цюриха, о местечке в Итальянских Альпах под названием Шамполюк, где, правда, нет никакой реки. И все же Тиг продолжал разбираться.
   A Витторио тем временем выяснял, что могло бы сделать для него МИ-6. Он свободно говорил по-итальянски и по-английски, достаточно хорошо по-французски и по-немецки; знал не понаслышке о деятельности многих крупнейших европейских промышленных компаний – ведь ему приходилось участвовать в переговорах с ведущими финансистами Европы. Безусловно, что-то должно было найтись.
   Тиг пообещал оказать содействие. Вчера он сказал, что позвонит сегодня в четыре тридцать – может быть, что-то найдется. И вот ровно в половине пятого Тиг позвонил: у него на руках было «предписание» для Витторио. Значит, что-то нашлось. Фонтини-Кристи размышлял, что бы это могло быть и с чем связана необходимость внезапного отъезда в Шотландию.
   … – Вы давно меня ждете? – Джейн Холкрофт неожиданно появилась перед ним из глубины полутемного бара.
   – Ох, простите! – Витторио и в самом деле был сконфужен: и как это он не увидел ее, а ведь смотрел прямо на дверь! – Нет, не очень.
   – Вы витали где-то далеко-далеко. Смотрели прямо на меня, а когда я вам улыбнулась, поморщились. Надеюсь, это ничего не означает?
   – Боже, конечно, нет! Но вы правы. Я был далеко. В Шотландии.
   – Не понимаю…
   – Расскажу за ужином. Все, что знаю. Правда, это немного.
   Метрдотель отвел их к столику, и они заказали аперитив.
   – Я говорил вам про Тига. – Он зажег спичку, дал ей прикурить и закурил сам.
   – Да. Человек из разведки. Вы рассказывали о нем довольно скупо. Только то, что он, кажется, хороший парень, который задает слишком много вопросов.
   – Ему пришлось. Тут дело в моей семье. – Он не рассказывал Джейн про поезд из Салоник – не считал нужным. – Я несколько недель надоедал ему просьбами найти мне работу.
   – В области разведки?
   – В любой области. Он самая подходящая фигура для такой просьбы, так как имеет связи. Мы сошлись на том, что мой опыт и моя квалификация могут быть полезны.
   – И что же вы будете делать?
   – Не знаю. Что бы там ни было, я начинаю работать в Шотландии.
   Подошел официант с напитками. Витторио поблагодарил его, заметив на себе пристальный взгляд Джейн.
   – В Шотландии расположены тренировочные лагеря, – сказала она тихо. – Некоторые из них сверхтайные. Они засекречены и надежно охраняются.
   Витторио улыбнулся:
   – Ну, лишняя секретность не повредит.
   Джейн улыбнулась ему в ответ – ее глаза объяснили все. На словах она сказала немного:
   – Там очень сложная система противовоздушной обороны. Весь район разделен на секторы. С воздуха туда практически невозможно проникнуть. Особенно одномоторным легким самолетам.
   – Как же я мог забыть! Менеджер «Савоя» предупреждал, что вы серьезные люди…
   – И к тому же изучаем все существующие системы обороны. В том числе и те, которые находятся еще в стадии разработки. В каждом секторе эти системы сильно отличаются. Когда вы улетаете?
   – Завтра.
   – Ясно. Надолго?
   – Не знаю.
   – Ну конечно, вы же сказали.
   – Я должен сегодня вечером встретиться с Тигом. После ужина, но нам некуда торопиться. Я встречаюсь с ним около половины одиннадцатого. Полагаю, тогда я буду знать больше.
   Джейн некоторое время молчала. Потом посмотрела ему прямо в глаза.
   – Когда закончится ваша встреча с Тигом, вы придете ко мне? Ко мне домой? Ответьте, как можете.
   – Да. Приду.
   – Все равно в какое время. – Она положила руку на его ладонь. – Я хочу, чтобы мы были вместе.
   – Я тоже.

   Бригадный генерал Алек Тиг снял фуражку и шинель и бросил на кресло. Расстегнул воротничок и распустил галстук. Потом тяжело опустил грузное тело на мягкую кушетку и с облегчением вздохнул. Он усмехнулся, глядя на Фонтини-Кристи, который стоял перед креслом напротив, молитвенно сжав руки.
   – Поскольку я занимался этим делом с семи утра, полагаю, что заслужил стаканчик чего-нибудь покрепче. Лучше всего чистое виски.
   – Сию минуту! – Витторио подошел к небольшому бару у стены, налил виски в два стакана и вернулся к генералу.
   – Миссис Спейн в высшей степени привлекательная женщина, – сказал Тиг. – И вы совершенно правы: она предпочитает свою девичью фамилию. В списках министерства военно-воздушного флота «Спейн» значится в скобках. Она там фигурирует как «летный офицер Холкрофт».
   – Летный офицер? – Это почему-то показалось Витторио забавным. – Я никогда не думал о ней как о военнослужащей.
   – Я вас понимаю. – Тиг быстро осушил стакан и поставил его на журнальный столик. Витторио жестом предложил повторить. – Нет, спасибо. Теперь нам надо серьезно поговорить.
   Сотрудник разведки посмотрел на часы. «Интересно, Тиг заранее запланировал себе тридцать секунд для светской беседы?» – подумал Фонтини-Кристи.
   – Что в Шотландии?
   – Там вы проведете месяц или около того. Если согласитесь на наши условия. Боюсь только, что жалованье не совсем то, к которому вы привыкли. – Тиг опять усмехнулся. – Откровенно говоря, мы произвольно установили для вас жалованье капитана. Я не помню, сколько это точно.
   – Жалованье меня не интересует. Но почему вы говорите, что у меня есть выбор: ведь мое предписание уже пришло? Не понимаю.
   – Я вас не неволю. Вы можете отказаться, и я аннулирую предписание. Только и всего. Однако, чтобы сэкономить время, я сначала совершил покупку. Честно говоря, просто чтобы убедиться, что она возможна.
   – Отлично. Итак, о чем речь?
   – Тут быстро не ответишь. Если ответишь вообще. Видите ли, многое зависит от вас.
   – От меня?
   – Да. Обстоятельства вашего бегства из Италии были достаточно необычны – мы это прекрасно понимаем. Но вы не единственный беженец с континента. У нас таких десятки. Я не говорю о евреях или большевиках – их тысячи. Я говорю о людях вроде вас. Бизнесмены, профессионалы высокого класса, ученые, инженеры, университетские преподаватели, которые по тем или иным причинам – нам хотелось бы думать, что по моральным соображениям, – не могли более оставаться у себя на родине. С ними мы и собираемся работать.
   – Я не понимаю. Где работать?
   – В Шотландии. Сорок или пятьдесят беженцев с континента – все они в недавнем прошлом весьма преуспевающие люди, которым нужен толковый… м-м… начальник, командир, лидер.
   – И вы полагаете, что я для этого подхожу?
   – Чем больше я думаю, тем больше в этом убеждаюсь. У вас есть, я бы сказал, все данные. Вы вращались в финансовых кругах, владеете многими языками. Кроме того, вы бизнесмен, объездили всю Европу. Господи, дружище, да ведь концерн «Фонтини-Кристи» – это такая махина! И вы были там управляющим директором! Вам надо приспособиться к новым обстоятельствам. Делайте то, что с таким блеском делали все эти годы. Только с иной, прямо противоположной целью. Все разваливайте.
   – То есть как это?
   Бригадный генерал торопливо продолжал:
   – В Шотландии у нас собраны люди, которые занимали различные посты в крупнейших городах Европы. Из одного всегда вытекает другое, не так ли?
   – На это вы и рассчитываете, да? Что-то мы оба задаем друг другу вопросы.
   Тиг подался вперед, внезапно посерьезнев.
   – Время горячее и сложное. Сейчас больше вопросов, чем ответов. Но один ответ все время был перед глазами, только мы его не замечали. Мы обучали всех этих людей не тому! То есть мы и сами не знали, чему и для чего их обучаем – вроде бы для подпольной связи, для обычной передачи информации, но все это было как-то очень неопределенно. Оказывается, есть иной ход, чертовски остроумный, я бы сказал. Цель заключается вот в чем: заслать их обратно, чтобы они создали полнейшую неразбериху на рынке! Речь идет не о практическом саботаже – у нас для этого достаточно людей, – а о создании бюрократического беспорядка. Пусть они работают в своих прежних должностях. Но пусть бухгалтерия постоянно ошибается, счета составляются неправильно, пусть сроки поставок грузов срываются, пусть на заводах и фабриках воцарится полнейший хаос: нам требуется сокрушительный развал любой ценой!
   Тиг воодушевился, и его энтузиазм передался Витторио. Он чуть было не забыл о своем первом вопросе:
   – Но почему мне необходимо уезжать завтра утром?
   – Если начистоту, то я их предупредил, что могу потерять вас в случае дальнейших проволочек.
   – Дальнейших? Но почему? Я же нахожусь в стране всего каких-то…
   – Потому что, – прервал его Тиг, – только пять человек в Англии знают, зачем мы вывезли вас с континента. То, что вы не обладаете никакой информацией о поезде из Салоник, повергло их в ужас. Они сделали чрезвычайно рискованную ставку в этой игре и проиграли. То, что вы мне рассказали, – это все пустое: наши агенты в Цюрихе, Берне, Триесте, Монфальконе… не смогли ничего обнаружить. Поэтому я придумал иное объяснение операции по вашему спасению. И тем самым уберег несколько голов от неминуемой кары. Я доложил наверх, что эта новая операция – целиком ваша идея. И там на это купились! В конце концов, вы ведь Фонтини-Кристи… Ну что, согласны?
   Витторио усмехнулся:
   – «Развал любой ценой»! Сей девиз вряд ли имел прецедент в мировой истории. Да, я вижу массу возможностей. Насколько их можно будет воплотить на практике – или это все гладко лишь в теории, – надо проверить. Да, я согласен.
   Тиг хитро улыбнулся:
   – Есть еще одна мелочь. Ваше имя…

   – Виктор Фонтин? – Джейн засмеялась. Они сидели на кушетке в ее квартире в Кенсингтоне,[8] согретые жаром пылающих в камине поленьев. – Ох уж это британское нахальство! Они сделали вас своим вассалом!
   – И произвели в офицеры! – усмехнулся капитан Виктор Фонтин, вынув конверт и бросив его на кофейный столик. – Тиг занятный малый. Прямо секретный агент из кинобоевика. «Надо придумать для вас имя, которое легко запоминается. Которое можно использовать в шифрованных депешах». У меня глаза загорелись. Мне ведь собирались дать кодовое имя – что-то, как я думал, очень эффектное. Название драгоценного камня, например, с номером. Или название животного. Вместо этого они просто изменили на английский манер мое собственное имя и успокоились. – Витторио рассмеялся. – Я к нему привыкну. Это же не на всю жизнь.
   – Не знаю, привыкну ли я. Но попробую. Честно говоря, это понижение.
   – Мы все должны идти на жертвы. А верно ли мое предположение, что «капитан» выше, чем «летный офицер»?
   – «Летный офицер» не имеет ни малейшего желания отдавать приказы. По-моему, мы с вами плохие вояки. А что с Шотландией?
   Он пересказал ей беседу, не вдаваясь в подробности. Рассказывая, он видел и чувствовал, что ее необыкновенные голубые глаза внимательно изучают его лицо. Она знала, что он что-то скрывает от нее или может скрывать. На ней был свободный халат бледно-желтого цвета, который оттенял темно-каштановые волосы и подчеркивал голубизну глаз. Между широкими отворотами халата виднелась белая ночная рубашка, и Витторио понял: Джейн хочет, чтобы ему захотелось к ней прикоснуться.
   «Как же с ней спокойно и просто», – подумал Витторио. В ее поведении не чувствовалось ни назойливости, ни умелого кокетства. В какой-то момент во время своего монолога он тронул ее за плечо; она медленно, мягко подняла руку и стала ласкать его пальцы. Потом положила его ладонь себе на колено и накрыла сверху своей.
   – Вот что мы имеем: «развал любой ценой, где только возможно».
   Джейн молчала, не сводя с него пытливого взгляда, затем, улыбнувшись, заметила:
   – Отлично придумано. Тиг прав: возможностей масса. Сколько вы пробудете в Шотландии, он не сказал?
   – Ничего конкретного: «несколько недель». – Витторио убрал руку и, естественно и легко обняв Джейн за плечи, притянул к себе. Она склонилась ему на грудь, он поцеловал ее мягкие волосы. Джейн отстранилась и посмотрела на него – в еe глазах все еще стоял вопрос. Губы ее разомкнулись, она взяла руку Витторио, легким и совершенно естественным движением положила его ладонь себе на грудь. Они поцеловались, и Джейн застонала, вбирая губами влагу его поцелуя.
   

notes

Примечания

1

   Стрелочник (ит.).

2

   Пентхаус – квартира или гостиничный номер, занимающие весь верхний этаж здания или расположенные на его крыше.

3

   Форин Офис – министерство иностранных дел Великобритании.

4

   Полиция! Срочно вызовите полицию! Убийство! Человека убили! (ит.)

5

   «Вы въезжаете в Монтенотте-Сюд» (ит.).

6

   Мейфер – аристократический район Лондона.

7

   До свидания (ит.).

8

   Кенсингтон – фешенебельный район в центре Лондона.
Купить и читать книгу за 89 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать