Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Директива Джэнсона

   От него зависит судьба мира. На встречу с ним, тайным агентом, отправляется сам президент США. Но Пол Джэнсон, чудом уцелевший в жестокой охоте, объявленной на него правительством, не испытывает теперь особого желания это правительство спасать. Его считают машиной для убийства, но мучительные воспоминания, сквозь годы преследующие его от самых джунглей Вьетнама, опалили его душу. Он больше не хочет убивать, но у него нет выбора. И тогда он заставляет тех, в чьих руках находятся нити, управляющие миром, выполнить его директиву. Директиву Джэнсона.


Роберт Ладлэм Директива Джэнсона

   Легко ему раздавать дары. Даже если бы ему суждено было жить вечно, он и тогда бы не смог растратить все, чем владеет, ибо в его руках сокровища Нибелунгов.
Песнь о Нибелунгах

Пролог

   8°37c.ш., 88°22 в.д.
   Северная часть Индийского океана, в 250 милях к востоку
   от острова Шри-Ланка
   Северо-восточная часть Ануры

   Cпертый ночной воздух, нагретый до температуры человеческого тела, застыл без движения. Во второй половине дня начал было моросить освежающий дождик, но сейчас все вокруг, казалось, излучало тепло, в том числе и серебряный полумесяц, чей лик время от времени на минуту затягивали прозрачные облачка. Сами джунгли словно исторгали из себя жаркое, влажное дыхание хищника, затаившегося в засаде.
   Шайам беспокойно ерзал в парусиновом кресле. Он понимал, что на острове Анура погода для этого времени года стоит совершенно обычная: в начале сезона муссонов в воздухе всегда висит какое-то гнетущее предчувствие. Однако сейчас ночную тишину нарушало лишь назойливое гудение неугомонных москитов. Половина второго ночи. Шайам подсчитал, что он дежурит на блокпосту уже четыре с половиной часа. За это время мимо проехало семь машин. Блокпост представлял собой два параллельных забора, обтянутых колючей проволокой, – «лезвий ножа» – перегораживающих дорогу на расстоянии восьмидесяти футов друг от друга, ограждающих зону досмотра и барак. Шайам и Арджун несли службу у наружного заслона. Они сидели перед деревянной караульной будкой. На выезде с блокпоста должны были дежурить два солдата прикрытия, но с той стороны вот уже несколько часов не доносилось ни звука, из чего можно было сделать вывод, что часовые задремали, как и остальной наряд, разместившийся в бараке, сколоченном наспех из подручного материала и стоящем в нескольких сотнях футов от дороги. Какими бы строгими ни были наставления начальства, однообразная ночная скука делала свое дело. Северо-восточная провинция Кенна и в лучшие времена не могла похвастаться многочисленным населением, а сейчас были определенно не лучшие времена.
   Но вот едва ощутимое дуновение ветерка донесло звук ревущего на полных оборотах мотора, слабый, словно жужжание далекого насекомого.
   Шайам медленно встал с кресла. Звук приближался.
   – Арджун, – нараспев произнес Шайам. – Ар-джу-ун! Сюда едет машина.
   Арджун покрутил головой, разминая затекшие мышцы шеи.
   – В такое время?
   Он протер глаза. В душном, влажном воздухе его кожа была обильно покрыта потом, блестевшим, словно машинное масло.
   Наконец Шайам увидел вдалеке свет фар. Перекрывая рев работающего на предельных оборотах двигателя, звучали раскаты пьяного смеха.
   – Опять эти деревенские оболтусы перепились, – с отвращением проворчал Арджун.
   Шайам, напротив, был рад всему, что нарушало однообразную скуку. Последние семь суток он дежурил в ночную смену на контрольно-пропускном посту Кандар, и служба здесь была не сахар. Естественно, командир с каменным лицом долго распространялся о том, какое важное, жизненно необходимое значение имеет эта задача. Блокпост Кандар перекрывал дорогу на въезде в Каменный дворец, где сейчас проходило какое-то тайное заседание правительства. Поэтому были предприняты беспрецедентные меры безопасности. Эта дорога – единственная, связывающая дворец с северными районами, захваченными повстанцами. Однако партизанам из Фронта освобождения Кагамы известно обо всех блокпостах, и они стараются держаться от них подальше. Как и местные жители: почти половина населения провинции, зажатой между правительственными войсками и отрядами мятежников, бежала от войны. А у тех крестьян, что остались в Кенне, денег нет, из чего следует, что часовым на блокпостах нечего рассчитывать на «чаевые». Здесь совершенно ничего не происходит, и бумажник Шайама остается тощим. Неужели он так сильно грешил в прошлой жизни?
   В темноте показался грузовичок. В кабине два голых по пояс парня; крыша опущена. Один из парней, встав во весь рост, принялся с веселыми криками поливать себя пивом из банки. Грузовичок – судя по всему, груженный куракканом, корнеплодами, выращенными каким-нибудь бедняком-крестьянином, – вошел в крутой поворот на восьмидесяти милях в час, сколько можно было выжать из старенького мотора. Оглушительно гремела американская рок-музыка, передаваемая одной из мощных средневолновых радиостанций острова.
   Ночь огласилась громкими воплями и смехом. «Словно парочка перепившихся гиен», – презрительно сплюнул Шайам. Молодые ребята, не имеющие ни гроша за душой, решили повеселиться: одуревшим от алкоголя и наркотиков, сейчас им нет дела ни до чего на свете. Но утром наступит тяжелое похмелье. Несколько дней назад, когда тоже произошло нечто подобное, пристыженные родители молодых шалопаев ходили извиняться к владельцу грузовика. Машину ему вернули вместе с несколькими бушелями кураккана в качестве компенсации за возможный ущерб. Ну а парни – те долгое время не могли сидеть даже на мягком сиденье автомобиля!
   Взяв винтовку, Шайам вышел на дорогу. Но грузовичок несся вперед, и он отступил в сторону. Глупости никому не нужны. Эти ребята пьяны до полусмерти.
   Банка с пивом, кувыркаясь в воздухе, с глухим стуком упала на землю. Судя по звуку, полная.
   Грузовичок, визжа тормозами, обогнул первый забор из колючей проволоки, затем второй и понесся вперед.
   – Да разорвет их на части Шива! – выругался Арджун. Он почесал короткими крючковатыми пальцами густые черные волосы. – Передавать об этих ребятах по рации на следующий блокпост смысла нет. Их и так за несколько миль слышно.
   – А что мы могли сделать? – спросил Шайам.
   Они не относились к дорожной полиции, и правила не разрешали им открывать огонь по машине, проехавшей блокпост без остановки.
   – Это крестьяне. Деревенские мальчишки.
   – Слушай, – возмутился Шайам, – я сам из крестьян.
   Он провел рукой по полоске, пришитой над карманом форменной рубашки. На ней были написаны три буквы: «АРА» – «Армия республики Анура».
   – Но ведь на коже это у меня не выжжено, правда? – продолжал Шайам. – Как только мои два года кончатся, я вернусь в свою деревню.
   – Это ты сейчас так говоришь. Мой дядя учился в колледже; он уже десять лет работает в министерстве. Так вот, получает он вдвое меньше нашего.
   – Ты хочешь сказать, что жалованье тебе платят не зря, – язвительно заметил Шайам.
   – Я только говорю, что надо хвататься за любую возможность, которую предлагает жизнь. – Арджун ткнул пальцем в упавшую на обочину дороги банку. – Если судить по звуку, в ней еще осталось пиво. Вот что я имел в виду. Отличное угощение, дружище.
   – Арджун, – возразил Шайам, – ты не забыл, нас ведь двое на дежурстве, правда?
   – Не беспокойся, дружище, – усмехнулся Арджун. – Я с тобой поделюсь.

   Когда грузовичок отъехал от блокпоста на полмили, водитель убрал ногу с педали газа. Парень, стоявший в кабине, вытер лицо полотенцем и, натянув черную футболку, опустился на сиденье. В воздухе висел отвратительный запах пива. Молодые партизаны молча переглянулись.
   Между ними на низенькой скамейке сидел мужчина в летах. Его черные кудри, мокрые от пота, прилипли ко лбу; усы блестели в ярком свете луны. Когда грузовичок проносился мимо блокпоста, офицер ФОКа[1] лежал, распластавшись на полу. Сейчас он достал рацию, старую, но безотказную, и, нажав клавишу передачи, быстро произнес слова команды.
   С металлическим скрежетом задняя дверь грузовичка приоткрылась, чтобы находящиеся внутри вооруженные люди смогли подышать свежим воздухом.

   Эта гора на побережье имеет много названий. Индусы называют гору «Шиванолипата малай» – «Отпечаток ноги Шивы», объясняя тем самым ее происхождение. Буддистам она известна как «Шри-Пада», «Ступня Будды», ибо они уверены, что это след левой ноги Будды, путешествовавшего по острову. Мусульмане зовут ее «Адам малай», или «Гора Адама»: в Х веке арабские купцы считали, что Адам, изгнанный из рая, остановился здесь и стоял на одной ноге до тех пор, пока Аллах не принял его раскаяние. Европейские колонизаторы – сначала португальцы, а затем голландцы – смотрели на гору преимущественно с практической точки зрения: возвышенность на самом берегу моря была идеальным местом для крепости, способной артиллерийским огнем отразить нападение неприятельских боевых кораблей. Первая крепость была возведена на вершине горы в XVII веке; впоследствии она неоднократно перестраивалась, но никто не обращал внимания на небольшие культовые сооружения, приютившиеся неподалеку. Сейчас этим зданиям предстояло стать местом промежуточной остановки армии Пророка перед последним штурмом.
   Как правило, предводитель, человек, известный как Халиф, не рисковал собой в непредсказуемой сумятице вооруженных стычек. Но сегодня он сделает исключение. В эту ночь будет твориться история. Как может Халиф не присутствовать при этом? К тому же опытный предводитель понимал, что его готовность находиться во время решающего сражения вместе со своими людьми многократно поднимет их боевой дух. Он был окружен бесстрашными патриотами Кагамы, мечтавшими о том, что вождь воочию увидит их героизм – ну а если случится худшее, их мученический конец. Они вглядывались в точеные черты лица Халифа, в его волевой подбородок и видели не просто человека, выбранного Пророком для того, чтобы вести их к свободе, но того, кто навечно запишет их доблестные деяния в книге жизни.
   Поэтому Халиф находился во главе отряда избранных на своем тщательно выбранном наблюдательном пункте. Сквозь тонкие подошвы сандалий его ноги чувствовали сырую жесткость скал, но зато перед ним открывался вид на Каменный дворец – точнее, на его главный вход. Восточная стена, выложенная из известняка, источенного непогодой, и широкие свежевыкрашенные ворота были залиты ослепительным светом прожекторов, установленных через каждые несколько футов. Это яркое пятно звало, манило к себе.
   – Возможно, вы или те, кто находится под вашим началом, погибнете сегодня ночью, – несколько часов назад сказал Халиф, обращаясь к своим командирам. – Если так, ваша мученическая кончина останется в памяти – навечно! Ваши дети и родители очистятся от грехов через родство с вами. В вашу честь будут воздвигнуты храмы! Паломники будут навещать места, где вы родились и выросли! Вас будут помнить и чтить – на веки вечные– в числе отцов нашего народа!
   Этих людей, обладающих мужеством, верой и рвением, Запад презрительно величал «террористами». Террористами! Для циничного Запада, рассадника мирового террора, так было удобнее. Халиф презирал анурийских поработителей, но к людям западного мира, без чьего участия их правление не было бы возможно, он испытывал лютую ненависть. Анурийцы, по крайней мере, понимали, что за узурпацию власти нужно платить: повстанцы постоянно преподавали им этот урок, написанный кровью. Но Запад привык действовать совершенно безнаказанно. Возможно, этому пришел конец.
   Глядя на раскинувшийся перед ним склон горы, Халиф чувствовал надежду на светлое будущее – не только для себя и для своих последователей, но и для всего острова. Анура. Когда ты вернешься на предначертанный тебе путь, любое начинание будет тебе по силам. Казалось, к Халифу взывали камни и деревья острова.
   Мать-Анура защитит своих заступников.
   Столетия назад люди, попадавшие на Ануру, вынуждены были прибегать к стихам, чтобы выразить восхищение красотой природы острова. Но затем колониализм, подпитываемый алчностью и завистью, насадил свою жестокую логику: все прекрасное должно быть разорено и разграблено. Анура стала желанной добычей, за обладание которой спорили великие морские державы Запада. Среди рощ фруктовых деревьев выросли крепости; на золотом прибрежном песке, усеянном ракушками, затаились чугунные пушки. Запад принес на остров кровопролитные войны, и те, пустив здесь корни, разрослись ядовитым сорняком, процветающим на благодатной почве несправедливости.
   Мать-Анура, что с тобой сотворили люди?
   Западные дипломаты за чашкой кофе и сигарой проводили линии, коверкающие жизни миллионов людей, обращаясь с картой мира словно с детской книжкой-раскраской.
   И они называют это независимостью!
   Величайшая ложь XX столетия. Правящий режим опирался исключительно на насилие, и народ Кагамы был вынужден отвечать тем же. Каждый раз, когда камикадзе, взрывая на себе бомбу, расправлялся с министром индуистского правительства, западные средства массовой информации кричали об очередном «бессмысленном убийстве», но Халиф и его воины знали, что герой-самоубийца отдал свою жизнь не напрасно. Самой широко освещенной волной взрывов – направленных исключительно на гражданских лиц – руководил лично Халиф. Начиненные смертельным грузом машины делались невидимыми посредством кричащих эмблем всемирно известных фирм доставки, перед которыми открываются любые двери. Такая простая маскировка! Набитые пропитанными соляркой азотными удобрениями машины доставляли к месту назначения груз смерти. Происшедший в последнее десятилетие всплеск числа террористических актов вызвал в мире всеобщее осуждение – большее лицемерие трудно себе представить, ибо на самом деле война ударила по тем, кто ее развязал.
   Радист что-то шепнул на ухо Халифу. База Каффра уничтожена, центр связи выведен из строя. Но даже если противнику и удалось передать какое-то сообщение, охране Каменного дворца ждать помощи неоткуда.
   Через тридцать секунд радист передал Халифу новое донесение: его люди подтвердили захват второй базы правительственных войск. Теперь все дороги во дворец в руках повстанцев. У Халифа по спине пробежали мурашки. Пройдет несколько часов, и вся провинция Кенна будет вырвана из рук тиранов. Начинается перераспределение власти. Вместе с солнцем над горизонтом взойдет заря свободы.
   Однако сейчас главное – захватить Штеенпалейс, Каменный дворец. Самое главное. На это сделал особый упор Посредник, а до сих пор он оказывался прав во всем, начиная со значимости собственного вклада. Посредник неукоснительно держал свое слово. Он был щедр до расточительности в поставках оружия и, что не менее важно, разведывательной информации. Посредник ни разу не разочаровал Халифа, и тот тоже постарается его не разочаровать. У противников Халифа есть свои помощники и благожелатели; почему бы и ему не воспользоваться всеми подручными средствами?

   – Она еще холодная! – воскликнул Арджун, поднимая с земли банку с пивом.
   И действительно, алюминиевая банка была покрыта инеем. Застонав от наслаждения, Арджун прижал ее к щеке. Тепло его пальцев оставило овальные отпечатки на корке льда, весело искрящейся в желтоватом свете прожектора.
   – И в ней правда еще что-то осталось? – недоверчиво спросил Шайам.
   – Она даже не открыта, – заверил его Арджун. – Полна напитка здоровья! – Правда, банка показалась ему слишком тяжелой. – Мы выпьем за наших предков. Сначала я сделаю несколько больших глотков, а потом ты допьешь те капли, что там останутся, – я ведь знаю, что ты не любишь эту дрянь.
   Нащупав толстым пальцем язычок крышки, Арджун решительно дернул.
   Приглушенный хлопок детонатора, похожий на звук детской хлопушки, рассыпающей конфетти, прозвучал за несколько мгновений до взрыва. За это время в голове Арджуна почти успела оформиться мысль, что он стал жертвой дешевого обмана, а Шайам понял, что его подозрения – правда, остававшиеся на подсознательном уровне смутного беспокойства – были оправданны. Но затем двенадцать унций пластида рванули, положив конец рассуждениям обоих часовых.
   Мгновение яркого света и звука превратилось в стремительно разрастающийся шар разрушения. Взрывная волна смела обе ограды из колючей проволоки и деревянную будку у дороги, а также бараки и всех, кто в них спал. Двое часовых, несших службу на выезде с блокпоста, погибли, так и не успев проснуться. Невыносимый жар расплавил краснозем почвы, превратив его в нечто похожее на вулканическое стекло. А затем, так же внезапно, как взрыв и возник – ослепительная вспышка, оглушительный грохот, – он исчез, словно кулак, раскрывшийся в ладонь. Сила разрушения существовала всего один краткий миг, но ее последствия остались навсегда.
   Пятнадцать минут спустя, когда мимо того, что осталось от блокпоста, проезжала вереница крытых брезентом грузовиков, перевозивших вооруженных людей, необходимости в маскировке больше не было.

   По иронии судьбы, размышлял Халиф, лишь его противники в полной мере осознают гениальность предрассветного штурма. На земле туман войны скроет то, что будет хорошо видно издалека: рисунок строго скоординированных атак, будто направляемых невидимой рукой. Халиф понимал, что через день-два аналитики американских разведывательных ведомств, изучив полученные из космоса снимки, досконально восстановят последовательность действий, словно перед ними будут диаграммы из учебника. Победа Халифа станет легендой; его долг Посреднику – не в последнюю очередь благодаря настоянию самого Посредника – останется между ним и Аллахом.
   Халифу принесли бинокль. Он осмотрел скопление солдат почетной гвардии перед главными воротами дворца.
   Бесполезное украшение, никуда не годные бумажные куклы. Еще один пример безграничной глупости правительства. Яркая ночная иллюминация дворца превращала часовых в великолепные мишени, в то же время не позволяя им разглядеть хоть что-нибудь в окружающем мраке.
   Почетная гвардия, элита АРА, состояла в основном из тех, кто имел влиятельные связи. Эти карьеристы, все как один с образованием, следили в первую очередь за тем, чтобы ни одна складка не портила их безукоризненно отутюженные мундиры. Сливки сливок, презрительно усмехнулся Халиф. Не солдаты, а сплошная показуха. В мощный бинокль Халифу были хорошо видны семеро часовых, стоящих, повесив винтовку на плечо стволом вверх: выглядит впечатляюще, но толку никакого. Нет, это не солдаты, а безмозглые куклы.
   Связист кивнул, показывая Халифу: командир отряда доложил, что его люди заняли исходные позиции. Это означает, что находящиеся в бараках солдаты правительственных войск не смогут вмешаться в ход событий.
   Человек из свиты вручил Халифу винтовку: это была простая церемония, но именно церемонии являются повивальными бабками могущества. Соответственно, Халиф произведет первый выстрел, причем из той самой винтовки, из которой пятьдесят лет назад великий борец за независимость убил голландского губернатора. Эта винтовка, тяжелый «маузер М-24», специально для этой цели была отреставрирована и тщательно пристреляна. Лежащая на шелковом покрывале, в которое она была завернута, винтовка сверкала, словно меч Саладдина.
   Наведя оптический прицел на первого часового, Халиф задержал дыхание, и перекрестие замерло на груди, перетянутой ремнями. Он плавно надавил на спусковой крючок, с интересом наблюдая за тем, как на лице солдата последовательно сменялись выражения – удивление, боль, оцепенение. В правой части груди часового маленькой бутоньеркой расцвело красное пятно.
   Теперь и остальные бойцы отряда Халифа открыли частый огонь, посылая в цель меткие пули. Подобно марионеткам, которых отпустил кукловод, семь офицеров рухнули, упали, растянулись на земле.
   Не удержавшись, Халиф рассмеялся. В смерти этих людей не было достоинства; они были нелепыми, как и тирания, которой они служили. Тирания, по которой сейчас будет нанесен последний, решительный удар.
   К восходу солнца правительственные чиновники, оставшиеся в живых в этой провинции Ануры, если у них хватит ума, поспешат поскорее избавиться от своих мундиров, чтобы не быть разорванными на части разъяренной толпой.
   Кенна перестанет быть частью незаконной республики Анура. Кенна будет принадлежать ему, Халифу.
   Началось!
   Халиф ощутил прилив праведного гнева; сознание святой справедливости озарило его лучом яркого света. Единственный ответ на насилие – новое насилие.
   В ближайшие минуты умрут многие, и это будут те, кому повезет. Но одному из тех, кто находится в Каменном дворце, сохранят жизнь – на время. Это не простой человек; он прибыл на остров, чтобы попытаться договориться о мире. Это влиятельный человек, почитаемый миллионами, но тем не менее он является агентом неоколониализма. Поэтому о нем надо будет особо позаботиться. Этот человек – «великий человек», «миротворец», «гражданин вселенной», как его величает западная пресса, – не станет жертвой вооруженного столкновения. Он не будет расстрелян без суда и следствия.
   В отношении его будут соблюдены все подобающие приличия.
   А затем он будет обезглавлен, как и подобает преступнику, каковым он является.
   Революция окрепнет, напившись его крови!

Часть первая

Глава первая

   Руководство транснациональной корпорации «Харнетт» располагалось на двух верхних этажах стройного небоскреба на Диэрборн-стрит в Чикаго. Строительная корпорация «Харнетт» ведет деятельность во многих странах мира. Она не входит в число фирм, возводящих небоскребы в американских мегаполисах. Основные ее объекты находятся за пределами Соединенных Штатов; вместе с другими международными гигантами – «Бехтель», «Вивенди» и «Суэц Лионне дез-О» – «Харнетт» борется за право возводить такие сооружения, как плотины, очистные сооружения и гидроэлектростанции – не очень красивые, но жизненно необходимые. Строительство подобных объектов ставит перед архитекторами не столько эстетические, сколько инженерные проблемы, а также требует умения работать в постоянно меняющейся пограничной области между государственным и частным секторами. Страны «третьего мира», под давлением Всемирного банка и Международного валютного фонда, вынуждающих их продавать в частные руки принадлежащее государству достояние, ищут покупателей на телефонные сети, станции водо– и энергоснабжения, железные дороги и шахты. Когда подобная собственность меняет владельца, всегда возникает необходимость возведения новых объектов, и тут наступает черед действовать таким узкоспециализированным фирмам, как корпорация «Харнетт».
   – Я к Россу Харнетту, – сообщил мужчина в приемной. – Меня зовут Пол Джэнсон.
   Секретарь, молодой человек с рыжими волосами и веснушками, кивнув, связался с кабинетом председателя, без любопытства оглядев гостя. Еще один белый мужчина средних лет с желтым галстуком. Ну что тут интересного?
   Джэнсон же особо гордился тем, что на него редко кто смотрел дважды. Несмотря на крепкое, атлетическое телосложение, он обладал ничем не примечательной внешностью. Изборожденный морщинами лоб и коротко стриженные седые волосы выдавали то, что он уже разменял шестой десяток. И на Уолл-стрит, и на бирже Джэнсон умел становиться невидимым. Даже его дорогой костюм из камвольной шерсти серо-стального цвета был идеальным камуфляжем, так же подходящим джунглям финансовым, как зеленые и черные полосы подходили настоящим джунглям Вьетнама, где Джэнсону пришлось когда-то побывать. Лишь пристальный наблюдатель был способен определить, что пиджак наполняют не накладные плечи, а плечи его обладателя. А для того, чтобы по-настоящему разглядеть проницательные, искрящиеся едва уловимой иронией серо-черные глаза, от которых ничто не укрывается, требовалось довольно долго пообщаться с Джэнсоном.
   – Вам уделят всего пару минут, – прямо предупредил его секретарь.
   Джэнсон погрузился в изучение фотографий, висящих на стенах приемной. По ним можно было сделать вывод, что корпорация «Харнетт» в настоящее время возводит сеть водопровода и очистных сооружений в Боливии, дамбы в Венесуэле, мосты в Саскачеване и гидроэлектростанцию в Египте. Это было лицо преуспевающей компании. Таковой и была «Харнетт» – до самого недавнего времени.
   Стивен Берт, исполнительный вице-президент корпорации, был уверен, что дела «Харнетта» должны были бы идти гораздо лучше. Некоторые обстоятельства начавшегося совсем недавно спада пробудили в нем подозрения, и он настоял на том, чтобы Пол Джэнсон встретился с Россом Харнеттом, председателем совета директоров корпорации. Джэнсон весьма сдержанно отнесся к предложению взять себе второго клиента: проработав консультантом по вопросам внутренней безопасности чуть больше пяти лет, он уже успел заслужить репутацию специалиста очень опытного и притом осмотрительного, а это означало, что спрос на его услуги значительно превышал его возможности. Джэнсон не раздумывая отказался бы от этого дела, если бы Стивен Берт не был его давнишним другом. Подобно Джэнсону, когда-то у Берта была другая жизнь, которую он оставил в прошлом, покинув армию. Джэнсону не хотелось разочаровывать своего друга. Он согласился по крайней мере встретиться с Россом Харнеттом.
   Помощница Харнетта, сурового вида женщина лет тридцати с небольшим, провела Джэнсона в кабинет своего шефа. Огромное помещение, отделанное в современном стиле, скудно обставленное, выходило окнами от потолка до пола на юг и восток. Яркий свет полуденного солнца, проходя сквозь тонированные стекла, смягчался до прохладного сияния. Харнетт сидел за письменным столом, разговаривая по телефону. Помощница, вопросительно глядя, остановилась в дверях. Харнетт махнул рукой, предлагая Джэнсону садиться, и его жест был похож на не терпящий возражений приказ.
   – В таком случае нам придется пересмотреть все наши контракты с фирмой «Ингерсолл-Рэнд», – сказал Харнетт своему невидимому собеседнику. На нем была бледно-голубая рубашка с белым воротником; закатанные рукава открывали мускулистые руки. – Если она отказывается от заявленных цен, мы считаем себя вправе искать другого поставщика. Пошли их ко всем чертям. Все контракты аннулируются.
   Джэнсон опустился в черное кожаное кресло напротив, опущенное на пару дюймов ниже того, в котором сидел Харнетт, – грубый режиссерский трюк, для Джэнсона свидетельствующий не столько о недосягаемости хозяина кабинета, сколько о каких-то его проблемах. Не стесняясь, Джэнсон сверился с часами и, недовольно нахмурившись, огляделся вокруг. Из окон углового кабинета Харнетта, взлетевшего на двадцать седьмой этаж, открывался впечатляющий вид на озеро Мичиган и центральную часть Чикаго. Верхний этаж, высокое кресло: Харнетт ясно давал знать, что достиг самой вершины.
   Сам Харнетт внешне чем-то походил на пожарный гидрант – невысокий, коренастого телосложения, говорящий скрежещущим голосом. Джэнсон слышал, что Харнетт гордится тем, что регулярно объезжает все строительные объекты своей компании, разговаривая с прорабами так, словно сам когда-то работал в этом качестве. У него на самом деле был самоуверенный апломб человека, начинавшего простым строителем и своим трудом поднявшегося в этот угловой кабинет. Но в действительности все произошло не совсем так. Джэнсону было известно, что Харнетт с отличием окончил Школу управления Келлога на Северо-Востоке и является скорее строителем-финансистом, чем строителем-инженером. Свою корпорацию «Харнетт» он создал, скупая по дешевке дочерние компании в те моменты, когда они испытывали серьезные денежные затруднения. Раньше других поняв, что строительный бизнес живет циклами, Росс Харнетт посредством умелых, своевременных денежных вливаний по бросовой цене сколотил процветающую компанию.
   Наконец, положив трубку, Харнетт повернулся к Джэнсону и некоторое время молча смотрел на него.
   – Стиви говорит, у вас репутация высококлассного специалиста, – скучающим тоном произнес он. – Быть может, я знаю кое-кого из ваших клиентов. С кем вы работали?
   Джэнсон недоуменно посмотрел на него. Ему что, устраивают собеседование?
   – Большинство клиентов, с которыми я соглашаюсь иметь дело, – раздельно проговорил он, – приходит ко мне по рекомендации других клиентов. – Неужели нужно так прямо и сказать, что не он предъявляет письма и рекомендации; по рекомендациям к нему приходят потенциальные клиенты. – При определенных обстоятельствах одни мои клиенты могут обсуждать мою работу с другими. Я же строго придерживаюсь политики полной конфиденциальности.
   – Значит, будете молчать, словно деревянный идол, да? – раздраженно спросил Харнетт.
   – Прошу прощения?
   – Я тоже вынужден просить прощения, поскольку у меня сложилось впечатление, что мы напрасно отнимаем друг у друга время. Вы человек занятой, я тоже человек занятой, так что у нас нет времени сидеть и без толку пререкаться. Я знаю, Стиви почему-то взбрело в голову, что наше судно дало течь. На самом деле это не так. Все дело в том, что по своей природе в нашем бизнесе бывают взлеты и падения. Стиви еще слишком зелен, чтобы это понять. Я своими руками создал эту компанию, и я знаю, что происходит в каждой конторе и на каждой строительной площадке в двадцати четырех странах мира. И для меня большой вопрос, нужен ли нам специалист по внутренней безопасности. Из того немногого, что мне довелось о вас услышать, я понял, что ваши услуги ценятся недешево. Лично я являюсь страстным поборником бережливости во всем. Для меня бездефицитный бюджет – все равно что Священное Писание. Постарайтесь хорошенько уяснить – каждый потраченный цент должен себя оправдать. Если какое-то вложение не дает результата, этому не бывать. Эту коммерческую тайну нашей корпорации я готов вам открыть. – Харнетт откинулся назад, словно паша, ожидающий, пока раб нальет ему чай. – Но вы попробуйте меня переубедить, хорошо? Я сказал свое слово. Теперь я с радостью обращаюсь в слух.
   Джэнсон слабо улыбнулся. Придется извиниться перед Стивеном Бертом – он сомневался, что расположенный к его другу человек назовет его «Стиви», – но, похоже, здесь провода замкнулись. Джэнсон принимал далеко не все предложения из тех, с которыми к нему обращались, и уж это дело ему определенно не нужно. Надо как можно быстрее выпутываться из этого дурацкого положения.
   – Я даже не знаю, что сказать, мистер Харнетт. Судя по вашим словам, у вас все под строгим контролем.
   Харнетт кивнул без улыбки, признавая очевидное наблюдение.
   – В моем корабле нет течи, мистер Джэнсон, – с самодовольной снисходительностью заявил он. – Наша деятельность по всему миру чертовски хорошо защищена. Так было всегда, и у нас еще ни разу не возникало никаких проблем. Не было ни утечки информации, ни провалов, ни даже крупных недостач. И, по-моему, кому как не мне это знать – тут мы с вами согласимся?
   – Глава компании, не знающий, что происходит у него дома, только тешит себя иллюзиями, что является руководителем, ведь так? – спокойно откликнулся Джэнсон.
   – Вот именно, – просиял Харнетт. – Вот именно. – Он устремил взгляд на устройство внутренней связи. – Послушайте, вас рекомендовали с лучшей стороны – я хочу сказать, Стиви ни о ком так высоко не отзывался, и я не сомневаюсь, вы знаете свое дело. Я очень признателен за то, что вы к нам заглянули, и, как я уже говорил, мне только остается пожалеть, что мы напрасно отняли ваше время…
   Джэнсон отметил множественное число: «мы». Здесь чувствовался неприкрытый подтекст: «Я сожалею о том, что член высшего руководства компании доставил неудобство нам обоим». Можно не сомневаться, в самом ближайшем будущем Стивен Берт станет объектом уничижительных насмешек. Но все же Джэнсон решил позволить себе сказать на прощание несколько слов, хотя бы ради друга.
   – Ничего страшного, – сказал он, поднимаясь с кресла и пожимая протянутую через стол руку. – Рад был услышать, что у вас все в полном порядке. – Склонив голову набок, он как бы мимоходом добавил: – Да, кстати, как насчет вашего «запечатанного предложения», которое вы только что направили по поводу контракта в Уругвае?
   – Что вам об этом известно?
   Харнетт встрепенулся; был задет обнаженный нерв.
   – Вы ведь запросили девяносто три миллиона пятьсот сорок тысяч, не так ли?
   Харнетт залился краской.
   – Подождите. Я одобрил наше предложение только вчера утром. Черт побери, откуда вам известно…
   – На вашем месте я был бы очень встревожен тем обстоятельством, что вашему французскому конкуренту, компании «Суэц Лионне», также известны эти цифры. Полагаю, вы скоро узнаете, что предложенная ими стоимость будет ровно на два процента ниже.
   – Что? – взорвался вулканической яростью Харнетт. – Это вам сказал Стиви Берт?
   – Стивен Берт не сообщил мне никакой информации. Кроме того, он занимается исключительно производством и не имеет никакого отношения к финансовым делам – разве ему известна сумма контракта?
   Харнетт растерянно заморгал.
   – Нет, – помолчав, признался он. – Берт никак не мог о ней узнать. Проклятие, никто не мог о ней узнать. Мы отправили ее в зашифрованном виде по электронной почте прямо в министерство Уругвая.
   – Однако, как видите, кое-кому она уже известна. Далее, ведь вас в этом году конкуренты обойдут уже не в первый раз, не так ли? Если точнее, за последние девять месяцев вас оставили с носом более десяти раз, причем все время из-за каких-то мелочей. А именно, из пятнадцати ваших предложений одиннадцать были отвергнуты. Как вы сказали, в строительном бизнесе бывают подъемы и спады.
   Щеки Харнетта горели, но Джэнсон продолжал спокойным, дружеским тоном:
   – Ну а в случае с Ванкувером вмешались другие соображения. Черт возьми, эксперты наблюдательного совета доложили, что в бетоне, используемом при строительстве свай, были обнаружены пластификаторы. Это значительно упрощает процесс заливки, но ухудшает прочностные характеристики бетона. Разумеется, вашей вины в этом нет – вы дали абсолютно четкие спецификации. Разве вы могли предполагать, что субподрядчик подкупит прораба и тот нарушит технологический процесс? Мелкая сошка берет каких-нибудь пять тысяч долларов, а из-за этого вы лишаетесь контракта стоимостью сто миллионов. Весьма забавно, правда? С другой стороны, вам самим крупно не повезло с некоторыми закулисными операциями. Я хочу сказать, если вас интересует, почему сорвалась сделка в Ла-Пасе…
   – Да? – воскликнул Харнетт, привставая в кресле.
   – Скажем так: Раффи снова всех провел. Ваш эмиссар поверил Рафаэлю Нуньесу, когда тот пообещал ему, что взятка обязательно попадет к нужному министру. Естественно, до министра не дошло ни цента. Вы выбрали не того посредника – только и всего. В девяностые годы Раффи Нуньес таким образом оболванил многих. Все ваши конкуренты его уже хорошо знают. Они надрывали животы со смеху, наблюдая, как ваш поверенный вместе с Раффи распивает текилу в лучших ресторанах Ла-Паса, так как знали наперед, чем именно все закончится. Но тут уж ничего не поделаешь – по крайней мере, вы предприняли попытку, верно? И что с того, что за этот год ваша прибыль сократилась на тридцать процентов? Ведь это всего лишь деньги? Не так ли говорят ваши акционеры?
   Джэнсон отметил, что лицо Харнетта из багрового стало мертвенно-бледным.
   – О, ну конечно, так говорят не все, правда? – продолжал Джэнсон. – Несколько держателей самых крупных пакетов стали приглядываться к вашим конкурентам – «Вивенди», «Кендрику», быть может, «Бехтелю»; а кое-кто подумывает о смене руководства вашей корпорации. Но и в таком развитии событий тоже есть своя светлая сторона. Если попытка переворота увенчается успехом, все эти проблемы перестанут быть вашей головной болью. – Он сделал вид, что не заметил, как Харнетт резко глотнул воздух, собираясь его перебить. – Впрочем, не сомневаюсь, я излагаю то, что вам и так давно известно.
   Харнетт застыл в оцепенении; проникающие сквозь поляризованное стекло рассеянные лучи солнца высветили блеснувшие у него на лбу капли холодного пота.
   – Мать твою, – рассеянно пробормотал он. Теперь Харнетт смотрел на Джэнсона так, как утопающий смотрит на спасательную шлюпку. – Назовите свою цену.
   – Простите, не понял?
   – Назовите свою цену, черт побери, – повторил Харнетт. – Вы мне нужны. – Он слабо улыбнулся, пытаясь скрыть под фальшивым весельем переполняющее его отчаяние. – Стив Берт заверил меня, что вы в своем ремесле лучший, и это действительно так, черт возьми. Надеюсь, вы поняли, что я просто проверял вас на зуб. Ну а теперь вот что: вы не покинете этот кабинет, пока мы с вами не придем к соглашению. Это понятно? – Его рубашка под мышками и у ворота промокла насквозь от пота. – Мы с вами должны обязательно договориться.
   – Я так не думаю, – добродушно возразил Джэнсон. – Я решил не браться за ваше дело. Это единственная роскошь, которую я могу себе позволить, работая независимым консультантом: я сам выбираю себе клиентов. Искренне желаю вам удачи. Но, вообще, согласитесь – ничто так не бодрит, как хорошая драма, правда?
   Делано рассмеявшись, Харнетт захлопал в ладоши.
   – Мне по душе ваш стиль, – сказал он. – Отличная тактика ведения деловых переговоров. Ну хорошо, сдаюсь, ваша взяла. Говорите, сколько вы хотите?
   Улыбнувшись, Джэнсон покачал головой, словно Харнетт сказал что-то смешное, и направился к двери. Однако перед тем, как выйти из кабинета, он остановился и обернулся.
   – Так и быть, одна наводка – причем бесплатно. Ваша жена знает. – Произносить вслух имя венесуэльской любовницы Харнетта было бы некрасиво, поэтому Джэнсон добавил, уклончиво, но в то же время так, что его слова не вызывали сомнений: – Я хотел сказать, насчет Каракаса.
   Он многозначительно посмотрел на Харнетта. Его взгляд говорил: «Я не выношу никаких заключений, просто как профессионал профессионалу определяю возможное слабое место».
   На щеках Харнетта выступили красные пятна, его охватил приступ тошноты. У него был вид человека, предчувствующего разорительно дорогой развод, накладывающийся на борьбу с крупными держателями акций, в которой он, скорее всего, должен был потерпеть неудачу.
   – Я согласен на любые ваши условия! – крикнул Харнетт вслед Джэнсону.
   Но консультант уже шел по коридору к лифтам. Ему доставило удовольствие увидеть, как с заносчивого дельца слетела вся спесь. Однако к тому времени, как Джэнсон спустился в вестибюль, его переполнило ощущение горечи, потерянного времени, никчемности жизни. В голове зазвучали слабые отголоски из далекого прошлого – из другой жизни. «И это то, в чем состоит смысл твоей жизни?» Фан Нгуен задавал этот вопрос в тысячах различных вариаций. Это был его излюбленный вопрос. Джэнсон даже сейчас, по прошествии стольких лет, отчетливо видел маленькие проницательные глаза, плоское лицо, покрытое морщинами, тонкие, детские руки. Все, сказанное об Америке, пробуждало неподдельный интерес маленького человечка, допрашивавшего Джэнсона – с равными долями зачарованности и отвращения. «И это то, в чем состоит смысл твоей жизни?» Джэнсон покачал головой. Будь ты проклят, Фан Нгуен!
   Сев в свой лимузин, припаркованный на Дирборн-стрит у самого входа в здание, Джэнсон решил поехать прямо в аэропорт О'Хейр; он сможет успеть на более ранний рейс в Лос-Анджелес. Если бы так же просто можно было оставить в прошлом вопросы Нгуена.

   Войдя в зал ожидания Платинового клуба компании «Тихоокеанские авиалинии», Джэнсон подошел к окошечку, за которым стояли две женщины в форменных костюмах. И костюмы, и стойка были серо-синего цвета. Пиджаки с погончиками, к которым почему-то питают страсть все крупные авиакомпании. Джэнсон мысленно отметил, что в иных местах и в иные времена такими погонами отмечали выдающиеся боевые заслуги.
   Одна из женщин разговаривала с грузным мужчиной с отвислыми щеками в расстегнутом синем кителе. На поясе у мужчины висела рация, а из внутреннего кармана торчал кончик металлической бляхи. Джэнсон понял, что перед ним инспектор ФУГА,[2] пользующийся свободной минуткой, чтобы отдохнуть от бездушной техники и насладиться общением с живыми людьми. При появлении Джэнсона мужчина и женщина умолкли.
   – Ваш билет, пожалуйста, – попросила его служащая.
   Ее припудренный загар заканчивался чуть ниже подбородка, а медно-красный цвет волос выдавал знакомство со средствами окраски.
   Джэнсон предъявил билет и пластиковую карточку, которой «Тихоокеанские авиалинии» удостаивали своих самых активных пассажиров.
   – Добро пожаловать в Платиновый клуб «Тихоокеанских авиалиний», мистер Джэнсон, – радушно улыбнулась женщина.
   – Мы дадим вам знать, когда начнется посадка на ваш рейс, – тихим, вкрадчивым голосом сказала другая женщина – каштановые кудри, тени на веках в тон голубым кантам на мундире. Она указала на вход в зал ожидания таким жестом, словно стеклянные двери были вратами рая. – А в ожидании вылета приглашаем воспользоваться нашим гостеприимством и отдохнуть.
   Ободряющий кивок и широкая улыбка: большего нельзя было ожидать даже от святого Петра.
   Отвоевавшие себе место в шумных, переполненных современных аэропортах, такие закутки, как Платиновый клуб «Тихоокеанских авиалиний», стремятся угодить самым взыскательным пассажирам. Небольшие вазочки были наполнены не соленым арахисом, предназначенным для les miserables[3] из общего зала, а более дорогими видами орехов: кешью, миндалем, грецкими орехами, пеканом. На гранитном столике «заправочной» стояли хрустальные кувшины с персиковым нектаром и свежевыжатым апельсиновым соком. Полы были устланы роскошным микрофибровым покрытием; общий серо-синий фон, визитная карточка авиакомпании, перемежался белыми и небесно-голубыми прожилками. На круглых столиках, рассыпанных между уютными, мягкими креслами, лежали аккуратно сложенные свежие номера «Интернэшнл геральд трибюн», «Ю-Эс-Эй тудей», «Уолл-стрит джорнэл» и «Файнэншл таймс». На большом мониторе мелькали бессмысленные цифры и значки, марионетки мировой экономики. Сквозь опущенные жалюзи просматривалось летное поле.
   Джэнсон рассеянно пролистал газеты. Раскрыв «Уолл-стрит джорнэл» на странице биржевой хроники, он увидел знакомые воинственные заголовки: «В погоне за прибылью крупные держатели акций предприняли наступление на индекс Доу-Джонсона, устроив на Уолл-стрит кровавую бойню». Спортивный раздел «Ю-Эс-Эй тудей» был посвящен краху защиты «Рейдеров» под стремительными неудержимыми атаками «Викингов». Тем временем из невидимых динамиков доносились мягкие звуки песни в исполнении модной поп-дивы из недавнего нашумевшего фильма о легендарной Второй мировой войне. Пролитые кровь и пот были удостоены невиданного съемочного бюджета и потрясающих технологий компьютерной графики.
   Джэнсон тяжело опустился в обтянутое гобеленом кресло, обводя взглядом терминал связи, где директора крупных фирм и управляющие ведущих компаний, подключив свои портативные компьютеры, принимали сообщения по электронной почте, выбирая среди бесчисленных посланий от клиентов, сотрудников, подчиненных и любовниц, а также рекламных проспектов крупицы действительно важной информации. Из раскрытых портфелей торчали обложки книг, предлагающих советы по завоеванию рынка от последователей Сунь Цзы,[4] приспособивших искусство войны под производство фасованных товаров. Холеный, самодовольный, ничего не боящийся народ, размышлял Джэнсон, разглядывая окружавших его банкиров и дельцов. Как эти люди любят мир и спокойствие и в то же время как любят образы войны! Легко романтизировать военные реалии, находясь далеко от пуль и взрывов; точно так же хищные звери становятся предметами украшения, побывав у таксидермиста.
   Бывали моменты, когда Джэнсон чувствовал себя так, словно и его тоже выпотрошили и повесили на стену. В настоящее время почти все хищники занесены в Красную книгу исчезающих видов, а Джэнсон признавал, что и он сам когда-то был хищником – агрессивной силой, сражающейся с агрессивными силами. Он знавал бывших солдат, настолько пристрастившихся к диете адреналина и опасностей, что, когда надобность в их услугах отпала, они начинали играть в войну. Все свое время эти люди проводили, выслеживая противника на многочисленных площадках для пейнтбола в горах Сьерра-Мадре или, что гораздо хуже, поступали в услужение к сомнительным фирмам, ведущим дурно пахнущие делишки, как правило, в тех частях света, где единственным законом является щедрый бакшиш. Джэнсон глубоко презирал таких людей. Однако порой он задавался вопросом, не являются ли узкоспециальные услуги, которые он оказывает американскому бизнесу, всего лишь более пристойной разновидностью того же самого.
   Он одинок, и в этом все дело; Джэнсон никогда не чувствовал свое одиночество так остро, как в эти редкие короткие промежутки вынужденного безделья в своей строго расписанной по часам жизни – время между регистрацией на посадку и взлетом, время, проведенное в ожидании в таких же уютных, комфортабельных местах, предназначенных только для того, чтобы люди здесь ждали. А когда он приземлится в Лос-Анджелесе, его опять никто не будет ждать, за исключением еще одного водителя лимузина, скрывающего свое лицо за темными стеклами очков, держащего белую табличку с его фамилией, написанной с ошибкой, а затем еще одного клиента, главы регионального отделения крупной компании легкой промышленности. Деловые обязанности заставляли Джэнсона регулярно совершать перелеты из одного конца страны в другой. У него не было ни жены, ни детей, хотя когда-то у него была жена и, по крайней мере, надежды завести ребенка, так как Хелен перед своей гибелью успела забеременеть. «Хочешь рассмешить Господа Бога – поведай ему о своих планах», – частенько повторяла она любимую поговорку своего деда, и это пророчество сбылось самым жутким образом.
   Джэнсон окинул взглядом янтарные бутылки над стойкой бара, за своими яркими этикетками прятавшими эликсир забвения. Он поддерживал себя в боевой форме, тренировался до исступления, но даже во время прохождения действительной службы не отказывал себе в удовольствии иногда пропустить рюмку-другую. Разве это может повредить?
   – Вызывается Ричард Александер, – раздался из громкоговорителя системы оповещения гундосый голос. – Пассажир Ричард Александер, пожалуйста, подойдите к ближайшему столу регистрации «Тихоокеанских авиалиний».
   Подобные сообщения являются шумовым фоном зала ожидания любого аэропорта, но Джэнсон вздрогнул, очнувшись от размышлений. Псевдоним «Ричард Александер» он нередко использовал в прошлом. Джэнсон непроизвольно закрутил головой, оглядываясь по сторонам. Нет, это всего-навсего случайное совпадение, решил он и в этот момент почувствовал, как у него в нагрудном кармане вибрирует сотовый телефон. Вставив наушник в «Нокию», Джэнсон включил связь.
   – Да?
   – Мистер Джэнсон? Или мне лучше называть вас мистером Александером?
   Женский голос, натянутый, проникнутый отчаянием.
   – Кто это? – тихо произнес Джэнсон.
   Шок оглушил его – по крайней мере, на первое время; успокоил, а не взбудоражил.
   – Пожалуйста, мистер Джэнсон, нам необходимо встретиться. Немедленно.
   Все гласные и согласные выговаривались с отчетливостью, свойственной иностранцам, получившим хорошее образование. А фоном – довольно громкий характерный гул.
   – Будьте добры, объяснитесь подробнее.
   Последовала пауза.
   – При встрече.
   Джэнсон нажал клавишу, оканчивая разговор. У него на затылке высыпали мурашки. Одновременный вызов через службу авиакомпании и по сотовому телефону, уточнение, что встреча должна произойти немедленно: очевидно, что неизвестная находится где-то совсем близко. Фон в трубке лишь подкрепил подозрения Джэнсона. Он осмотрел зал ожидания, пытаясь определить, кто из присутствующих пытается связаться с ним таким образом.
   А что, если это ловушка, расставленная давнишним врагом, так и не простившим его? Немало людей сочтет себя отмщенными, только узнав о его смерти; у некоторых из них, возможно, жажда пролить кровь вполне обоснованна. И все же это предположение казалось маловероятным. Он уже давно отошел от дел; в конце концов, сейчас он не тащит упирающегося «перебежчика» из Дарданелл через Афины на ожидающий в нейтральных водах фрегат, не пользуясь ни одним из способов легального пересечения границ. Он находится в аэропорту О'Хейр, черт побери. Впрочем, возможно, как раз поэтому рандеву назначено именно здесь. Люди чувствуют себя совершенно спокойно в людном аэропорту, защищенные металлоискателями и охраной в форме. Требуется изощренная хитрость и дерзость, чтобы воспользоваться этой мнимой безопасностью. А в аэропорту, через который ежедневно проходит почти двести тысяч пассажиров, безопасность действительно является иллюзией.
   Джэнсон мгновенно изучал и отбрасывал предположения. У толстого стекла, выходящего на летное поле, освещенная пробивающимися сквозь жалюзи полосками солнечного света, склонилась к экрану портативного компьютера молодая блондинка; Джэнсон убедился, что ее сотовый телефон висит на поясе и к нему не подключен дополнительный наушник. Другая женщина, у самого выхода, вела оживленный разговор с мужчиной, у которого от обручального кольца осталась только полоска светлой кожи на бронзовом от загара безымянном пальце. Джэнсон продолжал осматривать зал и наконец, через несколько мгновений, нашел ее, ту самую женщину, которая только что ему звонила.
   В углу зала, в приятном полумраке сидела с напускным спокойствием элегантная женщина средних лет, прижимающая к уху сотовый телефон. Ее светлые волосы были уложены в высокую прическу; на строгом небесно-голубом костюме от «Шанель» тускло блестели перламутровые пуговицы. Да, это она: Джэнсон был в этом уверен. Но ему не удалось определить ее намерения. Эта женщина убийца или же является членом группы похитителей? Это были лишь две гипотезы из сотни возможных, хоть и практически невероятных, которые Джэнсон вынужден был рассмотреть. Этого требовал первейший закон тактики, прочно укоренившийся у него в сознании за долгие годы оперативной работы.
   Джэнсон резко вскочил с кресла. Ему нужно срочно поменять место своего нахождения: это тоже один из непреложных законов. «Нам необходимо встретиться немедленно», – сказала звонившая; раз так, встреча произойдет на его условиях. Джэнсон направился к выходу из зала ожидания, по пути прихватив с одного из пустых столиков бумажный стаканчик. Он подошел к стойке у входа, держа стаканчик так, будто тот был полон. Широко зевнув, Джэнсон зажмурился и шагнул прямо на грузного инспектора ФУГА, отлетевшего на несколько футов.
   – Ой, простите! – забормотал Джэнсон, изображая униженный стыд. – Господи, я вас не облил? – Его руки быстро скользнули по форменному пиджаку. – На вас ничего не попало? Боже, мне так стыдно!
   – Да ничего страшного, – нетерпеливо ответил инспектор. – Только в следующий раз смотрите, куда идете, хорошо? В аэропорту много народу.
   – Я уже давно сбился, в каком часовом поясе нахожусь, господи Иисусе, что со мной происходит? – продолжал Джэнсон, изображая измученного долгими перелетами пассажира. – Я с ног валюсь от усталости.
   Покинув зал ожидания для элитных пассажиров и пройдя по коридору, ведущему к терминалу Б, Джэнсон почувствовал, что у него снова, как он и ожидал, звонит сотовый телефон.
   – Кажется, вы не совсем поняли, о каком неотложном деле идет речь… – начала женщина.
   – Верно, – оборвал ее Джэнсон, – не понял. Почему бы вам вкратце не просветить меня, что все это значит?
   У поворота коридора он увидел закуток глубиной фута три, а в его конце, как и ожидалось, стальную дверь, ограничивающую зону, доступную для пассажиров. На стеклянной табличке ярко горело строгое предупреждение: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».
   – Не могу, – после непродолжительной паузы ответила звонившая. – Боюсь, этот разговор не для телефона. Но я в данный момент нахожусь в аэропорту, и мы могли бы…
   – В таком случае перезвоните через минуту, – отрезал Джэнсон, оканчивая разговор.
   Резко надавив на ручку, он толкнул дверь. Шагнув вперед, Джэнсон оказался в узком помещении, уставленном контрольным оборудованием; на жидкокристаллические дисплеи выводились данные о работе энергетической установки аэропорта, расположенной в восточной части главного здания. На вешалке висели кепки и куртки для работы на улице.
   За крохотным столиком из металла и пластмассы пили кофе трое техников в форме из синей саржи. Увидев Джэнсона, они умолкли.
   – Эй, куда ты идешь?! – крикнул один из техников, когда Джэнсон захлопнул за собой дверь. – Посторонним здесь находиться нельзя.
   – Здесь тебе не сортир, мать твою, – вполголоса добавил второй.
   Джэнсон удостоил их ледяной улыбкой.
   – Ребята, я вам придусь не по душе. Видите вот это? – Он достал из кармана служебный значок ФУГА, позаимствованный у грузного инспектора в зале ожидания. – Новая проверка на предмет употребления наркотиков. Цитируя последнее распоряжение администрации, постоянные выборочные проверки призваны не допустить наркотики в среду работников воздушного транспорта – или что-то в таком же духе. Так что вам придется помочиться в бутылочки. Прошу извинить за неудобства, но ведь именно за это вам платят хорошие бабки, верно?
   – Чушь собачья! – с отвращением выругался третий техник. Совершенно лысый, если не считать седеющей полоски волос на затылке.
   – Шевелитесь, ребята! – рявкнул Джэнсон. – На этот раз мы действуем по совершенно новой методике. Мои люди собрались у ворот номер два терминала А. Не заставляйте их ждать. Рассердившись, они могут перепутать взятые на анализ образцы. Вы понимаете, к чему я клоню?
   – Это же чушь собачья! – в сердцах повторил лысый.
   – Хочешь, чтобы я составил протокол по поводу того, что член ассоциации работников воздушного транспорта отказался пройти проверку на предмет употребления наркотиков? Если твои анализы дадут положительный результат, можешь начинать читать объявления о вакансиях. – Джэнсон скрестил руки на груди. – Черт побери, живо убирайтесь отсюда!
   – Уже иду, – проворчал лысый, теперь далеко не так уверенно. – Я уже там.
   Недовольные и обиженные, техники торопливо поставили кофе на столик и вышли из помещения. Джэнсон прикинул, что им потребуется добрых десять минут, чтобы дойти до терминала А. Взглянув на часы, он отсчитал последние остававшиеся секунды, и его телефон зазвонил снова: звонившая подождала ровно одну минуту.
   – У билетных касс есть небольшая закусочная, – сказал Джэнсон. – Встретимся там. Последний столик слева, у самой стены. Жду.
   Сняв пиджак, он натянул темно-синюю куртку и кепку и затаился в закутке. Через полминуты в коридоре показалась светловолосая женщина из зала ожидания.
   – Эй, милашка! – окликнул ее Джэнсон и в одном непрерывном движении обхватил ее рукой за талию, зажал ладонью рот и затащил в опустевшее служебное помещение.
   Он убедился, что никто не мог увидеть этот длившийся три секунды маневр; впрочем, если бы кто-либо и заметил что-то, его действия вместе со словами были бы приняты за любовные объятия.
   Застигнутая врасплох, женщина напряженно застыла. Но она даже не попыталась закричать, проявив высокую профессиональную выдержку, что совершенно не понравилось Джэнсону. Закрыв дверь, он отрывистым движением указал женщине на стул за столиком.
   – Вываливайте, что там у вас.
   Незнакомка, не потерявшая изящества в этом строгом, утилитарном месте, опустилась на складной металлический стул. Джэнсон остался стоять.
   – Вы не совсем такой, каким я вас себе представляла, – сказала женщина. – Вы нисколько не похожи на… – Поймав на себе его неприкрыто враждебный взгляд, она решила не договаривать до конца. – Мистер Джэнсон, поверьте, у нас нет времени на эти шутки.
   – На что именно я не похож? – спросил Джэнсон, чеканя слоги. – Понятия не имею, черт возьми, за кого вы себя принимаете, но я не собираюсь придерживаться в отношении вас ни грамма приличий. Я не буду спрашивать, откуда вы узнали номер моего сотового телефона и как вам стало известно то, что, как вы считаете, вам известно. Но к тому времени, как мы с вами расстанемся, я буду знать о вас все, что захочу.
   Даже если перед ним частное лицо, пожелавшее законным образом воспользоваться его профессиональными услугами, избранный ею подход, на людях, не вписывается ни в какие рамки. Ну а использование его рабочего псевдонима, хотя и уже давно оставшегося в прошлом, вообще является тягчайшим преступлением.
   – Вы четко выразили свою позицию, мистер Джэнсон, – ответила женщина. – Согласна, моя попытка установить с вами контакт была, скажем так, весьма опрометчивой. Но вы должны меня простить…
   – Вот как? Очень смелое предположение.
   Втянув носом воздух, Джэнсон ощутил исходящий от нее тонкий аромат. Их взгляды пересеклись, и его гнев несколько угас, когда он разглядел выражение ее лица, тревожно стиснутые губы, серовато-зеленые глаза, наполненные мрачной решимостью.
   – Как я уже говорила, у нас очень мало времени.
   – Мне торопиться некуда.
   – А вот Петер Новак ждать не может.
   Петер Новак.
   Это имя, как и было рассчитано, заставило Джэнсона вздрогнуть. Легендарный венгерский финансист и филантроп Новак получил в прошлом году Нобелевскую премию мира за выдающийся вклад в разрешение вооруженных конфликтов в различных точках земного шара. Он являлся основателем и директором Фонда Свободы, ставившего своей целью «направляемую демократию» – голубую мечту Новака – и имевшего отделения во всех столицах и крупных региональных центрах Восточной Европы, а также во многих развивающихся странах. Но у Джэнсона были личные причины помнить Петера Новака. Его долг перед этим человеком был столь велик, что чувство благодарности порой казалось Джэнсону тяжкой ношей.
   – Кто вы? – спросил Джэнсон.
   Серовато-зеленые глаза женщины сверлили его насквозь.
   – Меня зовут Марта Ланг, и я работаю на Петера Новака. Если это поможет, я могу показать вам свою визитную карточку.
   Джэнсон медленно покачал головой. Визитная карточка лишь сообщит ему ничего не значащую должность, определит Марту Ланг как высокопоставленного сотрудника Фонда Свободы. «Я работаю на Петера Новака», – сказала она, и уже по тому, как были произнесены эти слова, Джэнсон понял, к какому типу относится эта женщина. Доверенное лицо, особый уполномоченный, преданный лейтенант; такой есть у каждого великого человека. Подобные люди предпочитают держаться в тени, однако обладают большой, хотя и производной властью. По фамилии, а также по едва уловимому акценту Джэнсон безошибочно определил, что она венгерка, как и ее руководитель.
   – Что вы хотели мне сказать? – прищурившись, спросил Джэнсон.
   – Только то, что Петеру Новаку нужна помощь. Как в свое время она нужна была вам. В Бааклине.
   Марта Ланг произнесла название этого убогого городишки так, словно это был приговор. И для Джэнсона это действительно было так.
   – Я ничего не забыл, – тихо промолвил он.
   – В таком случае, пока что вам достаточно будет знать, что Петеру Новаку требуется ваша помощь.
   Она произнесла совсем немного слов, но это были те самые, верные слова. Джэнсон долго молча смотрел ей в глаза.
   – Куда надо ехать?
   – Можете выбросить свой билет. Наш частный реактивный самолет стоит на рулежной дорожке и имеет разрешение на немедленный взлет. – Она встала; отчаяние придало ей сил. – Нам следует поторопиться. Не боюсь повториться, у нас нет времени.
   – И я тоже не боюсь повториться: куда?
   – Этот же самый вопрос, мистер Джэнсон, мы задаем вам.

Глава вторая

   Когда Джэнсон поднимался следом за Мартой Ланг по алюминиевым ступеням трапа в личный реактивный самолет Новака «Гольфстрим V», его взгляд привлекла надпись, выведенная на борту белым курсивом, резко выделяющимся на фоне синего фюзеляжа: «Sok kisci sokra megy». На венгерском языке; для него совершенно бессмысленная.
   На летном поле оглушительный шум стоял сплошной стеной; визг воздухозаборников турбин накладывался на мощные ревущие басы выхлопов из сопел. Однако, как только дверца в салон «Гольфстрима» закрылась, воцарилась полная тишина, словно они очутились в звуконепроницаемой камере.
   Внутри салон был обставлен красиво, хотя и без бросающейся в глаза помпезности, – место частого пребывания человека, перед которым не стоит вопрос цены и которого нисколько не волнует роскошь. Стены и потолок каштановые; по обеим сторонам от прохода широкие, удобные кресла, обтянутые кожей, сделавшие бы честь любому клубу; некоторые были повернуты друг к другу, и между ними невысокие столики, закрепленные на полу. В дальнем конце салона уже находились четверо угрюмых мужчин и женщин, судя по всему, сотрудники аппарата Марты Ланг.
   Марта жестом предложила Джэнсону занять место напротив себя, впереди, у самой кабины, а сама, сняв трубку переговорного устройства, негромко произнесла несколько слов. Джэнсон с трудом уловил рев заработавших на форсаже двигателей; самолет начал выруливать на взлетно-посадочную полосу. Звукоизоляция была просто поразительная. От кабины пассажирский салон отделяла обитая коврами переборка.
   – Надпись на фюзеляже – что она означает?
   – Там написано: «Много мелочей, объединившись, могут сложиться в нечто великое». Венгерская народная пословица и любимый девиз Петера Новака. Не сомневаюсь, вы поймете почему.
   – Нельзя сказать, что он забыл, где его корни.
   – Плохо это или хорошо, именно Венгрия сделала его таким, какой он есть. А Петер не из тех, кто забывает свои долги.
   Она бросила на Джэнсона многозначительный взгляд.
   – Как и я.
   – Знаю, – сказала Марта. – Вот почему мы уверены, что на вас можно положиться.
   – Если у Петера есть для меня поручение, мне бы хотелось услышать об этом, и чем скорее, тем лучше. И желательно от него лично, а не от кого-либо другого.
   – Вам придется иметь дело со мной. Я являюсь заместителем директора Фонда Свободы и уже много лет работаю вместе с ним.
   – Я не ставлю под сомнение вашу безграничную преданность своему шефу, – холодно заметил Джэнсон. – Люди, работающие на Новака… этим славятся.
   В дальнем конце салона сотрудники Марты сосредоточенно изучали карты и чертежи. Что происходит? Джэнсон ощутил нарастающее беспокойство.
   – Мне прекрасно понятно все, что вы сказали, а также то, о чем вы из вежливости предпочли умолчать. Знаю, что таких людей, как я, обычно считают ослепленными фанатиками. Пожалуйста, поверьте, у нас нет иллюзий – я имею в виду не только себя, но и своих помощников. Петер Новак – всего лишь смертный. Как говорите вы, американцы, он пытается засунуть обе ноги в одну штанину. И мы сознаем это лучше кого бы то ни было. Это не религия. Но это призвание. Представьте себе, что самый богатый человек из тех, с кем вам довелось встречаться, при этом также самый умный и самый добрый. Если хотите понять, почему Петер окружен таким количеством беззаветно преданных людей, знайте, что он все принимает близко к сердцу. Настолько близко, насколько это в человеческих возможностях. Говоря по-простому, ему не наплевать на то, что происходит вокруг. Петер хочет, чтобы мир стал лучше, по сравнению с тем, каким он его нашел. Если хотите, можете называть это тщеславием; в любом случае, тщеславие такого рода человечеству только на пользу. Как и прозорливость Петера.
   – Комитет по Нобелевским премиям назвал его «провидцем».
   – Я решительно возражаю против такого определения. В наше время оно превратилось в обесцененную монету. Журнал «Форчун»[5] разбрасывается им направо и налево, применяя то к какому-нибудь титановому королю, то к директору компании по производству прохладительных напитков. Но Петер Новак действительно «увидел» необходимость создания Фонда Свободы – он, и никто другой. Он поверил в направляемую демократию тогда, когда эта мысль еще считалась несбыточной мечтой. Он верил, что цивилизованное общество может быть заново отстроено в тех местах земного шара, где его разрушили до основания тоталитарные режимы и вооруженные конфликты. Когда Петер Новак пятнадцать лет назад впервые рассказывал о своей мечте, над ним смеялись. Кто смеется над ним теперь? Никто не хотел ему помогать, ни Соединенные Штаты, ни ООН – но это не имело значения. Он в одиночку изменил мир.
   – Это бесспорно, – спокойным тоном подтвердил Джэнсон.
   – Аналитики вашего государственного департамента составляли бесконечные отчеты об «извечных этнических распрях», о конфликтах и пограничных спорах, не поддающихся решению, и делали выводы, что лучше и не пробовать их решить. Но он тем не менее пытался. И время от времени ему удавалось добиться успеха. Петер принес мир на земли, где его на человеческой памяти не было ни одной минуты.
   Поперхнувшись, Марта Ланг умолкла.
   Было очевидно, она не привыкла к подобному проявлению чувств, и Джэнсон, проявив такт, заговорил, давая ей возможность прийти в себя.
   – Я буду последним человеком на свете, кто станет оспаривать ваши слова. Ваш шеф добивается мира исключительно ради мира, демократии ради демократии. Все это верно. Но также не надо забывать, что его личное состояние сопоставимо с валовым национальным доходом многих из тех стран, с которыми он имеет дело.
   Ланг кивнула.
   – Джордж Оруэлл сказал, что к святым надо подходить с позиции презумпции виновности: они должны сами доказывать свою невиновность. Новак раз за разом доказывал, кто он есть на самом деле. Человек на все обстоятельства, человек для всех людей. Сейчас уже трудно представить наш мир без него.
   Она подняла взгляд, и Джэнсон увидел, что ее глаза красны от слез.
   – Объясните мне, – сказал он, – почему я здесь? Где Петер Новак?
   Марта Ланг набрала полную грудь воздуха – словно то, что она собиралась сказать, должно было причинить ей физическую боль.
   – Его захватили в плен кагамские повстанцы. Мы хотим, чтобы вы его освободили. Кажется, на вашем жаргоне это называется «скрытным просачиванием». В противном случае Петер Новак умрет там, где он сейчас находится. На Ануре.
   На Ануре. В плену у Фронта освобождения Кагамы. Еще одна причина – несомненно, главная, – почему для решения этой задачи пригласили именно Джэнсона. Анура. Место, которое он вспоминает почти каждый день в течение последних пяти лет. Место, ставшее для него адом.
   – Похоже, я начинаю понимать, – промолвил Джэнсон, чувствуя, что у него пересохло во рту.
   – Несколько дней назад Петер Новак прибыл на остров, чтобы попытаться заключить перемирие между повстанцами и правительством. Первые результаты были обнадеживающими. Представители ФОКа заявили, что считают Петера Новака честным посредником, и согласились на переговоры в провинции Кенна. Делегация повстанцев приняла многое из того, что до этого категорически отвергалось. Установление прочного мира на Ануре, конец царства насилия – думаю, вы сознаете, насколько это важно.
   Джэнсон промолчал, чувствуя, как бешено заколотилось сердце.

   Их дом, предоставленный американским посольством, находился в Коричных садах, тихом районе столичного города Калиго; здесь еще повсюду сохранились группы деревьев, оставшихся от лесов, которыми некогда был покрыт весь остров. Утренний ветерок шуршал листьями и доносил пение птиц. Однако Джэнсона разбудило негромкое покашливание, раздавшееся в ванной, а затем звуки льющейся из крана воды. Хелен вышла из ванной, яростно чистя зубы. «Быть может, тебе сегодня лучше не ходить на работу?» – сонным голосом предложил он. Хелен покачала головой. «Дорогой, это не зря называется „утренним недомоганием“, – с улыбкой ответила она. – Оно бесследно исчезает, подобно утренней росе». Хелен начала одеваться, собираясь на работу в посольство. Когда она улыбалась, улыбалось все ее лицо: рот, щеки, глаза – в особенности глаза… В памяти Джэнсона пронеслись образы: Хелен выбирает одежду, чтобы отправиться на работу, где ей предстояло корректировать отчеты государственного департамента. Голубая льняная юбка. Белая шелковая блузка. Хелен открывает настежь окна, приглашая в спальню утренний воздух тропиков, наполненный ароматом корицы, манго и красного жасмина. Ее лучезарное лицо, вздернутый носик, прозрачные голубые глаза. Когда ночи в Калиго стояли жаркие и душные, Хелен остужала его горячее тело. Какой мозолистой и жесткой казалась его огрубевшая шкура в сравнении с нежным атласом ее кожи!.. «Дорогая, устрой себе сегодня выходной», – сказал он ей, а она ответила: «Милый, лучше этого не делать. Или меня хватятся, или моего отсутствия никто не заметит; и в том и в другом нет ничего хорошего». Поцеловав его в лоб, Хелен ушла. Если бы тогда она осталась с ним. Если бы…
   Общественная деятельность, личная жизнь – самое кровавое пересечение.
   Анура, остров в Индийском океане площадью со штат Западная Вирджиния и с населением двенадцать миллионов человек, благословенный уголок земли с природой редкой красоты и богатым культурным наследием. Джэнсон был направлен туда на полтора года с задачей руководить подразделением, занимающимся сбором разведывательных данных. Ему предстояло составить независимую оценку постоянно меняющейся политической ситуации на острове и помочь проследить, какие внешние силы способствуют разжиганию напряженности. Ибо в течение последних полутора десятилетий рай на Ануре был взорван одной из самых жестоких террористических организаций в мире – Фронтом освобождения Кагамы. Тысячи молодых людей, одурманенных человеком, которого все зовут Халифом, носили на шее кожаный мешочек с ампулой цианистого калия; это символизировало их решимость без колебаний принести в жертву свою жизнь. Халиф испытывал особую страсть к террористам-самоубийцам. Несколько лет назад во время предвыборной борьбы за кресло премьер-министра молодая девушка-камикадзе в сари, раздувшемся от огромного количества взрывчатки, нашпигованной шариками от подшипников, оставила свой след в истории острова. Лидирующий кандидат был убит, а вместе с ним больше сотни находившихся поблизости случайных людей. А затем несколько грузовиков, начиненных взрывчаткой, были взорваны в центре Калиго. Один уничтожил Центр международной торговли Ануры. Другой, замаскированный под машину экспресс-доставки почты, принес смерть двенадцати сотрудникам посольства Соединенных Штатов на Ануре.
   Среди этих двенадцати была и Хелен. Еще одна жертва бессмысленной жестокости. Точнее, две жертвы: разве можно не считать ребенка, который должен был родиться у них?
   Оглушенный горем, Джэнсон потребовал доступа к данным перехватов, осуществленных АНБ,[6] в том числе переговорам друг с другом предводителей повстанцев. Расшифровки стенограмм, поспешно переведенные на английский, не позволяли получить представление об интонациях говоривших; оживленные диалоги были низведены до черных букв на белой бумаге. И все же злорадное ликование не вызывало сомнения. Взрыв американского посольства Халиф считал одним из своих самых величайших достижений.
   Хелен, свет моей жизни…

   Марта Ланг положила руку на запястье Джэнсона.
   – Прошу прощения, мистер Джэнсон. Понимаю, что воскресила у вас в сердце страдания.
   – Не сомневаюсь в этом, – ровным голосом произнес Джэнсон. – Отчасти именно поэтому вы выбрали меня.
   Марта не отвела взгляд.
   – Петеру Новаку грозит смерть. Переговоры в провинции Кенна оказались лишь ловушкой.
   – Это с самого начала было чистейшим безумием, – отрезал Джэнсон.
   – Да? Разумеется, весь остальной мир отпустил руки, за исключением тех, кто втайне подпитывает насилие. Но Петера ничто так не бесит, как пораженчество.
   Джэнсон негодующе вспыхнул.
   – ФОК призывает к уничтожению республики Анура. ФОК заявляет о своей вере в благородство революционного насилия. Как можно вести переговоры с такими одержимыми фанатиками?
   – Подробности, как всегда, банальны. План Петера был рассчитан на то, чтобы в конечном счете привести Ануру к федеральному устройству, что дало бы больше автономии провинциям. Уменьшить страдания Кагамы, предоставив провинции широкое самоуправление, обеспечив действительную защиту гражданских прав анурийцев. Все это было в интересах обеих сторон. Предложения Петера имели здравый смысл. А здравому смыслу порой удается одержать верх. Петер уже не раз снова и снова доказывал это.
   – Не знаю, кем вас считать – героями или бесконечно самоуверенными людьми.
   – Разве можно провести четкую границу между этими двумя определениями?
   Джэнсон помолчал.
   – Предлагаю просто дать ублюдкам то, что они хотят, – наконец глухо промолвил он.
   – Они ничего не хотят, – тихо произнесла Ланг. – Мы предложили им назвать любую цену, лишь бы Петер был выпущен на свободу, живой и невредимый. Они отказались даже обсуждать наше предложение. Не мне вам объяснять, насколько это необычно. Но мы имеем дело с фанатиками. Они неизменно дают один и тот же ответ: Петер Новак приговорен к смерти за преступления против угнетенных народов во всем мире, и его казнь «неотвратима». Знакомы ли вы с традициями суннитского религиозного праздника ид уль-кебир?
   – Посвященного жертвоприношению Авраама?
   Ланг кивнула.
   – Баран в чертополохе. Халиф говорит, что в этом году праздник будет отмечен принесением в жертву Петера Новака. Он будет обезглавлен в ид уль-кебир. То есть в ближайшую пятницу.
   – Но почему? Во имя всего святого, почему?
   – Потому что, – сказала Ланг. – Потому что Петер Новак является самым одиозным агентом неоколониализма – так утверждает ФОК. Потому что эта казнь заставит весь мир заговорить о ФОКе, принесет ему больше известности, чем он добился пятнадцатью годами кровавого террора. Потому что человека, именующего себя Халифом, слишком рано приучили к горшку – откуда мы можем знать, черт побери? Этот вопрос подразумевает собой рациональное мышление, которого нет у террористов.
   – Господи Иисусе, – пробормотал Джэнсон. – Но если Халиф пытается возвеличиться таким способом – какова бы ни была его логика, – почему он до сих пор не раструбил об этом на весь мир? Почему не обратился к средствам массовой информации?
   – Он слишком хитер. Халиф не распространяется о казни до тех пор, пока она не свершится, и этим избавляет себя от возможного международного давления. Он прекрасно понимает, что мы не посмеем предать дело огласке, поскольку это исключит последнюю надежду найти решение путем переговоров, какой бы призрачной она ни была.
   – Разве правительству ведущей державы необходимо давление общественности, чтобы начать действовать? Я хочу сказать, мне до сих пор неясно, почему вы обратились ко мне. Вы сами говорили, что Петер Новак принадлежит всем народам мира. Согласитесь, Америка осталась единственной сверхдержавой – почему бы вам не попросить помощи у Вашингтона?
   – Это первое, что мы предприняли. Нам предоставили доступ к информации. И искренне извинились, объяснив, что не могут предложить никакого содействия на официальном уровне.
   – Этого не может быть. Смерть Новака резко дестабилизирует обстановку в десятках регионов по всему земному шару, а Вашингтон чего-чего, но стабильность очень ценит.
   – Но еще больше он ценит жизни американских подданных. Государственный департамент считает, что любое вмешательство Соединенных Штатов поставит под угрозу жизни сотен американских граждан, находящихся в настоящее время на территориях, занятых повстанцами.
   Джэнсон промолчал. Ему было прекрасно известно, как осуществляются подобные расчеты; в свое время он сам не раз принимал в этом участие.
   – Как нам объяснили, есть и другие… осложнения. – Марта произнесла последнее слово с неприкрытым отвращением. – Так, например, Саудовская Аравия, партнер Соединенных Штатов, уже много лет тайно поддерживает ФОК. Ей не очень-то по душе безжалостная жестокость Фронта, но если она не будет поддерживать угнетенных мусульман во всех районах огромной мусульманской лужи, именуемой Индийским океаном, то потеряет свое лицо в глазах остального исламского мира. И еще не надо забывать про Донну Хеддерман.
   Джэнсон кивнул.
   – Аспирантка Колумбийского университета, специалист по антропологии. Проводила раскопки в северо-восточной части Ануры. Что было очень глупо и очень мужественно. Хеддерман захватили в плен повстанцы Кагамы, обвинившие ее в связях с ЦРУ. Что было очень глупо и очень жестоко.
   Они продержали ее два месяца без общения с внешним миром. Кроме пустых слов, Соединенные Штаты ни черта не предприняли для освобождения Хеддерман. Не хотели «еще больше усложнять и без того сложную ситуацию».
   – Кажется, начинаю понимать. Поскольку Соединенные Штаты отказались вмешаться ради американского подданного…
   – …как бы они выглядели в глазах своих граждан, если бы отправили отряд коммандос, чтобы освободить венгерского миллиардера? Да, вы правы. Нам это высказали не так откровенно, но суть была той же. Особенно часто употреблялось выражение «политически несостоятельно».
   – Конечно, вы привели все очевидные возражения…
   – И кое-какие не совсем очевидные. Мы нажимали на все рычаги. Не побоюсь показаться излишне самоуверенной, но, как правило, нам удается добиться желаемых результатов. Однако на этот раз все окончилось ничем. И тут вдруг впереди замаячил огонек.
   – Позвольте догадаться самому, – остановил ее Джэнсон. – У вас состоялась «жутко конфиденциальная беседа», в ходе которой всплыло мое имя.
   – И неоднократно. О вас очень высоко отзывались высокопоставленные сотрудники госдепа и ЦРУ. Вы больше не состоите на государственной службе. Теперь вы вольный стрелок, при этом у вас по всему миру остались связи с вашими коллегами – точнее, с вашими бывшими коллегами. В Отделе консульских операций люди, хорошо знавшие вас по совместной работе, в один голос утверждали, что «Полу Джэнсону нет равных в том, чем он занимается». По-моему, я передаю их отзывы дословно.
   – Настоящее время может ввести в заблуждение. Вам сказали, что я уволился. Не знаю, объяснили ли почему.
   – Главное, теперь вы сам себе хозяин, – сказала Марта. – Ваши пути с отделом консульских операций разошлись пять лет назад.
   Джэнсон склонил голову набок.
   – Вам никогда не приходилось, попрощавшись с кем-то на улице, потом с раздражением обнаруживать, что вы идете в одну сторону?

   Для того чтобы расстаться с Отделом консульских операций, требовалось пройти с десяток собеседований – как формальных, так и откровенно неуютных, в том числе и просто бурных. Лучше всего Джэнсону запомнился разговор с заместителем государственного секретаря Дереком Коллинзом. На бумаге Коллинз был директором управления анализа и исследований государственного департамента; в действительности он возглавлял строго засекреченную структуру департамента, Отдел консульских операций. Джэнсон явственно представил себе, как Коллинз устало снимает очки в черной оправе и потирает переносицу.
   – Думаю, мне вас жаль, Джэнсон, – сказал он. – Никогда бы не подумал, что смогу произнести такие слова. Вы машина, Джэнсон. На том месте, где должно быть сердце, у вас кусок гранита. И вдруг вы заявляете, что испытываете отвращение к тому, что получается у вас лучше всего. Какой в этом смысл, черт побери? Это все равно как если бы кондитер заявил, что перестал любить сладкое. Как если бы пианист вдруг решил, что терпеть не может звуки музыки. Джэнсон, насилие – это то, что получается у вас очень, очень, очень хорошо. И вот вы мне говорите, что вам все это опротивело.
   – Я и не надеялся, что вы поймете, Коллинз, – ответил Джэнсон. – Давайте скажем просто, что у меня сердце больше не лежит к этому.
   – У вас нет сердца, Джэнсон. – Глаза заместителя секретаря превратились в лед. – Именно поэтому вы занимаетесь тем, чем вы занимаетесь. Проклятие, именно поэтому вы – это вы.
   – Возможно. Но, быть может, я не тот, за кого вы меня принимаете.
   Короткий смешок, похожий на лай.
   – Я не могу лазить по канатам, Джэнсон. Я не умею управлять вертолетом, черт побери, а когда я смотрю в инфракрасный прицел, меня выворачивает наизнанку. Но я разбираюсь в людях, Джэнсон. Вот в чем я силен. Вы говорите, что устали убивать. А я вам отвечу, что настанет день, когда вы поймете: только так вы способны ощущать себя живым.
   Джэнсон покачал головой. Его передернуло от этих слов. Они напомнили ему, почему он вынужден уволиться, причем ему следовало сделать это давным-давно.
   – Что это за человек… – начал было Джэнсон и тут же осекся, переполненный чувством омерзения. Он глубоко вздохнул. – Что это за человек, которому необходимо убивать, чтобы ощущать себя живым?
   Взгляд Коллинза, казалось, прожигал его насквозь.
   – Думаю, то же самое я должен спросить у вас, Джэнсон.

   Джэнсон, сидевший в уютном кресле личного самолета Новака, повернулся к Марте Ланг.
   – Что именно вам известно обо мне?
   – Да, мистер Джэнсон, как вы и предполагали, ваши бывшие руководители объяснили нам, что у вас есть неоконченное дело в Кагаме.
   – Они употребили именно это выражение? «Неоконченное дело»?
   Она кивнула.
   Клочья ткани, фрагменты костей, оторванные конечности, отброшенные от места взрыва. Это все, что осталось от его любимой женщины. А все остальное было «коллективизировано», говоря мрачными словами американского эксперта-криминалиста. Объединенные смертью и разрушением, кровь и части тел жертв стали неотделимы друг от друга, исключив возможность опознания. И все это ради чего?
   Ради чего?
   – Пусть будет так, – после некоторого молчания сказал Джэнсон. – У этих людей нет поэзии в сердце.
   – Да, и еще они также понимали, что нам уже знакомо ваше имя.
   – По Бааклине.
   – Пойдемте. – Марта Ланг встала. – Я познакомлю вас со своей командой. Четырьмя мужчинами и женщинами, которые здесь для того, чтобы помочь вам, насколько это в их силах. Какая бы информация вам ни потребовалась, они ею располагают – или знают, где ее получить. У нас есть дешифровки радиоперехватов, а также все имеющие отношение к делу данные, которые нам удалось достать за то короткое время, что у нас было. Карты, таблицы, чертежи. Все это в вашем полном распоряжении.
   – Только один вопрос, – приостановил ее Джэнсон. – Я понимаю, какие причины побудили вас обратиться за помощью ко мне, и я не могу вам отказать. Но не задумывались ли вы, что как раз вследствие этих самых причин я совершенно не подхожу для вашего дела?
   Марта Ланг бросила на него стальной взгляд, но промолчала.

   Облаченный в ослепительно белые одеяния, Халиф прошел по Большому залу, просторному атриуму на втором этаже восточного крыльца Каменного дворца. Все следы кровавого побоища были смыты – почти все. Затейливый геометрический рисунок вымощенного обожженными плитками пола был испорчен лишь едва заметным ржавым налетом на цементе в тех местах, где крови позволили оставаться слишком долго.
   Халиф сел во главе стола длиной тридцать футов, и ему принесли чай, собранный в провинции Кенна. По обе стороны от него заняли место члены его личной охраны, грубые и простые люди с настороженными взглядами, служившие ему уже много лет. Представители Фронта освобождения Кагамы, те семеро, что участвовали в переговорах, созванных при посредничестве Петера Новака, уже получили приказ явиться и должны были прибыть с минуты на минуту. Они прекрасно выполнили свою задачу. Заявив о том, что повстанцы устали от вооруженной борьбы, признав существование «новых реалий», они разговорами об «уступках» и «компромиссах» усыпили бдительность надоедливого хмыря, сующего нос не в свое дело, и правительственных чиновников.
   Семеро достойных старейшин Кагамы, облеченные повстанческим движением полномочиями говорить от имени Халифа, действовали строго согласно плану. Вот почему от них потребуется последняя услуга.
   – Сахиб, делегаты прибыли, – приблизившись к Халифу, доложил молодой посыльный, скромно потупив взор.
   – В таком случае, ты наверняка захочешь остаться, чтобы увидеть собственными глазами и передать другим то, что произойдет в этом прекрасном зале, – кивнул Халиф.
   Это был приказ, не допускавший возражений.
   В противоположном конце Большого зала распахнулись широкие двери красного дерева, и вошли семь человек, раскрасневшиеся от возбуждения, радостно предвкушающие благодарность Халифа.
   – Я вижу перед собой тех, кто так умело вел переговоры с правительством республики Анура, – громким и отчетливым голосом произнес Халиф. Он встал. – С высшими командирами Фронта освобождения Кагамы, переметнувшимися на сторону врага.
   Все семеро скромно склонили головы.
   – Мы лишь выполняли свой долг, – сказал старший из них, чьи волосы уже начали седеть, но жесткие глаза горели ярким огнем. От радостного предчувствия на его губах задрожала улыбка. – Это вы творец наших судеб. Мы же лишь скромно претворили в жизнь ваши…
   – Молчать! – оборвал его Халиф. – Эти изменники предали доверие, возложенное на них. – Он оглянулся на членов своей свиты. – Смотрите, как эти предатели будут глупо улыбаться и лепетать о чем-то передо мной, перед всеми нами, ибо им неведом стыд. Они были готовы продать нашу судьбу за миску похлебки! Никто не давал им полномочия делать то, что они пытались сделать. Эти люди – гнусные приспешники угнетателей, отступники от борьбы, священной в глазах Аллаха. Каждый их вдох на земле является оскорблением пророка, салла Алла у алихи ва саллам![7]
   Согнув указательный палец, Халиф подал знак своей охране исполнить полученное приказание.
   Крики и возражения ошеломленных делегатов были оборваны частыми автоматными очередями. Несчастные судорожно задергались. На белых халатах расцвели расплывающиеся алые пятна. На фоне приглушенных хлопков выстрелов, многократно отражавшихся от стен зала веселым треском праздничного фейерверка, почти совсем потонули крики ужаса. Убитые как подкошенные повалились друг на друга, словно рассыпавшиеся дрова.
   Халиф был разочарован; делегаты вели себя будто перепуганные девчонки. А ведь это были одни из его лучших людей; ну почему они не могли умереть достойно?
   Халиф похлопал по плечу одного из телохранителей.
   – Мустафа, – сказал он, – будь добр, проследи, чтобы эту грязь убрали как можно быстрее.
   Ведь уже ясно, что произойдет с цементом, если кровь пробудет на нем слишком долго. Теперь хозяевами дворца стали Халиф и его приближенные; отныне им следить здесь за чистотой и порядком.
   – Будет исполнено, – с глубоким поклоном ответил молодой парень, прикасаясь к кожаному мешочку на шее. – Всё как вы сказали.
   Халиф повернулся к старейшему из своих приближенных, неусыпно следившему за всеми насущными проблемами.
   – Как поживает наш барашек, заблудившийся в кустах?
   – Прошу прощения, сахиб?
   – Как привыкает наш пленник к своим новым условиям?
   – Плохо.
   – Он нужен мне живым! – строго произнес Халиф. – Не спускайте с него глаз. – Он поставил чашку на стол. – Если пленник умрет раньше времени, мы не сможем обезглавить его в следующую пятницу. А это меня очень огорчит.
   – Мы позаботимся о нем. Церемония пройдет так, как вы ее наметили. Во всех деталях.
   Любые мелочи имеют огромное значение, даже такие, как смерть этих никчемных людишек, делегатов. Осознали ли они, какую услугу только что оказали своей смертью? Оценили ли, что именно любовь обрушила на них град пуль? Халиф был глубоко признателен этим людям за принесенную ими жертву. А медлить было нельзя, ибо ФОК уже распространил заявление, в котором переговоры назывались заговором, направленным против Кагамы, а те, кто в них участвовал, клеймились как предатели. Делегатов требовалось расстрелять просто ради того, чтобы придать заявлению правдоподобность. Разумеется, заранее посвящать их в свои планы было нельзя, но Халиф надеялся, что в мгновение своей смерти они успели все понять.
   Это были звенья одной цепи. Казнь Петера Новака и расправа с отступниками, ведшими переговоры, несомненно, упрочат решимость кагамцев сражаться до конца, до полной и безоговорочной победы. И на какое-то время остановят всех остальных посредников – агентов неоколониализма, в какие бы человеколюбивые наряды они ни облачались, – у которых может возникнуть желание воззвать к «умеренным», к «прагматикам» – и таким образом охладить пыл борцов за правое дело. Подобные полумеры, временные уступки являются оскорблением пророка! И оскорблением многих тысяч кагамцев, положивших свои жизни в затянувшемся конфликте. Никаких компромиссов – предатели заплатят своей головой!
   А весь мир узнает, что к Фронту освобождения Кагамы следует относиться серьезно, уважать его требования, бояться его угроз.
   Пролитая кровь. Жертвоприношение живой легенды. Как еще заставить глухих слушать?
   Халиф не сомневался, что среди кагамцев все, кому надо, узнают о случившемся. Другое дело международные средства массовой информации. Для скучающего западного зрителя высшей ценностью является развлечение. Что ж, борьба за национальную независимость ведется не ради того, чтобы кого-то позабавить. Халифу был знаком образ мыслей жителей западного мира, ибо он сам какое-то время жил среди них. Большинство его последователей – малообразованные люди, бросившие плуг, чтобы взяться за оружие; они никогда не летали на самолете и знают об окружающем мире только то, что передается вещающими на кагамском языке радиостанциями, подвергающимися жесткой цензуре ФОКа.
   Халиф уважал чистоту их душ, однако его личный жизненный опыт был значительно богаче; но иначе и быть не могло. Для того чтобы разрушить неприступную крепость, нужны мощные орудия. Закончив университет в Хайдарабаде, Халиф проучился два года в университете штата Мэриленд, в Колледж-Парке, и получил диплом инженера. Как он любил повторять, он побывал в самом сердце мрака. Время, проведенное в Штатах, позволило Халифу – или Ахмаду Табари, так его звали тогда – понять, как жители Запада смотрят на весь остальной мир. Он познакомился с мужчинами и женщинами, родившимися и выросшими в могущественных и богатых странах, привыкшими тратить силы только на то, чтобы нажимать клавиши на пульте дистанционного управления. Самой большой опасностью, с которой сталкивались эти люди, была скука. Для них такие уголки земного шара, как Анура, Шри-Ланка, Ливан, Кашмир и Афганистан, превратились в пустые, ничего не значащие названия, простые символы бессмысленного варварства нецивилизованных народов. И в каждом случае Запад наслаждался великим даром забвения: забывал о своем соучастии, забывал о том, что, в сравнении с его собственными преступлениями, все остальное меркло.
   Сытые, богатые! Халиф понимал, что западный мир для большинства его последователей остается абстракцией, призрачной и даже демонической. Но для Халифа западные люди были реальностью; он видел и чувствовал их, ибо ему уже приходилось встречаться с ними. Он знал, как пахнут эти люди. Взять, к примеру, не находящую себе места от безделья супругу заместителя декана, с которой Халиф познакомился во время учебы в университете. На вечеринке, устроенной администрацией для студентов-иностранцев, она выпытывала у него рассказы о невзгодах жизни на Ануре, и он, отвечая, видел, как округляются ее глаза и наливаются краской щеки. Ей было лет под сорок; светловолосая, сохранившая остатки былой красоты, она одуревала от скуки; ее безоблачное, уютное существование стало для нее клеткой. Разговор, начавшийся у чаши с пуншем на вечеринке, получил продолжение за чашкой кофе у нее дома, а потом последовало и многое другое. Скучающую женщину восхищали рассказы о преследованиях за вероисповедание, подкрепляемые ожогами от сигарет, загашенных о его грудь; несомненно, ее просто завораживала его экзотичность, хотя в открытую она признавалась только в притягательной силе его «неукротимого пыла». Когда он обмолвился о том, что однажды ему к гениталиям прикладывали электроды, перезрелая красавица пришла в ужас, но в то же время была очарована. «Остались ли после этого необратимые последствия?» – совершенно серьезно спросила она. Рассмеявшись над столь неумело прикрытым любопытством, он ответил, что с радостью предоставит ей возможность судить об этом самой. Ее муж, с вечно исходящим изо рта зловонием помойки и нелепой подпрыгивающей походкой, вернется домой не раньше чем через несколько часов.
   Вечером того дня Ахмад сотворил «шалат», ритуальную молитву, не успев смыть с ладоней соки ее тела. Вместо молитвенного коврика ему пришлось использовать наволочку.
   Последующие недели стали для него экспресс-курсом западных нравов, оказавшимся не менее ценным, чем все остальное, чему он выучился в Мэриленде. Он брал себе все новых любовниц, точнее, они брали его, не догадываясь, что до них уже были другие. Все как одна пренебрежительно отмахивались от своего безоблачного существования, но никто даже не мечтал о том, чтобы покинуть позолоченную клетку. Краем глаза следя за голубоватым свечением экранов телевизоров, эти избалованные белые сучки смотрели новости дня, размахивая руками, чтобы быстрее высушить лак на ногтях. В мире не происходило ничего такого, чего американское телевидение не могло бы сжать до пятнадцатисекундного информационного сюжета: нарезанные тонкими ломтями кадры кровавого насилия, перемежающиеся рекламой новых диетических продуктов, разглагольствованиями о защите прав домашних животных и предупреждениями об опасности дорогих игрушек, которые могут проглотить маленькие дети. Насколько же Запад богат материально, и насколько же он беден духовно! Неужели Америка является путеводным маяком для всего остального мира? Если так, то этот маяк ведет корабли на смертельные скалы!
   Двадцатичетырехлетний выпускник университета вернулся к себе на родину, одержимый жаждой деятельности. Чем дольше продолжается несправедливость, тем страшнее она становится. А единственным ответом на насилие – Халиф не уставал это повторять – является новое насилие.

   Весь следующий час Джэнсон изучал собранные материалы и знакомился с помощниками Марты Ланг. Большинство сведений было ему знакомо; в некоторых докладах даже имелись ссылки на его собственные отчеты, переданные за пять с лишним лет до этого из Калиго. Двое суток назад, ночью, повстанцы захватили базы правительственных войск, напали на блокпосты и в кратчайшие сроки взяли в свои руки контроль над провинцией Кенна. Несомненно, все было тщательно спланировано заранее, вплоть до непреклонного условия проводить переговоры именно в мятежной провинции. В последнем обращении, адресованном своим сторонникам, ФОК официально отрекся от кагамской делегации, принимавшей участие в переговорах, назвав ее членов предателями, действовавшими без ведома руководства Фронта. Разумеется, это была ложь, одна из многих.
   Были и новые подробности. Ахмад Табари, человек, которого называли Халифом, за последние несколько лет значительно усилил свое влияние на кагамцев. Как выяснилось, некоторые его продовольственные программы позволили ему найти сторонников даже среди крестьян-индусов. Халифа прозвали «Истребителем» – не за массовые убийства мирных жителей, а за проводимую им кампанию по искоренению сельскохозяйственных вредителей. На территориях, контролируемых ФОКом, неизменно начиналась борьба с крысой-бандикутом, местным грызуном, уничтожающим зерновые и корма. На самом деле Ахмадом Табари двигало древнее суеверие. Его клан – обширное семейство, к которому принадлежал и отец Ахмада, – считал бандикута олицетворением смерти. И сколько бы сур Корана ни выучил наизусть Ахмад Табари, у него в сознании оставалось укоренившееся с раннего детства поверье.
   Однако в настоящий момент внимание Джэнсона было всецело поглощено реалиями действительности, а не психологическими догадками. В течение двух часов он изучал подробные топографические карты, зернистые фотографии, сделанные со спутников, отражающие различные стадии многоходовой операции повстанцев, и старые синьки с чертежей бывшего дворца генерал-губернатора колонии, а до того крепости – здания на вершине Адамовой горы, прозванного голландцами Штеенпалейс, Каменным дворцом.
   Снова и снова Джэнсон обращался к планам Адамовой горы и Каменного дворца, переходя от кадров аэрофотосъемки к техническим чертежам и обратно. Один вывод был неизбежен. Отказ правительства Соединенных Штатов послать на Ануру отряд «Морских львов»[8] объяснялся соображениями политики лишь отчасти. Главная причина заключалась в том, что операция по освобождению Петера Новака имела катастрофически мало шансов на успех.
   И помощники Ланг это понимали. Джэнсон видел это по их лицам: его попросили выполнить задачу, обреченную на провал с самого начала. Но, вероятно, ни у кого не хватало решимости сказать об этом Марте Ланг. А может быть, ей все объяснили, но она отказалась признать очевидное. Несомненно, Марта видела в Петере Новаке человека, ради которого стоит умереть. Сама она без колебаний отдала бы за него жизнь; такие люди всегда готовы пожертвовать и жизнями других. Однако ему ли ее судить? Жизни американцев нередко приносились в жертву призрачным целям – таким, как, например, возведение моста через реку Дак-Нге, в десятый раз, который будет в десятый раз уничтожен еще до рассвета. Петер Новак действительно великий человек. Ему обязаны жизнью многие. И, как бы Джэнсон ни пытался избавиться от этой мысли, он сам был в их числе.
   Если люди не хотят рисковать собой, чтобы спасти такого апостола света, что говорить об идеалах мира и демократии, которым Новак посвятил всю свою жизнь? Экстремисты насмехаются над тем, как легко человек западного мира расстается со своими убеждениями; однако не является ли экстремизм в стремлении к миру сам по себе моральным противоречием? Не осознание ли этого факта побудило Джэнсона уйти в отставку?
   Внезапно Джэнсон резко выпрямился в кресле. Один способ все же есть – возможно.
   – Нам понадобятся самолет, лодка и в первую очередь те, кто будет всем этим управлять, – сказал он Марте.
   Тон его голоса едва уловимо изменился – от выспрашивающего информацию до отдающего приказания. Встав, Джэнсон принялся молча расхаживать взад и вперед. Решающим обстоятельством будут люди, а не техника.
   Марта Ланг выжидательно переглянулась с остальными; по крайней мере, на какое-то время угрюмая обреченность исчезла.
   – Я имею в виду ударный отряд первоклассных специалистов, – пояснил Джэнсон. – Лучших из лучших в своей области. У нас нет времени на тренировки – это должны быть люди, уже работавшие вместе, люди, с которыми работал я, которым я могу доверять.
   Он мысленно представил себе вереницу лиц, мелькающих у него перед глазами фотографиями из личных дел, и быстро начал отбрасывать тех, кто не удовлетворял хотя бы одному из необходимых требований. В конечном счете осталось четверо. С каждым из них Джэнсон уже работал в прошлом. Каждому он без колебаний доверил бы свою жизнь; больше того, каждый был обязан ему жизнью и считал этот долг делом чести. И ни один из этих людей, как это ни странно, не был американским гражданином. Государственный департамент может облегченно вздохнуть. Джэнсон продиктовал Ланг список. Четыре человека из четырех разных стран.
   Вдруг Джэнсон в сердцах хлопнул рукой по закрепленному на полу столику.
   – Проклятье! – выругался он. – О чем я думал? Можете вычеркнуть последнюю фамилию, Шона Хэнесси.
   – Он умер?
   – Нет. За решеткой. Наслаждается гостеприимством мест заключения Ее величества. Сидит в тюрьме «Уормвуд-Скрабс». Несколько месяцев назад попался на попытке нелегального провоза оружия. Подозревается в связях с Ирландской республиканской армией.
   – А это действительно так?
   – Самое смешное, нет. Шон с шестнадцати лет не имеет дела с ирландскими террористами, но его фамилия по-прежнему остается в черном списке военной полиции. На самом деле он выполнял работу по поручению некой компании «Сэндлайн лимитед» – заботился о поддержании боеспособности армии Демократической республики Конго.
   – Это лучший человек для той задачи, которую вы собирались ему поручить?
   – Я солгал бы, если бы попытался заверить вас в обратном.
   Ланг нажала несколько кнопок на плоской панели телефона и поднесла трубку к уху.
   – Говорит Марта Ланг, – с чеканной отчетливостью произнесла она. – Марта Ланг. Будьте добры, проверьте.
   Медленно истекли шестьдесят длинных секунд. Наконец Марта заговорила снова.
   – Соедините меня с сэром Ричардом, пожалуйста.
   Судя по всему, набранный ею номер не значился ни в одном справочнике; не было необходимости уточнять ответившему, что речь идет о чрезвычайно срочном деле – это предположение следовало автоматически. Несомненно, проверка заключалась как в идентификации спектрального анализа голоса, так и в определении сигнатуры телефона, уникальной для каждой линии Северной Америки, в том числе и использующей спутниковую связь.
   – Сэр Ричард, – произнесла Марта чуть оттаявшим голосом, – называю вам имя одного человека, находящегося в тюрьме Ее величества. Его зовут Шон, повторяю по буквам: Ш-О-Н, фамилия Хэнесси, с двумя «с». Задержан приблизительно три месяца назад. Находится под следствием в ожидании суда, приговор еще не вынесен.
   Она бросила взгляд на Джэнсона, прося подтверждения, и тот кивнул.
   – Необходимо, чтобы этого человека немедленно освободили и посадили в самолет, следующий в… – Марта умолкла, задумавшись. – В аэропорту Гэтуик стоит реактивный лайнер Фонда Свободы. Срочно доставьте этого человека туда. Перезвоните мне через сорок пять минут и сообщите ожидаемое время прибытия в Гэтуик.
   Джэнсон восхищенно покачал головой. «Сэром Ричардом», несомненно, был Ричард Уайтхэд, директор Специальной разведывательной службы Великобритании. Но больше всего Джэнсона поразил холодный повелительный тон Марты. Уайтхэд должен был перезвонить ей не для того, чтобы сообщить, будет ли удовлетворена ее просьба, а затем, чтобы доложить, когда она будет удовлетворена. В качестве правой руки Новака Марта Ланг была, вероятно, хорошо известна политической элите всего мира. Джэнсон был занят изучением преимуществ, имевшихся у его противника на Ануре, но люди Новака тоже обладали значительными ресурсами.
   И еще Джэнсона восхитило интуитивное стремление Ланг соблюдать секретность. Конечная точка пути так и не была названа; самолет Фонда Свободы, находящийся в Гэтуике, получит лишь приблизительные указания относительно маршрута. И только когда он поднимется в воздух и войдет в международную воздушную зону, летчик узнает точное место встречи, назначенное Джэнсоном: один из островов Никобарского архипелага.
   После этого Джэнсон просмотрел список военного снаряжения с одним из помощников Ланг по имени Джеральд Хоксчайлд, выполняющим обязанности начальника тыла. На каждый запрос Хоксчайлд отвечал не словами «да» или «нет», а временным интервалом: двенадцать часов, четыре часа, двадцать часов. Временем, необходимым на то, чтобы достать оборудование и перебросить его на Никобары.
   Все кажется таким простым, поймал себя на мысли Джэнсон. И тотчас же понял почему. В то время как организации, защищающие права человека, устраивают конференции, на которых обсуждаются проблемы поставок стрелкового оружия в Сьерра-Леоне или использование военных вертолетов для переправки наркотиков в Казахстане, организация Новака использует более непосредственный метод изъятия вредоносной техники с рынка: она просто ее скупает. Хоксчайлд подтвердил, что Фонд Свободы действительно покупает снятые с производства и, следовательно, не подлежащие замене образцы и отправляет их на свои склады, чтобы в дальнейшем переработать их как вторичные отходы или, если это военный транспорт, переоборудовать под гражданские нужды.
   Через тридцать минут на телефоне замигала зеленая лампочка. Марта Ланг взяла трубку.
   – Значит, он уже в пути? Его состояние? – После непродолжительной паузы она сказала: – В таком случае мы рассчитываем, что вылет состоится не позже чем через шестьдесят минут. – Ее голос смягчился. – Вы нам очень помогли. Мы перед вами в бесконечном долгу… Ну что вы. Да, и не забудьте передать от меня горячий привет Джиллиан, хорошо? В этом году мы очень скучали по вас в Давосе. Можете не сомневаться, Петер непременно расскажет обо всем премьер-министру… Да-да, мы обязательно встретимся в самое ближайшее время. До скорого!
   Ну и женщина, восхищенно подумал Джэнсон.
   – Весьма высока вероятность того, что мистер Хэнесси прибудет на встречу раньше вас, – доложила ему Марта, как только положила трубку.
   – Почтительно снимаю шляпу, – ответил Джэнсон.
   В иллюминаторах показался золотой солнечный диск, нежащийся на пушистых белых подушках облаков. Несмотря на то что самолет нагонял заходящее солнце, бег времени не замедлялся. Джэнсон понимал, что Марта Ланг, бросая взгляд на часы, хочет не просто узнать точное время. Она отсчитывает часы, оставшиеся Петеру Новаку. Встретившись с Джэнсоном глазами, Марта, помолчав, сказала:
   – Что бы ни случилось, хочу поблагодарить вас за то, что вы для нас сделали.
   – Я еще ничего не сделал, – попробовал было возразить Джэнсон.
   – Вы сделали нечто, имеющее очень большую ценность, – остановила его она. – Вы вселили в нас надежду.
   Джэнсон собрался было заговорить о жестоких реалиях, о неблагоприятных факторах, о непредсказуемости развития событий, но вовремя остановился. Необходимо помнить о высшем прагматизме. На данном этапе ложная надежда лучше отсутствия вообще какой-либо надежды.

Глава третья

   Воспоминаниям было уже тридцать лет, но все, казалось, происходило только вчера. Они раскручивались в его снах ночью – всегда накануне важного задания, подпитываемые сдерживаемым днем беспокойством, – и хотя они начинались и обрывались каждый раз в разных местах, ему казалось, что он просматривает одну и ту же закрученную в кольцо кинопленку.
   Посреди джунглей была расположена база. На базе имелся домик с кабинетом. В этом кабинете стоял письменный стол. На столе лежал лист бумаги.
   На самом деле это была свежая сводка с координатами целей для заградительного и беспокоящего огня.
   Возможный ракетный удар со стороны вьетконговцев,[9] пусковая установка будет находиться в точке с координатами АТ384341; время между 02:00 и 03:00 сегодня ночью.
   Совещание командиров отрядов Вьетконга, деревня Лок-Нинь, координаты БТ415341, в 22.00 сегодня вечером.
   Попытка проникновения разведгруппы вьетконговцев, ниже по течению реки Го-Ной, координаты АТ404052, от 23:00 до 01:00.
   Потрепанная папка на столе лейтенанта-коммандера Алана Демареста была заполнена подобными донесениями. Разведка получала их от осведомителей и затем передавала в КВПВ, Командование вооруженного контингента, оказывающего военную помощь Вьетнаму. Как осведомители, так и предоставленная ими информация получали код из буквы и цифры, обозначающий степень достоверности. Почти все донесения были классифицированы как F/6: надежность агента неопределенная; надежность информации неопределенная.
   Выражение «надежность неопределенная» было эвфемизмом. Донесения поступали от двойных агентов, от сочувствующих Вьетконгу, от платных осведомителей, а порой просто от крестьян, имевших зуб на соседа и хотевших свести старые счеты, заставив кого-нибудь постороннего разрушить оросительный канал соперника.
   – И вот это должно стать основой для постановки целей заградительного и беспокоящего огня! – недовольно буркнул Демарест, обращаясь к Джэнсону и Магуиру. – Но это же чушь собачья! Какой-то очкарик-чарли,[10] сидя в Ханое, сочинил этот вздор специально для нас, а затем переправил в КВПВ. Так вот, господа, это пустая трата снарядов. И знаете, почему я в этом уверен? – Схватив тонкий листок, он замахал им, словно флагом. – Потому что на этой бумаге нет крови!
   Из крошечных колонок дорогого квадрофонического музыкального комплекса, одной из маленьких слабостей Демареста, доносились негромкие хоралы двенадцатого века.
   – Притащите мне вьетконговского «языка», черт побери, – оскалившись, продолжал Демарест. – Нет, лучше притащите их целую дюжину! Если у них будут при себе бумаги, несите и бумаги – заверенные вьетконговской кровью. Докажите мне, что термином «военная разведка» именуется что-то существующее на самом деле.
   Вечером того же дня шестеро разведчиков, перекатившись через фибергласовые борта катера, нырнули в теплые, словно в ванне, неглубокие воды реки Хам-Луонг. Пройдя вброд с четверть мили по отмели, они выбрались на остров в форме груши.
   – Возвращайтесь с пленными или не возвращайтесь вовсе, – напутствовал разведчиков командир.
   Если им улыбнется удача, они выполнят задачу: остров Нок-Ло контролировали силы Вьетконга. Однако что касается удачи, в последнее время ощущалась ее острая нехватка.
   На всех шестерых были простые черные пижамы, как и на их врагах. Ни личных знаков, ни знаков различия, ни указаний на то, что они относятся к «Морским львам» и тем более служат в элитном отряде «дьяволов» Демареста. Два часа разведчики пробирались сквозь густые прибрежные заросли, напряженно выискивая любые признаки присутствия врага – звуки, следы, даже запах острого соуса нуок-чам, которым вьетнамцы щедро поливали свои блюда.
   Они разделились на три пары; двое шли впереди, держась друг от друга на расстоянии десяти ярдов, двое замыкали тыл с тяжелым сорокафунтовым пулеметом «М-60», готовые обеспечить огневое прикрытие.
   Джэнсон был на острие в паре с Хардэвеем, высоким коренастым парнем с темно-коричневой кожей и широко расставленными глазами. Волосы Хардэвей коротко остригал электрической машинкой. Срок его службы истекал через два месяца, и он уже думал только о предстоящем возвращении домой. Месяц назад Хардэвей вырвал из иллюстрированного журнала разворот и разрезал его на пронумерованные квадратики. Каждый день он приклеивал по одной клетке. Когда все они будут приклеены, Хардэвей возьмет склеенную красотку с разворота и поедет домой, к настоящей девчонке. По крайней мере, на это он надеялся.
   Но сейчас Хардэвей находился на острове, занятом вьетконговцами, в трехстах ярдах от берега. Подобрав с земли сооружение из резиновой камеры и брезента, он с вопросительным взглядом показал его Джэнсону. Это были «мокроступы». В таких легкие, миниатюрные вьетнамцы скользили по болотам, не оставляя следов. Как давно бросили эту пару?
   Джэнсон подал команду остановиться на тридцать секунд. Небольшой отряд застыл на месте. Разведчики напряженно вслушивались, пытаясь уловить малейший необычный звук. Остров Нок-Ло находился в зоне свободного огня, где разрешалось открывать огонь в любое время суток без каких-либо ограничений; поэтому здесь нельзя было скрыться от приглушенных отголосков отдаленной канонады, бухающих с интервалом в полсекунды минометов. На открытых участках, не загороженных тропической растительностью, у самого горизонта были видны мерцающие белые вспышки. Но за тридцать секунд разведчики, казалось, смогли удостовериться, что поблизости все тихо.
   – Знаешь, что мне иногда напоминает минометная канонада? – шепотом спросил Хардэвей. – Хлопанье хора в церкви у меня дома. Ну, в ней есть что-то религиозное.
   – Магуир бы тебе сказал, что это все от твоей чрезмерной набожности, – тихо ответил Джэнсон.
   Хардэвей ему всегда нравился, но сегодня его друг был необычно рассеян.
   – Слушай, не зря же ее называют святой церковью. Если будешь у нас в Джэксонвиле, я как-нибудь в воскресенье свожу тебя туда. – Хардэвей закачался, хлопая ладонью по ноге в такт звучащему у него в голове ритму. – Благословенно имя господне, благо-о-словенно имя господне…
   – Хардэвей, – предостерегающе произнес Джэнсон, кладя руку на пояс с амуницией.
   Треск выстрелов дал понять разведчикам, что противник узнал об их присутствии. Им пришлось мгновенно распластаться на земле и приготовиться открыть ответный огонь.
   Но Хардэвей был недостаточно расторопен. Из его затылка забил небольшой горячий гейзер. Шатаясь, он прошел еще несколько ярдов, словно спринтер, пересекший финишную черту, и рухнул на землю.
   Как только над головами разведчиков засвистели пули, выпущенные из пулемета Магуира, Джэнсон пополз к Хардэвею. Тот был ранен в нижнюю часть шеи, у правого плеча. Приподняв ему голову, Джэнсон со всей силой надавил обеими руками на пульсирующую рану, отчаянно пытаясь остановить фонтан крови.
   – Благословенно имя господне… – слабым голосом прошептал Хардэвей.
   Джэнсону никак не удавалось пережать сосуд. Почувствовав, что его рубаха промокла насквозь от чего-то теплого и липкого, он наконец понял, в чем дело. На затылке Хардэвея чернело выходное отверстие пули, в опасной близости от позвоночника, откуда вырывалась струя яркой артериальной крови.
   Собрав остатки сил, Хардэвей вдруг стряхнул со своей шеи руки Джэнсона.
   – Джэнсон, брось меня. – Он попробовал крикнуть, но из его горла вырвался лишь сдавленный хрип. – Оставь меня!
   Хардэвей отполз от него на несколько футов и приподнялся на руках, бессильно раскачивая головой, пытаясь разглядеть на фоне деревьев своих убийц.
   И тут же автоматная очередь ударила в его диафрагму, швырнув на землю. Джэнсон увидел, что живот Хардэвея буквально разорван в клочья. О том, чтобы залечить такую рану, не может быть и речи. Один готов. Скольким еще не суждено будет вернуться?
   Перекатившись по земле, Джэнсон притаился за кустом терновника.
   Проклятье, они попали в засаду!
   Вьетконговцы их ждали.
   Джэнсон лихорадочно закрутил регулировочное кольцо прицела, настраивая его на густые заросли болотной травы и темнеющие на фоне неба пальмы. По тропинке прямо на него бежали три вьетконговца.
   Противник решил ударить в лоб? Нет, быстро решил Джэнсон; скорее всего, шквальный огонь «М-60» вынудил вьетконговцев переменить позицию. Через несколько мгновений послышались резкие шлепки пуль, ударяющих в землю рядом с ним.
   Джэнсон быстро наводил прицел на все основные ориентиры. Вот она: убогая хижина на сваях, а прямо за ней вьетконговец, целящийся в него из «АК-47» китайского производства. Маленький, проворный человечек. Именно он, скорее всего, выпустил очередь, сразившую Хардэвея.
   В лунном свете Джэнсон разглядел раскосые глаза вьетконговца, а чуть ниже – дуло «калашникова». Он понял, что они заметили друг друга; недостаток точности «калашников» с лихвой наверстывал скорострельностью. Джэнсон увидел, как вьетконговец упер приклад в плечо, готовясь нажать на спусковой крючок; но и он сам уже поймал его грудь в перекрестие прицела. Через считаные секунды один из них будет мертв.
   Вся вселенная сжалась для Джэнсона в три элемента: указательный палец, спусковой крючок, перекрестие прицела. В это мгновение это было все, что он знал, все, что было ему нужно.
   Два толчка в плечо – два прицельных выстрела, – и маленький человечек с автоматом в руках повалился вперед.
   Но сколько их еще осталось?
   – Вызволяйте нас отсюда, мать вашу! – связался по рации с базой Джэнсон. – Нам нужно подкрепление. Присылайте моторный катер, все что у вас есть, черт побери. Только живее!
   – Секундочку, – ответил радист.
   И тотчас же Джэнсон услышал голос командира.
   – Как у вас, сынок, все в порядке? – спросил Демарест.
   – Сэр, нас ждали! – воскликнул Джэнсон.
   После непродолжительной паузы в наушниках снова затрещал голос Демареста:
   – Разумеется, ждали.
   – Но как такое могло произойти, сэр?
   – Считай это испытанием, сынок. Просто испытанием, которое должно показать, у кого из моих людей кишка тонка. – Джэнсону показалось, он слышит на заднем фоне хоралы. – Ты ведь не собираешься жаловаться мне насчет вьетконговцев, правда? Это же просто толпа подростков-переростков в пижамах.
   Несмотря на знойную тропическую духоту, Джэнсон ощутил озноб.
   – Сэр, откуда им стало известно?
   – Если ты хотел узнать, как хорошо у тебя получается стрелять по бумажным мишеням, ты мог бы оставаться в учебном лагере Литтл-Крик, штат Вирджиния.
   – Но Хардэвей…
   – Хардэвей оказался слабым, – оборвал его Демарест. – Он не прошел испытание.

   «Он оказался слабым»: голос Алана Демареста. Но Джэнсон выдержал испытание. И вот теперь, вздрогнув, он открыл глаза. Самолет коснулся бетонных плит взлетно-посадочной полосы.
   Военно-морской флот Индии в течение многих лет объявлял Кэтчолл закрытой базой, входящей в зону безопасности, включающую в себя почти все Никобарские острова. Как только доступ сюда был открыт, Кэтчолл сразу же превратился в крупнейший перевалочный пункт. Транспортные «Геркулесы» то и дело садились и взлетали с этого выжженного солнцем овального клочка земли, затерявшегося в океане. Джэнсон знал, что Кэтчолл – одно из немногих мест на всем земном шаре, где никто и глазом не моргнет, увидев внезапное прибытие военной техники и снаряжения.
   К тому же здесь никто и не думал соблюдать строгие формальности контроля границы суверенного государства. Сойдя с самолета, Джэнсон сразу же сел в джип и поехал в небольшой поселок, вытянувшийся вдоль западного берега острова. Его маленький отряд должен был собраться в сборном армейском домике унылого оливкового цвета, сооружении из листов гофрированного алюминия, закрепленных на изогнутых стальных ребрах. Фундамент и пол были бетонные, стены изнутри обшиты древесно-стружечными плитами. Неподалеку стояло другое такое же сборное сооружение, служившее складом. Фонд Свободы имел региональное отделение в Рангуне, поэтому была возможность заранее выслать людей, чтобы подготовить место встречи.
   На Кэтчолле мало что изменилось с тех пор, когда Джэнсон использовал остров в качестве опорного пункта при проведении своих операций. Нанятый им армейский домик был одним из многих, имевшихся на острове. В свое время их поставили здесь индийские военные; теперь же они были переоборудованы под коммерческие цели или стояли заброшенные.
   Тео Катсарис уже был на месте. Они с Джэнсоном тепло обнялись. Катсарис, по национальности грек, был любимцем Джэнсона. Весьма вероятно, это был самый талантливый специалист из всех, с кем ему доводилось работать. Джэнсона в нем беспокоило лишь одно: терпимость, больше того, аппетит к риску. Вообще-то, Джэнсон за годы службы в войсках специального назначения встречал немало бесшабашных парней, но у них было много общего. Как правило, родом из унылых городишек «пояса ржавчины»,[11] где их родственники и друзья влачили убогое, однообразное существование, они были готовы на все, лишь бы удрать от монотонного вколачивания заклепок – в том числе отправиться еще в один рейд по занятой вьетконговцами территории. Но у Катсариса было все, ради чего стоило жить, и в первую очередь, поразительно красивая жена. Очаровательного грека нельзя было не любить, хотя и жил он лишь сегодняшним днем. Одно только его присутствие поднимало боевой дух; Катсарис распространял вокруг себя солнечную ауру человека, с которым никогда не происходило ничего дурного.
   Мануэль Гонвана находился в соседнем ангаре, но, узнав о прибытии Джэнсона, тотчас же поспешил к нему. Бывший полковник мозамбикских ВВС, Гонвана получил образование в Советском Союзе; ему не было равных в полетах на предельно малых высотах над горами, покрытыми тропическими джунглями. Жизнерадостный и аполитичный, он имел большой опыт борьбы с повстанцами, зарывшимися в окопы и укрывшимися в подземных бункерах. И еще в его пользу говорило то, что у него за плечами были сотни боевых вылетов на допотопных погремушках, которые только и могла позволить себе его бедная страна. Американские летчики, в большинстве своем обучавшиеся на новейших электронных тренажерах, привыкли к окружению цифровой авионики стоимостью в несколько миллионов долларов. В результате подсознательное чутье атрофировалось: они стали придатками к сложным машинам, превратившись из летчиков в специалистов информационных технологий. Но в этой операции Джэнсону будет нужен настоящий летчик. Гонвана мог разобрать двигатель «МиГа» швейцарским армейским ножом и голыми руками, потому что ему не раз приходилось это делать. Если у него будут инструменты, ради бога, так даже лучше; если нет – он обойдется без них. А если произойдет что-то чрезвычайное и потребуется аварийная посадка, Гонване к этому тоже не привыкать: при выполнении тех заданий, которые ему поручались, приличная взлетно-посадочная полоса являлась не правилом, а исключением.
   Наконец, Джэнсон включил в свой маленький отряд Финна Андрессена, норвежца, бывшего офицера вооруженных сил своей страны, дипломированного специалиста в области геологии, обладавшего врожденным даром чувствовать землю. Андрессен разрабатывал системы безопасности для горнодобывающих компаний по всему миру. Он прибыл через час после Джэнсона, а вскоре вслед за ним появился и Шон Хэнесси, непоколебимый летчик-ирландец, мастер на все руки. В зависимости от собственного темперамента, старые знакомые приветствовали друг друга сердечными объятиями или тихими, сдержанными рукопожатиями.
   Джэнсон посвятил своих людей в план нападения, вначале обрисовав его в самых общих чертах, а затем перейдя к подробностям и возможным непредвиденным ситуациям. Солнце тем временем краснело, увеличивалось в размерах и клонилось к горизонту, словно уступая силе тяжести, тащившей его в море. Для пятерых людей оно было гигантским циферблатом, напоминавшим о том, как мало времени у них осталось.
   Разбившись на пары, они стали оттачивать план в мельчайших деталях, приводя замысел в соответствие с действительностью. Склонившись над складной деревянной скамейкой, Гонвана и Андрессен просматривали карты морских течений и воздушных потоков. Джэнсон и Катсарис изучали пластилиновый макет Штеенпалейс, Каменного дворца.
   Тем временем Шон Хэнесси, слушая остальных, подтягивался, используя в качестве перекладины торчащий брус каркаса домика; это было одним из немногих развлечений, доступных ему в тюрьме «Уормвуд-Скрабс». Джэнсон озабоченно посмотрел на ирландца: как он, выдержит? Впрочем, не было никаких причин опасаться за него. Несмотря на бледность, Хэнесси казался здоровее, чем прежде. Джэнсон устроил ему короткое испытание и остался доволен физическим состоянием ирландца.
   – Несомненно, ты сознаешь, – обратился к Джэнсону Андрессен, отрываясь от карт, – что только в Каменном дворце находится не меньше ста человек. Ты уверен, что у нас достаточно людей?
   – Более чем достаточно, – ответил Джэнсон. – Если бы мне были нужны пятьсот гуркхов, я бы непременно их затребовал. Если бы можно было обойтись меньшим количеством народу, я не стал бы никого беспокоить напрасно. Чем меньше людей, тем меньше непредвиденных осложнений.
   Отставив пластилиновую модель, Джэнсон перешел к исследованию подробных чертежей. Ему было известно, что эти чертежи дались огромным трудом. Их составили за последние сорок часов лучшие архитекторы и инженеры, собранные Фондом Свободы. В распоряжении специалистов были подробные описания тех, кому приходилось бывать во дворце, многочисленные старые фотографии и даже свежие снимки со спутников. Кроме того, были изучены архивы голландского колониального владычества. Люди Новака заверили Джэнсона, что считают план «вполне достоверным» в большинстве деталей. Но они также предупредили, что некоторые места, в основном относящиеся к мало используемым частям строения, отображены с «меньшей степенью достоверности», а отдельные детали являются «предположительными» и «приблизительными».
   «Малодостоверно». «Приблизительно». Увы, Джэнсону слишком часто приходилось слышать эти слова.
   Однако какой у него выбор? Карты и модель – это все, что у них есть. Резиденция голландского генерал-губернатора была переделана из крепости, построенной на скале, поднявшейся на триста футов над уровнем моря. Стены из известняка толщиной пять футов должны были выдерживать попадания ядер португальских линейных кораблей минувших веков. Над обращенными к морю стенами возвышались башни, с которых можно было вести огонь по неприятельским шхунам и корветам.
   Все те, кого собрал Джэнсон в сборном домике, прекрасно понимали, что поставлено на карту. Понимали, с какими препятствиями им придется столкнуться, чтобы остановить машину, приведенную в действие Халифом. И не будет никакого смысла в том, что они добавят к жизни Петера Новака свои собственные.
   Пришла пора сделать последние наставления. Джэнсон встал; переполнявшее его возбуждение не позволяло ему усидеть на месте.
   – Так, Андрессен, – сказал он, – давай поговорим об особенностях рельефа.
   Рыжебородый норвежец развернул большие листы карт и провел длинным пальцем вдоль горного массива с самой высокой точкой, пиком Пикуру Такала, достигающим почти десяти тысяч футов, а затем по плато, выложенному глинистым сланцем и гнейсом. Указав на муссоны, дующие с северо-запада, Андрессен похлопал ладонью по крупномасштабной карте Адамовой горы.
   – Эта территория освоена совсем недавно. Нам вряд ли придется столкнуться с совершенными системами охраны и наблюдения. Но подходы ко дворцу защищены самой природой.
   – Рекомендуемый маршрут подлета?
   – Над джунглями Никалы, если Буревестник не возражает.
   Это было заслуженное прозвище Гонваны, отмечающее его умение вести самолет, почти касаясь земли, как летает над гребнями волн буревестник.
   – Буревестник не возражает, – ответил Гонвана, приоткрывая рот и в зловещей усмешке демонстрируя зубы цвета слоновой кости.
   – Далее, – продолжал Андрессен, – если мы сможем продержаться приблизительно четыре часа, нам практически гарантирована сплошная облачность. Что, естественно, очень желательно с точки зрения обеспечения секретности.
   – Ты имеешь в виду прыжок с большой высоты сквозь сплошную облачность? – спросил Хэнесси. – Вслепую?
   – Прыжок веры, – подтвердил норвежец. – Это как религия. Как объятия Господа Бога.
   – Бегорра, я считал, мы коммандос, а не самоубийцы, – выругался Хэнесси. – Скажи мне, Пол, и какой дурак, черт побери, согласится выполнить этот прыжок?
   Ирландец с искренним беспокойством обвел взглядом своих товарищей.
   Джэнсон посмотрел на Катсариса.
   – Ты, – сказал он греку. – И я.
   Некоторое время Катсарис молча смотрел на него.
   – Это я как-нибудь переживу, – наконец сказал он.
   – Твоими бы устами, – усмехнулся Хэнесси.

Глава четвертая

   Укладка парашюта – своего рода ритуал, священнодействие. К тому времени как новичок покидает лагерь подготовки парашютистов, этот обряд уже успевает укорениться в нем так же прочно, как привычка чистить зубы и мыть руки.
   Укладывать свои парашюты Джэнсон и Катсарис удалились в соседний ангар. Первым делом они расстелили купола и стропы на просторном бетонном полу и попрыскали силиконовой смазкой на вытяжное кольцо, карабины и пряжки. Следующие действия выполнялись автоматически. Купол был сшит из черного нейлона, обладающего нулевой пористостью. Плюхнувшись на сложенный парашют, Джэнсон принялся кататься по складкам, выдавливая из них воздух. Затем он распрямил управляющие стропы и обхваты и сложил сплющенный купол, обеспечивая его последовательное раскрытие, следя за тем, чтобы стропы находились с внешней стороны складок. После чего, наконец, Джэнсон убрал парашют в черный ранец и, выдавив оставшийся воздух через наружный шов, вставил защелку в кольцо.
   Катсарис своими ловкими, проворными пальцами управился вдвое быстрее.
   – Предлагаю бегло осмотреть оружие, – предложил он, поворачиваясь к Джэнсону. – Предлагаю заглянуть на барахолку.
   Неписаный закон отряда – каждый боец готов рисковать своей жизнью, чтобы помочь товарищу. Особое значение имеет безоговорочное равенство всех; любое предпочтение может привести к катастрофическим последствиям. Поэтому, когда его люди собирались вместе, Джэнсон говорил с ними резко и при этом дружелюбно. Но даже среди элиты есть своя элита – и даже в самом внутреннем круге совершенства есть избранный, золотой мальчик.
   В свое время, почти тридцать лет назад, таким человеком был сам Джэнсон. Уже через пару недель после того, как он попал в учебный лагерь «Морских львов» в Литтл-Крике, Алан Демарест выделил его из всех новобранцев и перевел в отряд отборных, живших по особо строгому распорядку и все свое время посвящавших совершенствованию боевых навыков. Этот отряд редел и редел – один за другим товарищи Джэнсона, не выдержавшие жесточайшего режима подготовки, отсеивались, – пока в конце концов Демарест не оставил его одного для интенсивных занятий один на один.
   Твои пальцы – это оружие! Ничем их не стесняй. Половина способностей воина заключена в его руках.
   Не нажимай на вену, нажимай на нерв! Запомни все болевые точки так, чтобы ты мог находить их пальцами, а не глазами. Не смотри – чувствуй!
   Я заметил твою каску над краем окопа. Ты мертв, мать твою!
   Не видишь выхода? Не спеши, взгляни на вещи по-другому. Ты должен увидеть двух белых лебедей вместо одного черного. Увидеть кусок пирога вместо пирога, от которого отрезали кусок. Сложи куб Некера[12] внутрь, а не наружу. Стремись к целостности натуры, мальчик. Это сделает тебя свободным. Само по себе одно оружие тут ничего не решит. Пошевели мозгами, чтобы выпутаться из этой дыры.
   Да! Преврати того, кто на тебя охотится, в твою добычу! Молодец!
   И вот так один легендарный воин сотворил другого. В свою очередь, Джэнсон, несколько лет назад впервые встретив Тео Катсариса, сразу все почувствовал – просто почувствовал, как когда-то раскусил его Демарест.
   Однако каким бы одаренным ни был Катсарис, никакие боевые навыки не могли заменить узы преданности, закаленные временем; дружба Джэнсона с Катсарисом выходила далеко за рамки совместной операции. Их объединяли общие воспоминания и взаимные обязательства. Они говорили друг с другом с прямотой и искренностью, но только когда оставались наедине.
   Джэнсон и Катсарис прошли в дальний угол склада, куда сложили оружие, доставленное несколько часов назад Фондом Свободы. Катсарис принялся быстро разбирать и собирать отобранные пистолеты, автоматы и пулеметы, убеждаясь, что все детали смазаны, но не чересчур обильно: сгорающая при стрельбе избыточная смазка образует облачка дыма, что может выдать местонахождение стрелка, как зрительно, так и по запаху. Некачественно сбалансированные стволы слишком быстро перегреваются. Все петельные соединения должны ходить туго, но не слишком. Магазины должны легко вставать на место, но при этом надежно держаться. Складывающиеся приклады, как, например, у пистолета-пулемета «МП-5К», должны складываться без усилий.
   – Тебе не надо объяснять, почему я на это пошел, – сказал Джэнсон.
   – По двум причинам, – ответил Катсарис. – Однако, хотя это спорно, именно по этим причинам ты не должен был соглашаться.
   Пока он говорил, его руки непрерывно двигались, и позвякивание и лязг оружейной стали образовывали своеобразный ритмический контрапункт разговора.
   – Ну а ты на моем месте?
   – Поступил бы точно так же, – сказал Катсарис. Почувствовав запах излишне обильной смазки, он поднес к носу ствольную коробку карабина. – Военное крыло Харакат аль-Мукаама аль-Исламийя успело завоевать себе дурную репутацию тем, что никогда не возвращает похищенную собственность.
   «Похищенная собственность» – заложники, особенно те, кто подозревается в связях с американской разведкой. Несколько лет назад в ливанском городе Бааклине Джэнсона захватили исламские экстремисты. Первоначально они, приняв его легенду за чистую монету, решили, что к ним в руки попал американский бизнесмен, однако последовавшая за похищением реакция, причем на самом высоком уровне, зародила у них подозрения. Переговоры быстро зашли в тупик, что повлекло обострение внутренней борьбы между различными группировками экстремистов. И лишь своевременное вмешательство третьей силы, Фонда Свободы, заставило их изменить свои планы. Пробыв в плену двенадцать дней, Джэнсон был совершенно неожиданно выпущен на свободу.
   – Мы даже не можем сказать, принимал ли Новак личное участие, вообще был ли в курсе событий, – продолжал Катсарис. – Но это его фонд. Следовательно, мы обязаны этому человеку твоей жизнью. И вот к тебе приходит эта дама и говорит, что пришла пора расплатиться за Бааклину. Тебе ничего не оставалось, кроме как согласиться.
   – С тобой я всегда чувствую себя раскрытой книгой, – улыбнулся Джэнсон, и в уголках его глаз появилась паутинка морщинок.
   – Да, зашифрованная никому не известным ключом. Скажи мне вот что. Как часто ты вспоминаешь Хелен?
   Карие глаза профессионального солдата наполнились удивительной теплотой.
   – Каждый день, – ответил Джэнсон.
   – Она была просто волшебной, правда? Всегда казалась такой свободной.
   – У нее был свободный дух, – сказал Джэнсон. – Моя полная противоположность.
   Катсарис сунул щетку с мягкими нейлоновыми волосками в ствол автоматической винтовки, проверяя его на наличие царапин, нагара и других скрытых дефектов, затем посмотрел Джэнсону прямо в глаза.
   – Пол, ты как-то сказал мне одну мудрую вещь. Много лет назад. Сейчас я собираюсь повторить ее тебе. – Он положил другу руку на плечо. – Мести не существует. По крайней мере, на этом свете. Это все чушь из романов. В нашем мире есть нападения и ответные удары, и снова ответные удары. Ну а чистенькая месть, отмывающая все пятна с сердца, – это вымысел, ее не существует.
   – Знаю.
   – Пол, Хелен нет в живых.
   – А, значит, вот почему она не отвечает на мои звонки.
   Такой мрачной шуткой Джэнсон попытался скрыть мир своей боли, но не слишком успешно.
   Не отводя взгляда, Катсарис крепче сжал его плечо.
   – Ее не вернуть назад ничем – ничем. Делай с кагамскими фанатиками что хочешь, но не забывай об этом.
   – С тех пор минуло уже пять лет, – тихо промолвил Джэнсон.
   – Ты ощущаешь эти пять лет?
   Ответ был произнесен едва слышным шепотом.
   – Мне кажется, это было только вчера.
   Не так командир разговаривает со своими подчиненными. Так человек говорит с тем, ближе кого у него никого нет на всем белом свете, с тем, кто никогда не солжет. Джэнсон шумно вздохнул.
   – Ты опасаешься, что я обезумею от жажды мести и обрушу гнев Господень на террористов, убивших мою жену.
   – Нет, – сказал Катсарис. – Я боюсь, что где-то глубоко в подсознании ты считаешь, что сотрешь все написанное, почтишь память Хелен тем, что сам падешь от их руки.
   Джэнсон возбужденно покачал головой, но у него мелькнула мысль, нет ли правды в словах Катсариса.
   – Мы не собираемся умирать сегодня, – произнес он.
   Оба прекрасно понимали, что это лишь ритуальная фраза, призванная укрепить уверенность в собственных силах, а не отражение реальной вероятности.
   – По иронии судьбы, Хелен искренне сочувствовала кагамцам, – помолчав, сказал Джэнсон. – Конечно, не террористам, не ФОКу, а простым людям, помимо своей воли оказавшимся втянутыми в этот кровавый водоворот. Если бы она не погибла, то сейчас наверняка была бы рядом с Новаком, пытаясь достичь какого-либо мирного соглашения. Нет спору, Халиф является архиманипулятором, но он существует потому, что на Ануре чересчур много настоящих страданий, которыми можно манипулировать.
   – Если мы направляемся туда для того, чтобы осуществить социальную перестройку общества, нас снабдили не тем оборудованием. – Тео провел кончиком большого пальца по лезвию ножа, проверяя, насколько оно острое. – К тому же Петер Новак уже попробовал, и вот куда это его завело. Нас ждет чистая игра «пришел-ушел». Проникновение и освобождение.
   Джэнсон кивнул.
   – Если все пойдет как предусмотрено, мы проведем на Ануре в общей сложности сто минут. С другой стороны, если мы собираемся встречаться с этими людьми, возможно, будет очень кстати знать, кто они такие.
   – Если дело дойдет до этого, – мрачно пошутил Катсарис, – это будет означать, что к черту пошло все, что только могло пойти.

   – Я ничего не имею против того, чтобы прокатиться на этой крошке, – с восхищением причмокнул Гонвана.
   Он, Джэнсон и Хэнесси стояли в темном ангаре, давая глазам привыкнуть к полумраку после ослепительного солнечного света.
   Самолет-амфибия «БА-609», оснащенный пропеллерами с изменяемым углом, сменил снятый с вооружения «Оспрейс»; подобно своему предшественнику, он мог, как вертолет, осуществлять вертикальный взлет и посадку, а затем, поднявшись в воздух и переведя лопасти в горизонтальное положение, летать как обычный самолет. Компании «Белл» и «Огуста», признанные производители авиационной техники, сделали фюзеляж данного образца не из стали, а из особо прочной литой резины. В результате получился исключительно легкий летательный аппарат, способный пролететь на литре горючего значительно больше, чем любая серийная модель, – вчетверо больше. От его универсальности в большой степени зависел успешный исход операции.
   Гонвана погладил матовую поверхность фюзеляжа.
   – Красавец!
   – И невидимка, если боги будут на нашей стороне, – добавил Джэнсон.
   – Я помолюсь своим предкам, – весело заявил Гонвана.
   Закоренелый атеист, обучавшийся в Москве, он был невосприимчив к любым формам религии, как к туземным, так и к принесенным миссионерами.
   – Бак наполнен доверху. Если ты не слишком растолстел с тех пор, как мы работали вместе в последний раз, как раз хватит, чтобы слетать туда и вернуться назад.
   – Слушай, горючего будет в обрез. – Глаза мозамбикца стали серьезными.
   – У нас нет другого выхода. Не я выбирал время, не я выбирал место. Можно сказать, всю музыку заказывает ФОК. А я просто пытаюсь импровизировать, как могу. Сейчас мы обсуждаем не тщательно продуманный и взвешенный план. Скорее что-то вроде: «Эй, братва, давайте-ка устроим хорошее представление».
   – Мики Руни и Джуди Гарленд[13] на сеновале, – угрюмо вставил Хэнесси.
   – Да еще с вагоном взрывчатки.

   Северное побережье Ануры изгибается подобно огромному сердцу с глубокой впадиной посредине. Восточная долька, в основном покрытая джунглями, практически безлюдна. Гонвана вел самолет на бреющем полете над джунглями Никалы. Оказавшись над морем, «БА-609» круто взмыл вверх, задрав нос под углом сорок градусов.
   Несмотря на непрерывные повороты, наборы высоты и снижения, Гонвана вел самолет необычайно плавно. Опытный летчик словно предчувствовал воздушные течения и заранее предпринимал соответствующие меры. Пропеллеры, переведенные в горизонтальное положение, издавали ровный шум, нечто среднее между жужжанием и ревом.
   Андрессен и Хэнесси, став частью экипажа, находились в кабине вместе с Гонваной, обеспечивая навигационную поддержку; двое парашютистов, отделенные от них переборкой, сидели на жестких скамьях в хвостовой части самолета. Предоставленные сами себе, Катсарис и Джэнсон в последний раз проверяли снаряжение и просто разговаривали друг с другом.
   Через полчаса полета Катсарис, сверившись со своими противоударными часами «Брайтлинг», проглотил стомиллиграммовую таблетку провигила. Это средство было призвано перестроить суточные ритмы его организма, обеспечив остроту чувств в ночной период, избежав при этом ощущения чрезмерной самоуверенности, неизбежного при использовании обычных амфитаминов. До места назначения оставалось еще больше двух часов полета. Максимальный эффект от провигила будет как раз во время проведения операции. Затем Катсарис принял еще одну маленькую таблетку, прохолинергик, препятствующий потоотделению.
   Он указал на две толстые черные алюминиевые трубки, которые Джэнсон держал у уха.
   – Ты действительно полагаешь, что это поможет?
   – Не сомневаюсь, – ответил тот. – Только бы газовая смесь не испарилась. Энергия из этих малышек буквально бьет ключом. Совсем как из тебя.
   Катсарис протянул ему упаковку провигила.
   – Не хочешь таблетку?
   Джэнсон покачал головой. Катсарис знает, что делает, но Джэнсону было прекрасно известно, что одни и те же препараты оказывают разное побочное действие на разных людей, поэтому он категорически отказывался принимать незнакомое средство.
   – Тео, расскажи, – сказал Джэнсон, отстраняя таблетки и снова доставая чертежи, – как поживает твоя милая?
   Теперь, когда они остались вдвоем, он снова обращался к своему другу по имени.
   – Милая? Она знает, что ты ее так зовешь?
   – Слушай, я познакомился с ней раньше тебя. Красавица Марина!
   Катсарис рассмеялся.
   – Ты даже не представляешь себе, какая она красивая. Мало ли, что вы с ней встречались, – это было давно. А сейчас Марина прямо-таки лучится красотой!
   Он произнес последнее слово с особым выражением.
   – Подожди-ка, – встрепенулся Джэнсон. – Неужели она…
   – Ну, еще на ранней стадии. Только первый триместр. По утрам легкое недомогание. А в остальном у нее все просто замечательно.
   У Джэнсона мелькнуло перед глазами лицо Хелен, и его сердце словно стиснула гигантская рука.
   – А мы ведь правда красивая пара, да? – с деланым самодовольством похвастался Катсарис.
   Однако он был прав на все сто. Тео и Марина Катсарисы принадлежали к любимцам Господа Бога. Оба отличались безукоризненными пропорциями телосложения, какие можно встретить только среди уроженцев Средиземноморья. Джэнсон вспомнил неделю, проведенную у них дома в Миконосе, – в особенности тот день, когда они встретили заносчивую директора парижского салона моды, охотившуюся на непреходящую красоту миниатюрных купальников, белого песка и лазурного моря. Француженка решила, что Тео и Марина фотомодели, и захотела узнать у них, в каком рекламном агентстве они работают. Она видела перед собой лишь ровные белоснежные зубы, гладкую оливковую кожу, блестящие черные волосы – и то, что такие внешние данные не оказались востребованы каким-либо коммерческим предприятием, показалось ей вопиющим расточительством природных богатств.
   – Значит, ты скоро станешь отцом, – сказал Джэнсон.
   Тепло, нахлынувшее на него при этом известии, быстро остыло.
   – Похоже, ты не слишком рад, – заметил Катсарис.
   Джэнсон ответил не сразу.
   – Ты должен был меня предупредить.
   – Зачем? – небрежно бросил Тео. – Это же Марина беременна, а не я.
   – Ты сам все прекрасно понимаешь.
   – Честное слово, мы собирались сообщить тебе в самое ближайшее время. Больше того, мы надеялись, что ты станешь крестным отцом.
   Голос Джэнсона наполнился чуть ли не злостью.
   – Ты должен был меня предупредить заранее.
   Тео пожал плечами.
   – Ты считаешь, что будущему папочке нельзя рисковать. А я считаю, Пол, что ты напрасно беспокоишься. Меня еще не убили. Слушай, я прекрасно сознаю, на какой риск иду.
   – Я сам не знаю, на какой риск мы идем, черт побери! Вот в чем дело. От нас мало что зависит.
   – Ты не хочешь, чтобы мой малыш остался сиротой. И знаешь что – я тоже этого не хочу. Я собираюсь стать отцом, и эта мысль меня бесконечно радует. Но это событие никак не повлияет на мой образ жизни. На то, кто я такой. Марина это понимает. И ты понимаешь – именно поэтому ты и пригласил меня.
   – Сомневаюсь, что я пригласил бы тебя, если бы догадывался…
   – Я имел в виду не этот раз. Я говорил о прошлом. Об Эпидаврусе.

   Это случилось всего восемь лет назад, когда подразделение греческой армии в количестве двадцати человек проводило занятия в полевых условиях под наблюдением Отдела консульских операций. Цель занятий состояла в том, чтобы научить греков эффективно бороться с контрабандой стрелковым оружием, осуществляемой греческими торговыми судами. Для учений был выбран наугад корабль, находящийся в нескольких милях от берега в районе Эпидавруса. Однако по прихоти судьбы оказалось, что этот корабль битком набит наркотиками. Что хуже, на борту находился турецкий наркобарон в сопровождении хорошо вооруженной личной охраны. Невезение плюс недопонимание привели к тому, что события стремительно приняли самый дурной оборот. Не имеющие боевого опыта люди обеих сторон запаниковали: наблюдатели из oтдела Кон-Оп могли все видеть и слышать – с помощью цифрового телескопа и прослушивающих устройств, закрепленных на скафандрах аквалангистов, – сознавая с мучительной болью, что они находятся слишком далеко и не могут вмешаться, не поставив под угрозу жизнь греческих солдат.
   Джэнсон, следивший за происходящим с борта небольшого фрегата, стоящего на якоре в полумиле от турецкого судна, с ужасом наблюдал за катастрофическим разворотом событий; больше всего ему запомнились двадцать насыщенных напряженностью секунд, в течение которых все могло повернуть в ту или в другую сторону. Две группы вооруженных людей, приблизительно равные по численности, застыли друг напротив друга. Каждый был готов выстрелить первым, чтобы максимально повысить свои шансы остаться в живых. Но как только в дело вступит автоматическое оружие, уцелевшие люди противоположной стороны не будут иметь другого выхода, кроме как открыть ответный огонь. Эта самоубийственная «честная схватка» запросто могла привести к полному уничтожению всех участвовавших в ней. В то же время не было никакой надежды на то, что телохранители-турки пойдут на попятную: их товарищи сочли бы такой поступок предательским отречением, за которое может быть только одно наказание – смерть.
   – Не стреляйте! – вдруг крикнул молодой грек.
   Он положил свое оружие на палубу, однако его движения выдавали не страх, а презрение. Джэнсону был хорошо слышен его голос, доносившийся из наушников с металлическим призвуком.
   – Кретины! Болваны! Идиоты! Мы работаем на вас!
   Турки разразились громким хохотом, однако эта фраза была настолько странной, что они потребовали разъяснений.
   Разъяснение последовало тотчас же – смесь вымысла с действительностью, блестящим образом сочиненная на ходу, изложенная спокойно и уверенно. Молодой грек упомянул имя могущественного турецкого наркомагната Орхама Мюрата, к картелю которого принадлежал находившийся на борту корабля торговец. Он объяснил, что командование поручило их отряду досматривать подозрительные суда, но Мюрат щедро платит им за то, чтобы его корабли пропускали беспрепятственно.
   – Это щедрый, очень щедрый человек, – говорил греческий офицер, и в его голосе звучали почтительность и алчность. – Мои дети не перестают благодарить его за то, что едят три раза в день. Что нам платит правительство? Ха!
   Остальные греки сначала молчали, но их поведение было истолковано как трусость и смущение. Затем они начали кивать, осознав, что командир лжет ради их же блага. Опустив оружие, они стояли потупясь, всем своим видом показывая, что с их стороны не исходит угрозы.
   – Если ты лжешь… – прорычал предводитель турецких телохранителей.
   – Мы только просим вас ни в коем случае не говорить о случившемся по радио – наше начальство прослушивает переговоры всех судов, находящихся в территориальных водах, а ваши шифры нам известны.
   – Ложь! – рявкнул седовласый турок.
   Это был сам наркобарон, поднявшийся на палубу.
   – Поверьте, я говорю правду! Нам помогли американские специалисты. Если вы хотите передать о случившемся по радио, то лучше сразу расстреляйте нас, потому что, когда мы вернемся, нас и так казнят за предательство. Больше того, умоляю в этом случае расстрелять нас, прямо здесь и сейчас. В этом случае командование решит, что мы погибли геройской смертью, и наши семьи получат пенсию. Ну а насчет того, насколько щедр будет Орхам Мюрат к вашим вдовам и детям, когда узнает, что вы сорвали операцию, на проведение которой он потратил столько времени и денег, – это уж вы сами решайте.
   Наступила долгая, напряженная тишина. Ее нарушил торговец.
   – Твои россказни нелепы! Если ваше командование прослушивает все наши переговоры…
   – Если? Если? Как ты думаешь, мы случайно получили приказ досмотреть ваше судно? – Греческий офицер презрительно фыркнул. – Задам тебе всего один вопрос. Ты действительно веришь в случайные совпадения?
   Этими словами он обеспечил спасение своего отряда. Ни один контрабандист – по крайней мере, из тех, что давно занимаются своим ремеслом, – не верит в случайности.
   Молодой грек приказал своим аквалангистам прыгнуть обратно в воду, и они вернулись на американский фрегат. Потери: никаких. Через семь часов флотилия морских кораблей окружила турецкое судно; на него были направлены стволы орудий. Столкнувшись с такой впечатляющей демонстрацией силы, наркобарон и его охрана предпочли сложить оружие.
   Впоследствии Джэнсон лично отыскал молодого греческого офицера, у которого хватило смекалки и находчивости отказаться от правды – той, что судно было выбрано наугад, – и заменить ее правдоподобной ложью. Оказалось, что этот офицер, Тео Катсарис, обладает не только хладнокровной выдержкой, умом и храбростью; кроме того, он отличался недюжинной физической силой и получал высшие отметки во всех видах боевой учебы. Знакомясь с ним ближе, Джэнсон поражался его уникальности. В отличие от своих сослуживцев, Тео Катсарис был родом из зажиточной семьи; его отец, дипломат средней руки, в свое время занимал должность в греческом посольстве в Вашингтоне, и Катсарис два года учился в престижной школе Святого Олбана. Джэнсон уже готов был отмахнуться от молодого грека, как просто от еще одного любителя острых ощущений – и это отчасти было верно, – но Катсарис искренне горел желанием сделать мир, в котором жил, лучше.
   Несколько дней спустя Джэнсон встретился в кафе со знакомым греческим генералом, выпускником американского военного колледжа в Карлайле, штат Пенсильвания. За коктейлем Джэнсон объяснил, что обнаружил в греческой армии молодого офицера, чей потенциал не может быть полностью раскрыт в вооруженных силах Греции. Он предложил взять Катсариса под свое крыло и лично следить за его подготовкой. В то время руководство Отдела консульских операций как раз начинало прислушиваться к требованиям «стратегического партнерства» – под этим подразумевались совместные операции с союзниками по НАТО. По мнению Джэнсона, от этого предлагаемого сотрудничества Кон-Оп получал в свое распоряжение талантливого сотрудника. Греция же в перспективе приобретала специалиста, способного передать навыки и опыт борьбы с терроризмом своим согражданам. Соглашение было заключено после третьего коктейля.

   И вот сейчас, сидя в хвостовой части «БА-609», Джэнсон бросил на Катсариса стальной взгляд.
   – Марина знает, куда ты отправился?
   – Подробностей я ей не рассказал, а она не стала настаивать, – рассмеялся грек. – Успокойся, у Марины больше мужества, чем во всей 18-й дивизии греческой армии. И тебе это хорошо известно.
   – Да, известно.
   – Так что позволь мне самому принимать решения. К тому же, если эта операция действительно такая рискованная, разве ты смог бы со спокойной совестью предложить другому занять мое место?
   Джэнсон молча покачал головой.
   – Я тебе нужен, – сказал Катсарис.
   – Я мог бы пригласить кого-то другого.
   – Кого-то хуже.
   – Не стану отрицать.
   Они больше не улыбались.
   – И мы оба понимаем, что значит для тебя эта операция. Я хочу сказать, сейчас ты не просто выполняешь задание по найму.
   – Это я тоже не стану отрицать. От нашего успеха слишком многое зависит во всем мире.
   – Я говорю о Поле Джэнсоне, а не о планете Земля. Сначала конкретные люди, потом отвлеченные понятия, хорошо? Об этом мы уже давно договорились. – Взгляд его карих глаз не дрогнул. – Я тебя не оставлю, – тихо закончил Катсарис.
   Джэнсон поймал себя на том, что его неожиданно тронули эти простые слова.
   – Лучше бы сказал мне что-нибудь такое, чего я еще не знаю, – попытался пошутить он.

   По мере приближения «времени Ч» молчаливая напряженность нарастала. Были приняты все меры предосторожности. Самолет летел с погашенными огнями, и его черный матовый фюзеляж не отражал свет от внешнего источника. Катсарис и Джэнсон, устроившись у обильно смазанного машинным маслом хвостового люка, сделали с собой то же самое: избавились от всех светоотражающих предметов. При подлете к зоне сбрасывания они надели черные нейлоновые комбинезоны и выкрасили лица черной краской. Сделать так заранее было нельзя из-за опасности вызвать перегрев. Комбинезоны оттопыривались боевым снаряжением, уложенным в жилеты, но иного выхода не было.
   Приближался момент первого невозможного события. Они с Катсарисом на двоих выполнили больше трех тысяч прыжков с парашютом. Но то, что требовалось совершить сегодня, выходило за рамки их предыдущего опыта.
   Джэнсон обрадовался, когда его впервые осенила догадка, что единственным уязвимым местом крепости является верх – единственная возможность появиться никем не замеченным состоит в том, чтобы спуститься с ночного неба во внутренний двор. С другой стороны, осуществимо ли это, оставалось под большим вопросом.
   Для того чтобы появиться незаметно, им предстояло бесшумно упасть на землю, пролетев по беззвездному, безлунному небу, которое должен был обеспечить сезон муссонов. Карта погоды, полученная со спутника, подтверждала, что в четыре часа утра, а также в течение последующего часа облачность над местом действия будет сплошной.
   Но они живые люди, а не персонажи компьютерной игры. Для успешного выполнения операции им необходимо приземлиться с небывалой точностью. Что хуже, погода, обусловившая пелену туч, породила также непредсказуемые ветры – еще одного врага точности. В нормальной обстановке любого из этих соображений хватило бы Джэнсону, чтобы он отказался от своей затеи.
   Это был во всех отношениях прыжок в неизвестность. Однако другого способа спасти Петера Новака не существовало.
   Гонвана открыл люк на заранее условленной высоте: двадцать тысяч футов. На этой высоте воздух ледяной, градусов тридцать ниже нуля. Однако контакт с холодом окажется относительно коротким. Помогут очки, перчатки и шлемы строго по размеру головы, напоминающие шапочки пловцов, а также нейлоновые комбинезоны.
   Была еще одна причина, по которой Джэнсон хотел совершить прыжок над водой, более чем в одной морской миле от Каменного дворца. Спустившись до небольших высот, надо будет избавиться от таких предметов, как выпускное кольцо парашюта и перчатки. И сделать это желательно так, чтобы эти предметы не свалились на головы охране дворца подобно предостерегающим листовкам.
   Большая высота предоставит больше времени для маневра, позволит занять заданную позицию – или безнадежно отклониться от заданной позиции. Без практических тренировок определить, является ли принятое решение удачным, невозможно. Однако какое-то решение принять надо было, и Джэнсон его принял.
   – Отлично, – сказал он, остановившись перед открытым люком. – Только помни, сейчас нам предстоят не совсем кошки-мышки. Придется сыграть во что-нибудь вроде догонялок.
   – Так нечестно, – пожаловался Катсарис. – Ты всегда идешь первым.
   – Сначала возраст, и лишь потом красота, – проворчал Джэнсон, спускаясь по алюминиевому трапу.
   Затем он прыгнул в иссиня-черное небо.

Глава пятая

   Попав в мощную турбулентную струю двигателей, разрываемую потоками ледяного воздуха, Джэнсон сразу же постарался принять правильное положение тела. Это называлось «свободным падением», однако он не чувствовал, что падает. Покорившись силе притяжения, Джэнсон ощущал себя застывшим на месте – совершенно неподвижным, отданным на растерзание свирепому, громко завывающему ветру. К тому же в данном случае свободное падение будет каким угодно, только не свободным. В четырех милях внизу вздымался волнами океан. Для того чтобы добиться движения по требуемой траектории, Джэнсону необходимо было тщательно рассчитывать каждую секунду своего полета. Если следующие две минуты пройдут не так, как запланировано, операция завершится, еще не успев начаться.
   Но воздушные завихрения очень затрудняли контроль за падением.
   Джэнсон словно наткнулся на воздушную подушку и тотчас же начал вращаться, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Проклятье! У него закружилась голова, он стал терять ориентацию в пространстве. На такой высоте – смертельное сочетание.
   Оказавшись лицом вниз, Джэнсон что есть силы выгнул спину дугой, широко раскидывая руки и ноги. Его тело прекратило вращаться, и головокружение отступило. Но сколько времени он потерял?
   Человек при свободном падении развивает скорость около 110 миль в час. Стабилизировав свой полет, Джэнсон постарался как можно больше замедлить движение. Для этого он принял позу паука, раскинув руки в стороны и выгнув спину буквой С. Ледяной ветер, как будто взбешенный его сопротивлением, вырывал у него парашют и снаряжение, трепал одежду, забирался под очки и шлем. Пальцы рук, несмотря на теплые перчатки, онемели, словно под воздействием новокаина. Медленно, очень медленно Джэнсон поднес правую руку к лицу и всмотрелся сквозь очки в большой подсвеченный циферблат альтиметра и прибора Джи-Пи-Эс.[14]
   Дальше настал черед высшей математики. За оставшиеся сорок секунд Джэнсону предстояло точно выйти на место приземления. Инерционный волоконный гироскоп определит, в правильном ли направлении он движется; увы, даже этот умный прибор не поможет ему рассчитать, как скорректировать курс.
   Джэнсон вывернул шею, пытаясь отыскать взглядом Катсариса.
   Грека нигде не было видно. Что было нисколько не удивительно. Разве можно что-нибудь разглядеть в этой кромешной темноте? Быть может, Катсарис от него в каких-то пяти футах. А может быть, в пятидесяти? В сотне? В тысяче?
   Вопрос был отнюдь не праздный: двое парашютистов, кувыркающихся вслепую в сплошном черном облаке, могли случайно столкнуться друг с другом – а это неизбежно привело бы к роковым последствиям. Вероятность такого столкновения была мала; с другой стороны, вся операция бросала вызов рациональному подсчету вероятностей.
   Если в момент приземления они отклонятся от заданной точки всего на каких-нибудь двадцать футов, последствия будут катастрофическими. Те самые тучи, что обеспечивают незаметность, неизмеримо затрудняют точное попадание в цель. В обычных условиях парашютист приземляется на хорошо видимую площадку – как правило, обозначенную сигнальными огнями – и в основном ориентируется на свое зрение, управляя стропами. Для опытного парашютиста все сводится к автоматическим движениям. Но в данном случае от этих навыков нет никакого толка. К тому моменту, когда Джэнсон и Катсарис снизятся настолько, что смогут что-либо разглядеть, будет уже слишком поздно. Поэтому они были вынуждены вместо чутья полагаться на устройства глобальной системы позиционирования, надетые на запястья, – по сути дела, играть в электронную версию путешествий Марко Поло.
   Тридцать пять секунд. Время летит стремительно; ему надо как можно быстрее выходить на позицию.
   Откинув руки назад, Джэнсон постарался изменить положение тела. Все тщетно: боковой ветер с силой урагана ударил ему в грудь, бросая его в отвесное падение. Джэнсон сразу же понял, в чем дело. Он быстро теряет высоту. Слишком быстро.
   Можно ли как-нибудь на это повлиять?
   Ему нужно затормозить. В то же время, для того чтобы попасть в крепость, он должен лететь как можно быстрее. Одно исключает другое.
   Неужели он сорвал операцию всего через несколько секунд после ее начала?
   Этого не может быть.
   И тем не менее именно к этому все и шло.
   Завывающий ветер хлестал Джэнсона ледяными бичами. Негромкий голос трезвого рассудка, ищущего выход из любых ситуаций, заглушался монотонным нытьем самобичевания. Ты же знал, что у вас ничего не получится. И не могло ничего получиться. Слишком много неизвестных факторов, слишком много неподвластных переменных величин. Почему ты согласился взяться за эту работу? Тобой двигала гордость? Профессиональная гордость? Но эта гордость – худший враг профессионализма; Алан Демарест не переставал это повторять, и вот яркое подтверждение его слов. Гордость приведет тебя к гибели. С самого начала не было никаких шансов на успех. За это задание не взялся бы ни один здравомыслящий человек, хоть что-нибудь понимающий в военном деле. Вот почему обратились именно к тебе.
   Но вдруг тихому голосу удалось пробиться сквозь однообразное нытье.
   Максимальное скольжение.
   Ему нужно принять позу, необходимую для скольжения. Он услышал свой собственный голос, донесшийся сквозь десятилетия, из того времени, когда он учил молодое пополнение, прибывшее в отряд «Морских львов».
   Максимальное скольжение.
   Удастся ли ему? Уже много лет Джэнсон не пробовал выполнить этот прием. И уж точно ему ни разу не приходилось осуществлять скольжение, прыгая по приборам Джи-Пи-Эс. Для скольжения необходимо превратить свое тело в воздушный парус, придать ему горбатый профиль крыла самолета, чтобы приобрести подъемную силу. В течение нескольких секунд Джэнсон набирал скорость, опустив голову и разведя ноги. Затем он чуть согнул руки в локтях и сложился пополам, словно приготовившись отвесить низкий поклон; его ладони сложились горстями. И вдруг он резко откинул голову назад и свел ноги вместе, вытянув носки наподобие балетного танцора.
   Ничего не произошло. Он так и не начал скользить.
   Ему потребовалось ускоряться еще в течение десяти секунд, прежде чем он ощутил, что его словно поднимает вверх. Траектория полета стала более пологой. Выполняя максимальное скольжение, человек может заставить свое тело двигаться под углом сорок пять градусов к вертикали.
   Теоретически может.
   При максимальном скольжении горизонтальная скорость может практически сравняться с вертикальной – так что спуск на каждый ярд будет продвигать парашютиста вперед почти на целый ярд к месту приземления.
   Теоретически может.
   А на практике он был обременен полной боевой экипировкой коммандос; под летным комбинезоном оттопыривались сорок лишних фунтов снаряжения, уложенного в пояс и карманы куртки. На практике он был сорокадевятилетним мужчиной, чьи суставы застыли от пронизывающего арктического ветра, забирающегося под комбинезон. Для выполнения скольжения требовалось находиться в идеальной физической форме, а Джэнсон не знал, сколько времени смогут продержаться в максимальном напряжении его мышцы.
   На практике каждый взгляд, который он бросал на альтиметр и экран Джи-Пи-Эс, нарушали идеальную форму его тела, от которой так много зависело. Однако без этих приборов он просто бы летел вслепую.
   Джэнсон полностью освободил голову, прогнал все заботы и тревоги; на некоторое время он превратится в машину, в автомат, сосредоточенный на выполнении единственной задачи: обеспечении заданной траектории снижения.
   Он еще раз мельком взглянул на закрепленные на запястье приборы.
   По мигающему датчику Джи-Пи-Эс Джэнсон понял, что отклонился от курса. Как сильно? Градуса на четыре, быть может, на пять. Сложив руки, он отвел их на угол сорок пять градусов, и наградой стал едва заметный разворот его тела.
   Прибор Джи-Пи-Эс перестал мигать, и Джэнсона захлестнула безграничная, немыслимая надежда.
   Он продолжал скользить, вспарывая иссиня-черное небо; воздушная подушка позволяла ему сохранять высоту, несясь к точке назначения. Он был во всем черном, небо было черным, он слился воедино с воздушными потоками. Ветер дул ему в лицо, но при этом поддерживал его в воздухе, словно рука ангела-хранителя. Он был жив.
   Запястьем Джэнсон ощутил слабую вибрацию. Тревожный сигнал альтиметра.
   Предупреждение о том, что он приближается к минимальной критической высоте – ниже которой непременно разобьется при приземлении. В учебниках это выражалось не столь драматично: «минимальная высота раскрытия парашюта». Но во время затяжного прыжка с большой высоты этот параметр очень приблизительный; если открыть парашют слишком поздно, земля ударит его с силой тяжело груженного трейлера, мчащегося по автобану.
   С другой стороны, сейчас Джэнсон находился от точки приземления дальше, чем рассчитывал. Он надеялся раскрыть парашют непосредственно над крепостью. Во-первых, маневрировать в стремительно перемещающихся воздушных потоках значительно труднее с раскрытым куполом. Во-вторых, медленный полет над стенами Каменного дворца сопряжен с риском обнаружения. Гораздо труднее разглядеть в небе крохотный комок, несущийся со скоростью 160 миль в час, чем человека, неспешно парящего под большим прямоугольным куполом.
   Риск и так и так. Необходимо принять решение. Без промедления.
   Джэнсон покрутил головой, стараясь разглядеть хоть что-нибудь, все равно что, в окружающем сплошном мраке. Впервые в свободном падении он ощутил совершенно непривычное чувство: клаустрофобию.
   Это и определило его выбор. Внизу обязательно будет туман. Ни комбинезон, ни черный купол парашюта не будут видны на фоне беззвездного неба. Выгнувшись, Джэнсон перевел тело в вертикальное положение и, нащупав вытяжное кольцо, рванул что есть силы. Послышался легкий шелест плотно свернутого парашюта, разворачивающегося в воздухе, и стропы натянулись. Он ощутил знакомый толчок, его словно подхватили за плечи и под ягодицы. Завывание ветра разом прекратилось, словно кто-то отключил звук с помощью пульта дистанционного управления.
   Отбросив вытягивающее кольцо, Джэнсон поднял взгляд, убеждаясь, что купол из черного нейлона раскрылся правильно. Он сам с большим трудом различил в кромешной темноте контуры прямоугольника, хотя до него было всего пятнадцать футов. При других обстоятельствах это бы его обеспокоило; сегодня он испытал облегчение.
   Вдруг его резко толкнул вбок поток воздуха, и в этом ощущении было что-то материальное, как будто его щекотали. Но пора думать о том, как управлять парашютом; если он пролетит мимо точки приземления, возвратиться назад будет практически невозможно. Джэнсон прекрасно понимал, насколько четкими должны быть его движения: если чересчур отпустить управляющие стропы, парашют приобретет слишком большую горизонтальную скорость.
   Индикатор Джи-Пи-Эс снова замигал, предупреждая о том, что он значительно отклонился от нужного курса.
   О господи, только не это!
   Барахтаясь в воздушных завихрениях, Джэнсон думал о том, что было хорошо известно и ему, и Катсарису: впереди их ждут гораздо более трудные испытания. Им предстоит бесшумно, никем не замеченными приземлиться во внутренний двор крепости, обнесенный стенами. Малейшая ошибка, совершенная одним из них, поставит под угрозу обоих. Но даже если им удастся безукоризненно выполнить первую фазу операции, останутся тысячи непредвиденных обстоятельств, любое из которых может стать роковым. Если во дворе окажется хотя бы один вооруженный солдат – а это не запрещалось никакими приказами, – они погибли. Операция завершится, не начавшись. И, по всей вероятности, тот, ради кого все это затеяно, также будет немедленно убит. Таково железное правило их друзей-террористов. На операцию по освобождению заложника следует один ответ – уничтожение заложника.
   Джэнсон резко потянул за правую стропу. Ему нужно быстро выполнить разворот, пока новый порыв ветра не пронес его мимо цели. Последствия сказались незамедлительно: он почувствовал, как его словно выбрасывает из-под купола в сторону. А большой круглый циферблат альтиметра подтвердил его ощущение: скорость спуска значительно возросла.
   Плохо. Он находится слишком близко к земле. Но все же можно надеяться, что он вернулся на нужный курс. Джэнсон отпустил управляющие стропы, позволяя куполу развернуться на все свои двести пятьдесят квадратных футов, обеспечивая максимальное замедление падения. Он мастерски владел искусством маневрирования в воздушных потоках, однако в данном случае непредсказуемость воздушных течений делала бесполезными обычные расчеты. Джэнсон лишь понимал, что он покинул полосу ветров; ему необходимо карабкаться вбок, чтобы вернуться в нее. Как не раз до этого, Джэнсон подергал стропы, определяя направление господствующих ветров, и в конце концов установил, что может извиваться плавным серпантином вокруг основного течения, возвращаясь назад каждый раз, когда его отнесет в сторону. Такое маневрирование требовало от него полной сосредоточенности, так как над поверхностью нагретого океана тут и там беспорядочно поднимались восходящие потоки. Небо над Анурой было похоже на жеребца, упрямо не желающего, чтобы его объездили.
   Вдруг у него участился пульс. Впереди в тумане мачтами корабля-призрака показались башни и шпили крепости. Древние стены из белого известняка сияли в слабом свете, пробивающемся сквозь покрывало туч. Увидев открывшийся перед ним вид, Джэнсон испытал легкое потрясение; с того момента, как он шагнул в люк, перед его глазами впервые что-то появилось. Он быстро стянул перчатки и летный шлем и бросил все в океан. Затем мысленно повторил маневр при посадке. Заход поперек ветра. Спуск по ветру. Выход на точку приземления. Касание.
   Для того чтобы максимально сбросить скорость приземления, требовалось зайти на посадку строго против ветра. Боковой поток отнес Джэнсона на тысячу футов вправо. Затем он спланировал пятьсот футов по ветру, умышленно пролетев мимо цели. Последние двести пятьдесят футов ему придется преодолевать против ветра. Это был очень сложный, но необходимый маневр. Конечно, можно было бы замедлить поступательное движение, с помощью обеих управляющих строп потянув за углы купола, но при этом обязательно слишком возросла бы вертикальная скорость. Поэтому Джэнсон решил заставить поработать встречный ветер, уменьшив с его помощью горизонтальную скорость.
   Он молил Бога лишь о том, чтобы при приземлении в центре внутреннего двора крепости ему не пришлось выполнять резкий разворот, ибо такое движение также могло значительно увеличить скорость снижения. Последние пятнадцать минут спуска должны пройти безукоризненно. Запаса возможностей нет; для ошибки нет места. Высокие крепостные стены исключают возможность планирующего подлета.
   Внезапно Джэнсон почувствовал, что воздух стал невыносимо влажным – у него возникло такое ощущение, будто он из морозильника попал в парилку. Его замерзшая одежда покрылась слоем конденсата. Ухватясь за кольца строп, Джэнсон почувствовал, что у него мокрые руки, и ощутил резкий прилив адреналина: нельзя допустить, чтобы стропы выскользнули у него из пальцев.
   Отпустив полностью стропы – то есть расправив купол, – он направил парашют на середину двора, который виднелся лишь как что-то черное разных оттенков. Как только у него освободились руки, он отключил приборы на запястье, чтобы свечение циферблатов не выдало его.
   Его сердце учащенно заколотилось: он почти у цели. Теперь осталось выяснить, сможет ли он своими влажными, скользкими пальцами выполнить последнее движение.
   Главное – четко определить нужный момент. Сейчас? Его ботинки находились в пятнадцати футах над землей; Джэнсон определил это по тому, что до купола и до земли было приблизительно одинаково. Нет, слишком рано. Даже во внутреннем дворе, обнесенном стеной, порывы ветра могли быть непредсказуемы. Надо подождать, пока расстояние до земли не сократится вдвое.
   Сейчас!
   Джэнсон подвел кольца до уровня плеч, а затем одним плавным движением вывернул кисти рук и опустил кольца вниз, к бедрам, полностью остановив поступательное движение. Пролетая последние несколько футов вниз, он напряг мышцы ног, поворачивая тело в сторону падения, и чуть подогнул колени. За две секунды до приземления ему нужно было решить, как себя вести: плавно перекатиться на бок – а это означало держать ноги вместе или попытаться устоять на ногах, для чего их надо было раздвинуть. Назвался груздем, полезай в кузов. Джэнсон принял решение опускаться на ноги.
   Расслабив мышцы, он коснулся земли подошвами ботинок. Мягкая резина специально разрабатывалась для того, чтобы обеспечить бесшумность движений, и сейчас она не подвела. Джэнсон беззвучно опустился на пятки, готовый к тому, что ему не удастся удержаться. Но он устоял.
   Итак, он находится посреди внутреннего двора крепости.
   Он выполнил невыполнимое.
   Джэнсон огляделся вокруг. В темноте беззвездной ночи он с трудом смог разобрать смутные очертания пустынного двора, который в длину был почти втрое больше, чем в ширину. В нескольких ярдах от него возвышалось большое белое сооружение – старинный фонтан, как было указано на чертежах. Джэнсон находился почти в центре площадки размером в половину футбольного поля, завороженно притихшей. Ни тени движения. Он убедился, что его приземление осталось незамеченным.
   Сняв со спины ранец, Джэнсон скинул летный комбинезон и быстро свернул вольготно раскинувшийся на брусчатке черный купол парашюта. Все это нужно убрать до того, как перейти к дальнейшим действиям. Даже в безлунную ночь какой-то свет пробивается к земле. Черный нейлон, невидимый на фоне беззвездного неба, выделялся на фоне светло-серого булыжника. Ни в коем случае нельзя оставлять его на земле.
   Но где же Катсарис?
   Джэнсон огляделся по сторонам. Неужели Катсарис перелетел через крепость? Приземлился на берегу, далеко внизу? Или на плотно укатанной дороге, вымощенной щебнем, ведущей к крепости? И та и другая ошибки могут привести к катастрофическим последствиям – как для самого Катсариса, так и для всех остальных, участвующих в операции.
   Проклятье! У него в груди снова сжался кулак злости и страха. Ну как он мог – имея за плечами такой опыт! – стать жертвой самонадеянности, совершить ошибку, простительную разве что дилетанту, ни разу в жизни не покидавшему своего кабинета. Только такой человек может надеяться, что то, что осуществимо на бумаге, с легкостью переносится в реальные боевые условия. Требования были слишком жесткими. Это сознавал каждый член отряда; просто остальные четверо смотрели на Джэнсона прямо-таки с благоговейным почтением, и ни у кого не хватило духа ему возразить. Такой прыжок требовал мастерства, близкого к совершенству, а в нашем мире, трещащем по швам, для совершенства не осталось места. Джэнсона охватило отчаяние: кто-кто, а он-то должен был это понимать. Самому ему удалось выполнить первую фазу операции лишь по чистой случайности.
   Его мысли были прерваны едва слышным шелестом, донесшимся прямо сверху, – звуком складывающегося нейлонового купола. Подняв голову, Джэнсон всмотрелся в ночное небо. Это был Катсарис, плавно опускавшийся вниз. Погасив парашют, грек мягко и бесшумно перекатился на бок. Вскочив, он быстро подбежал к Джэнсону.
   Теперь их стало двое.
   Двое. Двое прекрасно обученных и опытных бойцов.
   И они прибыли на место – во внутренний двор Каменного дворца. Джэнсон очень надеялся, что здесь никто не ждет незваных гостей.
   Их двое – но им противостоит целый батальон вооруженных террористов.
   И все же начало было положено.

Глава шестая

   Включив переговорное устройство, Джэнсон цыкнул в пленочный микрофон, закрепленный у рта. Щелчок и шипящая согласная, как того требуют армейские правила.
   Катсарис последовал его примеру: быстро сняв летный комбинезон, он свернул парашют.
   Они сбросили нейлоновые купола и костюмы в сырой бассейн большого мраморного фонтана, возвышавшегося в середине двора. Когда-то впечатляющее скульптурное сооружение, созданное выдающимся резчиком по камню, теперь он был наполнен зацветшей дождевой водой. Стены большой мраморной чаши были покрыты налетом водорослей, поглощающим свет не хуже черного бархата. Вот и отлично. Черное на черном: защитная окраска ночи.
   Джэнсон провел руками по куртке и брюкам, ощупывая каждый предмет своей экипировки. Катсарис, встав напротив, сделал то же самое; затем они осмотрели друг друга, проверяя, в порядке ли маскировочная одежда и снаряжение – обязательное требование при выполнении специальных операций. Обоим пришлось долго лететь в турбулентных воздушных потоках. Многое могло произойти за это время. Поборовшись с ветрами, побывав в завихрениях, парашютист может по дороге растерять часть своей экипировки, как бы надежно она ни была закреплена. Джэнсон уяснил это во время службы в «Морских львах»; Катсарис узнал это от него.
   Джэнсон внимательно оглядел своего напарника. Белки глаз были единственными маяками на выкрашенном черной краской лице грека. Затем он разглядел у него на левом плече бледное пятно. Упав при приземлении, Катсарис разорвал рубашку, и открылся участок светлой кожи. Знаком показав ему, чтобы он стоял не двигаясь, Джэнсон вытащил из брючного кармана моток черной липкой ленты и склеил шов. Светлое пятно исчезло. «Самое время заниматься рукоделием», – подумал Джэнсон.
   И все же подобные мелочи могут сыграть решающую роль. Черная одежда поможет диверсантам скрыться в тени безлунной ночи, но даже несколько дюймов открытого тела могут блеснуть предательским серебром в свете случайно наведенного фонарика часового.
   Как Джэнсон объяснил своим людям на Кэтчолле, у повстанцев нет современных высокотехнологичных охранных систем, зато у них есть то, с чем пока что не может сравниться никакая техника: пять органов чувств человека, находящегося настороже. Способность распознавать любое отклонение от привычного в зрительной, слуховой и обонятельной сферах, превосходящая возможности любых компьютеров.
   Спуск на парашюте проходил преимущественно в воздушных слоях с отрицательными температурами. Но на поверхности земли даже в четыре часа утра воздух был нагрет до восьмидесяти пяти градусов[15] и очень влажный. Джэнсон почувствовал, что начинает потеть – потеть по-настоящему, а не покрываться конденсированными атмосферными парами. Он знал, что пройдет немного времени, и его будет выдавать запах его тела. Белки его кожных клеток – белки западного человека, употребляющего в пищу много мясных продуктов, – будут чуждыми жителям Ануры, питающимся преимущественно овощами и рыбой. Остается надеяться, соленый морской ветер замаскирует все запахи, способные выдать его присутствие.
   Отстегнув от куртки очки ночного видения, Джэнсон поднес их к глазам; просторный внутренний двор крепости вдруг окунулся в мягкое зеленоватое свечение. Он проследил за тем, чтобы черные резиновые наглазники плотно прижались к его лицу, и только потом прибавил яркости экрану: малейший отблеск света мог предупредить бдительного часового. Однажды на глазах у Джэнсона боец подразделения «Морских львов» был убит патрульным, заметившим предательский зеленоватый отсвет и выстрелившим вслепую. Более того, как-то раз он стал свидетелем того, как человек погиб из-за люминесцентного циферблата часов.
   Они с Катсарисом встали спиной к спине, оглядывая в приборы ночного видения противоположные сектора наблюдения.
   В северной стороне двора светились три оранжевых пятна; два сблизились друг с другом – и вдруг между ними сверкнула ослепительная белая вспышка. Отключив питание, Джэнсон опустил прибор ночного видения и посмотрел в ту сторону невооруженным взглядом. Даже на расстоянии двадцати ярдов он отчетливо различил дрожащий язычок пламени. Кто-то зажег спичку – большую, деревянную, какими раньше разжигали камины, – и двое часовых прикуривали от огня.
   «Дилетанты», – подумал Джэнсон. Часовой на посту ни в коем случае не должен выдавать себя дополнительным освещением и чем бы то ни было занимать свои руки – самое важное оружие.
   С другой стороны, кто эти люди? Между Халифом и его приближенными, прошедшими школы подготовки террористов на Ближнем Востоке, и их последователями, по большей части набранными в деревнях из числа неграмотных крестьян, лежит огромная пропасть.
   Здесь обязательно есть хорошо обученные часовые и солдаты. Но все их внимание обращено на то, что находится вокруг Каменного дворца. Они несут караул на крепостных стенах и башнях. А тем, кто остался во дворе крепости, поручена относительно простая задача поддерживать внутренний порядок, следить за тем, чтобы никакой обкурившийся гашиша буян не побеспокоил сон Халифа и его высших офицеров.
   Несмотря на то что они стояли всего в нескольких футах друг от друга, Катсарис заговорил шепотом в пленочный микрофон, и Джэнсон услышал в наушнике его многократно усиленный голос:
   – Один часовой. В юго-западном углу. Сидит. – Секундная пауза. – Похоже, в полудреме.
   – Трое часовых, – также шепотом ответил Джэнсон. – На северной веранде. Спать и не думают.
   Ни тому ни другому не нужно было напоминать, что при освобождении заложников идти надо в ту сторону, где больше охраны. Если, конечно, противник не поставил засаду: часовые на виду, в одном месте, то ценное, что они охраняют, – в другом, а где-то притаился еще один отряд охраны. Однако в данном случае места для сомнений не было. Из чертежей четко следовало, что подземелье находится под северной частью двора.
   Джэнсон медленно направился влево, вдоль стены, а затем под нависающей западной верандой, двигаясь полупригнувшись и прячась за парапетом. Нельзя чересчур полагаться на темноту: палочку в сетчатке человеческого глаза может активизировать один-единственный фотон. Даже самой черной ночью есть тени. Джэнсон и Катсарис собирались по возможности держаться этих теней: они крались вдоль стен, избегая открытых мест.
   На какое-то мгновение Джэнсон застыл и даже перестал дышать: он только слушал. Издалека доносился ровный, приглушенный рев моря, набегающего на скалы, на которых стояла крепость. Где-то кричала ночная птица – наверное, баклан, – а в лесах к югу от дворца трещали и жужжали тропические насекомые. Это был звуковой фон ночи, и его следовало принимать в расчет. Невозможно двигаться абсолютно бесшумно: ткань шелестит о ткань, волокна нейлона шуршат, соприкасаясь с конечностями человека. Подошвы, даже сделанные из толстой мягкой резины, издают звук, соприкасаясь с землей; твердые панцири мертвого жука или цикады хрустнут, раздавленные ногой. Акустический гобелен ночных тропиков одни шумы скроет, а другие нет.
   Джэнсон вслушался в тишину, стараясь различить движения Катсариса, напрягая слух так, как это не делал ни один часовой, но ничего не услышал. А ему удается двигаться так же бесшумно?
   Десять футов вдоль стены, двадцать футов. Послышался негромкий скрежет, и тут же вспыхнул огонек – третий часовой тоже решил закурить.
   Джэнсон находился настолько близко, что разглядел в деталях каждое движение. Часовой чиркнул толстой самозажигающейся спичкой по кирпичу, поднес огонь, похожий на пламя свечи, к тонкой длинной сигарете. Через двадцать секунд до Джэнсона дошел аромат табака – он определил, что на самом деле часовой закурил сигариллу. Джэнсон немного успокоился. Яркая вспышка воздействовала на зрачки часовых, что на время ослабило остроту их зрения. Табачный дым выведет из строя их обоняние. А сам процесс курения существенно снизит их способность к адекватным действиям в быстротечной схватке, где доля секунды может разделять жизнь и смерть.
   Теперь Джэнсон был в пятнадцати футах от северной веранды. Он смог разглядеть покрытый ржавым налетом известняк и чугунную решетку. Терракотовые плиты крыши дома миссионера, уложенные относительно недавно, смотрелись весьма странно на здании, выстроенном несколько столетий назад и неоднократно перестраивавшемся с тех пор. Четыре этажа; просторные помещения на втором этаже, где окна в свинцовых переплетах, карнизы с лепниной и выгнутые дугой ригели намекали на превращение португальской крепости в то, что голландский генерал-губернатор высокопарно называл своим «дворцом». Большинство окон были темными; кое-где виднелись тусклые отблески света из коридоров. А где проводит эту ночь Халиф, созидатель смерти? У Джэнсона имелись свои предположения на этот счет.
   Все было бы так просто. Осколочная граната, брошенная в переплетчатое окно. Посланница смерти, врывающаяся в спальню. И Ахмада Табари больше нет в живых. От его тела останется не больше, чем осталось от Хелен. Джэнсон решительно прогнал эту мысль прочь. Всего лишь безумные мечты, а он сейчас не может позволить себе предаваться им. Это не имеет никакого отношения к цели операции. Петер Новак – великий человек. И дело не только в том, что Джэнсон обязан ему жизнью; возможно, весь мир будет обязан ему своим избавлением. И моральные, и стратегические соображения не терпят возражений: спасение великого человека важней даже такого легкого уничтожения злодея.
   Оторвав взгляд от бывших губернаторских покоев, Джэнсон снова посмотрел на северную веранду.
   До ближайшего часового оставалось пятнадцать футов. Джэнсон уже мог разобрать лица. Широкие крестьянские лица, безмятежные и простые. Гораздо моложе, чем он ожидал. С другой стороны, подумал опытный сорокадевятилетний солдат, эти люди не показались бы ему молодыми в то время, когда он только начинал службу в армии. Им было больше лет, чем ему, когда он ходил в разведку в Зеленый Пояс на границе с Камбоджей. Больше, чем было ему, когда он впервые убил человека, когда его самого впервые чуть не убили.
   У них были крепкие, мускулистые руки, но, несомненно, от работы в поле, а не от занятий боевыми искусствами. Да, это не профессионалы, снова подумал Джэнсон, не находя особого удовлетворения в этой мысли. ФОК славится своей организованностью, поэтому вряд ли такое ценное сокровище доверили охранять бывшим крестьянам. Они образуют лишь первую линию обороны. Первую линию обороны на том направлении, откуда с точки зрения здравого смысла вообще нечего ждать нападения.
   Но где же Катсарис?
   Джэнсон обвел пристальным взглядом двор, шестьдесят футов кромешного мрака в поперечнике, но ничего не смог различить. Катсарис стал невидимым. Или исчез.
   Он тихо цыкнул в пленочный микрофон, стараясь замаскировать этот звук под голоса насекомых и акустический фон ночи.
   У него в наушнике тотчас же прозвучало тихое «цк». Катсарис был здесь, на месте, готовый к действию.
   Очень важно точно определить, каким будет первый шаг: безопасно ли расправиться с этими часовыми. А может быть, это подсадные утки – которых держит за веревку охотник, притаившийся в кустах?
   В таком случае, где эта веревка?
   Чуть приподнявшись, Джэнсон всмотрелся в окна, темнеющие за чугунной решеткой. Пот покрывал его словно липкая грязь; влажный воздух мешал работе потовых желез. Он искренне позавидовал Катсарису и его прохолинергетику. Выделяющийся пот не охлаждал тело; он просто облеплял кожу еще одним нежелательным слоем одежды.
   И еще Джэнсона очень обеспокоило, что он обращает внимание на подобные мелочи. Ему необходимо полностью сосредоточиться. Есть ли веревка?
   Он направил прибор ночного видения на чугунную решетку, перед которой курили крестьяне. Ничего.
   Нет, кое-что есть. Оранжевое пятнышко, слишком маленькое, чтобы соответствовать человеческому телу. Скорее всего, это рука человека, прячущегося за каменной стеной.
   Можно предположить, часовые на веранде не имеют понятия о том, что у них за спиной прикрытие; это лишь притупило бы их и без того не слишком острую бдительность. Тем не менее они представляли не последний рубеж обороны.
   А есть ли, в свою очередь, прикрытие у прикрытия? Неужели Халиф разработал многоступенчатую систему охраны своего пленника?
   Маловероятно. Но возможно.
   Из длинного, узкого набедренного кармана Джэнсон достал черную алюминиевую трубку длиной тринадцать дюймов и диаметром четыре. Изнутри она была заполнена сплошной стальной сеткой, не позволявшей шуметь живому существу, находящемуся в ней. Атмосфера, состоящая на девяносто процентов из чистого кислорода, должна была спасти это существо от удушья в продолжение всей операции.
   Но теперь настала пора шуметь, настала пора отвлекающего маневра.
   Джэнсон отвинтил герметическую крышку. Покрытые тефлоном канавки резьбы скользнули друг по другу совершенно беззвучно.
   Вытащив из трубки за длинный голый хвост грызуна, Джэнсон по высокой параболе закинул его на веранду. Перепуганное животное плюхнулось за землю так, словно во время ночной прогулки оступилось и сорвалось с крыши.
   Ощетинив блестящую черную шерсть, грызун издал громкие характерные звуки, напоминающие хрюканье свиньи. Часовые в считаные мгновения узнали пожаловавшего к ним гостя. Короткая голова с тупой мордой, длинный голый хвост. Один фут в длину, вес два с половиной фунта. Крыса-бандикут. По-научному Bandicota bengalensis. Для Ахмада Табари – зверь, приносящий смерть.
   Часовые-кагамцы испуганно зашептались на своем дравидском наречии.
   – Ayaiyo, ange paaru, adhu yenna theridhaa?
   – Aiyo, perichaali!
   – Adha yepadiyaavsdhu ozrikkanum.
   – Andha vittaa, naama sethom.
   – Anga podhu paaru.
   Животное, повинуясь инстинкту, бросилось к двери в здание, а часовые, тоже подчиняясь инстинкту, попытались ему помешать. Им очень хотелось пристрелить огромного грызуна, однако при этом они бы разбудили всю крепость, выставив себя на всеобщее посмешище. Что хуже, они привлекли бы к себе внимание, а в случае неудачи это могло бы привести к самым роковым последствиям. Если Возлюбленный Халиф, отдыхающий в покоях губернатора, наткнется у себя в комнате на вестника смерти, его реакцию предсказать будет нетрудно. Весьма вероятно, выполняя черное пророчество бандикута, он прикажет предать смерти часовых, пропустивших зверя к нему в комнату. Часовые прекрасно помнили, что в последний раз все произошло именно так.
   Как и рассчитывал Джэнсон, смятение выманило на улицу группу прикрытия. Сколько их? Трое? Нет, четверо.
   Часовые второй группы были вооружены американскими винтовками «М-16», вероятно, эпохи войны во Вьетнаме. Тогда это было стандартным оружием пехоты; после падения Юга армия Северного Вьетнама собирала их тысячами. Оттуда они поступили на мировой рынок оружия и стали излюбленным полуавтоматическим оружием повстанческих движений, испытывающих финансовые затруднения. К американским винтовкам относились бережно, доверяли их только лучшим бойцам, никогда не использовали для показухи. «М-16» стреляла короткими прицельными очередями, практически не давала осечек и при минимальном уходе отлично противостояла ржавчине, даже во влажном климате. Джэнсон уважал это оружие; впрочем, он уважал все виды оружия. Но он прекрасно понимал, что в данном случае из этих винтовок не будут стрелять без очень веских оснований. Солдаты, несущие службу в непосредственной близости от отдыхающего начальства, не производят громкий шум в четыре часа утра без серьезных причин.
   Джэнсон достал второго бандикута, большего, чем первый, и, зажав его извивающееся и вырывающееся тело в руках, затянутых в перчатки, вколол ему в живот крошечный шприц с д-амфетамином. Это сильное возбудительное средство сделает животное еще более дерзким и прытким, то есть в глазах часовых еще более опасным.
   Прицельный бросок, почти без замаха. Молотя маленькими острыми когтями по воздуху, огромная крыса упала на голову одному из часовых-крестьян – и тот издал короткий, но пронзительный вопль.
   На такие шумные последствия Джэнсон не рассчитывал.
   А что, если он перестарался? Если крик испугавшегося часового привлечет и тех солдат, что несут службу не в северном крыле, операция окажется под угрозой срыва. К счастью, пока этого не произошло, хотя те, кто находился на веранде, всполошились не на шутку. Приподняв голову над краем парапета, Джэнсон наблюдал за приглушенным смятением, охватившим северную сторону двора. Его целью являлось то, что находилось под верандой, но незаметного пути туда не было, поскольку каменные галереи, отходившие от длинных восточной и западной стен крепости, заканчивались, не доходя пятнадцати футов до противоположной стены.
   Конечно, у них есть определенное преимущество: часовые находятся в освещенном месте, в то время как он и Катсарис прячутся в темноте. Однако этого недостаточно; человеческое зрение чувствительно к движению, а отблески света из внутреннего помещения падают на мощенный булыжником двор перед северной верандой. Для успеха операции необходима полнейшая скрытность; двум коммандос, какими бы обученными и оснащенными они ни были, не справиться с сотней повстанцев, разместившихся в казармах Каменного дворца. Если их обнаружат, они погибнут. Вот так все просто.
   В тридцати футах впереди, в шести футах сверху на веранде появился мужчина в летах, с обветренным смуглым лицом, испещренным глубокими морщинами. Он призвал часовых к тишине. К тишине, чтобы не разбудить спящее начальство, разместившееся во дворце по праву полновластных хозяев. Однако чем больше Джэнсон присматривался к нему, тем сильнее росло его беспокойство. Мужчина призывал часовых к тишине, но по его лицу Джэнсон понял, что это не его единственная и даже не главная забота. Только неподдельной тревогой можно было объяснить прищуренные, пытливые глаза, стремительно переходившие от перепуганных часовых к погруженному в темноту двору, а затем к забранным чугунными решетками окнам наверху. Постоянно мечущийся взгляд свидетельствовал о том, что мужчине прекрасно известны особенности человеческих глаз в условиях недостаточной освещенности: боковое зрение становится более острым, чем прямое, находящееся под влиянием воображения и искажающее формы. Ночью глаза опытного наблюдателя находятся в непрерывном движении; мозг обрабатывает поступающие от бокового зрения мелькающие силуэты, собирая из них более или менее отчетливые образы.
   Вглядываясь в морщинистое лицо мужчины, Джэнсон быстро пришел еще к одному заключению. Этот умный, осторожный человек не торопился принять случившееся за чистую монету. По тому, как почтительно обращались к нему остальные часовые, становилось ясно, что он занимает высокое положение. Другим свидетельством этого было оружие, висевшее у него на плече: российский пистолет-пулемет «клин». Достаточно распространенное, более компактное и чуть более дорогое, чем «М-16». «Клин» предназначался для ведения прицельного огня короткими очередями, и его не давали в руки неопытным новобранцам, рассчитывающим в первую очередь на количество выпущенных пуль.
   Остальные будут выполнять его приказания.
   Джэнсон еще некоторое время следил за мужчиной с «клином». Тот негромко бросил несколько слов по-кагамски, махнув на укутанный темнотой двор, и строго отчитал часового, курившего сигариллу. Определенно, этот человек не дилетант.
   Если их обнаружат, они погибли. Неужели их обнаружили?
   Необходимо исходить из обратного предположения. Из «ошибочного заблуждения» – так назвал бы лейтенант-коммандер Алан Демарест подобные рассуждения, призрачную надежду на то, что судьба помогает бойцам специального назначения, а не ставит им препоны. Но Демареста нет в живых – его расстреляли, – и, если на свете есть хоть какая-то справедливость, он горит в аду. В четыре часа знойного анурского утра, во внутреннем дворе Каменного дворца, в окружении вооруженных до зубов террористов не было смысла подсчитывать шансы на успех. И так операция подчиняется не здравому рассудку, а чему-то сродни религиозным догмам – иначе и быть не может. Credo quia absurdum. Я верю в это потому, что это абсурд.
   Ну а мужчина в годах с морщинистым лицом, во что верит он? Именно с ним необходимо расправиться в первую очередь. Но достаточно ли времени прошло? Известие о неприятном происшествии уже успело разнестись среди всех, кто на посту. Очень важно, чтобы и объяснение этого – появления крысы-бандикута – также распространилось среди часовых. Потому что дальше последуют другие звуки. Это неизбежно. Шум, имеющий объяснение, является безобидным. Если же шум не будет иметь объяснений, срочно будут приняты меры, чтобы установить его происхождение, а это может привести к роковым последствиям.
   Джэнсон достал из застегивающегося накладного кармана черных брюк «Блоу-джэктор», трубку из анодированного алюминия длиной двадцать дюймов. Клапаны карманов создают особые трудности бойцам подразделений специального назначения. Неприемлемы ни треск «липучки», ни щелчок металлической защелки, поэтому Джэнсон вместо этих застежек использовал совершенно бесшумное приспособление. С задачей справились две полоски магнита, зашитые в чехлы из мягкой шерсти: они надежно удерживают клапаны застегнутыми, при этом прилипают друг к другу и разлипаются совершенно беззвучно.
   Джэнсон прошептал свой план в микрофон, приклеенный к губам. Он возьмет на себя мужчину с морщинистым лицом и часового справа; Катсарису предстоит разобраться с остальными. Джэнсон поднес резиновый наконечник трубки к губам, наведя ее на цель. Стрела была специально разработана для «Морских львов»: острая игла и капсула размером с пулю 33-го калибра, размещенные в муляже шершня, сделанном из акрила. Искусственное насекомое не выдержит сколько-нибудь пристального изучения, однако, если все пойдет как надо, оно удостоится лишь беглого взгляда. Джэнсон с силой дунул в трубку, затем, быстро вставив в нее другую стрелу, выпустил и ее, после чего снова пригнулся за парапетом.
   Высокий мужчина с морщинистым лицом вскинул руку к шее и, схватив лженасекомое, попытался рассмотреть его в тусклом свете веранды. Успел ли он оторвать стрелу до того, как содержимое капсулы попало ему в кровь? Внешне и на ощупь стрела была похожа на крупное жалящее насекомое: жесткий панцирь, полосатое брюшко. Но вес у нее другой, особенно если заряд снотворного, 1 миллилитр цитрата карфентанила, остался в капсуле. Мужчина с морщинистым лицом бросил на шершня разъяренный взгляд, а затем посмотрел прямо на Джэнсона. Пристально, внимательно – несомненно, он различил его силуэт в тени под парапетом.
   Его рука потянулась к револьверу в кобуре на бедре – и вдруг он повалился лицом вперед с веранды. Джэнсон услышал глухой стук тела, упавшего на брусчатку в шести футах внизу. Второй часовой, потеряв сознание, осел на землю.
   Часовые, находившиеся слева от Джэнсона, два молодых парня, заметив что-то неладное, торопливо заговорили друг с другом. Неужели Катсарис не разобрался с ними?
   Применение снотворного не имело ничего общего с гуманностью. Мало кто из людей имеет опыт знакомства с инъекцией карфентанила; у них есть десятисекундный промежуток времени, в течение которого они успевают прийти к выводу, что их ужалило какое-то насекомое. Напротив, в пуле нет ничего необычного: если выстрел из оружия с глушителем не лишил жертву сознания мгновенно – если пуля не поразила мозжечок, – умирающий успеет разорвать ночь пронзительными криками, подняв всех вокруг. Для секретных операций идеально подходит удушение леской, перекрывающей жертве воздух и кровь, однако для этого необходимо подобраться к ней вплотную, но в данном случае об этом не могло быть и речи. Да, отравленная стрела, выпущенная из трубки, – способ очень рискованный; но при проведении подобных операций приходится выбирать самый лучший способ не из всех возможных, а из доступных при данных обстоятельствах.
   Джэнсон навел трубку на двух молодых часовых, готовый послать новую стрелу, но те вдруг разом свалились на землю. Значит, Катсарис со своей задачей тоже справился.
   Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь криками сорок и чаек, жужжанием и стрекотанием цикад и жуков. Естественные звуки. Сторонний наблюдатель решил бы, что недоразумение улажено и часовые вернулись к исполнению своих обязанностей.
   Однако добытое с таким трудом спокойствие могло исчезнуть в любую минуту. Данные, обретенные на основе радиоперехватов, а также сопоставление изображений, полученных со спутников, позволяли предположить, что до следующей смены часовых оставалось еще больше часа, но не было никакой гарантии, что график не изменился. Дорога была каждая минута.
   Джэнсон и Катсарис рывком добежали до густой тени под верандой, проскользнув между мощными толстыми опорами, поддерживающими ее на расстоянии трех футов друг от друга. Как было отмечено в чертежах, круглая каменная плита, закрывавшая вход в подземелье, находилась у середины северной стены, сложенной из обтесанных глыб известняка, вплотную примыкая к ней. Джэнсон принялся вслепую ощупывать землю, скользя ладонями по тому месту, где бутовая кладка встречалась с брусчаткой. Вдруг ему в руку что-то уткнулось, а затем обвилось вокруг запястья, словно тугой резиновый жгут. Джэнсон отпрянул, поняв, что случайно потревожил змею. Большинство разновидностей, обитающих на острове, было безобидными; но ядовитые змеи – в том числе ромбовидная гадюка и анурский крайт – были здесь очень распространены. Выхватив из кармана брюк нож, Джэнсон полоснул им в ту сторону, откуда на него пыталась напасть змея. В полете лезвие встретило сопротивление, наткнувшись на что-то, и он бесшумно довел его до каменной стены. Острая как бритва сталь рассекла что-то мускулистое и упругое.
   – Нашел! – прошептал Тео, припавший к земле в нескольких футах от Джэнсона.
   Включив крошечный инфракрасный фонарик, Джэнсон перенастроил свой прибор ночного видения с режима повышения контрастности, позволяющего получать четкое изображение при свете одних звезд, на инфракрасный режим.
   Тео стоял на коленях перед большим каменным диском. За долгие годы подземелье, находящееся сейчас у них под ногами, использовалось для самых различных целей. Главным, разумеется, все же было содержание пленников. Но, помимо этого, в подвалах хранились самые разнообразные неодушевленные предметы, начиная от запасов продовольствия и до боеприпасов. Как раз под этой массивной круглой плитой находился наклонный люк, служивший для загрузки и выгрузки. Когда-то давно каменная крышка открывалась свободно, но, как правило, с годами все меняется не в лучшую сторону. Впрочем, для успеха операции достаточно было просто хоть как-то сдвинуть массивную круглую плиту.
   С двух сторон на крышке были сделаны углубления для рук. Схватившись за одно из них, Тео напряг могучие ноги, пытаясь поднять плоский круглый камень. Тщетно. Единственным звуком было его сдавленное кряхтенье.
   Присев с противоположной стороны, Джэнсон пришел ему на помощь, засунув обе руки в щель, предназначенную как раз для этой цели. Распрямляя мышцы ног, он что есть силы потянул плиту вверх. До него донеслось учащенное дыхание Тео, в свою очередь напрягшегося до предела.
   Ничего.
   – Давай крутанем, – шепотом предложил Джэнсон.
   – Это же не банка с оливками, – ответил Тео, тем не менее принимая соответствующее положение.
   Уперевшись ногами в стену, он намертво схватился руками за углубление в крышке, толкая ее от себя. Джэнсон, в свою очередь, потянул крышку, придавая ей то же самое вращательное движение по часовой стрелке.
   И массивная плита в конце концов поддалась: послышался характерный скрежет камня по камню, слабый, но безошибочно красноречивый. Джэнсон догадался, с чем им пришлось столкнуться. Круглая ниша, куда входила плита, была сделана из обожженной глины; с годами известняк разрушился под воздействием тропической влажности, и мельчайшие частицы того и другого вещества сплавились в естественный цементирующий раствор. Крышка намертво приросла к нише. Но теперь, когда связующий состав оказался разорван, задача стала выполнимой.
   Джэнсон и Катсарис снова склонились над каменной плитой и, взявшись с противоположных сторон, потянули ее вверх одним согласованным движением. Крышка, имевшая в толщину восемь дюймов, была невероятно тяжелой; для того чтобы управиться с ней, требовалось не двое, а четверо. Но все же им с огромным трудом удалось приподнять каменный диск и осторожно положить его на землю рядом с люком.
   Джэнсон заглянул в образовавшееся отверстие. Сразу под крышкой оно было забрано решеткой. А снизу донеслись невнятные голоса, звучавшие глубоко в подземелье.
   Невнятные – да, но спокойные. Все эмоции – гнев, страх, радость, презрение, беспокойство – выражаются в первую очередь посредством тона. Слова как таковые являются не более чем украшениями, причем нередко они как раз предназначаются для того, чтобы вводить в заблуждение. В искусстве ведения допросов очень важно научиться слышать то, что звучит за словами, полагаясь исключительно на интонации. Доносившиеся голоса принадлежали не пленникам – в этом Джэнсон был уверен. А если люди находятся в подземной тюрьме и не являются пленниками, значит, они этих пленников охраняют. То есть это стража. Непосредственный противник.
   Распластавшись на земле, Джэнсон прижался головой к решетке. Лицо обдало прохладой подземелья, и он уловил запах табачного дыма. Сперва звуки казались ему сплошным журчанием ручья, но вскоре он выделил из него голоса нескольких мужчин. Сколько их? Пока что ответить точно Джэнсон не мог. И разумеется, не было никакой уверенности, что число говорящих соответствует общему количеству тюремщиков.
   Из чертежей следовало, что наклонный тоннель проходит через несколько футов каменной кладки под углом сорок пять градусов, после чего спуск становится более пологим. Хотя сквозь решетку проникали тусклые отсветы, непосредственно заглянуть вниз не было возможности.
   Катсарис протянул Джэнсону камеру наблюдения с волоконным световодом, внешне напоминающую женскую косметичку с прикрепленным проводом. Согнувшись в три погибели, Джэнсон прижался спиной к грубо обработанному известняку, дюйм за дюймом просовывая световод в решетку, следя за тем, чтобы не перестараться. Световод был не толще обыкновенного телефонного шнура и имел наконечник размером со спичечную головку. Внутри проходил двойной стекловолоконный кабель, передававший изображение на экран размером три на пять дюймов. Следя за маленьким активно-матричным дисплеем, Джэнсон медленно опускал световод вниз. Если кто-нибудь из тех, кто находится в подземелье, его заметит и поймет, что это такое, операции настанет конец. Серый экран становился все ярче и ярче. Вдруг на нем появилось изображение тускло освещенной комнаты, видимой с птичьего полета. Джэнсон чуть потянул шнур на себя. Изображение было немного закрыто по краям, однако почти все то, что попало в поле зрения, осталось на экране. Скорее всего, крошечный объектив находился в нескольких миллиметрах от конца тоннеля, то есть был практически незаметен. Через пять секунд программа автоматической фокусировки довела изображение до оптимальных яркости и контрастности.
   – Сколько их там? – спросил Катсарис.
   – Плохи наши дела, – буркнул Джэнсон.
   – Сколько?
   Прежде чем ответить, Джэнсон нажал на кнопку, вращая объективом.
   – Семнадцать охранников. Вооружены до зубов. А ты что ожидал?
   – Проклятье! – выругался Катсарис.
   – Полностью присоединяюсь, – проворчал Джэнсон.
   – Эх, если бы тоннель не делал изгиб, мы бы быстро перестреляли этих ублюдков.
   – Но изгиб есть.
   – А как насчет того, чтобы бросить туда осколочную гранату?
   – Достаточно одного оставшегося в живых, и пленник будет убит, – возразил Джэнсон. – Это мы уже проходили. Так что живо шевели задницей ко входу А.
   Входом А на чертежах обозначался давно заброшенный проход, ведущий в дальнюю часть подземных казематов. Это было ключом всей операции: в то время как пленника быстро выводили через кишечник старинного подземелья, начиненная белым фосфором граната, брошенная в наклонный тоннель, решала проблему с охраной.
   – Понял, – ответил Катсарис. – Если он там, где должен быть, я вернусь через три минуты. Надеюсь, к тому времени ты придумаешь какой-нибудь способ разобраться с этими ребятами.
   – Поторопись, – рассеянно бросил Джэнсон.
   Он стал поворачивать объектив световода в разные стороны, вручную настраивая четкость изображения. Сквозь сизое марево табачного дыма Джэнсон разглядел охранников, сидящих за двумя столами и играющих в карты. Видит бог, так коротают время солдаты во всем мире. Сильные люди, с оружием в руках, обладающие властью принимать решения, от которых зависит жизнь или смерть, со своим самым настойчивым врагом, временем, воюют тонкими листками раскрашенного картона. Сам Джэнсон столько раз играл в карты, облаченный в полное боевое снаряжение, что ему хватило этого до конца жизни.
   Он присмотрелся к игре. Она была ему знакома. Однажды Джэнсон несколько часов подряд играл в нее в джунглях Мавритании. Она называлась протером и представляла собой ответ Индостана на рамми.
   И поскольку Джэнсон разбирался в этой игре, его взгляд привлек молодой парень – сколько ему лет, восемнадцать, девятнадцать? – сидевший за большим столом. Остальные игроки тоже смотрели на него, кто с беспокойством, кто с восхищением.
   Парень огляделся вокруг, изгибая усеянные черными точками угрей щеки в хитрую торжествующую улыбку и обнажая ровные белые зубы.
   Джэнсон не просто разбирался в протере: он понял, что парень идет на максимальный риск, рассчитывая получить максимальный выигрыш. В этом они были сродни друг другу.
   Через плечо парня была перекинута лента с 7-мм патронами; на груди висел пистолет-пулемет «рюгер мини-14». Более мощное автоматическое оружие – какое именно, Джэнсон не смог разглядеть – стояло прислоненное к спинке стула. Несомненно, именно к нему была пулеметная лента. Подобный набор оружия говорил о том, что парень занимает определенное положение среди своих товарищей, причем проявляется это как на службе, так и в свободное время.
   Почесав костяшками пальцев по синему платку, повязанному на голове, парень пододвинул к себе всю колоду.
   До Джэнсона донеслись крики: остальные игроки шумно выражали свое изумление.
   И действительно, на заключительной стадии игры подобный ход был однозначно гибельным – если только игрок не был уверен в том, что сможет разом избавиться от всех карт. Но такая уверенность требовала необычайной наблюдательности и выдержки.
   Игроки замерли. Даже те, кто играл за вторым, маленьким столиком, повскакивали с мест и столпились вокруг большого стола. Джэнсон отметил, что каждый вооружен автоматической винтовкой и еще по крайней мере одним пистолетом. Оружие было не новым, но ухоженным.
   Парень быстро выложил одну за другой все карты в безукоризненной последовательности. Это напоминало бильярд, когда мастер отправляет в лузы шар за шаром, словно играет сам с собой. Когда парень закончил, у него на руках не осталось ни одной карты. Откинув голову назад, он ухмыльнулся. Все тринадцать карт подряд: судя по всему, его товарищи никогда не видели ничего подобного, потому что они разразились восторженными криками: злость по поводу проигрыша уступила место восхищению ловкостью, с какой им было нанесено поражение.
   Простая игра. Вот он, предводитель кагамских повстанцев, мастерски играющий в протер. Окажется ли он таким же ловким в обращении с пулеметом, прислоненным к его стулу?
   После новой раздачи карт Джэнсон с помощью волоконного световода пристально всмотрелся в лицо прыщавого парня. У него не осталось сомнений по поводу того, кто выиграет этот круг, если ему суждено быть сыгранным.
   Он также понял, что перед ним не простые крестьяне, а опытные бойцы. Это было очевидно уже по тому, как держали они оружие. Эти люди знают, что делают. Оказавшись под огнем, имея считаные мгновения на то, чтобы собраться с мыслями, каждый из них постарается в первую очередь убить пленника. Судя по данным радиоперехватов, именно такой приказ они и получили.
   Джэнсон направил объектив на молодого парня, затем снова обвел все помещение. Вот семнадцать закаленных воинов, из которых по крайней мере один обладает почти сверхъестественной наблюдательностью и выдержкой.
   – Мы сидим в заднице! – Катсарис в пленочный микрофон; коротко и бесстрастно.
   – Иду к тебе, – бросил Джэнсон, утягивая световод на несколько дюймов в тоннель.
   Желудок сжался в маленький твердый комок.
   Джэнсон выпрямился, насколько позволяла нависающая веранда. У него ныли суставы от длительного напряжения. Ему пора признаться себе в том, что он слишком стар для подобного рода экспедиции – стар лет на десять. Ну почему он выбрал для себя эту роль, самую сложную и опасную? Джэнсон пытался заверить себя, что только он один согласился бы взяться за нее, пойти на такой риск; если не он, то никто. Он также убеждал себя, что лучше всех подходит для этой роли, поскольку самый опытный из всех. Говорил себе, что так как сам разработал план операции, то сможет лучше других при необходимости внести в него изменения. Но не было ли тут замешано и тщеславие? Быть может, он хотел доказать себе, что по-прежнему в состоянии сам сделать это? Или ему так отчаянно хотелось вернуть долг чести Петеру Новаку, что он взялся за дело, которое могло поставить под угрозу не только его собственную жизнь, но и жизнь самого Новака? Сомнения пролились на рассудок Джэнсона дождем игл, и ему стоило большого труда сохранить спокойствие. «Застывший, как лед, прозрачный, как вода». Это заклинание он постоянно твердил себе в течение всех долгих дней и ночей ужасов и мук, пережитых в лагере военнопленных Три-Тьен.
   Катсарис стоял на том самом месте, где, как указывали чертежи, должен был находиться второй вход в подземелье – тот самый вход, существование которого делало возможным операцию.
   – Вход там, где и должен быть, – пробурчал Катсарис. – Можешь поглядеть сам – вот контуры потайной двери.
   – Это хорошая новость. Я люблю хорошие новости.
   – Он замурован блоками из шлакобетона.
   – Это плохая новость. Я ненавижу плохие новости.
   – Кладка прочная. По всей вероятности, ей не больше тридцати лет. Наверное, это место часто заливало, поэтому было найдено такое решение. Впрочем, какое это имеет значение? Я знаю только то, что входа А больше не существует.
   Комок в груди Джэнсона сжался еще туже. Застывший, как лед; прозрачный, как вода.
   – Не беда, – постарался как можно небрежнее произнести он. – Воспользуемся обходным путем.
   Но на самом деле это была настоящая беда, и у него не было обходного пути. Джэнсон лишь знал, что командир никогда не должен показывать подчиненным свою растерянность.
   Они пустились в это предприятие, основываясь на самых приблизительных данных. У них имелись сведения, подкрепленные радиоперехватами, что Петера Новака содержат в подземной тюрьме, оставшейся с колониальных времен. Отсюда следовал вывод, подкрепленный здравым смыслом, что его усиленно охраняют. Значит, единственный способ проникновения в крепость был по воздуху. Но что дальше? Джэнсон даже не рассматривал план примитивной атаки подземелья в лоб – это поставило бы под угрозу как того, кого нужно было спасти, так и тех, кто пришел ему на помощь. Осуществимым план делала только надежда на одновременность действий: заложника предстояло освободить в то самое время, когда его охрана выводилась из строя. Но теперь второго входа в подземелье больше нет. Следовательно, нет осуществимого плана.
   – Пошли со мной, – шепнул Джэнсон. – Я тебе кое-что покажу.
   Пока они с Катсарисом возвращались к грузовому тоннелю, его мозг лихорадочно работал. Что-то должно быть. Постепенно эта мысль из призрачной превратилась просто в расплывчатую. И все же что-то лучше, чем ничего; надежда лучше отсутствия надежды.
   Управляя световолоконной камерой, Джэнсон переместил поле зрения с солдат, сидевших за столами, на лестницу с вытертыми ступенями в глубине помещения.
   – Лестница, – сказал он. – Площадка. Трубы. Бортик. – Примерно из середины площадки выступала железобетонная полка. – Дополнение недавнее. На мой взгляд, ему лет двадцать-тридцать. Оно было сделано тогда, когда здесь меняли водопровод.
   – Незаметно туда не пробраться.
   – И все же попробовать можно. Переход через открытое место – от площадки до бетонной полки – будет относительно быстрым, помещение наполнено табачным дымом, а эти ребята поглощены чертовски увлекательным кругом протера. Мы по-прежнему сохраним принцип одновременности действий, но только нам придется сделать главным входом наклонный тоннель.
   – Это и есть твой запасный план? – выпалил Катсарис. – Да ты импровизируешь почище джаз-квинтета. Господи, Пол, это операция по освобождению заложников или джем-сессия?
   – Тео! – Это была просьба о понимании.
   – А какие у нас гарантии, что в подземелье перед камерой не дежурит еще один часовой?
   – Любой непосредственный контакт с Петером Новаком опасен. ФОК это прекрасно понимает – заложника охраняют, но держат в изоляции от кагамских повстанцев.
   – И чего они боятся? Того, что он зарежет охранника запонкой?
   – Главари террористов боятся его слов, Тео. В бедной стране слова плутократа – штука очень опасная. Это гораздо более надежное средство бежать, чем напильник и веревка. Вот почему часовые держатся вместе и на удалении от пленника. Дай только заложнику возможность завязать отношения с одним из своих стражей, и кто может сказать, к каким последствиям это приведет? Помни, Тео, валовой национальный доход Ануры в расчете на душу населения меньше семисот долларов в год. Только представь себе, что бедный крестьянин-кагамец оказывается втянут в разговор с человеком, чье состояние измеряется десятками миллиардов долларов. Можешь сам прикинуть. Всем известно, что Петер Новак человек слова. Предположим, ты кагамский повстанец, и тебе предлагают сделать твою семью такой богатой, что это выходит за рамки твоей алчности. Ты обязательно задумаешься над этим предложением – такова человеческая природа. Конечно, идеологическое рвение сделает кого-то невосприимчивым к подобного рода искушению – как, например, это произошло с Халифом. Но ни один здравомыслящий командир не рискнет на это положиться. ЛПЧП – «лучше перестараться, чем пожалеть». Так что Новак под надежной охраной, но в полной изоляции. Это единственный безопасный способ.
   Катсарис совершенно неожиданно улыбнулся.
   – Ну хорошо, босс, жду ваших приказаний.
   Оба уже перешли пределы страха; их охватило, по крайней мере на какое-то время, странное спокойствие.
   Для того чтобы вынуть решетку, им пришлось приложить все силы, причем дополнительная трудность состояла в том, что сделать это требовалось бесшумно. Когда Джэнсон наконец оставив Катсариса наверху, пополз вниз, все его мышцы и суставы бурно протестовали. Он весь буквально скрипел от напряжения. И это было главным. Пистолет «беретта» в кобуре на бедре, казалось, впился ему в тело. На водостойкой краске, которой было измазано его лицо, выступили крупные капли пота, стекавшего обжигающими струйками в глаза. По своему горькому опыту Джэнсон понял, что его мышечный тонус восстанавливается далеко не так быстро, как прежде: мышцы оставались напряженными гораздо дольше – болели, когда меньше всего на свете ему было нужно бороться с физической болью. Много лет назад в разгар боя он чувствовал себя так, словно сам был оружием, бездушным автоматом, нацеленным на выполнение задания. Теперь же в нем стало слишком много человеческого. Пропитавшись потом насквозь, нейлоновый комбинезон начал прилипать к коленям, паху, подмышкам, локтям.
   У него в голове мелькнула предательская мысль: а может быть, это ему нужно было остаться у входа в тоннель, предоставив Катсарису спускаться вниз? Джэнсон взобрался по каменной кладке к узкому прямоугольному отверстию, через которое можно было проникнуть на верхнюю часть веранды. Это отверстие, одно из нескольких, служило для стока воды, в противном случае заливавшей бы первый этаж во время проливных дождей сезона муссонов. Протискиваясь сквозь дренажную щель шириной восемнадцать дюймов, Джэнсон поймал себя на том, что дышит с трудом. Что это, усталость? Страх? Катсарис похвалил его план. Но они оба понимали, что он солгал. В этом плане не было ничего хорошего. Просто никакого другого плана не было.
   Не обращая внимания на ноющие от напряжения мышцы, Джэнсон пробрался по служебному коридору, примыкавшему к парадным покоям северного крыла. Достав фонарик, он мельком взглянул на чертежи: вниз по коридору, затем налево двадцать футов. В глубине будет дверь. Ничем не примечательная. Камень, одетый в дерево. Незаметная дверь, ведущая в глубокую шахту. Два стула по обе стороны от двери были пустыми. Часовые, привлеченные общим смятением наверху, до сих пор лежат без сознания под верандой. То же самое можно было сказать относительно пары прикрытия, просматривавшей весь коридор. Семерых долой. Осталось еще семнадцать.
   Джэнсон остановился перед дверью, чувствуя, что у него участился пульс. Замку исполнилось уже несколько десятков лет, и он представлял собой скорее чистую формальность. Если злоумышленнику удалось проникнуть так далеко, запертая дверь его вряд ли остановит. Быстрое исследование подтвердило первое предположение: это действительно был кулачково-сувальдный механизм, скорее всего созданный в середине века. Джэнсону было известно, что в подобных замках используются плоские стальные прямоугольники, а не штифты, а пружины размещаются непосредственно в цилиндре, а не в корпусе замка. Он достал миниатюрную отмычку из закаленной стали, напоминающую по форме лопаточку стоматолога, но только размером чуть больше спички. Вставив изогнутый конец отмычки в замочную скважину, Джэнсон надавил на рычаг, обеспечивая максимальное усилие и при этом тонко регулируя силу нажатия. И то и другое было очень важно. Один за другим он срезал кончики сувальд. Через десять секунд со всеми сувальдами было покончено. Однако замок еще не открывался. Джэнсон вставил в скважину второй инструмент, полоску углеродистой стали, тонкую, но жесткую, и начал поворачивать ее по часовой стрелке.
   Затаив дыхание, он осторожно работал обоими инструментами, и вдруг язычок убрался. Джэнсон потянул дверь на себя, на какие-то дюймы. Она легко подалась на хорошо смазанных петлях. Эти петли нельзя было не смазывать; открыв дверь, Джэнсон увидел, что она имеет в толщину восемнадцать дюймов. Хоть генерал-губернатор и разместил подземную тюрьму прямо у себя под ногами, он постарался оградиться от малейших отголосков криков, доносившихся оттуда.
   Джэнсон приоткрыл дверь еще на несколько дюймов, оставаясь в футе от входа на тот случай, если там кто-то затаился.
   Медленно и очень осторожно он убедился в том, что по крайней мере ближайшая к нему часть коридора свободна. Шагнув в дверь, Джэнсон оказался у каменной лестницы с гладко стертыми от времени ступенями. Обернувшись, он изолентой заклеил бронзовый язычок замка, чтобы дверь не захлопнулась.
   И начал спускаться вниз. По крайней мере, ступени были из камня, а не из скрипучего дерева. Сделав несколько шагов, он оказался перед вторым препятствием, решеткой из стальных прутьев на петлях.
   В отличие от каменной двери наверху, эта уступила его инструментам легко, но далеко не так бесшумно.
   Раздался отчетливый скрежет металла по камню – который не могли не услышать находившиеся внизу часовые.
   Как это ни странно, они никак не отреагировали на шум. Почему? Еще одна засада? Подсадные утки – теперь уже целая стая?
   В голове у Джэнсона промелькнул вихрь мыслей, но тут он уловил одно слово: theyilai.
   Даже после беглого знакомства с разговорником кагамского языка он узнал это слово: «чай». Часовые кого-то ждут – того, кто принесет им чаю. Вот почему они нисколько не удивились, услышав звук. С другой стороны, если чая не будет в самое ближайшее время, у них возникнут подозрения.
   Теперь Джэнсону было непосредственно видно то, на что до того он смотрел только с помощью стекловолоконной камеры. Помещение освещалось одной лампой накаливания без плафона. До него донесся приглушенный гомон возобновившихся разговоров. Карточная игра была в самом разгаре. Дым, поднимавшийся струйками по лестнице, позволял сделать вывод минимум о десяти зажженных одновременно сигаретах.
   Семнадцать часовых, охраняющих одного пленника. Неудивительно, что они совершенно спокойны.
   Джэнсон вспомнил молодого бойца ФОКа, чемпиона по игре в протер, предпочитающего высокие ставки, означающие катастрофу или триумф. И ничего посредине.
   Теперь все решало время. Джэнсон знал, что Катсарис ждет его команды, сжимая в руке бесшумную термогранату. Обычно в подобных случаях применяются «вспышки с грохотом», но шум взрыва мог насторожить остальных солдат. А если те, кто сейчас отдыхает в казармах, вступят в дело, шансы на успех уменьшатся с призрачных до нулевых.
   Катсарис и Джэнсон были вооружены пистолетами-пулеметами «МП-5К» компании «Хеклер и Кох», модифицированной версией весом всего 4,4 фунта, короткоствольной, со складывающимся вбок прикладом и глушителем. Магазин вмещал тридцать патронов с пулями с полым наконечником, предназначенными для ближнего боя в помещении. 9-мм пули «Гидрошок» практически не рикошетировали от стен; при этом они уничтожали всю живую плоть, встреченную на своем пути, – разрывая ткани, а не просто пробивая их. Товарищи Джэнсона из «Морских львов» окрестили это оружие, обладающее скорострельностью девятьсот выстрелов в минуту, жестоким прозвищем «выметатель». Нельзя было заглушить лишь крики жертв. Но массивная каменная дверь, ведущая в коридор, обеспечит достаточную звукоизоляцию, а от следующего этажа подземелье отделяет каменная кладка толщиной в несколько футов.
   Спустившись на шесть ступеней вниз, Джэнсон спрыгнул на бетонную полку шириной четыре фута. Как он и предполагал, сверху она была покрыта сплошным слоем полихлорвиниловых труб и изолированных электрических кабелей, поэтому приземление произошло бесшумно. Пока что все идет хорошо. Солдаты сидели, уткнувшись в карты; никто не смотрел на потолок.
   Прижавшись к стене, Джэнсон осторожно пополз вдоль полки; чем дальше от лестницы он будет находиться, тем неожиданнее окажется его позиция – и тем быстрее он сможет отыскать камеру, где сидит Петер Новак. В то же время его позиция для стрельбы будет далеко не идеальной; солдаты, сидящие в противоположном конце большого стола, смогут его увидеть, если внимательно всмотрятся в тень за полкой. Однако, успокоил себя он, у них нет никаких причин поднимать взгляд.
   – Veda theyilai?
   Чемпион по протеру, бросив карты на стол, произнес эти слова с заметным беспокойством, мельком взглянув наверх. Успел ли он что-либо заметить?
   Через мгновение парень снова поднял взгляд, всматриваясь в темноту над головой. Его рука потянулась к висящему на плече «рюгеру».
   Джэнсон не ошибся относительно наблюдательности парня с прыщами. У него волосы встали дыбом. Его засекли.
   – Давай! – шепнул в микрофон Джэнсон и, припадая в положение для стрельбы с колена, опустил на глаза очки с поляризованными стеклами. Сняв оружие с предохранителя, он передвинул переводчик огня на автоматическую стрельбу.
   Парень вскочил из-за стола, крикнув что-то по-кагамски, и выстрелил навскидку в ту сторону, где увидел Джэнсона. Пуля выбила кусок бетона в дюйме у него над головой. Вторая пуля пробила проходившую рядом трубу.
   Внезапно тускло освещенное помещение наполнилось обжигающим глаза свечением и жаром. Взорвалась медленно горящая термограната: маленькое домашнее солнце, ослепившее даже тех, кто постарался отвести взгляд. Его яркость во много раз превосходила сияние дуги электросварки, а то обстоятельство, что глаза часовых привыкли к полумраку, только сделало временную слепоту еще более полной и продолжительной. Прозвучали разрозненные выстрелы, направленные в Джэнсона, но с такого угла поразить цель было очень трудно, к тому же солдаты стреляли наугад.
   Сквозь практически непрозрачные стекла очков Джэнсон увидел воцарившееся смятение; кто-то пытался закрыть лицо руками, другие вслепую палили в потолок.
   Однако даже случайная пуля может оказаться смертельной. Все помещение побелело в нестерпимо яркой вспышке. Джэнсон открыл ответный огонь, стреляя плотными, прицельными очередями. Опустошив один тридцатипатронный магазин, он вставил другой. Выстрелы слились в один сплошной звук.
   Ему на подмогу пришел Катсарис, сбежавший по лестнице в поляризованных очках с тихо жужжащим «МП-5К» в руках, поливающий пулями повстанцев с другой стороны.
   Через несколько секунд все было кончено. Джэнсон отметил, что лишь немногим из солдат хотя бы предоставилась возможность взглянуть в глаза своему противнику. Их безжалостно скосил обезличенный огонь из автоматического оружия, извергающего пули с частотой пятнадцать штук в секунду. Благодаря глушителям очереди из «МП-5К» были не только смертельными, но и неестественно тихими. Джэнсону потребовалось какое-то время, чтобы понять, что напомнил ему этот звук: шелест тасуемой колоды карт. «Смерть не должна так звучать», – мысленно сказал он себе. Это слишком тривиальное звуковое сопровождение для такого мрачного действа.
   Теперь в помещении воцарилась странная тишина. Как только вернулись полумрак и тени, Джэнсон и Катсарис сняли очки. Джэнсон обратил внимание, что сорокаваттная лампочка без плафона, висящая под потолком, не пострадала. Солдатам, в отличие от нее, не так повезло. Трупы в беспорядке валялись на полу, словно пригвожденные к нему пулями с полыми наконечниками. Эти пули действовали именно так, как и было рассчитано: передавали всю свою энергию телам, в которые попадали, проникая в них на глубину несколько дюймов и останавливаясь там, уничтожая все встретившиеся на пути внутренние органы. Подойдя ближе, Джэнсон увидел, что некоторые из часовых были сражены наповал еще до того, как успели снять с предохранителя свои винтовки.
   Но все ли здесь неподвижны? Присмотревшись внимательно, Джэнсон наконец кое-что заметил. Прыщавый парень, великолепно разыгравший последовательность из тринадцати карт, тот самый, кто поднял взгляд на бетонную полку, сполз со стула и лежал на полу. Его грудь была красной и липкой от крови, но рука тянулась к револьверу распростертого рядом солдата.
   Джэнсон дал еще одну короткую очередь из своего «ХК». Еще один шелест колоды жизни и смерти, и парень затих.
   Подземелье, превратившееся в место бойни, наполнилось спертым, тошнотворным запахом крови и содержимого перебитых пищеварительных каналов. Джэнсону был слишком хорошо знаком этот запах: запах жизни после того, как эту жизнь отняли.
   О Господи. О Боже. Это была настоящая резня, кровавое побоище. Неужели это сделал он? Неужели именно для этого он и пришел в этот мир? Джэнсону отчетливо вспомнилась фраза из его служебной характеристики, теперь приобретшая особый, издевательский смысл: неужели это действительно «у него в природе»? В голове снова мелькнул последний разговор с начальником:
   – У вас нет сердца, Джэнсон. Именно поэтому вы занимаетесь тем, чем вы занимаетесь. Проклятье, именно поэтому вы это вы.
   – Возможно. Но, быть может, я не тот, за кого вы меня принимаете.
   – Вы говорите, что устали убивать. А я вам отвечу, что настанет день, когда вы поймете: только так вы способны ощущать себя живым.
   – Что это за человек, которому необходимо убивать, чтобы ощущать себя живым?
   Что он за человек?
   Внезапно Джэнсон ощутил, как к горлу подступает что-то горячее и кислое. Неужели он потерял это качество? Неужели он так сильно изменился, что теперь больше не подходит для возложенной на него задачи? А может быть, он просто слишком долго был в стороне от всего этого и необходимые мозоли размягчились?
   Его тошнило, но он знал, что сумеет сдержаться. Только не перед Тео, его любимым учеником. Только не во время задания. Только не сейчас. Его организм не позволит себе подобных поблажек.
   В голове прозвучал спокойный увещевательный голос: в конце концов, их жертвы – это солдаты. Они сознавали, что рискуют своими жизнями. Они были членами террористического движения, захватившего в плен человека с мировой известностью и давшего торжественную клятву его казнить. Охраняя гражданское лицо, несправедливо лишенное свободы, они поставили себя на линию огня. Они поклялись Ахмаду Табари, Халифу, принести в жертвы свои жизни – и все как один сдержали свое слово. Он, Джэнсон, лишь взял то, что ему предложили.
   – Пошли, – окликнул он Катсариса.
   Он снова и снова мысленно повторял слова оправдания, признавая, что в них есть определенная доля справедливости, однако это не делало его терпимее к состоявшейся бойне.
   Переполняющее Джэнсона отвращение было его единственным утешением. Относиться к подобному насилию с полным равнодушием было уделом террористов, экстремистов, фанатиков – всей той породы, борьбе с которой он посвятил свою жизнь, той породы, к которой он, как ему мерещилось, отчасти уже принадлежал сам. Какими бы ни были его действия, то обстоятельство, что он не мог думать о них без ужаса, свидетельствовало о том, что он еще не превратился в бездушное чудовище.
   Быстро спустившись с бетонной полки, Джэнсон присоединился к Катсарису. Тот подошел к окованной железом двери, ведущей в подземную тюрьму генерал-губернатора. Джэнсон обратил внимание, что подошвы ботинок Катсариса, как и его собственных, были скользкими от крови, и поспешно отвернулся.
   – Эту честь я предоставлю себе, – сказал Катсарис.
   В руке он держал связку больших старинных ключей, взятую у одного из убитых охранников.
   Три ключа. Три массивных запора. Наконец дверь распахнулась настежь, и Джэнсон с Катсарисом шагнули в узкий темный коридор. Воздух здесь был сырой, затхлый, пропитанный запахом человеческих нечистот и пота, прогорклых от времени и превратившихся во что-то другое. Чем дальше от тусклой лампы под потолком, освещавшей караульное помещение, тем темнее становилось в коридоре, и в конце концов здесь уже просто нельзя было что-либо различить.
   Катсарис переключил свой фонарик с инфракрасного на видимое излучение. Мощный луч света вспорол мрак.
   Они остановились, вслушиваясь в тишину.
   Откуда-то спереди доносилось шумное дыхание.
   Узкий коридор расширился, и они увидели внутреннее устройство тюрьмы, насчитывавшей более двухсот лет. Она состояла из длинного ряда невероятно толстых железных прутьев, отстоящих всего на четыре фута от каменных стен. Через каждые восемь футов перегородка из скрепленного известью камня отделяла очередную камеру. Здесь не было никаких окон наверху, никакого освещения. Кое-где на выступах в стене сохранились старинные керосиновые лампы, освещавшие тюрьму еще тогда, когда она использовалась по назначению.
   Джэнсон поежился, представив себе ужасы минувших дней. За какие провинности люди попадали в тюрьму генерал-губернатора? Разумеется, не за простые акты насилия одного местного жителя в отношении другого: с этим, как и прежде, разбирались деревенские старейшины, правда, время от времени получавшие указания вести себя «цивилизованно». Нет, Джэнсон знал, что в подземелье колониального властелина попадали непокорные – те, кто восстал против правления чужеземцев, кто верил в то, что коренное население острова могло само распоряжаться своей судьбой, сбросив иго голландской империи.
   Но вот теперь тюрьму захватили новые повстанцы, и, подобно большинству других повстанцев, решили ее не ломать, а использовать для собственных нужд. Это была горькая и неоспоримая правда: те, кто штурмовал Бастилию, со временем неизбежно нашли способ снова ее использовать.
   За решеткой царил полный мрак. Катсарис посветил лучом фонарика в дальние уголки камер, и наконец они его нашли.
   Человек.
   Человек, не обрадовавшийся, увидев их. Прижавшись спиной к каменной стене, он дрожал от страха. Когда луч света выхватил его из темноты, он осел на пол, забился в угол, подобно объятому ужасом животному, пытающемуся исчезнуть.
   – Петер Новак? – тихо спросил Джэнсон.
   Человек закрыл лицо руками, словно ребенок, наивно верящий, что если он никого не видит, то и его никто не увидит.
   И вдруг до Джэнсона дошло: на кого он похож, с лицом, вымазанным черной краской, в черном комбинезоне, в ботинках, оставляющих кровавые следы? На спасителя – или на убийцу?
   Фонарик Катсариса застыл на съежившемся человеке, и Джэнсон разглядел неуместную в данной обстановке изящную рубашку из тонкого поплина, хрустящую не от крахмала, а от грязи и спекшейся крови.
   Глубоко вздохнув, Джэнсон произнес слова, произнести которые он даже не смел надеяться.
   – Мистер Новак, меня зовут Пол Джэнсон. Когда-то давно вы спасли мне жизнь. Я пришел сюда для того, чтобы вернуть вам долг.

Глава седьмая

   В течение нескольких бесконечно долгих секунд мужчина оставался совершенно неподвижным. Затем он, не распрямляясь, поднял голову и посмотрел прямо на свет; Катсарис направил луч фонарика в сторону, чтобы его не ослепить.
   Но ослеплен был скорее Джэнсон.
   В нескольких футах перед собой он видел лицо, несчетное число раз смотревшее на него со страниц журналов и газет. Лицо человека, которого в мире любили не меньше папы римского – а в наш атеистический век, наверное, даже больше. Копна густых волос, ниспадающих на лоб, до сих пор скорее черных, чем седых. Широкие, почти азиатские скулы. Петер Новак. Человек, получивший в прошлом году Нобелевскую премию мира. Великий гуманист, каких еще не видывал свет.
   Лицо Новака было до боли знакомо Джэнсону; тем сильнее он был потрясен, увидев, в каком состоянии находится президент Фонда Свободы. Под глазами темнели сине-багровые круги; взгляд, еще недавно уверенный и решительный, теперь был наполнен безотчетным ужасом. Когда Новак с трудом поднялся на ноги, Джэнсон увидел, что все его тело содрогается в мелких спазмах; даже черные брови подрагивали.
   Джэнсону было хорошо знакомо это состояние – состояние человека, расставшегося с надеждой. Ему было хорошо знакомо такое состояние, потому что однажды он сам испытал подобное. Бааклина. Пыльный городишко в Ливане. И похитители, в своей ненависти растерявшие все человеческое. Он никогда не забудет антрацитовую твердость их взглядов, их сердец. Бааклина. В этом городе он должен был встретить свою смерть; никогда в жизни Джэнсон не был так в чем-либо уверен. Однако все кончилось тем, что он оказался на свободе – благодаря вмешательству Фонда Свободы. Передавали ли за него какие-нибудь деньги? Он так и не узнал. Даже после своего освобождения Джэнсон долго гадал, действительно ли его судьба была коренным образом изменена, или же это была лишь отсрочка приговора. Его чувства были совершенно иррациональными, и Джэнсон не признавался в них ни одной живой душе. Но, возможно, когда-нибудь настанет день, когда он признается в пережитом Петеру Новаку. Новак поймет, что и другим пришлось пережить то же самое, и, быть может, найдет в этом какое-то утешение. Джэнсон был в долгу перед ним. Он был обязан ему всем, что у него есть. Как и тысячи, а может быть, миллионы других людей.
   Петер Новак разъезжал по всему земному шару, улаживая кровопролитные конфликты. Однако вот сейчас кто-то втянул его в один из таких конфликтов. Но этот кто-то дорого заплатит.
   Джэнсон ощутил прилив внутреннего тепла к Петеру Новаку, а также лютой ненависти к тем, кто довел его до такого состояния. Большую часть своей жизни Джэнсон вынужден был скрывать свои чувства; он заслужил репутацию человека хладнокровного, выдержанного, ровного, эмоционально свободного – «машины», как его прозвали товарищи. Одним от его темперамента становилось не по себе; другим он внушал безграничное доверие. Но Джэнсон сознавал, что он не каменный; он просто научился сдерживать чувства. Он редко выказывал страх, потому что боялся слишком многого. Он не давал выхода своим чувствам, поскольку они жгли слишком горячо. Особенно после взрыва бомбы в Калиго, после потери того единственного, что составляло смысл его жизни. Любить очень трудно, когда видишь, как легко потерять то, что любишь. Верить очень трудно, узнав, как легко потерять доверие. Несколько десятилетий назад Джэнсон восхищался одним человеком, но этот человек его предал. И не только его одного – он предал все человечество.
   Хелен как-то назвала его искателем. «Поиски закончены, – ответил Джэнсон. – Я нашел тебя». Он нежно поцеловал ее в лоб, в глаза, в нос, губы, шею. Но Хелен имела в виду кое-что другое: она хотела сказать, что он находился в постоянных поисках смысла, чего-то или кого-то большего, чем он сам. Кого-то похожего на Петера Новака, как теперь понимал он.
   Петер Новак, или, точнее, то, что от него осталось. То, что осталось от человека, при жизни ставшего святым. Он мог бы оставаться выдающимся экономистом; до сих пор цитируются его основополагающие теоретические труды. Он мог бы оставаться Мидасом двадцать первого века, изнеженным любителем развлечений, новым воплощением Шах-Джахана – правителя Индии из династии Великих Моголов, при котором активно велось строительство оросительных каналов, были возведены блестящие архитектурные сооружения, в частности, Тадж-Махал. Но единственной целью в жизни Петера Новака было сделать наш мир лучше, чем тот был, когда сам он пришел в него, родившись во время кровавых сражений Второй мировой войны.
   – Мы пришли за вами, – сказал Джэнсон.
   Неуверенно оторвавшись от каменной стены, Петер Новак шагнул вперед, опуская плечи и делая глубокий вдох. Казалось, даже для того, чтобы вымолвить слово, ему требовалось приложить огромные усилия.
   – Вы пришли за мной, – эхом повторил Новак.
   Его голос был надтреснутым и сдавленным; наверное, он не говорил уже несколько дней.
   Что с ним сделали? Негодяи сломили его тело или его дух? Тело, знал по собственному опыту Джэнсон, исцеляется гораздо быстрее. Дыхание Новака было хриплым, свидетельствующим о том, что у него пневмония, застой жидкости в легких, вызванный сырым воздухом подземелья, насыщенным спорами плесени. Но слова, которые он произнес, показались Джэнсону странными.
   – Вы работаете на него, – сказал Новак. – Ну конечно. Он сказал, что остаться должен кто-то один! Он знает, что, когда я уйду с дороги, никто не сможет его остановить!
   Эти слова были произнесены с настойчивостью, заменявшей разум.
   – Мы работаем на вас, – заверил его Джэнсон. – Мы пришли за вами.
   В беспокойно мечущихся глазах великого человека мелькнул ужас.
   – Вы не сможете его остановить!
   – О ком вы говорите?
   – О Петере Новаке!
   – Но ведь вы и есть Петер Новак.
   – Ну да! Разумеется!
   Вытянув руки по швам, он расправил плечи, словно дипломат на официальном приеме.
   Неужели он лишился рассудка?
   – Мы пришли за вами, – повторил Джэнсон, пока Катсарис подбирал ключ из связки к замку в камере Петера Новака.
   Наконец решетка распахнулась. Некоторое время Новак стоял, не двигаясь. Осмотрев его зрачки в поисках следов применения наркотических веществ, Джэнсон пришел к выводу, что единственным наркотиком, от которого страдал Новак, была психологическая травма пребывания в плену. Этого человека трое суток держали в кромешной темноте, несомненно, обеспечивая в достатке едой и питьем, но полностью лишив надежды.
   Джэнсон узнал этот синдром, узнал симптомы травматического психоза. В том пыльном ливанском городишке он сам пережил нечто подобное. Непосвященные ждут, что заложники падут на колени, выражая признательность своим освободителям, или присоединятся к ним, чтобы сражаться плечом к плечу, как это показывают в кино. Однако в действительности так происходит крайне редко.
   Бросив на Джэнсона отчаянный взгляд, Катсарис многозначительно постучал по часам. Каждая лишняя минута еще больше увеличивала риск.
   – Вы сможете идти? – спросил Джэнсон, значительно резче, чем рассчитывал.
   Новак ответил не сразу.
   – Да, – наконец сказал он. – Думаю, смогу.
   – Нам нужно немедленно уходить.
   – Нет, – решительно возразил Петер Новак.
   – Пожалуйста. Мы не можем терять времени.
   По всей вероятности, Новак стал жертвой смятения и дезориентации, обычных для пленников, неожиданно обретших свободу. Но нет ли здесь чего-то еще? Нет ли у него стокгольмского синдрома? Не чувствует ли себя Новак обманутым своим знаменитым компасом моральных убеждений?
   – Нет – я здесь не один! – прошептал он.
   – О чем это вы? – оборвал его Катсарис.
   – Здесь еще кто-то есть. – Новак закашлялся. – Еще один заключенный.
   – Кто? – спросил Катсарис.
   – Американка, – сказал Новак, махнув рукой в конец коридора. – Без нее я никуда не пойду.
   – Это невозможно! – воскликнул Катсарис.
   – Если мы бросим ее здесь, ее убьют. Убьют немедленно! – Взгляд гуманиста наполнился просьбой, затем приобрел властность. Прочистив горло, он облизнул потрескавшиеся губы и шумно вздохнул. – Я не могу допустить, чтобы ее смерть легла тяжким грузом на мою совесть. – Его английский язык был аккуратным, точным, с едва уловимым венгерским акцентом. – И не хочу, чтобы она легла на вашу совесть.
   Джэнсон понял, что к пленнику постепенно возвращается самообладание, он начинает приходить в себя. Пронзительный взгляд черных глаз Новака напомнил ему, что перед ним не простой человек. Этот аристократ с рождения привык повелевать миром по своему усмотрению. У него был к этому особый дар, дар, который он использовал на благо всего человечества.
   Джэнсон посмотрел Новаку в глаза. Тот и не думал отводить взгляд.
   – Ну а если мы не можем…
   – В таком случае, вам придется оставить меня здесь.
   Эти слова, произнесенные с трудом, нетвердым голосом, тем не менее не допускали возражения.
   Джэнсон изумленно смотрел на стоявшего перед ним человека.
   У Джэнсона на лице задергалась жилка. Новак заговорил снова:
   – Сомневаюсь, что, планируя освобождение заложника, вы предусмотрели вариант с его нежеланием выходить на свободу.
   Не вызывало сомнений, что мозг Новака по-прежнему работает с молниеносной быстротой. Он, не задумываясь, разыграл свой главный козырь, сразу дав понять Джэнсону, что дальнейшие переговоры бесполезны.
   Джэнсон и Катсарис переглянулись.
   – Тео, – тихо произнес Джэнсон, – давай ее сюда.
   Катсарис неохотно кивнул. И вдруг они оба застыли.
   Шум.
   Скрежет стали по камню.
   Знакомый звук: скрип решетки, которую они сами открывали, спускаясь сюда.
   Джэнсон вспомнил радостные крики солдат: theyiai.
   Долгожданный гость, несущий им чай.
   Джэнсон и Катсарис бегом бросились из тюрьмы в караульное помещение, залитое кровью. Послышалось позвякивание ключей, затем показался поднос – с кованым медным чайником и маленькими глиняными чашечками.
   Показались руки, державшие поднос – очень маленькие. И наконец, показался и весь человек.
   Не мужчина – мальчик. Совсем еще ребенок. На взгляд Джэнсона, лет восемь, не больше. Большие глаза, смуглая кожа, короткие черные волосы. Мальчик был без рубашки, в одних полосатых хлопчатобумажных шортах. Его башмаки казались слишком большими на тонких икрах, придавая ему какой-то щенячий вид. Взгляд мальчишки был прикован к следующей ступени: ему доверили очень важную задачу, и он тщательно следил за тем, куда поставить ногу. Ничего не уронить, не пролить ни капли.
   Спустившись почти до самого конца лестницы, мальчишка застыл на месте. Вероятно, о том, что произошло что-то необычное, его предупредил запах – или тишина.
   Подняв взгляд, он увидел перед собой жуткую картину: трупы солдат, плавающие в лужах спекшейся крови. Послышался сдавленный крик. Мальчишка непроизвольно выронил поднос. Свой драгоценный поднос. Поднос, который ему доверили. Медный круг с грохотом покатился вниз по лестнице, глиняные чашки разбились о каменные ступени, чайник выплеснул свое обжигающее содержимое мальчишке на ноги. Джэнсон как зачарованный смотрел на происходящее, разворачивавшееся перед ним словно в замедленной съемке.
   Все пропадет. Все прольется. В том числе кровь.
   Джэнсон знал, что именно он должен сделать. Если мальчишку не остановить, он бросится вверх по лестнице и поднимет тревогу. То, что требовалось сделать, вызывало сожаление, но было неизбежным. Другого выхода нет. В одном молниеносном движении Джэнсон вскинул свой «ХК» с глушителем и навел его на мальчишку.
   Тот не отрывал от него своих широко раскрытых испуганных глаз.
   Щуплый восьмилетний подросток. Невинное дитя, за которого пока что все решения принимают другие.
   Не солдат. Не террорист. Не повстанец. Не имеющий отношения к ужасам гражданской войны.
   Мальчишка. Вооруженный – чем? – чашкой горячего чая с мятой?
   Не имеет значения. В военных учебниках есть соответствующий термин: гражданское лицо, оказавшееся вовлеченным в боевые действия. Джэнсон знал, что он должен сделать.
   Но его рука отказывалась выполнить приказ мозга. Палец не нажимал на спусковой крючок.
   Джэнсон стоял, застыв на месте, оцепенев так, как с ним не происходило ни разу в жизни, хотя мысли его кружились в безумном вихре. Неприятие «неизбежных жертв среди мирного населения», ставшее абсолютным, парализовало его.
   Опомнившись, мальчишка развернулся и побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, – назад, во двор, назад к спасению.
   Однако его спасение означало для них катастрофу! Запоздалое раскаяние захлестнуло Джэнсона потоками раскаленной лавы: две секунды сентиментальности сорвали операцию.
   Мальчишка поднимет тревогу. Сохранив ему жизнь, Джэнсон подписал смертный приговор Петеру Новаку. Тео Катсарису. Самому себе. И, весьма вероятно, остальным участникам операции.
   Он совершил недопустимую ошибку, которой нет оправдания. По сути дела, он стал убийцей, причем на его совести больше, чем жизнь одного ребенка. Джэнсон растерянно перевел взгляд с Петера Новака на Катсариса. Один вызывал у него величайшее восхищение; второго он любил, как своего сына. Операция окончилась провалом. Сорвана случайным фактором, который он никак не брал в расчет: им самим.
   Вдруг Катсарис рванулся вперед, оставляя кровавые следы; перепрыгивая через трупы, он кратчайшим путем достиг лестницы. Наверное, мальчишка уже был на расстоянии вытянутой руки до двери в коридор, когда Катсарис сделал бесшумный выстрел ему в сердце. Даже после того, как из дула вырвалась вспышка, Катсарис остался в положении для прицельной стрельбы: левая рука обеспечивает упор правой, ноги полусогнуты и расставлены. Положение стрелка, который не может позволить себе промахнуться. Положение солдата, стреляющего в человека, который не может открыть ответный огонь, но чья жизнь сама по себе уже представляет страшнейшую угрозу.
   Взгляд Джэнсона затуманился на мгновение, затем снова прояснился, и он увидел, как безжизненное тело мальчишки кубарем катится вниз по лестнице.
   Наконец оно застыло на последней ступени, словно небрежно брошенная тряпичная кукла.
   Шагнув вперед, Джэнсон увидел, что голова посланца лежит на подносе, который он только что нес с такой гордостью. Он почувствовал отвращение – к самому себе за то, что едва не произошло по его вине, но в то же время и к тому неизбежному, что все же случилось. Он почувствовал отвращение к бессмысленной растрате главной и единственной ценности на земле – человеческой жизни. Дереку Коллинзу и ему подобным этого никогда не понять. Именно поэтому он подал в отставку. Поняв, что принимать такие решения требуется постоянно. А ему больше не хотелось быть именно тем, кто должен был их принимать.
   Катсарис бросил на него вопросительно-недоуменный взгляд: почему он оцепенел? Что на него нашло?
   Джэнсона, как ни странно, тронуло то, что Катсарис смотрел на него с изумлением, а не с осуждением. Тео следовало бы разозлиться на него, как злился на себя он сам. Лишь любовь солдата к своему наставнику могла преобразовать ярость в простое удивление.
   – Нам надо уходить отсюда, – сказал Джэнсон.
   Катсарис указал на лестницу, на путь к отступлению, обозначенный в пересмотренном плане.
   Но Джэнсон, разработавший за свою жизнь огромное количество планов, знал, когда их необходимо менять ради успеха операции.
   – Теперь это слишком опасно. Надо найти другой способ.
   Доверяет ли ему по-прежнему Катсарис? Операция, лишившаяся командира, неминуемо приведет к катастрофе. Необходимо показать, что он остается хозяином положения.
   – Но все по порядку. Сначала давай сюда эту американку.
   Через две минуты Катсарис уже возился с замком еще одной железной решетки. Джэнсон и Новак стояли рядом, наблюдая за ним. Дверь открылась со стоном.
   Лучик фонарика высветил спутанную прядь волос, когда-то бывших белокурыми.
   – Пожалуйста, не делайте мне больно! – жалобно проскулила женщина, забиваясь в угол камеры. – Пожалуйста, не делайте мне больно!
   – Мы только хотим отвести вас домой, – сказал Тео, водя по женщине пучком света, чтобы можно было оценить ее физическое состояние.
   Это была Донна Хеддерман, студентка-антрополог; Джэнсон узнал ее по фотографиям. Судя по всему, после того как ФОК захватил Каменный дворец, американку тоже перевели в подземную тюрьму. Повстанцы рассудили, что двух важных пленников будет проще охранять в одном месте.
   Донна Хеддерман оказалась довольно крупной женщиной с широким носом и круглыми щеками. Когда-то она была полной, и даже после семидесяти дней плена ее никак нельзя было назвать отощавшей. Подобно всем изощренным террористическим группировкам, ФОК заботился о том, чтобы пленников кормили вдоволь. Двигал им жестокий расчет. Ослабленный голодом заложник может подхватить какую-нибудь болезнь и умереть. А смерть от болезни ФОК считал бегством от своего всесилия. Умершего заложника нельзя казнить.
   И все же Донне Хеддерман пришлось пройти через ад: это было очевидно по ее бледной нездоровой коже, похожей на рыбье брюхо, спутанным и грязным волосам, невидящим широко раскрытым глазам. Джэнсон видел в газетах ее фотографии. На снимках, сделанных в счастливом прошлом, она была пухлой и сияющей, похожей на херувима. Во всех статьях, рассказывавших про ее похищение, повторялся эпитет «неунывающая». Но несколько недель заключения оставили все это в прошлом. В обращении ФОКа Хеддерман была совершенно безосновательно названа агентом американских разведслужб; на самом же деле она, наоборот, придерживалась левых взглядов, что полностью исключало такую возможность. Особые сострадания вызывала у нее трагедия Кагамы, но ФОК презрительно насмехался над состраданием как над чувством, чуждым истинному революционеру. Сострадание является препятствием распространения страха, а страх был именно тем, чего добивался Халиф.
   Длительное молчание.
   – На кого вы работаете? – наконец дрожащим голосом спросила Хеддерман.
   – Мы работаем на господина Новака, – объяснил Джэнсон, указав взглядом на гуманиста.
   Новак, поколебавшись, кивнул.
   – Да, – подтвердил он. – Это наши друзья.
   С трудом поднявшись на ноги, Донна Хеддерман заковыляла к открытой решетке. Щиколотки у нее распухли от водянки, поэтому она передвигалась с большим трудом.
   Джэнсон повернулся к Катсарису.
   – Есть еще один вариант, и при данных обстоятельствах он кажется мне лучшим. Но для этого нам потребуется объединить свои усилия. У нас есть по унции пластида. Нам понадобится вся взрывчатка.
   В стандартное снаряжение спецназовца, которому предстояло действовать в непредвиденной обстановке, входила тонкая полоска пластида с детонатором.
   Посмотрев ему в глаза, Катсарис кивнул. Уверенный тон Джэнсона успокоил его. Джэнсон не потерял хватку. А если и потерял, то это была лишь минутная слабость. Джэнсон оставался Джэнсоном.
   – Керосиновые фонари, – объяснил Джэнсон, показывая на древние светильники в нишах. – До того как сюда провели электричество, они были основным источником света. В резиденции генерал-губернатора должен быть резервуар для керосина, где-то под землей, но наполняющийся с поверхности. А горючего требовалось много.
   – Возможно, его выломали, – возразил Катсарис. – Или залили бетоном.
   – Возможно. Однако гораздо вероятнее, бак просто бросили ржаветь под землей. Места в подвалах много.
   – Это точно. Но как мы его найдем?
   – Судя по чертежам, резервуар находится приблизительно в двухстах метрах от северо-западной стены. Сначала я не понял, для чего он, но теперь все становится ясно.
   – Далековато, – заметил Катсарис. – У женщины хватит сил?
   Донна Хеддерман стояла, крепко вцепившись в железные прутья; несомненно, длительная неподвижность ослабила ее мышцы, а ее до сих пор внушительный вес давил на них непосильной нагрузкой.
   Посмотрев на нее, Новак отвел взгляд. Джэнсон понял, какие отношения завязались между двумя перепуганными пленниками, которые, судя по всему, не имели возможности видеть друг друга, но общались между собой, шепча в трубы, выстукивая сообщения азбукой Морзе по прутьям решетки или царапая записки копотью на клочках бумаги или тряпья.
   – Тео, сбегай, посмотри, что к чему. Если найдешь резервуар, дай знать, и я приведу остальных.
   Прошло три минуты, прежде чем в наушнике послышался торжествующий голос Катсариса:
   – Нашел!
   Джэнсон взглянул на часы: тянуть время дальше становится опасно. Когда придет следующая смена часовых? Когда снова послышится скрежет стальной решетки по каменной площадке лестницы?
   Он провел Петера Новака и Донну Хеддерман по сырому подземному коридору, ведущему к старому баку с керосином. Хеддерман всю дорогу опиралась ему на плечо, но даже так ее движения были медленными и мучительными. Сам Джэнсон ни за что бы не выбрал себе такие карты; однако приходилось играть с тем, что ему сдали.
   К резервуару, судя по всему, давно не использовавшемуся, вела железная дверь со свинцовыми бортиками для обеспечения герметичности.
   – Времени у нас нет, – сказал Джэнсон. – Давай вышибем эту чертову штуковину ногой. Петли проржавели, надо им только немного помочь.
   Он с разбегу бросился на дверь, в последний момент вскидывая ногу. Если железная дверь не поддастся, от удара у него заноют кости. Но дверь поддалась, рухнув на землю в облаке ржавой пыли.
   Джэнсон закашлялся.
   – Давай свой пластид, – приказал он.
   Он подошел к тому, что когда-то представляло собой бак для хранения керосина. Помещение, обшитое медью, по-прежнему было пропитано маслянистым запахом. Заливное отверстие оказалось почти полностью скрыто затвердевшим дегтем, покрывшим стенки, – осадками неочищенного керосина, скопившимися за долгие годы.
   Постучав прикладом «ХК» по стенке, Джэнсон услышал гулкий звон медной изолирующей прокладки. Вот оно. Резервуар, наверное, возвышается над булыжником фута на четыре, если только со временем он не врос в землю.
   Катсарис прилепил мягкую массу цвета слоновой кости, размером с пластинку жевательной резинки, вокруг проржавевшего железного клапана и вжал в нее двужильный серебристый проводок, тонкий, словно волос. Другой конец проводка он присоединил к маленькой круглой литиевой батарейке, внешне похожей на те, что используются в часах и слуховых аппаратах. Батарейка повисла, натянув проводок, и Катсарис решил просто прилепить ее к пластиду.
   Тем временем Джэнсон, достав свою полоску пластида, осмотрел бак, ища наилучшее место для второго заряда. Для достижения желаемого результата очень важно разместить взрывчатку там, где нужно; права на ошибку не было. До сих пор их защищала звукопоглощающая толща камня, отделявшая подземелье от северного крыла крепости. Несмотря на произошедшее здесь побоище, звуки услышали только те, кто стал его жертвами. Однако уйти бесшумно не представлялось возможным. И действительно, грохот взрыва практически мгновенно разнесется по всему Каменному дворцу, разбудив всех, кто находится в его стенах. У повстанцев не будет сомнений по поводу того, где именно произошел взрыв, куда направлять солдат. Путь к бегству должен быть беспрепятственным, в противном случае все усилия будут потрачены впустую.
   В конце концов Джэнсон решил прилепить свою унцию пластида в угол стены, там, где она сходилась с покрытой медью стенкой бака, в трех футах над зарядом Катсариса.
   Мягкая масса упала вниз, но Джэнсон успел поймать ее в воздухе. Пластид не желал приклеиваться к маслянистой поверхности.
   И что дальше? Достав нож, Джэнсон принялся соскабливать черный деготь с железной стенки бака. Лезвие скоро затупилось, но, направив луч фонарика, Джэнсон увидел полоску сверкающего металла.
   Он прижал к ней пластид неиспачканной стороной. Желтоватая масса прилипла, но как-то неуверенно, словно готовая вот-вот сорваться.
   – Назад! – приказал Джэнсон.
   Они с Катсарисом выбежали из помещения; в дверях Джэнсон оглянулся, убеждаясь, что пластид на месте. Завернув за угол коридора, где их ждали освобожденные заложники, они разом включили дистанционные устройства, управлявшие по радио взрывателями.
   Взрыв был оглушительно громким, ревущим, раскатистым, словно тысячи мощных низкочастотных динамиков загудели разом, заведенные обратной связью. Ударная волна прошлась по человеческой плоти, заставив содрогнуться даже глаза. В коридор хлынул белый дым, принесший с собой знакомый горьковатый привкус пластида – но также кое-что еще: солоноватый запах морского ветра. Дорога за пределы крепости была открыта.
   Но удастся ли им ею воспользоваться?

Глава восьмая

   Сколько времени потребуется повстанцам на то, чтобы опомниться? Сто двадцать секунд? Меньше? Сколько часовых сейчас на постах? Сколько солдат находится в крепости?
   Все это станет ясно в самое ближайшее время.
   От мощного взрыва обвалился участок толстой кирпичной стены; повсюду были разбросаны куски искореженного металла. Фонарик Катсариса подтвердил то, что обещал влажный морской ветерок: брешь была достаточно широкой, чтобы выбраться из крепости, подсаживая друг друга. Первым пошел Катсарис; последним должен был идти Джэнсон. Вдвоем они должны были помочь ослабленным пленникам перелезть через груду камней.
   Ровно через восемьдесят секунд все четверо оказались за пределами крепости. Ветер с моря усиливался, ночное небо посветлело; облачный покров постепенно растягивался. Появились звезды и тонкая полоска луны.
   Но времени наслаждаться ночным пейзажем не было. Пленникам удалось выбраться из тюрьмы, но до свободы еще было далеко.
   Очень далеко.
   Джэнсон остановился у стены из известняка, определяя свое местонахождение. Соленый ветер, дохнув ему в лицо, очистил ноздри от цепкого запаха крови и от более слабого животного зловония немытых тел заложников.
   Непосредственно под стеной было в определенном отношении безопаснее, чем на некотором расстоянии от нее. Джэнсон успел заметить, что на укрепления, обращенные к морю, высыпали вооруженные люди. Кто-то уже суетился у тяжелых орудий. Именно для этой цели и была сооружена крепость – для того, чтобы отражать нападение фрегатов и корветов соперничающих колониальных империй. Чем дальше беглецы отойдут от стен, тем более уязвимым станет их положение.
   – Вы сможете бежать? – спросил Джэнсон, обращаясь к Новаку.
   – Долго?
   – Нет, совсем немного, – заверил его Джэнсон.
   – Сделаю все, что в моих силах, черт побери, – решительно стиснул зубы миллиардер.
   Ему уже перевалило за шестьдесят, он пробыл какое-то время в подземной тюрьме, но у него была несгибаемая воля. Джэнсон успокоился, увидев его железную решимость. Но относительно Донны Хеддерман такой уверенности не возникало. На его взгляд, американка принадлежала к женщинам, готовым в любую минуту разразиться истерикой. И она была слишком грузной, чтобы тащить ее на плече.
   Джэнсон взял ее за руку.
   – Послушайте, – сказал он, – никто не просит вас делать невозможное. Понятно?
   Она всхлипнула, отводя взгляд. Коммандос с лицом, вымазанным черной краской, – не самое приятное зрелище.
   – Я хочу, чтобы вы полностью собрались, хорошо? – Джэнсон указал на каменистый склон, в пятидесяти футах от стены обрывавшийся отвесной скалой. Скалу ограждал невысокий заборчик, выкрашенный облупившейся белой краской, – не столько преграда, сколько простое обозначение. – Мы побежим вон туда.
   Оберегая ее чувства, он не стал вдаваться в подробности относительно того, что предстояло сделать дальше. Не сказал, что им придется спуститься со скалы, скользнуть восемьдесят метров вниз по веревкам в катер, качающийся на пенистых волнах.
   Катсарис и Новак быстро побежали по каменистому склону; Джэнсон последовал за ними, таща стонущую американку.
   В сером ночном полумраке скала казалась краем света. Белая каменная глыба, а за ней пустота, полная и абсолютная.
   И эта пустота как раз была их целью – более того, единственной надеждой на спасение.
   Если они успеют до нее добраться.
   – Ищи якорь! – окликнул Катсариса Джэнсон.
   Скала была сложена в основном из гнейса, прочной горной породы, под действием ветра и воды сморщившейся острыми складками. У самого нависающего козырька имелось два удобных каменных выступа. Воспользоваться одним из них будет безопаснее и быстрее, чем вбивать костыли в расселины скалы. Сложив веревку вдвое, Катсарис ловко и умело накинул петлю на каменный выступ, а затем завязал на концах скользящую петлю, зафиксированную узлом. Если одна из веревок лопнет – например, перетершись о камень или перебитая шальной пулей, – останется вторая. Джэнсон специально выбрал шпагат толщиной 9,4 мм, достаточно эластичный, чтобы обеспечить плавный спуск. В сложенном виде он занимал совсем немного места, но при этом отличался большой прочностью.
   Пока Катсарис закреплял веревки на якоре, Джэнсон быстро усадил Новака в нейлоновую альпинистскую упряжь, надежно застегнув ножные обхваты и поясной ремень. Спуск будет неуправляемым: всю работу возьмут на себя не люди, а снаряжение. А снаряжение было не ахти каким: пришлось довольствоваться тем, что можно было легко носить с собой. Движение будет замедлять спусковая восьмерка – простое приспособление, представляющее собой кусок полированной стали размером с человеческую руку с двумя кольцами на концах центрального стержня. Одно кольцо большое, другое маленькое. Никаких движущихся деталей. Собирается легко и быстро.
   Пропустив сложенную бухтой веревку в большое кольцо, Катсарис обмотал ее вокруг стержня, а затем карабином пристегнул маленькое кольцо к упряжи, надетой на Петера Новака. Устройство примитивное, но оно обеспечит достаточное трение для замедления спуска.
   Появившийся на караульной вышке в углу стены часовой дал длинную прицельную очередь в сторону скалы.
   Их заметили.
   – Господи, Джэнсон, поторопись! – крикнул Катсарис.
   Но он сможет выиграть немного времени – минуту, может быть, меньше.
   Отстегнув от пояса шоковую гранату, Джэнсон швырнул ее в вышку. Описав в воздухе дугу, граната залетела прямо в будку часового.
   Одновременно Джэнсон сбросил веревку вниз. Чем быстрее Новак спустится со скалы, тем скорее он окажется в безопасности: альпинистская веревка – его единственный шанс.
   К несчастью, часовой-кагамец на вышке отличался ловкостью и мастерством: за считаные мгновения он подобрал гранату и отбросил ее от себя. Она взорвалась высоко в воздухе, осветив словно прожектором четверку на краю обрыва.
   – И что дальше? – спросил Новак. – Я не скалолаз.
   – Прыгайте, – приказал ему Катсарис. – Живо!
   – Да вы с ума сошли! – воскликнул Новак, в ужасе пятясь от черной бездны, открывавшейся внизу.
   Быстро подхватив великого гуманиста, Катсарис сбросил его со скалы, следя за тем, чтобы самому не свалиться следом.
   Это было жестоко. Но другого выхода не было. Новак был не в том состоянии, чтобы прослушать и усвоить самые элементарные наставления; единственной надеждой для него было регулируемое падение. А нависающий козырек обеспечивал то, что он будет оставаться на безопасном расстоянии от поверхности скалы.
   Джэнсон услышал равномерный шелест 9,4-миллиметровой веревки, скользящей через спусковое устройство. Новак благополучно опустится на омываемые прибоем камни. Теперь его надежно закрывала нависающая скала, защищая от стрелков на стенах крепости. Пули пролетали над ним; ни одна из них не могла его задеть. Он ничего не должен был делать. За него работала сила притяжения.
   Остальное сделает отряд прикрытия, ожидающий в катере у основания скалы.
   Отвесный обрыв защищал крепость от нападения с моря, а рифы и отмели не позволяли боевым кораблям подойти слишком близко. Место для нее было выбрано очень хорошо. И сейчас эти же самые факторы были на руку беглецам.
   Петер Новак был почти уже дома.
   Но остальным до спасения было еще далеко.
   Джэнсон и Катсарис могли без особого труда спуститься со скалы по веревкам. Но как быть с Донной Хеддерман? У них не было запасной упряжи и спускового устройства. Джэнсон и Катсарис молча переглянулись: не обмолвившись ни единым словом, они пришли к согласию относительно плана, толкнуть на который их могло только полное отчаяние.
   Катсарис накинул петлю на второй каменный выступ. Выражение его лица красноречиво говорило: «Черт бы побрал эту американку!» Однако не было и речи о том, чтобы бросить ее.
   Автоматная очередь обдала их дождем осколков.
   Времени нет.
   Все больше и больше солдат поливали ураганным огнем край обрыва. Скоро их пули начнут попадать в цель.
   Как далеко от беглецов падают пули? Достаточно близко для того, чтобы доставлять беспокойство, но не настолько, чтобы быть смертельными. Несомненно, прицелиться точнее мешали темнота и туман, ибо выстрелы делались в основном наугад, а на таком расстоянии этого недостаточно для того, чтобы поразить жертву наверняка. Правда, повстанцы компенсировали отсутствие точности шквалом огня. Затрещали новые очереди. Сколько еще времени пройдет, прежде чем пули найдут цель?
   – Обвязывайся, – приказал Катсарису Джэнсон.
   Сам он тем временем торопливо надел на женщину то, что должно было стать его собственной упряжью, туго затянув обхваты на ее пышных бедрах и талии, и быстро накинул петлю на спусковое устройство. Весьма невежливый толчок, и Донна Хеддерман полетела вниз.
   Таким образом, сам Джэнсон остался и без упряжи, и без спускового устройства. Повернувшись лицом к якорю, закрепленному Катсарисом, он сел на веревку верхом, обмотав ее вокруг левой ягодицы, пропустив по бедру, вверх через грудь и правое плечо, а затем вниз по спине к левой руке. Таким образом, веревка обвила его торс двойной петлей. Он будет вытравливать ее правой рукой, левой регулируя скорость спуска. Отводя веревку ладонью от спины, он будет ускорять движение; обвивая ее вокруг бедра – замедляться. Одежда из нейлоновой ткани в какой-то степени защитит его от ожогов при трении. И все же Джэнсон не тешил себя иллюзиями. Один раз, на тренировке, ему уже приходилось спускаться таким образом; это было очень болезненно.
   – От этого будет какой-то толк? – недоверчиво спросил Катсарис.
   – Разумеется, – ответил Джэнсон. – Я уже делал так.
   «И надеюсь, больше мне никогда не придется проделывать это», – мысленно добавил он.
   Новые автоматные очереди полили скалу свинцовым градом. Большой камень, лежавший в каких-то дюймах от ноги Джэнсона, буквально взорвался, брызнув ему в лицо жалящими осколками. Времени больше нет.
   – Я застряла! – вдруг донесся жалобный крик Донны Хеддерман футов с тридцати ниже обрыва.
   – Спускаемся к вам, – крикнул ей Джэнсон.
   Они с Катсарисом спрыгнули с карниза и стали спускаться вниз, согнувшись в поясе и вытянув ноги перпендикулярно склону, «идя» по нему, когда появлялась такая возможность. Для Джэнсона спуск явился мучительным испытанием. Нейлон, несмотря на прочность, не защищал его от впившейся в тело веревки. Единственным способом уменьшить давление было увеличение нагрузки на его и без того ноющие мышцы.
   – Помогите!
   Дрожащий женский голос отражался от каменной поверхности.
   Преодолев около трети спуска, они обнаружили Донну Хеддерман и сразу же поняли, что произошло. Ее длинные распущенные волосы запутались в петле спускового устройства. Они должны были предусмотреть такую возможность. Достав нож, Катсарис, оттолкнувшись ногой от скалы, приблизился к американке. Та испустила душераздирающий вопль. Взмахнув ножом, Катсарис отсек запутавшуюся прядь. Но оставались и другие, и подобное могло повториться. Высвободив вторую руку, Катсарис закрепил блокирующее устройство, часть упряжи, на которую он намотал веревку, не позволяя ей скользить дальше.
   – Потерпите немного, – сказал он.
   Подтянувшись вплотную к Донне Хеддерман, он принялся отрезать ей одну за другой пряди волос, не обращая внимания на громкие негодующие крики. В итоге получилась прическа, безобразная с точки зрения парикмахерского искусства, но идеальная для безопасности.
   Стиснув зубы, Джэнсон с трудом скользил вниз, изо всех сил стараясь не отставать от остальных. Веревка то обвивала удавом грудь, сдавливая дыхание, то впивалась в теряющие упругость мышцы. Спуск без страховочного устройства, пришел он к выводу, это так же естественно, как роды. И то и другое роднила невыносимая боль. Руки ныли от постоянного напряжения; однако Джэнсон понимал, что, если выпустить веревку, ничего не останется между ним и скалами внизу.
   Надо продержаться еще совсем чуть-чуть. Джэнсон твердил себе, как заклинание, что у основания скалы их ждут остальные члены команды, в сверхлегком жестком непотопляемом катере, доставленном на борту «БА-609». Боевые товарищи полны сил и готовы действовать. В их руках Джэнсон, Катсарис и освобожденные заложники будут в безопасности. Если только им удастся до них добраться.
   Застывший, как лед; прозрачный, как вода.
   Секунды тянулись часами. Джэнсон слышал, как члены отряда прикрытия высвободили Петера Новака из упряжи и перенесли его на катер.
   Времени оставалось в обрез. Даже если у преследователей и остаются какие-то сомнения по поводу того, куда скрылись беглецы, закрепленные на каменных выступах веревки откроют последнюю тайну. А если в течение ближайших минут эти веревки перерезать, трое беглецов нырнут навстречу смерти. Их союзники – темнота и туман; а время – их самый страшный враг.
   Единственная надежда на спасение заключалась в быстроте – как можно скорее спуститься вниз и сесть в катер.
   Сколько времени прошло? Сорок секунд? Пятьдесят? Минута?
   В то самое мгновение, когда усталость мышц достигла предела, Джэнсон ощутил, как его подхватывают сильные руки. Только тут он отпустил веревку, превратившуюся в орудие пытки. Усаживаясь в плоскодонный катер, он огляделся вокруг. Все шестеро на месте: он сам, Новак, Хеддерман, Катсарис, Андрессен, Гонвана. Хэнесси ждет за штурвалом «БА-609».
   Взревел двигатель, и катер – «Си форс 490» – понесся прочь от скал, отдаляясь от берега на юг на полмили, чтобы затем скрыться на затянутых пеленой тумана морских просторах. Плохая видимость затрудняла обнаружение катера, а курс был выбран с таким расчетом, чтобы держаться подальше от артиллерии повстанцев.
   – Все на месте, – сообщил по рации Андрессен, предупреждая Хэнесси. – Плюс один гость.
   Несколько пуль плюхнулись в воду в стороне от катера. Эти выстрелы были сделаны от отчаяния, для очистки совести. Однако и такие шальные посланцы смерти иногда могут достичь тех же самых результатов, что и прицельно выпущенные пули.
   Лишь когда катер отошел от берега на полмили, шум повстанцев перестал быть слышен; вне всякого сомнения, кагамцы продолжали стрелять, просто от безнадежного отчаяния, но звуки выстрелов терялись среди гула беспокойного океана.
   «Си форс» взлетал вверх и падал вниз в ритме с волнами; мощный двигатель работал на пределе, борясь со вздымаемыми муссоном валами. Когда анурский берег растаял в тумане, у Джэнсона мелькнула мысль, насколько же убогое у них суденышко, крошечная посудина из металла и резины, несущаяся по бескрайнему, пустынному морю. Однако для тех, кого беспокоили судьбы человечества, его груз имел огромное значение.
   Петер Новак смотрел туда, куда летел катер. По его упрямо стиснутым зубам Джэнсон заключил, что он постепенно приходит в себя, обретает былую уверенность. Однако лицо Новака оставалось непроницаемым; его мысли были где-то далеко. На его волосах и лице блестели капельки морской пены; дорогая сорочка промокла насквозь от соленой воды. Время от времени он проводил рукой по жесткой щетине волос.
   Сжавшись в комок, Хеддерман прятала лицо в руках. Джэнсон понимал, что ей потребуется очень много времени, чтобы залечить душевные раны. Пленники попали в когти ФОКа при радикально противоположных обстоятельствах; их поведение резко контрастировало.
   Люди Джэнсона тоже молчали, отдавшись собственным мыслям, повторяя последние стадии операции.
   Вышлют ли повстанцы погоню? Такая возможность существовала, хотя это было маловероятно. Для тех, кто не знаком с азами скалолазания, Адамова гора представляет серьезное препятствие.
   Шестеро человек в лодке услышали урчание турбин задолго до того, как увидели самолет. До него оставалось еще четверть мили водной глади. Сверившись с часами, Андрессен выжал до отказа ручку газа. Время поджимало; операция по освобождению заложников длилась дольше намеченного. Утлое суденышко качалось на волнах, словно пробка, пока мощный подвесной мотор пытался двигать его по прямой линии. Наконец впереди показался гидросамолет. Он плавал на самонадувном резиновом плотике. От воздушных вихрей, создаваемых лопастями, вокруг него бурлила вода. Хэнесси, которому предстояло пилотировать самолет обратно, пока Гонвана будет отдыхать, прогревал двигатели.
   Первые отсветы нового дня, розовой полоской озарившие горизонт на востоке, обрисовали черный матовый фюзеляж. Через несколько минут полоска расплылась и стала ярче, став похожей на дугу электросварки, если смотреть на нее сквозь сжатые пальцы. Солнце поднималось на почти безоблачное небо. Темно-фиолетовый цвет быстро посветлел до ослепительной лазури. Рассвет над Индийским океаном. Первый рассвет за несколько суток, который видел Петер Новак.
   Открыв окошко кабины, Хэнесси окликнул Джэнсона.
   – Эй, а что это за женщина? – напряженным голосом произнес он.
   – Тебе не приходилось слышать о Донне Хеддерман?
   – Мария, матерь божья! Джэнсон, мы планировали освободить только одного заложника. В самолете нет места для еще одного человека. Черт возьми, у нас и так горючее на пределе. Если взять лишние сто фунтов груза, мы не сможем дотянуть до места назначения.
   – Я все понимаю.
   – Не сомневаюсь. Ты же сам разработал этот план, черт побери. Так что давай мне запасной аэродром.
   Джэнсон покачал головой.
   – Поблизости нет ни одного безопасного места, так что запасного аэродрома не будет.
   – И что нам делать в соответствии с твоим планом? – крикнул Хэнесси.
   – Я остаюсь, – ответил Джэнсон. – В катере горючего достаточно, чтобы дотянуть до Шри-Ланки. – Хэнесси изумленно поднял брови, и Джэнсон добавил: – На минимальной скорости, используя попутные течения. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.
   – На Шри-Ланке небезопасно. Проклятье, ты сам только что это сказал.
   – Я сказал, небезопасно для Новака. А со мной там ничего не случится. Я подготовил варианты отступления – на всякий случай.
   Он лгал лишь наполовину. Его план действительно оказался осуществимым; но такой оборот событий он не предусмотрел.
   Донну Хеддерман, задыхающуюся и отплевывающуюся, подняли на борт самолета. Лицо у нее раскраснелось, одежда промокла от соленых брызг.
   – Мистер Джэнсон! – Голос венгра прозвучал звонко и отчетливо, перекрывая гул двигателей. – Вы очень мужественный человек. Я вами восхищаюсь, а в моих устах, поверьте, подобное признание значит немало. – Он пожал Джэнсону руку. – Я этого никогда не забуду.
   Склонив голову, Джэнсон взглянул прямо в карие глаза Петера Новака.
   – Пожалуйста, забудьте. Я настоятельно прошу вас забыть обо всем – в интересах безопасности как меня самого, так и моих друзей.
   Это был ответ профессионала. А Джэнсон был профессионал.
   Последовала долгая пауза.
   – Вы отличный человек, – наконец произнес гуманист.
   Катсарис помог ему подняться по трапу в самолет, затем вернулся в катер.
   – Остаюсь я. Ты летишь.
   – Нет, друг, – ответил Джэнсон.
   – Пожалуйста, – не сдавался Катсарис. – Ты нужен там. Кто руководит операцией? Вдруг возникнут какие-либо осложнения?
   – Теперь уже не может быть никаких осложнений, – решительно заявил Джэнсон. – Новак в надежных руках.
   – Сто миль в открытом море на таком суденышке – это не шутка, – каменным голосом произнес Катсарис.
   – Ты хочешь сказать, я слишком стар для небольшой морской прогулки?
   Не улыбнувшись, Катсарис покачал головой.
   – Пол, пожалуйста, остаться должен я.
   Его черные волосы сверкнули в предрассветных лучах.
   – Черт побери, нет! – поддавшись приступу ярости, воскликнул Джэнсон. – Моя вина, мой просчет, моя ошибка. Никто из вас не может рисковать вместо меня. Разговор окончен.
   Это было делом чести – или того, что считалось честью в сумрачном мире спецназа. Сглотнув комок в горле, Катсарис отправился выполнять приказ. Однако ему не удалось стереть с лица выражение беспокойства.
   Джэнсон сбавил обороты двигателя катера: максимально эффективного расхода горючего можно добиться только на умеренных скоростях. Затем он по компасу, встроенному в циферблат часов, определил, в каком направлении ему нужно двигаться.
   Потребуется от трех до четырех часов, чтобы добраться до прибрежных низин на юго-восточной оконечности Шри-Ланки. А там он уже сможет связаться с теми, кто без промедления доставит его в международный аэропорт Коломбо – если только, конечно, Юго-Восток снова не попал в руки «Тигров освобождения Тамил-Илама». Разумеется, это был далеко не идеальный выход, но, опять же, лучший из возможных.
   Джэнсон проводил взглядом маленький каплевидный самолет, поднявшийся в воздух, описавший петлю и начавший набор высоты, чтобы воспользоваться попутными ветрами, которые облегчат возвращение на Кэтчолл.
   Вскоре матовый фюзеляж практически растворился в ясной лазури утреннего неба. Не отрывая взгляда от удаляющегося самолета, Джэнсон ощутил нарастающее спокойствие и облегчение.
   Он позволил себе мгновение гордости. Вопреки всему, операция увенчалась триумфом. Петер Новак на свободе. Кровожадные фанатики лишились своего знатного пленника, и теперь их ждет одно унижение. Откинувшись на корму, Джэнсон смотрел, как самолет поднимается все выше и выше. Плавные движения в трех плоскостях придавали летательному аппарату сходство с живым существом, с кружащим в воздухе насекомым.
   Подход с моря к юго-восточному побережью Шри-Ланки на маленьком катере потребует особого внимания; появляющиеся время от времени песчаные отмели в этих водах создают препятствия для судоходства. Но из Коломбо есть прямой авиарейс в Бомбей, а оттуда уже можно будет лететь домой, в Штаты. Джэнсон заучил наизусть личный номер Марты Ланг, и то же самое сделал Катсарис; они смогут связаться с ней, где бы она ни находилась. Хотя на катере необходимые для этого средства спутниковой связи отсутствовали, Джэнсон не сомневался, что Катсарис, принявший на себя командование, уже в ближайшие минуты известит помощницу Новака об успешном завершении операции. Джэнсон надеялся сделать это сообщение лично, но Катсарис заслужил это право не меньше его. Только благодаря Катсарису, вопреки всему, была одержана такая впечатляющая победа.
   Если Джэнсон что-нибудь понимал в Фонде Свободы, к моменту возвращения «БА-609» на Кэтчолл самолет будет ждать уже целая воздушная флотилия. Он следил за крохотной точкой, упорно карабкавшейся вверх.
   И вдруг – нет! не может быть, это была лишь игра света! – Джэнсон увидел вспышку, ослепительное пятно и огненный хвост взрыва в воздухе. Белое пламя на мгновение озарило сереющий небосвод, и затем сразу же последовала вторая вспышка, желто-оранжевый взрыв бензобаков. Обломки фюзеляжа, кружась в воздухе, полетели вниз.
   Нет! О господи, нет!
   Джэнсон словно оцепенел. Закрыв глаза, он снова открыл их: не привиделось ли ему случившееся?
   Оторванные лопасти винта, лениво вращаясь, рухнули в море.
   Боже милосердный!
   Подобной катастрофы Джэнсон еще не видел. Сердце стиснула острая боль, сильнее, сильнее. Тео. Тео Катсарис, самый близкий человек на земле, почти сын. Тот, кто любил его, кого любил он. «Разреши мне остаться», – упрашивал его Тео, – а он отказал ему, из тщеславия, из ложной гордости.
   Его нет в живых. Он сгорел у него на глазах.
   Перед мысленным взором Джэнсона калейдоскопом мелькнули лица остальных. Молчаливый, невозмутимый Мануэль Гонвана. Андрессен: преданный, доскональный, надежный, мягкий – которого мало кто мог оценить по достоинству, поскольку он был начисто лишен честолюбия. Шон Хэнесси, которого он вырвал из английской тюрьмы, подписав ему этим смертный приговор. И Донна Хеддерман – невезучая американка, поборница добра.
   Все они погибли. Погибли из-за него.
   И Петер Новак. Величайший гуманист нового тысячелетия. Гигант среди людей. Миротворец. Тот, кто однажды спас Джэнсону жизнь. Цель всей операции.
   Погиб.
   Сгорел заживо на высоте три тысячи футов над Индийским океаном.
   Народившийся день превратил немыслимый триумф в кошмар.
   И Джэнсон знал, что это не несчастный случай, не отказ двигателей. Об этом безошибочно сообщил сдвоенный взрыв – вспышка, на какие-то мгновения предшествовавшая взрыву баков с горючим. Случившееся было результатом тщательно спланированного злого умысла. И следствием этого злого умысла была гибель четверых людей, лучших из всех, кого знал Джэнсон, а также лучшего человека на целом свете.
   Проклятие, но что произошло? Кто мог составить этот дьявольский план? Когда это произошло?
   И почему? Во имя всего святого, почему?
   Джэнсон обессиленно опустился на дно катера, парализованный горем, отчаянием, яростью; на мгновение здесь, в открытом море, ему показалось, что он находится в склепе и на его грудь давит невыносимая тяжесть. Он с трудом мог дышать. Кровь, текущая по его жилам, словно свернулась. Вздымающееся море манило, обещая вечное забвение. Муки и страдания были просто нестерпимыми, и Джэнсон знал, как положить им конец.
   Но это не выход.
   Он без колебания отдал бы жизнь за своих друзей. Теперь Джэнсон понимал это как никогда остро.
   Но это не выход.
   В живых остался он один.
   И где-то в уголке его сознания заработал четкий, слаженный механизм, питаемый ледяной яростью. Он вступил в борьбу с религиозными фанатиками, чтобы столкнуться с гораздо более дьявольской силой. Бешеный гнев заморозил его душу криогенным холодом. Таким чувствам, как злость и горе, пришлось отступить перед чем-то могучим, неудержимым – неистовой жаждой возмездия. И именно это чувство не позволило Джэнсону поддаться остальным. Он один остался в живых – остался для того, чтобы узнать, что же произошло.
   И почему.

Часть вторая

Глава девятая

   Вашингтон, округ Колумбия

   – В первую очередь мы должны помнить о соображениях секретности, – объявил собравшимся в зале представитель разведывательного управления министерства обороны. Широкоплечий, мускулистый, с густыми черными бровями, он производил впечатление человека, привыкшего к физическому труду; на самом деле Дуглас Олбрайт работал исключительно головой. Он защитил докторскую диссертацию по сравнительной политике и еще одну по основам теории игр. – Секретность является приоритетом номер один, номер два и номер три. И тут не должно оставаться никаких неясностей.
   Впрочем, никаких неясностей и не могло быть, ибо соображениями секретности объяснялся даже необычный выбор места для проведения этого созванного в спешке заседания. Международный центр «Меридиан» находился на Крешент-плейс, неподалеку от Шестидесятой улицы. Непримечательное симпатичное здание в неоклассическом стиле, своеобразном архитектурном lingua franсa[16] официального Вашингтона, оно ничем не выделялось среди своих соседей. Его скромное обаяние в первую очередь было обязано любопытному статусу здания. Хотя оно и не являлось собственностью федерального правительства – Центр называл себя некоммерческой организацией, занимающейся проблемами образования и культуры, – оно использовалось практически исключительно для конфиденциальных правительственных нужд. В центральной части был красивый парадный подъезд с резными дубовыми дверями; гораздо большее значение имел боковой вход, к которому вела охраняемая дорога, что позволяло государственным мужам приезжать и уезжать, не привлекая к себе лишнего внимания. Хотя здание находилось всего в миле от Белого дома, оно обладало определенными преимуществами для проведения совещаний особого рода, в первую очередь межведомственных встреч, не имеющих официальной юрисдикции. Эти совещания не оставляли после себя длинного бумажного хвоста, что было бы неизбежно по соображениям безопасности, если бы они проходили в Белом доме, Старом зале заседаний, Пентагоне или в каком-либо из разведывательных ведомств. После них не оставалось стенограмм и архивов – страшных врагов тайны. Они имели место, тогда как формально их не было.
   Пятеро мужчин с серыми лицами сидели вокруг небольшого стола в зале заседаний. Хотя они занимались приблизительно одними и теми же вопросами, однако при существующей структуре правительственных учреждений и обычном ходе вещей у них до этого момента не было оснований встречаться друг с другом. Вряд ли нужно говорить, что повестка дня, собравшая сейчас их вместе, была далеко не ординарной, а проблемы, с которыми они столкнулись, весьма вероятно, могли иметь катастрофические последствия.
   В отличие от своих начальников с громкими должностями эти люди не подчинялись политическим симпатиям общества; они занимались делом всей жизни, разрабатывая программы, выполнение которых значительно превышает срок пребывания у власти любой президентской администрации. Разумеется, эти профессионалы общались с теми, кто сменял друг друга в чехарде четырехлетних циклов, и даже отчитывались перед ними, но горизонты их ответственности, как сами они ее понимали, простирались значительно дальше.
   У сидевшего напротив человека из РУМО, заместителя директора АНБ, был высокий, пересеченный складками лоб и маленькое сморщенное лицо. Он гордился тем, что в любых обстоятельствах сохраняет внешнюю невозмутимость. Но сейчас эта невозмутимость была близка к тому, чтобы провалиться ко всем чертям, прихватив с собой и его гордость.
   – Да, секретность – это требование, не вызывающее сомнений, – тихо промолвил он. – Чего нельзя сказать о вопросе, собравшем нас здесь.
   – Пол Элайя Джэнсон, – раздельно произнес помощник государственного секретаря, на бумаге возглавлявший отдел анализа и исследований госдепа.
   Он помолчал. Атлетического телосложения, гладко выбритый, со взъерошенными соломенными волосами; массивные очки в широкой черной оправе придавали ему мрачный вид. Помощник государственного секретаря умел выпутываться из самых сложных ситуаций, и остальные присутствующие это знали. Поэтому они внимательно следили за тем, с какой стороны он сейчас подойдет к проблеме.
   – Как вам известно, Джэнсон был одним из наших людей, – наконец сказал человек из госдепа. – Бумаги на него, которые вы сейчас видите перед собой, лишь слегка подредактированы. Приношу свои извинения – в таком виде они поступили из архива, а у нас было очень мало времени на подготовку. Так или иначе, полагаю, общее впечатление вы смогли получить.
   – Одна из ваших проклятых машин, Дерек, умеющих только убивать, вот кто он такой, – заметил Олбрайт, сверкнув глазами на помощника государственного секретаря. Несмотря на высокую административную должность Олбрайта, он всю свою жизнь занимался анализом, а не оперативной работой, и оставался аналитиком до мозга костей. Прочно укоренившееся среди людей его породы недоверие к своим коллегам-оперативникам слишком часто имело под собой все основания. – Вы создаете эти бездушные механизмы, выпускаете их в мир, а затем предоставляете кому-то другому убирать за ними. Я просто не понимаю, какую игру он ведет.
   Человек из госдепа вспыхнул.
   – А вы не изучали такую возможность, что кто-то играет с ним? – Жесткий взгляд. – Делать поспешные выводы порой бывает слишком опасно. Я не хочу исходить из предположения, что Джэнсон предатель.
   – Все дело в том, что мы не можем быть ни в чем уверены, – помолчав, сказал представитель АНБ Сэнфорд Хилдрет. Он повернулся к своему соседу, молодому ученому-компьютерщику, снискавшему себе репутацию вундеркинда после того, как он практически в одиночку переделал базу данных ЦРУ. – Кац, мы что-то пропустили?
   Кацуо Ониси покачал головой. Выпускник Калифорнийского технологического института, он родился и вырос на юге Калифорнии и до сих пор сохранил едва заметный акцент Силиконовой долины,[17] отчего его речь казалась несколько развязной.
   – Могу сказать вам только то, что налицо какая-то аномальная активность, угрожающая нарушению режима секретности. Но я не могу указать на того, кто стоит за всем этим. По крайней мере, пока не могу.
   – Дерек, скажите, что вы правы, – продолжал Хилдрет. – Тогда я сразу же проникнусь доверием к этому человеку. Но ничто не должно скомпрометировать нашу программу. Дуг прав – это наша основная задача. Требование секретности абсолютно и не допускает возражений. В противном случае можно распрощаться с надеждой преобразовать мир так, как этого хочет Америка. На самом деле, в общем-то, не имеет особого значения, что, по мнению самого Джэнсона, он делает. Можно только сказать, что этот парень понятия не имеет, во что вляпался. – Он взял чашку кофе и поднес ее к губам, надеясь, что никто не заметил, как дрожит рука. – И он не должен ни о чем узнать.
   Последние слова стали не столько констатацией факта, сколько приговором.
   – С этим я соглашусь, – сказал человек из госдепа. – Шарлотту уже поставили в известность?
   Через Шарлотту Энсли, помощника президента по национальной безопасности, держалась связь с Белым домом.
   – Я с ней переговорю сегодня же, – ответил сотрудник АНБ. – Есть какие-нибудь альтернативы?
   – Сейчас? Этот Джэнсон помимо своей воли забрел в зыбучие пески. Теперь ему уже ничем нельзя помочь, даже если бы мы захотели.
   – Все заметно упростится, если он не окажет сопротивления, – заметил аналитик РУМО.
   – Это бесспорно, – ответил Дерек Коллинз. – Но, если я сколько-нибудь знаю своих людей, Джэнсон просто так не сдастся. И он будет драться до конца.
   – В таком случае, необходимо предпринять чрезвычайные меры, – продолжал аналитик. – Если программа пойдет ко дну, если хотя бы один процент из нее будет обнародован, это уничтожит не только нас, это уничтожит все, что составляет смысл жизни для присутствующих здесь. Всё. Мир откатится на двадцать лет вспять, и это еще самый радужный, самый оптимистичный сценарий. Более вероятным последствием станет новая мировая война. Но только на этот раз мы потерпим поражение.
   – Бедный сукин сын, – заметил заместитель директора АНБ, листая досье Джэнсона. – Влип по самые уши.
   Помощник государственного секретаря поежился.
   – Самое страшное то, – мрачно добавил он, – что это же самое можно сказать про всех нас.

   Афины
   В греческом языке есть особое слово: nephos. Смог – подарок западной цивилизации своей колыбели. Загнанный в ловушку кольцом гор, прижатый к земле воздушными течениями, он отравлял атмосферу кислотой, ускоряя разрушение античных памятников и раздражая глаза и легкие четырем миллионам жителей города. В плохие дни смог ядовитым покрывалом ложился на Афины. Сегодня был как раз такой день.
   Сев на прямой рейс из Бомбея в Афины, Джэнсон оказался в Восточном терминале международного аэропорта Эллиникон. Он чувствовал себя так, словно внутри в нем все омертвело: он был одетым в костюм зомби, выполняющим полученный приказ. «На том месте, где должно быть сердце, у вас кусок гранита». Если бы это было правдой.
   Джэнсон непрерывно пытался связаться с Мартой Ланг, но пока что безрезультатно. Она заверила его, что по этому телефону он сможет ее найти, где бы она ни находилась: вызов поступит по выделенной линии на аппарат, стоящий у нее на письменном столе, а если она не ответит, после трех звонков переключится на сотовый телефон. Марта Ланг особо подчеркнула, что этот номер известен лишь троим. Однако пока что ответом Джэнсону было лишь электронное гудение свободной линии. Джэнсон позвонил в региональные отделения Фонда Свободы в Нью-Йорке, Амстердаме, Будапеште. «Мы не можем связать вас с мисс Ланг», – неизменно отвечали ему мягкими, как тальк, голосами. Джэнсон проявил настойчивость. Речь идет о деле чрезвычайной важности. Мисс Ланг просила его позвонить. Он ее близкий друг. Дело не терпит отлагательств. Оно имеет отношение лично к Петеру Новаку. Джэнсон перепробовал все подходы, все тактические приемы, но так ничего и не добился.
   «Ваше сообщение будет передано мисс Ланг», – каждый раз получал он ответ, выраженный одной и той же пассивной конструкцией. Но никто не мог передать настоящего сообщения, страшной и убийственной правды. Ибо что мог сказать Джэнсон мелким винтикам Фонда Свободы? Что Петер Новак погиб? Те, с кем он говорил, похоже, об этом еще не догадывались, и Джэнсон не собирался их просвещать.
   Проходя по Восточному терминалу, он услышал доносящийся из системы звукового оповещения аэропорта голос вездесущей американской поп-дивы, исполняющей вездесущий хит из вездесущего американского суперфильма. Вот каково быть путешественником в наши дни: смена впечатлений смягчается ощущением одинаковости.
   Ваше сообщение будет передано мисс Ланг.
   Джэнсон был взбешен! Ну где она? Ее что, тоже убили? Или – это предположение острой бритвой полоснуло его по глазам – она участвовала в этом ужасном, необъяснимом заговоре? А что, если Новака убили члены его собственной организации? Нельзя было просто так сбрасывать со счетов подобную гипотезу, несмотря на то что из нее следовал жуткий вывод: сам Джэнсон стал пешкой в руках заговорщиков. И вместо того, чтобы спасти человека, однажды спасшего ему жизнь, послужил орудием его гибели. Но это же безумие! В этом нет никакого смысла – абсолютно никакого. Зачем убивать человека, уже выслушавшего смертный приговор?
   В аэропорту Джэнсон взял такси до Метца, района Афин, расположенного к юго-западу от Олимпийского стадиона. Перед ним стояла нелегкая задача. Ему предстояло сообщить Марине Катсарис о том, что произошло, сообщить в личном разговоре, и эта мысль тяжелым камнем давила Джэнсону на грудь.
   От аэропорта до места назначения в центре города было добрых шесть миль; неуютно устроившись на заднем сиденье, где некуда было вытянуть ноги, Джэнсон устало оглядывался по сторонам. Шоссе, ведущее из пригорода Глифада, где находился Эллиникос, до россыпи холмов, на которой разместились Афины, представляло собой сплошную ленту конвейера автомобилей, добавлявших свои выхлопы к низко нависшей ядовитой туче двуокиси серы.
   Заметив маленькую цифру 2 в окошке счетчика, Джэнсон встретился взглядом с таксистом, приземистым крепышом с подбородком, покрытым черной нарождающейся щетиной, сбрить которую до конца невозможно.
   – У вас кто-то в багажнике? – спросил Джэнсон.
   – Кто-то в багажнике? – весело повторил таксист, гордясь знанием английского. – Ха! Когда я последний раз проверял, там никого не было, мистер! А почему вы спросили?
   – Потому что на заднем сиденье, кроме меня, никого нет. Так что я пытался понять, зачем вы включили счетчик на двойной тариф.
   – Простите, ошибся, – после секундной паузы уступил водитель.
   Все веселье с него как ветром сдуло. Он уныло щелкнул рычажком, что не только переключило счетчик на более низкий тариф, но и сбросило успевшие появиться на нем драхмы.
   Джэнсон пожал плечами. Это был извечный трюк афинских таксистов. Но в данном случае он означал только то, что водитель посчитал его слишком уставшим и рассеянным и поэтому решил пуститься на подобное мелкое мошенничество.
   Автомобильное движение в Афинах таково, что последняя миля поездки заняла больше времени, чем пять предыдущих. Улочки Метца извиваются на крутых склонах холма, и дома, построенные еще до войны – и до того, как население города начало расти словно на дрожжах, – напоминают о минувших, благословенных днях. Сложенные из желтого песчаника, крытые черепицей, с окнами, закрытыми красными ставнями. Внутренние дворики с растениями в горшках и винтовые лестницы, ведущие наверх. Дом Катсариса стоял на узкой улочке недалеко от Воулгареоса, всего в нескольких кварталах от Олимпийского стадиона.
   Джэнсон отпустил таксиста, заплатив ему две с половиной тысячи драхм, и позвонил в дверь, втайне надеясь, что ему не ответят.
   Дверь открылась почти сразу же, и он увидел Марину. Она была такой, какой Джэнсон ее помнил, – наверное, еще более красивой. Он окинул взглядом ее высокие скулы, кожу цвета меда, темно-карие глаза, ровные, шелковистые черные волосы. Округлившийся живот был едва заметен – еще один соблазнительный изгиб, едва намечающийся под свободным шелковым платьем.
   – Пол! – радостно воскликнула Марина.
   Но радость тотчас же испарилась, когда она увидела выражение его лица. Со щек схлынула краска.
   – Нет… – едва слышно произнесла она.
   Джэнсон промолчал, но его изможденный вид был красноречивее любых слов.
   – Нет, – выдохнула Марина.
   Ее начало трясти, лицо исказилось сперва в горе, затем в ярости. Джэнсон шагнул следом за ней во двор. Там, обернувшись, Марина ударила его по лицу. Она принялась хлестать его по щекам, со всей силы, с размаха, словно пытаясь расправиться с вестью, разрушившей ее мир.
   Удары были болезненными, но они не шли ни в какое сравнение со злостью и отчаянием, стоявшими за ними. В конце концов Джэнсон схватил Марину за запястья.
   – Марина, – глухим от горя голосом произнес он. – Марина, пожалуйста, не надо.
   Она посмотрела на него так, словно силой своего взгляда могла заставить его исчезнуть, а вместе с ним и опустошительное известие, принесенное им.
   – Марина, у меня нет слов, чтобы передать, как мне больно. – В такие моменты говорят штампами, не теряющими от этого своей искренности. Джэнсон зажмурился, тщетно стараясь найти слова сочувствия. – Тео вел себя как герой до самого конца. – Произнося эти фразы, он понимал, что они деревянные, ибо горе, объединившее их с Мариной, нельзя было выразить никакими словами. – Другого такого, как он, нет на свете. У меня на глазах он проделывал такое…
   – Mpa! Thee mou. – Резко высвободившись из его рук, Марина подбежала к балкону, выходящему на крошечный внутренний дворик. – Разве ты не понимаешь? Мне больше нет дела до всего этого. Мне нет никакого дела до всяких геройств спецназа, до ваших игр в индейцев и ковбоев. Мне на это наплевать!
   – Так было не всегда.
   – Да, – подтвердила Марина, – потому что когда-то я сама играла в эти игры…
   – О господи, то, что ты проделала в Босфоре, – невозможно передать словами!
   Та операция была проведена шесть лет назад, незадолго до того, как Марина уволилась из греческой разведки. Тогда была перехвачена крупная партия оружия, направлявшаяся для террористической группировки «17 Noemvri» («17 ноября»), и были схвачены те, кто ее сопровождал.
   – Профессионалы разведки до сих пор восхищаются, вспоминая об этом.
   – И только потом задаешься вопросом: а был ли в этом какой-то смысл?
   – Ты спасла человеческие жизни!
   – Спасла ли? Одну партию оружия перехватили. На ее место прибыла другая, переправленная другим путем. Полагаю, это только позволяет поддерживать высокие цены. Торговцы не остались внакладе.
   – Тео смотрел на это иначе, – тихо произнес Джэнсон.
   – Тео просто не дошел до такого взгляда на вещи. И теперь никогда не дойдет.
   У нее задрожал голос.
   – Ты винишь в случившемся меня.
   – Я виню себя.
   – Не надо, Марина.
   – Я ведь его отпустила, не так ли? Если бы я настояла, он бы остался. Разве ты в этом сомневаешься? Но я не настояла. Потому что, если бы он остался дома сейчас, все равно последовал бы другой вызов, потом следующий и следующий. А не соглашаться, никогда не соглашаться – это тоже убило бы Тео. Он был мастером своего дела. Я это знаю, Пол. Он этим очень гордился. Ну как я могла отнять у него это?
   – Нам всем приходится делать выбор.
   – И как я могла показать ему, что он мог бы добиться успеха и в чем-то другом? Что он был очень хорошим человеком. Что из него получился бы замечательный отец.
   – Он был настоящим другом.
   – Для тебя – да, – сказала Марина. – А ты для него?
   – Не знаю.
   – Он тебя любил, Пол. Вот почему он пошел с тобой.
   – Понимаю, – безжизненным голосом произнес Джэнсон. – Понимаю.
   – Ты для него означал весь мир.
   Джэнсон помолчал.
   – Марина, я так сожалею…
   – Это ты свел нас вместе. А теперь разлучил – разлучил так, как только и можно было нас разлучить.
   Черные глаза Марины с мольбой посмотрели на него, и вдруг у нее внутри словно рухнула какая-то плотина. Ее всхлипывания были звериными, дикими и безудержными; несколько минут она сотрясалась в конвульсиях. Наконец Марина упала на черный лакированный стул в окружении простой домашней обстановки, купленной вместе с Тео: светлый палас, свежевыкрашенный деревянный пол, маленький уютный домик, где она собиралась жить со своим мужем – где они хотели дать начало новой жизни. У Джэнсона мелькнула горькая мысль, что далекий островок в Индийском океане, разрываемый гражданской войной, лишил и его самого, и Тео радости отцовства.
   – Я не хотела, чтобы Тео уехал, – повторяла Марина. – Я никогда не хотела, чтобы он уезжал.
   Ее лицо было красным от слез, а когда она открыла рот, из распухших губ потекла струйка слюны. Гнев придавал Марине единственную точку опоры, и, когда он иссяк, она сломалась.
   – Знаю, Марина, – сказал Джэнсон, чувствуя, что и у него глаза становятся влажными. Увидев, что она вот-вот снова зальется слезами, он обнял ее, крепко прижимая к себе. – Марина…
   Джэнсон прошептал это имя как просьбу, как мольбу. Из окна комнаты открывался праздничный, солнечный вид; клаксоны недовольных водителей сливались в монотонный белый шум вечернего города. Людское море, спешащее домой к своим семьям: мужчины, женщины, сыновья, дочери – геометрия домашней жизни.
   Подняв взгляд, Марина посмотрела на Джэнсона сквозь линзы из слез.
   – Но Тео кого-нибудь освободил? Спас? Скажи, что его смерть не была напрасной. Скажи, что он спас человеческую жизнь. Скажи, Пол!
   Джэнсон сидел не шелохнувшись в кресле с плетеной спинкой.
   – Расскажи, что произошло, – сказала Марина, словно подробности случившегося могли помочь ей сохранить рассудок.
   Прошла целая минута, прежде чем Джэнсон смог собраться и заговорить, но потом он рассказал ей все. В конце концов, именно ради этого он и пришел сюда. Он был единственным, кто знал, как погиб Тео Катсарис. Марина хотела знать, должна была знать, и он ничего от нее не утаил. Однако, рассказывая, Джэнсон остро почувствовал, что его объяснение на самом деле почти ничего не объясняло. Существовало много вопросов, на которые у него не было ответов, и слишком многого он не знал. Но Джэнсон был уверен, что найдет эти ответы – или погибнет, пытаясь их найти.

   Отель «Спириос», расположенный в нескольких кварталах от площади Синтагма, был выстроен в изящном стиле международного курорта; кабины лифтов отделаны известняковым туфом с резиновым покрытием, двери покрыты шпоном из красного дерева, внутреннее убранство сверкало в рекламных проспектах, но обеспечивало лишь необходимые удобства.
   – Ваш номер будет готов через пять минут, – осторожно объяснил Джэнсону дежурный администратор. – Пожалуйста, посидите в вестибюле, мы вас позовем. Ровно пять минут, не больше.
   Пять минут, измеренные афинским временем, продлились не меньше десяти, но в конце концов Джэнсон получил карточку-ключ и поднялся на девятый этаж отеля. Последовательность действий была чисто автоматической: он вставил узкую карточку в щель, подождал, пока замигает зеленый светодиод, повернул ручку и толкнул массивную дверь внутрь.
   Джэнсон чувствовал себя очень уставшим, и дело было не только в тяжелом багаже. У него ныли спина и плечи. Встреча с Мариной, как он и ожидал, лишила его всех сил. Чувство утраты сблизило их, но только на краткий миг; он был непосредственной причиной случившегося, и от этого никуда нельзя было деться, а горе, которое каждый переживает по отдельности, становится вдвое тяжелее. Разве сможет Марина когда-нибудь понять, что он сам сходит с ума от страданий, винит во всем себя одного?
   Уловив в воздухе кислый запах пота, Джэнсон решил, что уборщицы только что ушли. И шторы на окнах были спущены, хотя в это время они еще должны были быть подняты. Но в своем рассеянном состоянии Джэнсон не сразу сделал те заключения, которые он был обучен делать без промедления. Горе полупрозрачной ширмой отгородило от него окружающий мир.
   Лишь когда его глаза привыкли к полумраку, он разглядел мужчину, сидящего в кресле спиной к окну.
   Вздрогнув, Джэнсон непроизвольно протянул руку к пистолету, которого у него не было.
   – Давненько мы с тобой вместе пили в последний раз, Пол, – сказал сидящий в кресле мужчина.
   Джэнсон узнал шелковистый, елейный голос, академически правильный английский с едва уловимым греческим акцентом. Никос Андрос.
   Его захлестнули воспоминания, лишь немногие из которых были приятными.
   – Я глубоко задет тем, что ты приехал в Афины и не сообщил мне об этом, – продолжал Андрос, поднимаясь с кресла и делая несколько шагов навстречу Джэнсону. – Я считал, мы с тобой друзья. Надеялся, ты непременно захочешь встретиться со мной, пропустить по стаканчику узо. Вспомнить былое, дружище. Я не прав?
   Рябые щеки, маленькие, юркие глазки: Никос Андрос принадлежал к минувшей эпохе в жизни Джэнсона, от которой он наглухо отгородился, уйдя со службы в Отделе консульских операций.
   – Мне наплевать, как ты сюда попал, – вопрос только в том, как ты предпочитаешь отсюда уйти, – сказал Джэнсон, бывший не в настроении для подобного панибратского веселья. – Самый быстрый способ – с балкона, и лететь девять этажей вниз.
   – Разве так встречают давнишнего друга?
   Черные волосы Андроса были решительно острижены под самый корень; его костюм, как всегда, был дорогим, аккуратно выглаженным, изящным: черный кашемировый пиджак, полуночно-синяя шелковая рубашка, мягкие туфли из лакированной телячьей кожи. От взгляда Джэнсона не укрылся длинный ноготь на мизинце Андроса, отращенный по моде афинских щеголей, показывавших этим свое презрение к физическому труду.
   – Друга? У нас с тобой, Никос, были совместные дела. Но это осталось в прошлом. Сомневаюсь, что сейчас у тебя есть товар, который мог бы меня заинтересовать.
   – У тебя совсем нет времени? Должно быть, ты человек очень занятой. Ну да ладно. Сегодня я пришел к тебе по делам исключительно благотворительным. Я не собираюсь продавать информацию. Я тебе ее отдам. Совершенно бесплатно.
   В Греции Никос Андрос был известен как хранитель национальных богатств. Куратор Пирейского археологического музея, предводитель крестовых походов за принятие программ сохранения культурных ценностей, он часто выступал в прессе по вопросам репатриации, постоянно подчеркивая, что именно благодаря ему были возвращены в страну знаменитые «Элгинские мраморные доски». Андрос проживал в вилле неоклассического стиля в Кифиссии, зеленом пригороде Афин, раскинувшемся на склонах горы Пендели, и считался колоритной фигурой в афинском высшем свете. Его познания в классической археологии делали его желанным гостем на приемах у состоятельных и влиятельных людей по всей Европе. Поскольку Андрос жил на широкую ногу и время от времени туманно намекал о большом наследстве, греки почтительно относились к нему как к anthropos kales trophes, человеку благородному.
   Но Джэнсон знал, что заботливый хранитель музея родился в семье хозяина обувной лавки из Фессалоник. Ему также было известно, что добытая с таким трудом общественная значимость Андроса была жизненно важна для его sub rosa[18] карьеры торговца информацией во время «холодной войны». В те годы Афины были центром разведывательных сетей как ЦРУ, так и КГБ; людей постоянно тайно переправляли через пролив Босфор, а на Балканском полуострове рождались сложные комбинации, влиявшие на судьбы государств находящегося по соседству Ближнего Востока. Андрос мастерски держался в стороне от крупной игры великих держав; он был склонен отдавать предпочтение той или другой стороне не более, чем биржевой маклер, обслуживающий нескольких клиентов.
   – Если у тебя есть, что мне сказать, – бросил Джэнсон, – говори и убирайся ко всем чертям.
   – Ты меня разочаровал, – заметил Андрос. – Я всегда считал тебя человеком образованным, светским, воспитанным. И уважал тебя за это. Работать с тобой было гораздо приятнее, чем с другими.
   Со своей стороны, Джэнсон вспоминал дела, провернутые с Андросом, как самые выматывавшие душу. Было гораздо проще работать с теми, кто понимал стоимость услуги и довольствовался прямым равноценным обменом. Напротив, Андросу мало было одних денег; он требовал, чтобы его хвалили, умасливали. Джэнсон прекрасно помнил бесконечные надоедливые просьбы достать редкие сорта узо. Затем были шлюхи, молодые девушки, а иногда и юноши, появлявшиеся вместе с Андросом в самых неподходящих местах. До тех пор пока сам Андрос был в безопасности, ему было наплевать, ставит ли он под угрозу безопасность других, а также целостность сетей, с которыми ему приходилось иметь дело.
   Во время «xолодной войны» Никос Андрос сколотил себе состояние на спекуляциях; это было так просто. Джэнсон глубоко презирал подобных людей, но, хотя он никогда не позволял себе выказывать свое презрение тогда, когда от них еще могли потребоваться услуги, те времена остались в далеком прошлом.
   – Кто тебя послал? – резко спросил Джэнсон.
   – Ну вот, – делано возмутился Андрос. – Теперь ты ведешь себя как kolinos eglimatias, простой головорез – представляющий собой опасность как для окружающих, так и для себя самого. Знаешь, знающие тебя делятся на тех, кто полагает, что ты сильно изменился после Вьетнама… и тех, кто знает, что этого не произошло.
   Джэнсон заметно напрягся.
   – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.
   У Андроса вспыхнуло лицо.
   – Ой ли? С того времени у тебя осталось немало врагов, многие из которых продолжают заниматься тем же, чем когда-то занимался ты сам. И среди них есть те, которые никак не могут тебя простить. В своих путешествиях мне доводилось встречаться с двумя-тремя людьми, которые, после бутылки-двух узо, прямо заявляли, что считают тебя чудовищем. Говорят, именно благодаря твоим показаниям в суде военного трибунала твоего непосредственного командира расстреляли за преступления во время войны – несмотря на то что ты сам вел себя так же, если не хуже. Странное у тебя чувство справедливости – всегда нацелено наружу, словно орудие на крепостной стене.
   Шагнув вперед, Джэнсон положил руку Андросу на грудь и яростно впечатал его в стену. Сознание наполнилось недовольным ропотом – тотчас же умолкшим, подчинившись силе воли. Он должен сдержаться.
   – Так что ты хочешь мне сказать, Андрос?
   В глазах грека сверкнуло что-то похожее на ненависть, и Джэнсон впервые почувствовал, что его презрение к Андросу было взаимным.
   – С тобой хотят встретиться твои бывшие хозяева.
   – Кто это сказал?
   – Вот и все, что меня попросили передать. Меня попросили сказать тебе, что им необходимо с тобой поговорить. Они хотят, чтобы ты к ним заглянул.
   «Заглянул» – мастерская формулировка, чей истинный смысл был понятен Андросу как никому другому. «Заглянуть» – предстать перед лицом начальства, подвергнуться дотошным расспросам, допросам или любой другой форме общения, которую оно сочтет нужной.
   – Ты говоришь чушь. Если бы руководство Кон-Опа хотело со мной встретиться, оно не стало бы передавать свою просьбу через такого изнеженного пройдоху, как ты. Ты из тех, кто может работать на кого угодно. И мне бы хотелось узнать, мальчик на побегушках, кто сегодня твой настоящий хозяин.
   – Значит, ты считаешь меня мальчиком на побегушках.
   – А ты никогда ничем иным и не был.
   Андрос улыбнулся, и его глазки скрылись в паутине морщинок.
   – Знаешь ли ты, как родился марафонский бег? В пятом веке до нашей эры захватчики-персы высадились у прибрежного города Марафон. Мальчишке-посыльному Фидиппиду поручили сбегать в Афины, чтобы вызвать войско. Армия афинян неожиданно напала на противника, в четыре раза превосходившего ее числом, и то, что казалось самоубийством, обернулось впечатляющей победой. Тысячи персов погибли на поле боя. Но остальные бежали на свои корабли, чтобы попытаться напасть непосредственно на Афины. Потребовалось снова отправить тайное сообщение в Афины, чтобы известить о победе и предупредить о надвигающейся опасности. И снова это важное поручение доверили Фидиппиду. Заметь, он сам с раннего утра был на поле боя, в тяжелых доспехах. Неважно. Мальчик побежал, побежал так быстро, как только несли его ноги, пробежал все двадцать шесть миль, передал послание и рухнул на землю бездыханным. Так что у греческих мальчишек-посыльных славные традиции.
   – Неожиданное нападение и тайное сообщение – понимаю, почему тебя так тронула эта история. Но ты не ответил на мой вопрос, Андрос. Почему выбрали именно тебя?
   – Просто потому, друг мой, что я оказался рядом. – Андрос снова улыбнулся. – Мне приятно тешить себя мыслью, что именно эти слова произнес, задыхаясь, перед смертью древнегреческий мальчик. Нет, Джэнсон, ты ничего не понял. В данном случае послание передал тот, кто смог определить местонахождение адресата. В воздух поднялись тысячи почтовых голубей – но только этот прибыл к месту назначения. Похоже, к тому времени, когда твои бывшие коллеги проведали о том, что ты прибыл в нашу страну, они потеряли твой след. И им понадобился я, со своими разветвленными связями. А у меня есть знакомые практически во всех отелях, taverna, kapheneion и ouzeri[19] в этой части города. Я всего лишь сказал одно слово и получил ответ. Неужели ты полагаешь, что американский атташе может работать так быстро? – Андрос обнажил ряд острых, ровных зубов – зубов хищника. – Впрочем, на твоем месте я бы волновался не столько насчет певца, сколько насчет самой песни. Видишь ли, начальству так не терпится встретиться с тобой, потому что оно очень хочет получить от тебя кое-какие разъяснения.
   – Какие разъяснения?
   Андрос театрально вздохнул.
   – В связи с твоей недавней деятельностью возникли определенные вопросы, требующие немедленных разъяснений. – Он пожал плечами. – Слушай, мне ничего об этом не известно. Я просто повторяю текст, который мне дали, подобно престарелому актеру в одной из наших epitheorisi, мыльных опер.
   Джэнсон презрительно рассмеялся.
   – Ты лжешь.
   – Не груби.
   – Мое бывшее руководство ни при каких обстоятельствах не доверило бы тебе подобное поручение.
   – Потому что я outheros? Посторонний? Но, как и ты, я переменился. Теперь я совсем другой человек.
   – Ты – другой человек? – рассмеялся Джэнсон. – Едва ли другой. Едва ли человек.
   Андрос внутренне напрягся.
   – Твое бывшее руководство… теперь является моим руководством.
   – Опять ложь.
   – Нет, не ложь. Мы, греки, люди agora, рынка. Но ведь рынка не бывает без конкуренции. Открытый рынок, свободная конкуренция, а? Эти слова постоянно на устах у ваших политиков. Наш мир сильно переменился за последнее десятилетие. Раньше конкуренция была очень острой. Теперь agora принадлежит вам одним. Вы полностью владеете рынком, продолжая называть его «свободным». – Он склонил голову набок. – Так куда податься простому человеку? Мои былые восточные клиенты открывают свои кошельки, но оттуда вылетает только полудохлая моль, да и то не всегда. Главный вопрос, который интересует их разведку, – это хватит ли предстоящей зимой топлива на отопление московских домов. Я для них стал непозволительной роскошью.
   – В КГБ осталось достаточно сторонников твердой линии, которые смогли бы по достоинству оценить твои услуги.
   – Какой толк от сторонников твердой линии, если у них нет твердой валюты? Пришло время решить, с кем ты, правда? По-моему, ты сам постоянно повторял мне это. И я предпочел принять сторону – какое у вас на этот счет очаровательное выражение? – длинных зеленых купюр.
   – Ты всегда был на этой стороне. Деньги – единственное, чему ты хранил верность.
   – Мне становится очень больно, когда ты так говоришь. – Андрос изогнул брови. – Я начинаю казаться себе дешевым.
   – Андрос, какую игру ты ведешь? Ты пытаешься убедить меня в том, что состоишь в штате американской разведслужбы?
   Глаза грека вспыхнули гневом и недоверием.
   – Неужели ты думаешь, что я стал бы хвалиться перед своими друзьями тем, что выполняю работу для этой теплой и мягкой сверхдержавы? Ты можешь представить себе, чтобы грек хвастал такими вещами?
   – А почему бы и нет? Как и подобает настоящему игроку, ты стараешься придать себе побольше значимости…
   – Нет, Пол. Это сделало бы меня в глазах моих друзей americanofilos, прихвостнем дяди Сэма.
   – И что в этом такого плохого?
   Андрос с сожалением покачал головой.
   – От других я бы еще мог ожидать подобных заблуждений. Но только не от такого умудренного опытом человека, как ты. Греческий народ ненавидит Америку не за то, что она делает. Он ненавидит ее такую, какая она есть. Дядю Сэма здесь терпеть не могут. Но, возможно, мне не следует так удивляться твоей наивности. Вы, американцы, никогда не могли постичь сущность антиамериканизма. Вы так хотите, чтобы вас любили, что никак не можете взять в толк, почему никто не питает к вам любви. Задайте самим себе вопрос, почему во всем мире ненавидят американцев, или это недоступно вашему пониманию? Человек надел тяжелые сапоги и недоумевает, почему муравьи у него под ногами ненавидят и боятся его – он ведь не питает к ним ничего подобного!
   

notes

Примечания

1

   ФОК – Фронт освобождения Кагамы.

2

   Федеральное управление гражданской авиации. (Здесь и далее прим. перев.)

3

   Отверженных (фр.).

4

   Сунь Цзы – китайский полководец и военный теоретик V в. до н. э., автор первого дошедшего до наших дней трактата об истории войн.

5

   «Форчун» – ведущий экономико-политический журнал США. Ежегодно публикует данные о крупнейших американских корпорациях, акционерных компаниях и банках.

6

   Агентство национальной безопасности США, крупнейшая правительственная организация, занимающаяся проблемами передачи информации (приблизительным российским аналогом является ФАПСИ).

7

   Да примет его Аллах, да приветствует (араб.).

8

   «Морские львы» – подразделения сил специального назначения ВМС США, предназначенные для ведения разведки и диверсионных действий на морском и речном побережье и в портах.

9

   Так американцы называли южновьетнамских повстанцев, получавших поддержку вооруженных сил ДРВ во время войны во Вьетнаме.

10

   Так американцы во время войны во Вьетнаме первоначально называли членов военной организации Фронта национального освобождения Южного Вьетнама, а позже – любого вьетнамца из враждебного лагеря, в том числе и гражданских лиц.

11

   «Пояс ржавчины» – промышленные районы США на Северо-Востоке и Среднем Западе, особенно районы металлургической и автомобильной промышленности, в которых часто наблюдается спад промышленного производства.

12

   Куб Некера – изометрический рисунок проволочной конструкции куба, пример изометрической двусмысленности.

13

   Американские актеры, снимавшиеся в комическом сериале о мальчике Энди Харди.

14

   GPS – Global Positioning System, глобальная система позиционирования, позволяющая с помощью спутников точно определить местонахождения объекта на земле, на море, в воздухе и даже в космосе.

15

   По Фаренгейту.

16

   Лингва франка, общепонятный смешанный язык.

17

   Силиконовая долина – название района на западе штата Калифорния, где сконцентрированы высокотехнологичные производства.

18

   Конфиденциальной (лат.).

19

   Тавернах, кафе и рюмочных (греч.).
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать