Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Дорога в Омаху

   Драматизм и юмор, глубокий социально-политический анализ и занимательность сюжета – всё это читатель найдёт в романе всемирно известного Роберта Ладлэма «Дорога в Омаху», повествующего об удивительных приключениях генерала Маккензи Хаукинза и его друга Сэма Дивероу, выступивших в защиту одного из индейских племён, проживающих в резервации.


Ладлэм Роберт Дорога в Омаху

   Посвящается Генри Саттону,
   моему крестному отцу,
   замечательному актеру,
   прекрасному другу
   и выдающемуся человеку

Предисловие

   Несколько лет назад из-под пера автора этих строк вышел роман «Дорога на Гандольфо». Согласно предерзостному замыслу моему, он должен был потрясти буквально весь мир. Представьте только: я собирался предать гласности историю, поведанную мне слугами самого сатаны, выползшими на свет божий из преисподней, чтобы осуществить чудовищное злодеяние, которое, продемонстрировав наглядно, что и высочайшие духовные пастыри наши столь же беззащитны в эти дни, как и простой люд, повергло бы в шок всех без исключения верующих – и мужчин, и женщин, вне зависимости от исповедуемого ими религиозного учения. Основой сюжета служил рассказ о похищении папы римского Франциска I, пользовавшегося всеобщей любовью и искренним почитанием рядовых граждан.
   Улавливаете ход моих рассуждений? Если да, то вам придется признать, что фабула и впрямь крута. Однако, вопреки воле писателя, в действительности все получилось по-иному. Я взглянул случайно на свой рассказ с другой стороны и чуть не задохнулся от смеха, хотя и сознавал, сколь непристойно вести себя так по отношению к той глубокой идее, что побудила меня приступить к работе над этой книгой.
   Короче, в голову мою закралась крамольная мысль: а вдруг зачинщик тягчайшего преступления – при жизни ставший легендой в армейских кругах боевой офицер, низвергнутый с пьедестала политиканами за брошенный им в открытую вызов их лицемерию, – вовсе не столь уж плохой человек? И что, если высокочтимый папа римский ничего не имел против своего похищения, разумеется, при условии, что не надо будет строго придерживаться нудной повестки дня, диктуемой интересами ватиканской политики, тратить свое время и силы на благословение толп, жаждущих попасть в царствие божие, жертвуя на церковь, и он сможет на расстоянии успешно справляться с делами папского престола, занятого его двойником-кузеном – второразрядным актером из вспомогательной труппы оперного театра «Ла Скала»? Как видите, это уже совершенно иной расклад.
   Я слышу, как вы осуждаете меня: он предал самого себя, пустив свой челн совсем не по той реке! Но никак не пойму, о какой реке идет речь. Уж не о той ли, из коей черпаю я снотворное для себя? А может, о Стиксе, Ниле или Амазонке? Ибо Колорадо[1] в данном случае отвергается напрочь: там меня наверняка уже давно повесили бы на одной из белоснежных прибрежных скал по обвинению в кощунстве.
   Не знаю, совершал я предательство или нет, но мне известно другое: на протяжении тех лет, что прошли после публикации «Дороги на Гандольфо», многие читатели, нередко угрожая мне физической расправой, задавали мне вопрос в письмах и по телефону: «Что стало потом с теми клоунами?» Понятно, они имели в виду исключительно участников преступления, но никак не высочайшую особу, добровольно согласившуюся стать жертвой насильников.
   Скажу откровенно: все это время «клоуны» жили в ожидании, когда я придумаю наконец что-то не менее сногсшибательное, чем та умопомрачительная концепция, что предопределила более чем специфический характер вышеупомянутого произведения. И рассчитывали они на меня не зря. Как-то ночью одна из скромных муз моих, словно осведомленная о таившейся где-то в моем подсознании мысли, воскликнула в восторге: «Право же, вы созрели уже для нового подвига!»
   И бедный глупец писатель решился-таки с той же бесцеремонностью, с какой некогда при написании «Дороги на Гандольфо» вторгся он в сферу религии и экономики, действовать и во время работы над этим столь же научным трудом – естественно, при неукоснительном соблюдении уважения к закону и судебной системе своей родины.
   Да и кто бы отважился на иное? Во всяком случае, не мой и не ваш адвокат.
   При беллетристическом описании достоверных, хотя и не подтвержденных документально событий я, следуя указаниям музы своей, вынужден был обращаться к смежным с историей дисциплинам, чтобы придать сей удивительной истории неопровержимо правдивый характер. Особая точность требовалась от меня, когда дело касалось Блэкстона.
   Вынесенная же мною из собственного опыта мораль, позволяющая придерживающемуся ее субъекту вести жизнь, не ведая страха, состоит примерно в следующем.
   Держитесь подальше от зала судебных заседаний, если вы не сумели загодя подкупить судью или же, при особо неблагоприятных обстоятельствах, заручиться поддержкой моего адвоката, что, впрочем, вам никак не удастся, ибо он и так не знает ни минуты покоя, спасая меня от тюрьмы.
   И, обращаясь в заключение к моим друзьям из адвокатов – и не только к ним, но и к актерам и к закоренелым убийцам, словно все они связаны единою цепью, – я прошу их не слишком строго судить меня, когда в романе рассматриваются деликатнейшие вопросы юриспруденции, оказывающиеся, однако, на практике не столь уж и деликатнейшими и являющиеся к тому же вовсе и не вопросами. Тем более что, несмотря ни на что, мой неаккуратный внешне подход к подобной проблематике в действительности, может статься, по сути своей вполне аккуратен.

   Роберт Ладлэм

Пролог

   Пламя с ревом рвалось в ночное небо, отбрасывая плотные трепетные тени на раскрашенные лица индейцев, собравшихся вокруг костра. Вождь племени, высоченного роста, облаченный в подобающее его сану одеяние и свисавший до земли головной убор из перьев, воскликнул громким, полным властного величия голосом:
   – Я пришел сказать вам, что белый человек грехами своими лишь прогневил злых духов, кои и сожрут его перед тем, как предать огню вечного проклятия! Верьте, братья, сестры, сыновья и дочери мои, день расплаты близок, мы победим!
   Речь его, однако, вызвала кое у кого недоумение: оратор-то и сам ведь был белый.
   – Откуда он такой взялся? – спросил шепотом пожилой индеец из племени уопотами сидевшую рядом с ним скво.[2]
   – Тш-ш! – зашикала та. – Он привез нам целый грузовик сувениров из Китая и Японии. Так что не мути зря воду, Орлиное Око!

Глава 1

   Маленький убогий кабинет, обосновавшийся на верхнем этаже правительственного здания в стародавние времена, до появления здесь его нынешнего обитателя пустовал ровно шестьдесят четыре года и восемь месяцев. И вовсе не потому, что с этим помещением были связаны какие-то страшные тайны или под его обшарпанным потолком витали вынырнувшие из прошлого злобные духи. Просто на комнатенку никто не претендовал. Да и чем могла бы привлечь кого-то эта каморка, располагавшаяся даже, строго говоря, не на верхнем этаже… а в своеобразной надстройке, куда вела узкая деревянная лесенка вроде той, по которой жены нью-бедфордских[3] китобоев взбирались на балкон в надежде увидеть корабли своих ахавов[4], благополучно возвращающихся домой с гневливого океана.
   В летние месяцы внутри было душно, потому что в кабинете имелось всего одно оконце. Зимой же там свирепствовал холод: деревянный каркас продувался насквозь, а окно, не поддавшееся многократным попыткам законопатить его, постоянно дребезжало, позволяя студеным ветрам свободно разгуливать по помещению, будто они тут желанные гости. Последним законным обитателем этой своеобразной мансарды со скудной мебелью, купленной на рубеже столетий, и с по-сибирски суровым микроклиматом, не прибавлявшим ей популярности, был трудившийся здесь в качестве государственного служащего некий не вызывавший доверия начальства индеец, позволивший себе безрассудство выучиться читать по-английски и заявивший своим шефам, в грамоте не столь уж сильным, что ряд регламентаций, установленных для резервации племени навахо, слишком суров. Говорили, будто человек этот так и умер там в холодном январе 1927 года, и его не обнаружили до мая, когда потеплело и воздух внезапно «заблагоухал».
   Нетрудно догадаться, что пресловутое здание занимало Всеамериканское бюро по делам индейцев.
   Что же касается нынешнего обитателя этого помещения, то разыгравшаяся некогда трагедия не только не отпугнула его от кабинета, но, напротив, скорее послужила побудительным мотивом разместиться в нем. И теперь над конторкой, едва ли заслуживавшей такого названия, поскольку маленькие выдвижные ящики давно исчезли, а скругленная крышка застревала посередине, одиноко горбился новый хозяин – облаченный в несуразный серый костюм легендарный генерал Маккензи Хаукинз, герой трех войн и кавалер двух присуждаемых конгрессом почетных медалей. Высокого роста, с поджарой мускулистой фигурой, стальными глазами и загорелым, продубленным лицом, изрезанным глубокими морщинами, свидетельствовавшими о его годах, он вновь вступил в схватку. Но на этот раз, впервые в своей жизни, не с врагами столь горячо любимых им Соединенных Штатов Америки, а с самим правительством. Из-за того, что произошло сто двенадцать лет назад.
   Не важно, сколько времени минуло с той поры, думал он, поворачиваясь на скрипучем вращающемся стуле к столу, заваленному старыми папками в кожаных переплетах и картами. Главное – это сделали те же самые подонки, что расправились и с ним: сорвали с него погоны и вышвырнули вон из армии пастись на лугу. Они всегда одни и те же, в какие бы одежды ни рядились – во фраки ли поверх рубашек с жабо, как сто лет назад, или в нынешние ублюдочно-элегантные костюмы в обтяжку. Все они мерзавцы! Для таких и веревки не жалко!
   Генерал потянул за цепочку лампы под зеленым абажуром и на гибкой ножке, похожей на гусиную шею, – подобные светильники вошли в моду в начале двадцатых годов, – и с большой лупой в правой руке принялся изучать карту. Потом снова повернулся к обветшалому бюро и перечитал подчеркнутый им параграф документа, взятого из папки с давно уже истлевшими тесемками. С широко раскрытыми, сверкающими от возбуждения глазами он потянулся к некоему раструбу – единственному имевшемуся в его распоряжении средству связи, – установка телефона могла бы вызвать подозрения в отношении его не вполне научных изысканий, – дважды дунул в него знак срочного вызова и стал ждать ответа. Через тридцать восемь секунд из допотопного переговорного устройства послышался дребезжащий голос:
   – Да, Мак?
   – Хизелтайн, я нашел!
   – Дуй в эту штуку не так сильно, ладно? Боюсь, моя секретарша подумала, что это свистят мои зубные протезы.
   – Она вышла?
   – Так точно! – подтвердил Хизелтайн Броукмайкл, директор Всеамериканского бюро по делам индейцев. – А что случилось?
   – Я же сказал: я нашел!
   – Что нашел?
   – Грязнейшее дело, которое обстряпали эти юродивые – те самые, что заставили нас облечься в гражданское тряпье, старина!
   – С удовольствием бы прищучил я их всех! Где и когда это произошло?
   – В Небраске. Сто двенадцать лет назад.
   Молчание. Потом недоуменное восклицание:
   – Мак, но нас же тогда там не было! Ни меня, ни тебя!
   – Не имеет значения, Хизелтайн: дерьмо всегда дерьмо. Эти ублюдки сотворили с ними то же, что и с нами – с тобой и со мной – сто лет спустя.
   – С кем это «с ними»?
   – С отпрысками могауков[5], именующими себя уопотами. Эти индейцы поселились на территории Небраски в середине прошлого века.
   – И что же дальше?
   – Пора заняться секретными архивами, генерал Броукмайкл.
   – И не заикайся ни о чем подобном! Доступ туда закрыт.
   – Но не тебе, генерал. Мне недостает лишь нескольких деталей, чтобы свести концы с концами.
   – Зачем?
   – Да затем, что уопотами имеют законное право владеть землей и воздухом как в Омахе, штат Небраска, так и вокруг нее.
   – Ты с ума сошел, Мак! Это же зона, подведомственная командованию стратегической авиации!
   – Мне надо всего пару-другую страниц, затерявшихся где-то в архивах, и тогда у меня в руках окажутся все нужные факты. Итак, до встречи в подвалах архивов, генерал Броукмайкл! Или, может, мне величать тебя, как, впрочем, и себя, сопредседателем Комитета начальников штабов? Если я прав, – а я, черт побери, уверен, что прав, – мы так зажмем Пентагон с Белым домом, что вся эта свора и пикнуть не посмеет.
   – Хорошо, Мак, я впущу тебя туда, но сам слиняю, – ответил Хизелтайн после короткой паузы. – Буду себе преспокойненько ждать в сторонке, когда же ты известишь меня о возвращении мне мундира.
   – Согласен. Кстати, все, что удалось мне раскопать здесь, я забираю с собой в Арлингтон. Ну а что касается бедолаги, который скончался в этой крысиной норе и оставался там, пока аромат не дошел до первого этажа, то умер он не зря!
* * *
   Оба генерала медленно пробирались среди металлических стеллажей секретных архивов. Оплетенные паутиной лампы светили так тускло, что им приходилось полагаться исключительно на карманные фонарики, которые они прихватили с собой. Остановившись у седьмого ряда, Маккензи Хаукинз направил луч света от своего фонарика на старинный фолиант в потрескавшемся кожаном переплете.
   – Думаю, Хизелтайн, это именно то, что мне нужно.
   – Хорошо. Но выносить его отсюда нельзя!
   – Ясно, генерал! И посему я ограничусь лишь несколькими снимками, после чего поставлю его на место.
   Хаукинз извлек из кармана пиджака пользующийся успехом у шпионов миниатюрный фотоаппарат с микропленкой.
   – Сколько у тебя катушек? – поинтересовался бывший генерал Хизелтайн Броукмайкл, когда Маккензи перетащил огромный том на стальной стол в конце прохода.
   – Восемь, – ответил Хаукинз, открывая на нужном месте древний, с пожелтевшими страницами, фолиант.
   – У меня тоже есть парочка – на случай, если тебе не хватит. Не то чтобы меня очень вдохновляла твоя затея, но если имеется хоть какая-то возможность поквитаться с Этелредом, я принимаю твои правила игры.
   – Я думал, вы помирились, – бросил Маккензи, переворачивая страницу за страницей и отщелкивая кадры.
   – Этому не бывать!
   – Но ведь Этелред тут ни при чем, во всем виноват этот гадкий мальчишка-адвокатишка из управления генерального инспектора, придурок с гарвардским дипломом Сэм Дивероу. Это из-за допущенной им ошибки заварилась каша, а не из-за Броуки Второго. Откуда тому парню было знать, что Броукмайклов – двое? Вот он и перепутал вас.
   – Дерьмо собачье! Но и Броуки Второй не лучше: взял да и ткнул пальцем в меня!
   – Думаю, ты неправ, но мы с тобой здесь не для того, чтобы обсуждать все это… Броуки, мне нужен следующий или один из соседних томов. На его корешке должна еще стоять римская цифра «сто двенадцать». Принеси его, а?
   Как только директор Всеамериканского бюро по делам индейцев вернулся к металлическим стеллажам, Хаук вырезал извлеченной из кармана опасной бритвой пятнадцать страниц подряд и запихнул их торопливо за пазуху.
   – Я никак не могу его разыскать, – послышался голос Броукмайкла.
   – Не важно, я уже нашел, что искал.
   – Ну и что теперь, Мак?
   – А теперь надо набраться терпения, Хизелтайн. Мне потребуется время, много времени – может быть, год или около того: я должен обставить все так, чтобы комар носа не подточил.
   – Что ты имеешь в виду?
   – Судебное дело, которое я намерен возбудить против правительства Соединенных Штатов, – произнес Хаукинз, доставая из кармана помятую сигару и закуривая ее с помощью зажигалки времен Второй мировой войны. – Ты же, Броуки Первый, жди и наблюдай.
   – Боже милостивый, но зачем?.. И брось дымить: курить здесь нельзя!
   – Знаешь, Броуки, ты и твой кузен Этелред всегда слишком рабски следовали уставу, а когда тот расходился с жизнью, вы искали подходящую статью где-нибудь еще. Но есть нечто такое, чего не найти ни в уставе, ни в других руководствах, проштудированных вами. Это сидит где-то в тебе, в печенках. Человек интуитивно чувствует, что правильно, а что – нет, что хорошо и что – плохо. Все очень просто: само нутро подсказывает тебе, как поступить.
   – Да о чем ты, черт возьми?
   – Тебе вдруг приходит внезапно в голову, что надо почитать кое-что и помимо уставов – то, что вовсе не предназначено для тебя. И что хранится в секретных архивах, таких, как вот этот.
   – Мак, я ни черта не понимаю!
   – Дай мне годик, от силы два, Броуки, и тогда поймешь. Я должен до конца довести свое дело. Чтобы было все по-настоящему честно и справедливо.
   С этими словами генерал Маккензи Хаукинз направился между стеллажами к выходу.
   «Черт возьми, – сказал он про себя, – теперь-то я всерьез возьмусь за дело! Ждите меня, славные уопотами. Я – ваш!»
   Прошел двадцать один месяц, и тем не менее, как оказалось, Повелителя Грома, вождя уопотами, в резервации вовсе не ждали.

Глава 2

   Стиснув зубы, сердито сверкая глазами, глава Соединенных Штатов решительно, все убыстряя шаг, направлялся в бронированный отсек подземного комплекса Белого дома. В считаные секунды он обогнал своих спутников. Высокая худощавая фигура была наклонена вперед, словно в лицо президенту дул ураганный ветер. Весь вид его говорил о том, что он спешил на передовые позиции, чтобы лично убедиться в понесенных его войсками потерях и тут же разработать стратегию дальнейших действий по отражению натиска вторгшихся в его владения орд. Было в нем что-то и от Жанны д’Арк, лихорадочно обдумывающей план вылазки из осажденного Орлеана, и от Генриха V, уверенного в своей уже недалекой победе в битве при Азенкуре.[6]
   Добравшись до ситуационной комнаты, оборудованной в одном из самых нижних этажей Белого дома, он распахнул одну из дверей и шагнул в помещение. Остальные, трусившие рысью чуть позади, ворвались, запыхавшись, внутрь следом за ним.
   – Пораскинем-ка мозгами, ребята! – рявкнул он. В ответ воцарилось молчание, нарушенное, впрочем, вскоре высоким дрожащим голосом дамы:
   – Я не думаю, что это подходящее место для заседания, господин президент!
   – Почему?
   – Это же мужской туалет!
   – О?.. Но как в таком случае вы здесь оказались?
   – Я шла за вами, сэр.
   – Вот те на! Произошло небольшое недоразумение. Весьма сожалею. Пойдемте отсюда!
   Омываемый боковым светом большой круглый стол отбрасывал неровные блики. На его полированной деревянной поверхности застыли тени сидевших неподвижно людей, чьи недоуменные лица были обращены к тощему человеку в очках, стоявшему за спиной президента перед переносной доской, на которой он начертал цветными мелками многочисленные диаграммы. Подобные наглядные пособия мало что могли дать двум членам команды по кризисным ситуациям, поскольку они не различали цветов. Растерянное выражение на моложавом лице вице-президента – вовсе не внове, поэтому им можно было бы и пренебречь, но с растущим беспокойством председателя Комитета начальников штабов уже нельзя было не считаться.
   – Черт возьми, Уошбам, я не… – начал было председатель.
   – Это Уошберн, генерал.
   – Очень мило. Но я не вижу, где пролегает установленная законом граница.
   – Она обозначена оранжевым.
   – Где же она?
   – Я же сказал уже: она обозначена оранжевым цветом.
   – Покажите.
   Головы повернулись на голос президента.
   – Черт побери, Зэк, ты что, плохо видишь?
   – Здесь темно, господин президент.
   – Не настолько, Зэк, я вот все вижу прекрасно.
   – Признаюсь, у меня некоторые затруднения со зрением, – промолвил генерал, понижая голос. – Я не различаю некоторых цветов.
   – Каких именно, Зэк?
   – Давайте я скажу! – воскликнул сидевший рядом с председателем Комитета начальников штабов вице-президент, чью голову венчали похожие на паклю волосы. – Он дальтоник.
   – Но ты же солдат, Зэк.
   – Данное отклонение от нормы выяснилось совсем недавно, господин президент!
   – А у меня вот это обнаружили довольно-таки давно, – не унимался легко возбудимый наследник Овального кабинета. – Собственно говоря, потому-то я и не служил в армии. Я бы отдал все на свете, чтобы устранить этот недостаток.
   – Неужто не надоело заниматься тягомотиной? – вступил в разговор смуглый директор Центрального разведывательного управления. Голос его звучал негромко, но полузакрытые веками черные глаза смотрели сурово. – Пора кончать с этим, простите меня, бардаком.
   – Право же, Винсент, – вмешался президент, – зачем прибегать к таким выражениям? Здесь же леди.
   – Ваше замечание едва ли уместно, господин президент: дама прекрасно знакома с забористой речью! – Директор ЦРУ мрачно улыбнулся свирепо воззрившейся на него даме и затем обратился к человеку у переносной доски по имени Уошберн: – Вы наш эксперт по юридическим вопросам. Так что же стряслось?
   – Так-то лучше, Винни, – не удержался президент. – Ты мне нравишься.
   – Рад служить!.. Продолжайте, господин юрист. Насколько глубоко увязли мы в дерьме и в связи с чем?
   – Прелесть, Винни!
   – Пожалуйста, босс, нам всем тут не по себе, все мы нервничаем. – Директор ЦРУ, подавшись вперед, устремил обеспокоенный взор на лицо советника президента по юридическим вопросам.
   – Отложите, пожалуйста, мел и сообщите нам поконкретнее, что все-таки произошло. Сделайте милость, не заставляйте нас томиться здесь целую неделю.
   – Как вам угодно, мистер Манджекавалло, – ответил юрист, кладя цветной мелок на выступ доски. – Я всего лишь пытался продемонстрировать графически исторические прецеденты, представляющие собой определенный интерес ввиду тех изменений в законах, которые затрагивают интересы индейской нации.
   – Какой нации? – произнес вице-президент высокомерным тоном. – Мы можем говорить в данном случае лишь о племенах, но никак не о нациях, не так ли?
   – Продолжайте, – сказал директор ЦРУ юристу. – Замечание вице-президента к делу не относится.
   – Итак, я уверен, что все вы помните поступившую от нашего осведомителя в Верховном суде информацию, касавшуюся отсталого, вконец обнищавшего индейского племени, которое обратилось в суд с петицией по поводу некоего соглашения с федеральным правительством, якобы утерянного или украденного сотрудниками спецслужб. Если этот документ будет найден, то индейцы смогут выступить с требованием восстановить их владельческие права на некоторые территории, имеющие для нас важное стратегическое значение.
   – Прямо анекдот! – проговорил президент. – Они направили в суд длиннющую бумагу, которую, правда, там не захотели читать.
   – Некоторые невезунчики готовы пойти на все, лишь бы не сидеть без дела! – вступил вице-президент. – Смешно, да и только!
   – Наш юрист отнюдь не находит это смешным, – оборвал его директор ЦРУ.
   – Нет, не нахожу, сэр, – подтвердил тот. – Наш агент сообщает также, что пошли уже разные там пересуды. Хотя это само по себе еще ровным счетом ничего не доказывает, тем не менее, по всей видимости, эта бумага оказала столь сильное впечатление на пять или шесть членов Верховного суда, что они всерьез обсуждали ее. Некоторые считают, что утерянный договор тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, заключенный племенем уопотами с конгрессом четырнадцатого созыва, и поныне остается в силе, а посему должен неукоснительно соблюдаться правительством Соединенных Штатов.
   – Вы там совсем съехали с катушек! – прорычал Манджекавалло. – Это же чушь собачья.
   – Позиция сторонников соблюдения условий упомянутого договора совершенно неприемлема для нас, – огрызнулся желчный государственный секретарь, сидевший в костюме в узкую полоску. – Эти юристы-крючкотворы никогда не наберут достаточного числа голосов в свою поддержку!
   – Не думаю, что они поставят этот вопрос на голосование, Уоррен, – медленно покачал головой президент, – но я понимаю, что ты хотел сказать. Великий специалист по связям с общественностью частенько говаривал мне: «Эти особы не смогли бы не то что участвовать в массовках в „Бен-Гуре“, но даже изображать толпу в Колизее».
   – Глубокая мысль! – кивнул вице-президент. – Впечатляющая! А кто этот Бенджамин Гур?
   – Не будем отвлекаться, – изрек лысеющий дородный министр юстиции, который все еще не смог отдышаться после гонки по коридорам подземного царства. – Хотя бы потому, что они не нуждаются в работе подобного рода: должности-то у них пожизненные, и тут мы ничего не в силах изменить.
   – Разве что устроить им всем импичмент, – прогнусавил, недобро улыбаясь тонкогубым ртом, государственный секретарь Уоррен Пиз.
   – Забудь об импичменте, – откликнулся министр юстиции. – Все они беспорочно белые и безупречно черные, в том числе и женщины. Я раскусил их всех, когда эти умники зарезали на наше горе законопроект о налогах на право участия в выборах.
   – Но это было просто чудовищно с их стороны! – воскликнул вице-президент, оглядывая всех широко раскрытыми глазами в поисках поддержки. – Ну что за беда заплатить каких-то пятьсот долларов?
   – Совершенно справедливо, – согласился хозяин Овального кабинета. – Добрые граждане могли бы отчислять эту сумму из своих основных доходов. Например, в «Бэнк-стрит джорнэл» была опубликована статья прекрасного экономиста – кстати, нашего однокашника, – в которой объясняется, что перевод капитала из подгруппы «Си» в статью предполагаемых потерь в области…
   – Ради бога, остановитесь, президент! – мягко прервал его директор ЦРУ. – Этот тип, автор пресловутого опуса, в данный момент отбывает срок от шести до десяти лет за подлог… так что лучше не будем об этом, босс, ладно?
   – Хорошо, Винсент… Но неужто с ним действительно все столь скверно?
   – Подумать только, никто из нас ничего не желает помнить из того, что касается этого сукина сына, – ответил директор ЦРУ голосом чуть громче шепота. – Неужели вы забыли уже о том, как манипулировал он расходными статьями, когда сидел в казначействе? Половину средств, выделенных на оборону, он включил в статью расходов на образование, но ни одной новой школы так и не появилось.
   – Это был великий…
   – Заткнитесь: опять все та же тягомотина!..
   – Ты произнес «заткнитесь», Винсент. Ты что, служил на флоте? Это ведь только у моряков в ходу такие выраженьица.
   – Скажем так: я служил на многих быстроходных, хотя и небольших, судах, президент… Карибский театр действий, ясно?
   – Положено говорить «корабли», Винсент, и никак иначе. Ты ходил через Аннаполис?[7]
   – Да. Там еще было одно быстроходное греческое суденышко из Эгейского моря. Так оно могло учуять патрульную лодку в кромешной тьме…
   – Корабль, Винсент, корабль!.. Впрочем, если речь идет о патрульных судах, то…
   – Пощадите, босс! – Директор ЦРУ Манджекавалло многозначительно посмотрел на министра юстиции. – Может быть, вы все же недостаточно глубоко изучили этот ваш дерьмовый зверинец, в котором собрались такие забавные персонажи, а? Не вполне разобрались в этих юристах-крючкотворах, как охарактеризовал их весьма лестно наш государственный секретарь, мастер изящной словесности? Или где-то еще допустили какой-то просчет?
   – Я использовал все ресурсы ФБР, – ответил тучный министр юстиции, стараясь уместиться на стуле, который был ему явно мал, и утирая лоб носовым платком не первой свежести. – Мы не могли навесить на всех на них ярлыки простаков: они ходили в воскресную школу чуть ли не с пеленок.
   – Да что понимают эти болваны из ФБР, а? Не они ли отвели от меня все подозрения, не так ли? По их мнению, я оказался святее всех святых в городе.
   – И тогда палата представителей и сенат одобрили твою кандидатуру подавляющим большинством голосов. Это свидетельствует о соблюдении конституционных норм, Винсент, и поддержании политического баланса. Ведь верно?
   – И конституционные нормы, и политический баланс хороши лишь до тех пор, президент, пока приносят нам дивиденды. Но лучше все же оставить эту тему, согласны?.. Совиный Глаз утверждает, что пятеро или шестеро этих субъектов в судейских мантиях могут сойти с пути истинного, не правда ли?
   – Вполне вероятно, что речь идет лишь о высказанных ими частных суждениях, – заметил человек по имени Уошберн. – К тому же камерного характера…
   – Разве их в это время снимали?
   – Вы не поняли, сэр. Я имею в виду не кинокамеру, а сугубо конфиденциальный характер их бесед. Поскольку прессе об их содержании остается только гадать, то и публика находится в полном неведении. Подобная скрытность обусловлена интересами национальной безопасности, что вполне оправдано в той экстремальной ситуации, в которой оказалась наша страна.
   – И в чем же проявляется она, эта экстремальность?
   – Боже милосердный! – чуть не взвыл Уошберн. – Если эти пятеро или шестеро идиотов проголосуют по своему разумению, то обстановка в нашей прекрасной стране, в горячо любимой нами родине, может накалиться как никогда за всю историю нашей нации. И не исключено, что нас уничтожат!
   – Успокойтесь, господа! – воззвал Манджекавалло, обводя внимательным взглядом всех сидевших за столом, включая президента и его возможного преемника. – Мы кое-чего добились, отвоевав себе статус учреждения с режимом особой секретности. И теперь нам предстоит заняться этими пятью-шестью идиотами в судейских мантиях. Будучи единственным здесь экспертом по вопросам разведывательной деятельности, я утверждаю, что мы обязаны позаботиться о том, чтобы два-три этих «цуккини» остались в нашем огороде. И поскольку это входит в сферу моих служебных обязанностей, я немедленно приступаю к делу. Надеюсь, всем все ясно?
   – Вы должны будете действовать необычайно оперативно, господин директор! – констатировал очкарик Уошберн. – Согласно сообщению нашего агента, верховный судья сказал ему, будто собирается в ближайшие сорок восемь часов открыть дебаты по этому вопросу. По словам информатора, верховный судья Рибок заметил относительно нас: «Эти придурки не одни такие умные в городе». Это цитата, господин президент: лично я не пользуюсь подобным языком.
   – Весьма похвально, Уошбам…
   – Уошберн, сэр.
   – Ах, да… Покумекаем-ка, ребята!.. И вы тоже… мисс… мисс…
   – Трухарт, господин президент. Тереза Трухарт.
   – А чем вы занимаетесь?
   – Я личный секретарь руководителя вашего аппарата, сэр.
   – И кое-кто еще, – пробормотал директор ЦРУ.
   – Заткнись, Винни! А где он, этот руководитель?.. Куда подевался Арнольд?.. Черт знает что творится! Настоящее безумие!
   – У него в это время массаж, сэр, – откликнулась бодро мисс Трухарт.
   – Мне не хотелось бы никого осуждать, но все же…
   – Вы имеете полное право критиковать своих сотрудников, господин президент, – перебил своего хозяина его возможный преемник.
   – В последнее время Сьюбагалу пребывает в стрессовом состоянии. Вся журналистская рать честит его почем зря, он же очень чувствителен.
   – А массаж – лучшее средство для снятия стресса, – подхватил вице-президент. – Поверьте мне, уж я-то знаю!
   – Итак, на чем мы остановились, джентльмены? Давайте сделаем отметку на компасе и закрепим фалы.
   – Есть, есть, сэр!
   – Господин вице-президент, дайте хоть немного передохнуть нам!.. И не проще ли ориентироваться теперь по луне, коль уж предстоит отныне пользоваться лунным календарем или календарем лунатиков, как вам больше нравится?.. Почему-то, вижу я, никто не засмеялся?
   – Как ваш министр обороны, господин президент, – не сводя осуждающего взора с директора ЦРУ, в разговор вступил малорослый человечек, чье худое лицо едва выглядывало из-за стола, – я утверждаю, что ситуация совершенно абсурдна. Нельзя допустить, чтобы эти идиоты в Верховном суде обсуждали вопросы безопасности страны в связи с каким-то давно забытым так называемым соглашением с индейским племенем, о котором никто никогда и не слыхивал!
   – Я слышал об уопотами! – не вытерпел вице-президент. – Не скажу, что американская история была моим любимым предметом, но, помню, это название мне показалось забавным, как, скажем, чиппева[8]. Я думал, что их перебили или что они умерли от голода или еще от чего-нибудь.
   Воцарившуюся вслед за этим на краткий миг тишину нарушил директор ЦРУ Винсент Манджекавалло. Свистящим шепотом он обратился к молодому человеку, который вот-вот должен был стать главнокомандующим страны:
   – Еще одно слово, недоумок, и ты окажешься в цементном купальном халате на дне Потомака. Я ясно выражаю свои мысли?
   – Право же, Винсент!
   – Послушайте, президент, я ведь отвечаю за безопасность всей страны, не так ли? И да будет вам известно, этот парень – самое большое трепло во всем свете. Если бы я позволил себе проявить крайнюю степень предубеждения, то давно бы покончил с ним, обвинив его в том, чего он, возможно, и не говорил и не совершал… Это, понятно, не для протокола…
   – Но это же несправедливо! – взвыл вице-президент.
   – А мы и живем в несправедливом мире, сынок! – заметил обильно потевший министр юстиции и вновь переключил свое внимание на стоявшего у доски юриста Белого дома: – Итак, Блэкберн…
   – Уошберн…
   – Пусть будет «Уошберн», если вам так больше нравится… Поставим на этом точку и займемся нашей проблемой методично и всерьез. А начнем вот с чего: нам надо узнать, кто та сволочь, этот предатель, что стоит за столь исключительно непатриотичным, антиамериканским обращением в суд?
   – Он называет себя вождем, Повелителем Грома и исконным американцем, – ответил Уошберн, – а представленное его поверенным исковое заявление – самое блистательное из всех, которые когда-либо доводилось видеть юристам. Так сообщает наш осведомитель. По мнению судей, высказанному ими, конечно в конфиденциальной обстановке, этот документ мог бы служить образцом юридического анализа.
   – К черту анализ! – взорвался министр юстиции, прикладывая ко лбу замусоленный платок. – Я сдеру шкуру с этого законника и выставлю его на всеобщее посмешище! Считайте, что с ним покончено, он уничтожен! И когда наше ведомство доберется до него, он не найдет даже места страхового агента в Бейруте, не говоря уже о работе юриста! Его не возьмет ни одна фирма, он не дождется ни одного клиента, его услугами не воспользуется даже мясная лавчонка в Ливенворсе[9]. Кстати, как зовут сукина сына?
   – Ну, – замялся Уошберн, и голос его сорвался вдруг на фальцет: – Тут мы столкнулись с временным затруднением.
   – И в чем же оно, это затруднение? – Гнусавый Уоррен Пиз, чей левый глаз начинал косить вследствие какого-то дефекта, стоило ему лишь слегка разволноваться, выбросил голову вперед, как это делает курица, когда на нее наседает петух. – Назовите же нам его имя, вы, идиот!
   – Да мне пока нечего вам сказать, – с трудом выдавил Уошберн.
   – Слава богу, что этот кретин не служит в Пентагоне! – протявкал крошечный министр обороны. – Иначе мы наверняка не досчитались бы половины своих ракет.
   – Я думаю, они все давно уже в Тегеране, Оливер! – произнес президент. – Или это не так?
   – Мое высказывание носило исключительно риторический характер, сэр! – Узколицый глава Пентагона, едва видный из-за стола, короткими рывками покачивался взад и вперед. – И замечу еще, что с той поры много воды утекло. И ни вас, ни меня там не было, сэр. Согласны со мною, сэр?
   – Да-да, конечно, я не был там.
   – Черт побери, Блэкборд, почему вы не можете сообщить его имя?
   – Мы столкнулись с юридическим прецедентом, сэр, а что касается моего имени, то… Впрочем, это не важно.
   – Что хотите сказать вы этим «не важно», зануда? Мне нужно знать его имя!
   – Я совсем не это имел в виду…
   – Так что же, черт бы вас побрал, вы имели в виду?
   – Non nomen amicus curiae[10], – едва слышно зашептал очкарик, советник по юридическим вопросам при Белом доме.
   – Да чем вы, черт возьми, занимаетесь там, пресвятая дева Мария? – спросил тихо директор ЦРУ, и его черные средиземноморские глаза выкатились из орбит, выражая крайнее недоумение.
   – Видите ли, эта история восходит к тысяча восемьсот двадцать шестому году. Верховный суд согласился принять исковое заявление от имени анонимного истца, так называемого друга суда.
   – Я убью его! – проворчал тучный министр юстиции. С места, где он сидел, явственно послышался неприличный звук выпускаемых газов.
   – Да прекратите вы это! – завизжал государственный секретарь. Его левый глаз начал бесконтрольно двигаться из стороны в сторону.
   – Вы хотите сказать, что исковое заявление племени уопотами было составлено неизвестным юристом или юристами?
   – Да, сэр. Вождь Повелитель Грома прислал своего представителя – молодого выскочку, который только что вступил в коллегию адвокатов штата. Повелитель индейцев наделил его временными полномочиями своего советника и согласился предъявить суду своего подлинного советника и автора анонимного искового заявления в случае, если таковое будет признано недействительным. Но этого не произошло. Большинство членов суда сочли исковое заявление вполне соответствующим принципу «mon nomen amicus curiae».
   – Значит, мы даже не знаем, кто стряпал эту чертову бумагу? – все больше возмущался министр юстиции, безуспешно пытаясь сдержать отрыжку.
   – Мы с женой называем это извержением вулкана, – захихикал вице-президент, обращаясь к своему единственному начальнику.
   – А мы – паровозными гудками, – заговорщически ухмыльнулся президент.
   – Христа ради! – завопил министр юстиции. – Нет-нет, я не вам это, сэр, и не этому пареньку: я обращаюсь к мистеру Бэкуошу.
   – Меня зовут… впрочем, это не имеет значения…
   – Уж не хотите ли вы сказать, что нам незачем знать, кто состряпал эту пакость, этот пасквиль, способный убедить пятерых-шестерых пустоголовых идиотов в Верховном суде подтвердить правомочность этого соглашения и тем самым разрушить оперативный центр нашей национальной обороны?!
   – Вождь Повелитель Грома известил судей, что в надлежащее время, после того как суд вынесет свое решение и оно станет достоянием общественности, а его народ обретет свободу, он сообщит им имя юриста, составившего исковое заявление от лица его племени…
   – Вот и славненько! – произнес председатель Комитета начальников штабов. – Тогда мы загоним этого выродка в резервацию к его краснокожим дружкам и взорвем всю эту милую компанию ядерной ракетой!
   – А заодно, генерал, и всю Омаху, штат Небраска!
   Экстренное совещание в ситуационной комнате закончилось. За столом остались только президент и государственный секретарь.
   – Черт возьми, Уоррен, я просил тебя задержаться, потому что порой я не понимаю этих людей, – признался глава государства.
   – Так они же никогда не учились в нашей школе, старый приятель!
   – Что верно, то верно, но я имею в виду нечто другое. Они то и дело выходят из себя, орут, ругаются и все в том же духе.
   – Люди низкого происхождения склонны к эмоциональным взрывам, мы оба это знаем. Им не свойственна врожденная сдержанность. Ты помнишь, когда жена директора школы, напившись, принималась горланить за часовней своего «Однояйцевого Рейли», она вызывала интерес только у ребят, принятых в школу за казенный счет.
   – Ну не совсем так, – возразил, глуповато улыбаясь, президент. – Я тоже слушал ее.
   – Да нет же, не могу в это поверить!
   – Я вроде как бы подглядывал за нею. Думаю, она меня возбуждала. Все началось в танцклассе, с фокстрота.
   – Эта сука проделывала со всеми нами одно и то же! Это ее развлекало.
   – Наверное. Но давай вернемся к нашим делам. Надеюсь, ты не думаешь, что из этой индейской затеи может что-нибудь выйти?
   – Конечно же, нет! Просто верховный судья Рибок опять принялся за свои фокусы. Он пытается довести тебя до бешенства. Не может простить тебе, что ты захлопнул перед его носом дверь в наше общество почетных выпускников.
   – Клянусь, я не делал этого!
   – Знаю: ведь это сделал я! Его политические взгляды вполне приемлемы, но он крайне непривлекательный малый и одевается ужасно. А в смокинге – так просто нелеп. Итак, я думаю, ему очень хотелось бы нам насолить. Да и не только нам. Ты же сам слышал от Уошборда, как Рибок сказал нашему осведомителю про нас, что «эти придурки – не одни такие умные в городе». Разве этого не достаточно?
   – И все-таки ни к чему, что все так распалились, особенно Винсент Манжа… Манжу… Манго… как его там?
   – Чего еще ждать от итальянца? Это у него в крови.
   – Пусть так, Уоррен. И все-таки Винсент меня тревожит. Не сомневаюсь, что он был прекрасным морским офицером, однако это вовсе не исключает того, что он может оказаться и пустым хвастуном – как сам знаешь кто.
   – Пожалуйста, господин президент, не надо больше, а то у меня кошмары начнутся.
   – Напротив, дружище. Сейчас мы расставим все по местам. Сам видишь, Уоррен, Винсент не в ладах ни с министром юстиции, ни с председателем Комитета начальников штабов, ни, понятно же, с министром обороны. Поэтому мне хотелось бы, чтобы ты – как бы это получше выразиться? – облагородил его, что ли. Словом, постоянно поддерживай с Винсентом контакты по вопросам, связанным с этой индейской историей, постарайся войти к нему в доверие, подружись с ним.
   – Это с Манджекавалло-то?
   – Ничего не поделаешь, старый приятель: в это дело с индейцами вовлечено и твое министерство.
   – Но из этого ничего не выйдет!
   – Согласен. Но подумай о той реакции, которую вызовет эта история в мире, когда решение суда станет известно широкой публике. Наша страна уважает законы, но не своеволие, и Верховный суд не допустит никаких нарушений правопорядка. Ты должен внимательно следить за тем, что говорят об этом за рубежом, и принимать соответствующие меры.
   – Но почему именно я?
   – Черт возьми, кажется, я и так уже разъяснил тебе все, Уорти!
   – Но почему не поручить это вице-президенту? Пусть обеспечивает меня всей необходимой информацией.
   – О ком это ты?
   – Да о вице-президенте!
   – А, кстати, как его зовут?

Глава 3

   В яркий солнечный летний день Арон Пинкус, признанный лучшим адвокатом Бостона, штат Массачусетс, и известный как один из добрейших и деликатнейших людей среди власть имущих, вышел из собственного лимузина в модном пригороде Уэстоне и улыбнулся шоферу в униформе, придерживавшему для него распахнутую дверцу автомобиля:
   – Я сказал Шерли, что эта огромная машина выглядит слишком вызывающе, Пэдди, но и она ничто в сравнении с твоей кепкой с блестящим козырьком, которая прямо вопиет, что владелец ее пребывает во грехе гордыни ложной.
   – Здесь, на старом добром Юге, мистер Пинкус, мой головной убор – это то, что надо. Что же касается грехов, то у нас их больше, чем свечей на свечной фабрике, – заметил шофер, среднего возраста плотный мужчина с сединой в волосах, некогда огненно-рыжих. – О своем же драндулете вы твердите одно и то же из года в год, а толку – никакого: миссис Пинкус всегда настоит на своем.
   – Мозги миссис Пинкус перегреты от постоянного пребывания под феном в салоне красоты. Но я этого не говорил, Пэдди.
   – Конечно, не говорили, сэр.
   – Не знаю, сколько я здесь пробуду. Поэтому поставь машину так, чтобы тебя не было видно, – где-нибудь в квартале отсюда, – и…
   – «И поддерживай постоянно со мною связь по радиотелефону», – весело закончил за него фразу ирландец, по-видимому наслаждаясь игрой в конспирацию. – Как только замечу машину мистера Дивероу, так тут же посигналю, чтобы вы успели выйти через заднюю дверь.
   – Знаешь, Пэдди, если бы кто-нибудь взял да записал наш разговор или хотя бы часть его, мы проиграли бы в суде любое дело.
   – А вот и нет: ведь за нами – ваш офис, сэр!
   – Опять ложная гордыня, дружище: уголовное право для нашей конторы – не столь уж существенная или, во всяком случае, не самая главная сфера деятельности.
   – Но при чем тут уголовное право: вы же не делаете ничего преступного!
   – Тогда не будем тревожиться по поводу того, что нашу беседу могут записать. Скажи откровенно, достаточно ли презентабельно я выгляжу, Пэдди, чтобы составить компанию светской леди?
   – Позвольте мне поправить ваш галстук, сэр: он чуть-чуть съехал набок.
   – Буду весьма признателен, – произнес Пинкус. Пока шофер занимался его галстуком, взгляд адвоката скользил по импозантному сине-серому особняку в викторианском стиле, окруженному белой деревянной изгородью. Белой же краской были щедро обведены окна и расписан высокий фронтон. Хозяйкой этой примечательной резиденции являлась достопочтенная миссис Лансинг Дивероу III, мать Сэмюела Дивероу, в будущем – из ряда вон выходящего юриста, а пока что – личности весьма загадочной с точки зрения его работодателя Арона Пинкуса.
   – Все, сэр! – Шофер отступил назад и одобрительно кивнул. – Вот теперь у вас вид что надо! Ни одну особу противоположного пола не оставите равнодушной!
   – Послушай, Пэдди, у меня не любовное свидание, а деловой визит с целью выяснения наитактичнейшим образом кое-каких обстоятельств.
   – Знаю, босс: Сэм время от времени слетает с катушек.
   – Выходит, ты и сам догадываешься обо всем?
   – А как же иначе? В этом году вы уже раз десять, если не больше, посылали меня за ним в аэропорт Лоуган. Как я уже упомянул о том, порой он казался немного не в себе, но вовсе не от пьянки. Его что-то беспокоит, мистер Пинкус. У парня с головой не все в порядке.
   – В этой голове – блестящий юридический ум, Пэдди. Посмотрим, может, нам и удастся выяснить, что там с ним стряслось.
   – Желаю удачи, сэр! Меня не будет видно, но сам я буду, так сказать, в поле зрения, если вы понимаете, о чем я. Так что как только услышите мои сигналы, сразу же выметайтесь оттуда.
   – Почему я чувствую себя престарелым костлявым еврейским Казановой, неспособным перелезть через забор, даже если целая свора питбультерьеров вцепится ему в пятки?
   Пинкус понимал, что ответа на этот вопрос он не получит, поскольку его шофер уже обогнул быстрым шагом лимузин и теперь влезал в него, чтобы тотчас исчезнуть из виду, но не из «поля зрения».
   Арон Пинкус встречал Элинор Дивероу лишь дважды за все годы знакомства с ее сыном. Первый раз – когда Сэмюел поступил на работу в его фирму через несколько недель после получения диплома в Гарвардской школе права. Арон подозревал, что мать просто хотела поглядеть, в какой обстановке будет трудиться ее сын, и что точно так же она приезжала прежде «инспектировать» летний кампус Школы права, чтобы ознакомиться с тамошним бытом и окружением Сэмюела. Второй, и последний, раз встреча произошла в доме Пинкусов, на вечере по случаю возвращения Сэма из армии. Надо заметить, что путь его к родному очагу был едва ли не самым необычным в истории демобилизации из армии. Вышеупомянутое празднество имело место лишь спустя пять с небольшим месяцев после того, как лейтенанту Дивероу, с честью выполнившему воинский долг, полагалось бы уже находиться в Бостоне. Что же случилось за эти месяцы, не знал никто.
   И об этих же пяти месяцах размышлял Арон, направляясь к воротам в белом заборе из штакетника. Ведь пять месяцев – это почти полгода. Но Сэм ни словом не обмолвился о них и наотрез отказывался говорить на эту тему, ссылаясь на то, что не вправе разглашать тайну, ибо его задержка была, мол, связана с неким сверхсекретным правительственным заданием.
   Пинкус понимал, что он не может требовать от лейтенанта Дивероу, чтобы тот нарушил данную им клятву. Но его и просто как человека и друга, и как юриста-международника терзало любопытство. И посему он решил воспользоваться кое-какими связями в Вашингтоне.
   Позвонив в Белый дом по личному телефону президента, установленному в жилых апартаментах верхнего этажа, Пинкус изложил ему суть дела.
   – По-вашему, Арон, он мог участвовать в какой-то тайной операции? – поинтересовался президент.
   – Откровенно говоря, я не думаю, что это его стезя.
   – Но иногда это как раз то, что надо, Пинки. Порой именно нетривиальный ход приносит успех. И, если уж начистоту, многие из этих поганых длинноволосых директоров с грязными мыслишками буквально изощряются в различных там вывертах. Мне рассказывали даже, будто пару лет тому назад они хотели добавить к Мирне лишнюю букву – С. Хотели осквернить само это понятие. Можете вы представить себе такое?
   – С большим трудом, господин президент. Но не смею больше отнимать у вас время.
   – Черт побери, Пинки, о чем это вы? Мамочка и я смотрим сейчас «Колесо фортуны». И, знаете, она соображает подчас куда быстрее меня, но мне плевать: президент-то все же я, а не она.
   – Вполне понятно. Не могли бы вы уточнить все же, чем он там занимался?
   – Конечно, могу. Я записал. Ди-ве-роу… Дивероу, правильно?
   – Точно так, сэр.
   Спустя двадцать минут президент перезвонил своему приятелю:
   – Черт побери, Пинки, думаю, вы попали в точку!
   – В какую именно, господин президент?
   – Мои люди говорят, что чем бы ни занимался этот Дивероу где-то там, «вне Китая, к правительству Соединенных Штатов его деятельность не имела никакого отношения». Так вот буквально они и выразились: я записал все слово в слово. Но потом, когда я на них нажал, они заметили, что лучше бы мне «ничего не знать».
   – Ну и формулировочка! Это, прямо скажем, уход от ответа, господин президент.
   – Но подобное частенько ведь случается, не так ли?..
   Арон остановился на дорожке и, глядя на величественный старый особняк, подумал о том, в сколь трогательно теплой обстановке воспитывали Сэма Дивероу в этом старинном здании – наследии более изысканной эпохи. Строение, подметил юрист, отреставрировали столь искусно, что следы восстановительных работ можно было различить лишь с большим трудом. Многие годы дом окружала лишь аура бесспорной, но обветшалой респектабельности, фасад не сверкал, как теперь, свежей краской, и за газонами ухаживали не так уж тщательно. Однако сейчас на все тут, не жалея средств, наводился лоск – с того самого момента, как после пятимесячного отсутствия Сэм вернулся наконец к гражданской жизни.
   Перед тем как взять на работу нового служащего, Пинкус внимательнейшим образом знакомился с биографией и уровнем профессиональной подготовки кандидата, чтобы впоследствии не испытывать ненужных огорчений и не оказываться в щекотливой ситуации. И в отношении Дивероу не было сделано исключения. Личное дело молодого юриста возбуждало его любопытство, и всякий раз, проезжая мимо старого дома в Уэстоне, он размышлял о том, какие тайны хранятся в его викторианских стенах.
   Отец Сэма, Лансинг Дивероу III, был отпрыском бостонской элитарной семьи, столь же знатной, как Кэботы и Лоджи, от коих он, однако, кое в чем разительно отличался. Склонный к отчаянным авантюрам в мире финансов, сей почтенный муж более преуспел в разбазаривании денежных средств, чем в их приобретении. Хороший в целом человек, несмотря на некоторую дикость и необузданный нрав, и весьма трудолюбивый, он многим предоставил реальный шанс разбогатеть, для себя же редко когда изыскивал удачный, действительно прибыльный объект приложения своей инициативы. Умер незадачливый предприниматель от удара, не выдержав передававшихся по телевидению новостей с фондовой биржи. Своей вдове и девятилетнему сыну Лансинг оставил доброе имя, огромный дом и страховку, впрочем, недостаточную для поддержания привычного образа жизни, чего Элинор явно не собиралась афишировать.
   В результате Сэмюел Лансинг Дивероу стал белой вороной среди своих богатых сверстников, поскольку учился он на стипендию, а в свободное от занятий время прислуживал за столом в ресторане «Филлипс Андовер». На школьных вечеринках, где безудержно веселились его однокашники, ему отводилось место за стойкой с закусками. А когда молодежь, все более чуждая ему в социальном плане, участвовала в регате на Кейпе[11], Сэм работал на дорогах, по которым устремлялась она в Деннис или Хайаннис. Понимая, что хорошее образование – единственное, что могло бы ему помочь вернуться в мир богатства и изобилия, в коем обитали предки его из рода Дивероу, он упорно, как одержимый, грыз гранит наук. Он болезненно реагировал на то, что вынужден со стороны наблюдать красивую жизнь, вместо того чтобы участвовать в ней, и это обстоятельство лишь подстегивало его и без того не малое рвение.
   Более щедрые стипендии в Школе права Гарвардского университета несколько поправили его дела. Кроме того, у него не было отбоя от частных уроков, которые он давал своим однокашникам обоего пола. Однако загруженность подобного рода занятиями в финансовом отношении мало что приносила ему, потому довольно часто вознаграждением служили не деньги, а возможность установления в будущем полезных связей.
   После получения им высшего образования началась его многообещающая карьера в конторе «Арон Пинкус ассошиэйтс», грубо прерванная вмешательством вооруженных сил Соединенных Штатов. В период резкого усиления влияния Пентагона армия, испытывавшая острую нужду в юристах, попыталась привлечь к службе всех специалистов подобного профиля, кого только смогла, в надежде, что они сумеют предотвратить шумные разоблачения снабжения на базах на родине и за границей. Военные компьютеры раскопали давно забытое решение об отсрочке от военной службы, предоставленной некогда Сэмюелу Лансингу Дивероу, и вооруженные силы заполучили красивого солдата, пусть и не столь уж боевитого, но зато обладавшего блестящим юридическим умом, коим и не преминуло воспользоваться без зазрения совести армейское начальство.
   «Что же с ним стряслось? – спрашивал себя Пинкус. – Что за ужасные события произошли несколько лет назад, если они и по сей день не дают ему покоя? Если от них так и не оправился этот из ряда вон выходящий интеллект, отлично разбирающийся в наисложнейшей юридической казуистике, легко выискивающий здравое зерно в самых туманных толкованиях закона и вызывавший когда-то благоговение у судей и присяжных, пасовавших перед его эрудицией и способностью к всепроникающему анализу? Что же застопоривает порой деятельность этого незаурядного ума?»
   Что-то должно было все-таки произойти – это единственное, что знал Арон, приближаясь к огромной парадной двери, увенчанной сверху старомодным застекленным коническим оконцем, и недоумевая, где раздобыл Сэм такую уйму денег на реставрацию этого чертова дома? Конечно, Пинкус щедро платил своему выдающемуся и, по правде говоря, любимому служащему, но не настолько же, чтобы тот смог потратить как минимум сто тысяч долларов на обновление семейного гнезда. Что принесло ему подобные средства? Наркотики? Отмывание денег? Какие-то тайные операции? Продажа оружия за границу?
   Однако, поскольку речь шла о Сэме Дивероу, догадки подобного рода теряли всякий смысл. Этот парень не годился для таких дел: он был совершеннейшим недотепой в вопросах, требовавших изворотливости, ибо – слава тебе, господи! – являл собою по-настоящему честного человека в этом мире подонков.
   Впрочем, данное весьма лестное для Сэма мнение о нем, понятно, не объясняло происхождения денег. Когда несколько лет назад Арон в разговоре с Сэмюелом упомянул мимоходом о впечатляющей картине реставрационных работ, которые наблюдал он, проезжая по пути домой мимо особняка, тот небрежно, в тон ему, ответил, будто один из богатых родственников из рода Дивероу, почивший в бозе, оставил его матери весьма приличное наследство.
   Пинкус, покорпев над нотариальными реестрами зарегистрированных завещаний и наведя справки в налоговой инспекции, выяснил, что не существовало ни того состоятельного родственника, ни наследства. И в сокровенной глубине его религиозного сознания вызрела мысль о том, что, что бы ни угнетало Сэма сейчас, это каким-то образом связано с неизвестно откуда свалившимся на него богатством. Но что же, в конце концов, это было? Возможно, ответ на этот вопрос таился в стенах этого величественного старого дома.
   Пинкус нажал на кнопку звонка, зазвучавшего басовито в ответ.
   Прошла добрая минута, прежде чем дверь отворила пухлая горничная средних лет в накрахмаленной зеленой с белым униформе.
   – Да, сэр? – спросила она излишне холодно, как решил Арон.
   – Я – к миссис Дивероу, – ответил Пинкус. – Надеюсь, она ждет меня.
   – Так это вы! – отозвалась горничная еще более ледяным, по мнению Пинкуса, тоном. – Буду рада, если вам придется по вкусу этот чертов ромашковый чай, приятель, у меня же к нему душа не лежит. Входите же.
   – Благодарю вас! – Прославленный, но отнюдь не импозантный юрист вошел в вестибюль, облицованный норвежским розовым мрамором. Запрятанный в его голове компьютер мгновенно оценил стоимость отделочных работ. Сумма оказалась грандиозной. И, находясь под впечатлением цифр, он произнес туповато: – А какой чай предпочитаете вы, моя дорогая?
   – Сдобренный хлебной водкой! – воскликнула женщина и, рассмеявшись хриплым смехом, ткнула локтем в хрупкое плечо Арона.
   – Я вспомню об этом, когда нам с вами доведется как-нибудь пополдничать в отеле «Ритц».
   – То будет чудесный праздник, не правда ли, дружочек?
   – Итак, прошу прощения, куда мне?
   – Вот сюда, в двустворчатую дверь, – указала горничная налево. – Эта задавака ждет вас. У меня же дел невпроворот.
   С этими словами она повернулась и, пройдя нетвердой походкой через богато обставленный холл, исчезла за винтовой лестницей с изящными перилами.
   Распахнув правую створку двери, Арон заглянул внутрь. В дальнем конце роскошной комнаты в викторианском стиле на кушетке, обтянутой белой парчой, восседала Элинор Дивероу. На кофейном столике перед ней поблескивал серебряный чайный сервиз. Хозяйка была все такой же, какой он ее помнил, – прямой, сухопарой, с лицом хоть и стареющим, но не утратившим следов былой красоты, разбившей немало сердец, и с огромными синими глазами, говорившими гораздо больше, чем ей хотелось бы.
   – Миссис Дивероу, рад видеть вас снова!
   – Я испытываю те же чувства, мистер Пинкус. Присаживайтесь, пожалуйста.
   – Благодарю вас! – Арон прошел по огромному, стоившему бешеных денег восточному ковру и опустился в обитое белой парчой кресло справа от дивана, на которое миссис Дивероу указала кивком аристократической головы.
   – Я поняла по безумному смеху, доносившемуся из холла, – заметила гранд-дама, – что вы встретили кузину Кору, нашу горничную.
   – Вашу кузину?
   – Если бы не это, она не осталась бы в доме и пяти минут. Богатство налагает некоторые обязательства и в сфере семейно-родственных отношений, разве не так?
   – Да, мадам, noblesse oblige![12] Выражено очень точно.
   – Я тоже так думаю. И желаю всей душой, чтобы никому никогда не доводилось самому следовать этому постулату. Однажды она обопьется виски, которое крадет, и с обязательством будет покончено, не правда ли?
   – Вывод вполне логичный.
   – Но ведь вы пришли сюда не затем, чтобы говорить о Коре?.. Позвольте предложить вам чаю, мистер Пинкус. Какой вы предпочитаете: со сливками или с лимоном, с сахаром или без?
   – Простите меня, миссис Дивероу, но я вынужден отказаться: у меня простительное для старого человека неприятие дубильной кислоты.
   – Вот и прекрасно! У меня как у старой женщины точно такое же отношение к ней. А посему я наполню вот эту маленькую чашечку, четвертую за сегодняшний день. – Элинор взяла с подноса, уставленного серебряной посудой, лиможский[13] заварочный чайник. – Это прекрасный, тридцатилетней выдержки бренди, мистер Пинкус, и уж его-то кислота никому не пойдет во вред. Я сама мою эти чашки, чтобы у Коры не возникало никаких идей на этот счет.
   – Это и мой любимый напиток, миссис Дивероу, – признался Арон. – И я тоже не собираюсь вводить своего врача в курс дела, дабы и у него не возникало никаких ненужных мыслей.
   Элинор Дивероу плеснула каждому по доброй порции спиртного.
   – Ваше здоровье, мистер Пинкус! – провозгласила она, поднимая чайную чашку.
   – A votre sante[14], миссис Дивероу, – отозвался Арон.
   – Нет-нет, мистер Пинкус, при чем тут французский? Хотя фамилия «Дивероу», возможно, и французского происхождения, но предки моего мужа переселились в Англию еще в пятнадцатом веке. Вернее, их взяли в плен во время битвы при Креси[15], но они прижились в Англии. Мало того, собрали свои собственные дружины и были посвящены в рыцари. И придерживаемся мы англиканского вероисповедания.
   – Так что же я тогда должен сказать?
   – А как насчет «Выше хоругви!»?
   – Это уже что-то из области религии?
   – Вот мое мнение насчет всего этого: если вы убеждены, что господь бог с вами, значит, так оно и есть. – Отпив по глоточку, они поставили свои чашечки на изящные блюдца. – Хорошее начало, мистер Пинкус! А теперь перейдем к тому, что нас больше всего тревожит, – к моему сыну. Согласны?
   – Думаю, это было бы весьма разумно, – кивнул Арон, поглядывая на часы. – Сэм должен бы уже отбыть на совещание в связи с особо сложной тяжбой, которое наверняка продлится не один час. Но, как признали мы оба во время нашей беседы по телефону, в последние несколько месяцев его поведение частенько бывало непредсказуемым, и поэтому ему ничего не стоит в любой момент покинуть зал заседания и уехать домой…
   – Или отправиться в музей, в кино или, да простит меня господь, в аэропорт, чтобы улететь бог знает куда, – перебила Элинор Дивероу. – Я достаточно хорошо осведомлена о неожиданных, необъяснимых выходках сына. Вернувшись две недели назад из церкви, я обнаружила на кухонном столе записку, в которой он сообщал, что уходит и позвонит мне чуть позже. И во время обеда Сэм действительно позвонил. Из Швейцарии.
   – Наши впечатления совпадают до боли, поэтому не буду отнимать у вас время, пересказывая вам все случаи, которые наблюдали и я сам, и другие у меня в офисе.
   – Моему сыну грозит потеря места, мистер Пинкус?
   – Нет, миссис Дивероу. Во всяком случае, что касается меня, то я этого не хотел бы. Я слишком долго и тщательно искал себе преемника, чтобы так легко от него отказаться. Но было бы совсем нечестно с моей стороны уверять вас, что меня устраивает сложившийся к настоящему времени status quo[16]. Совсем напротив: данная ситуация неблагоприятна и для Сэма, и для фирмы.
   – Я с вами полностью согласна. Но что можем мы сделать? И что я могу сделать?
   – Рискуя посягнуть на частную жизнь Сэма, я все же, руководствуясь исключительно любовью к нему и стоящими передо мной профессиональными задачами, преследующими самые возвышенные цели, спрашиваю, не могли бы вы рассказать мне что-либо, что пролило бы свет на становящееся все более загадочным день ото дня поведение вашего сына? Уверяю вас, все останется в строжайшей тайне, как это принято во взаимоотношениях между клиентом и адвокатом, хотя я никогда не посмел бы претендовать на роль вашего поверенного.
   – Милый мистер Пинкус, несколько лет назад мне и в голову не пришло бы просить вас выступить в этой роли. Но если бы у меня была надежда собрать достаточную для оплаты ваших услуг сумму, я бы не поскупилась на деньги из тех, что причитались моему мужу после его кончины.
   – Что вы имеете в виду?
   – Видите ли, Лансинг Дивероу помог многим своим коллегам открыть весьма прибыльные предприятия, оговорив для себя право на получение определенной, хотя и довольно скромной, доли дохода после возмещения первоначальных затрат. Когда он умер, лишь некоторые из них, самые порядочные, сочли нужным выполнять условия подобных соглашений.
   – Простите, но о каких соглашениях идет речь? В устной или письменной форме?
   – Лансинг не отличался особой аккуратностью при ведении дел. И все же с тех времен сохранились протоколы заседаний, записи бесед и прочее в том же духе.
   – У вас есть их копии?
   – Конечно. Правда, мне говорили, что они не представляют никакой ценности.
   – И ваш сын того же мнения?
   – Я никогда не показывала и не покажу ему этих бумаг. У него было довольно тяжелое во многих отношениях отрочество, что и повлияло, вероятно, на формирование его характера. Так зачем же вновь бередить старые раны?
   – Когда-нибудь мы займемся этими «не представляющими никакой ценности» бумагами, миссис Дивероу, но сейчас давайте вернемся к тому, что больше всего интересует нас в данный момент. Не знаете ли вы, что произошло с вашим сыном в армии? Нет ли у вас каких-либо соображений на этот счет?
   – Он проявил себя наилучшим образом, как говорят англичане. Служил в офицерском звании. И здесь, и за границей его использовали как юриста. Насколько мне известно, особенно Сэм отличился на Дальнем Востоке. К моменту, когда его демобилизовали, он, будучи помощником генерального инспектора, занимал майорскую должность. Большего и желать было нельзя.
   – На Дальнем Востоке, говорите? – подхватил Арон, настраивая свою антенну на соответствующую волну. – А что он делал там?
   – Это, конечно же, было связано с Китаем. Но нам едва ли что-либо удастся узнать о роли Сэма в тех событиях, поскольку о ней «умалчивают», как принято говорить, из политических соображений. Он вел переговоры в Пекине об освобождении некоего безумного американского генерала, ну, того, который отстрелил… интимные принадежности высокочтимой статуи в Запретном городе.[17]
   – Вы упомянули о «безумном американском генерале». Уж не о Маккензи Хаукинзе ли идет речь?
   – Кажется, его так зовут.
   – Но это же самый психованный из всех психопатов, сумасброд-фанат, едва не ввергший нашу планету в третью мировую войну! И Сэм еще представлял его интересы?!
   – Да. В Китае. И, по-видимому, весьма успешно.
   Арон несколько раз глотнул, прежде чем обрел голос.
   – Ваш сын никогда и словом не обмолвился об этом в разговорах со мной, – произнес он чуть слышно.
   – Ну, мистер Пинкус, вы же знаете военных: они о стольких вещах умалчивают, если я правильно это понимаю!
   – Тихо-тихо, шито-крыто, – бормотал монотонно знаменитый бостонский адвокат, будто читал Талмуд. – А скажите, миссис Дивероу, а не говорил ли Сэмми…
   – Сэм или Сэмюел, мистер Пинкус!
   – Да, конечно… Так вот, не упоминал он этого генерала Хаукинза в разговоре с вами после того, как вернулся из армии?
   – Нет, никогда не слышала от него ни звания, ни имени этого человека, и вообще он не заговаривал на эту тему в трезвом виде… Я должна кое-что объяснить. До того как его демобилизовали и он вернулся в Бостон, – правда, несколько позже, чем мы ожидали, нужно добавить…
   – Не надо ничего добавлять, миссис Дивероу. Все это – как в случае с посыльным из гастрономической лавки: ему поручили доставить пятьдесят фунтов копченой лососины, а он куда-то запропастился.
   – Простите, не понимаю.
   – Не важно… Так что вы говорили?
   – Видите ли, мне позвонил полковник из генеральной инспекции и сообщил, что Сэма в Китае пропустили через «хорошую мясорубку». Когда я спросила, что он имеет в виду, он заявил довольно грубо, что я, как «всякая порядочная жена военного», сама должна понимать, о чем речь. Я объяснила ему, что я не жена, а мать Сэма. И тогда этот весьма циничный человек сказал что-то насчет того, что этот, как он выразился, паяц слегка не в себе и что мне следует ожидать, что пару месяцев у него будут перепады в настроении и, возможно, он пьет.
   – И что вы на это ответили?
   – Признаюсь, будучи замужем за Лансингом Дивероу, я не могла не знать некоторых вещей, мистер Пинкус. Мне, например, прекрасно известно, что если человек затевает ссору, когда напряжение переходит всякие границы, то это означает, что ему необходимо выпустить пар. Но эмансипированным дамам этого не понять. Мужчина по-прежнему вынужден защищать свое логово от львов. Это обусловлено биологически, и так будет всегда. Однако тот, кто позволяет срывать на себе зло, – просто болван в физическом, нравственном и правовом плане.
   – Я начинаю понимать, от кого Сэм унаследовал такой ум!
   – И ошибаетесь, Арон… Могу я называть вас так?
   – Это доставило бы мне величайшую радость, Элинор.
   – Знаете ли, ум, или назовите это как-то еще, представляет ценность только в том случае, если человек обладает фантазией. Ее же у моего Лансинга было в избытке, и когда на него находили вдруг приступы мужского самоутверждения, мне приходилось обуздывать его нрав. Я как бы выполняла в таких случаях роль своего рода противовеса и, если угодно, подстраховывала его.
   – Вы замечательная женщина, Элинор!
   – Еще бренди, Арон?
   – Почему бы и нет? Я чувствую себя сейчас учеником в присутствии учителя: он наставляет меня в вопросах, о которых я никогда не задумывался. Возможно, вернувшись домой, я брошусь на колени перед женой.
   – Только не переиграйте: нам нравится считать себя движущей силой.
   – Но вернемся к вашему сыну, – предложил Пинкус, не забывая и о бренди: попивая его, он каждый раз делал по два глоточка вместо одного. – Вы сказали, он никогда не упоминал генерала Хаукинза ни по имени, ни по званию, но, как вы дали мне понять, намекал на него… не будучи трезвым, что вполне понятно. И что же он говорил?
   – Бормотал что-то о каком-то Хауке, как он называл его, – опираясь головой на изогнутую спинку обитого парчой дивана, произнесла Элинор негромко, как бы размышляя вслух. – Сэм уверял меня, что это настоящий герой, военный гений, преданный теми самыми людьми, которые ранее восхваляли его как выразителя своих интересов. Они молились на этого Хаука, как на идола, но, когда он стал неудобен им, отвернулись. Он мешал им, несмотря на то, что реализовывал их фантазии и мечты. А все потому, что взялся он за дело не для вида, а всерьез, чем и поверг их в ужас: они осознали, что претворение в жизнь их фантазий может привести к самым нежелательным для них последствиям. Подобно большинству фанатиков, не нюхавших пороху, они боялись таких вещей, как возможные осложнения или смерть.
   – А Сэм что?
   – Он утверждал, что никогда не разделял взглядов Хаука и вообще не хотел иметь с ним ничего общего, но каким-то образом его принудили к сотрудничеству с этим генералом, однако как именно, этого я не знаю. Иногда, если ему хотелось просто выговориться, он придумывал какие-то невероятные истории, чистую чушь, вроде ночной встречи с наемными убийцами на площадке для гольфа. И даже называл гольф-клуб в окрестностях Лонг-Айленда.
   – Лонг-Айленд – это в штате Нью-Йорк?
   – Да. А еще я слышала от него, будто он выторговывал какие-то контракты на огромные суммы у изменников-англичан в Белгрейв-сквер в Лондоне, у бывших нацистов на птицефермах в Германии… и даже у арабских шейхов в пустыне. Кстати, шейхам этим, как следовало из его слов, принадлежали дома в районе тель-авивских трущоб, и во время йом-киппурской войны[18] они выступили против обстрела египетской армией их владений. Безумные истории, прямо скажу вам, Арон, просто бред какой-то!
   – Просто бред какой-то, – слабым, едва слышным голосом повторил Пинкус, чувствуя, что в желудке у него образовался ком. – Если я правильно вас понял, он и сейчас рассказывает эти странные истории?
   – Не так часто, как прежде, но да, рассказывает, когда находится в особо подавленном состоянии или, опрокинув лишний стаканчик мартини, который ему совсем ни к чему, выползает из своей берлоги.
   – Из берлоги? Или, что то же самое, из пещеры, не так ли?
   – Он называет это берлогой в шато, или шато-берлогой.
   – Шато – это очень большой дом или замок?
   – Совершенно верно. Так вот, время от времени он говорит об огромном шато в Церматте в Швейцарии и о своей «леди Энни» и «дяде Зио». Все это чистейшей воды фантазии! Или, точнее, галлюцинации.
   – Хорошо, коли так, – пробормотал Пинкус.
   – Что вы сказали?
   – Да нет, ничего… И много времени Сэмюел проводит в своей берлоге, Элинор?
   – Он, собственно, и не покидает ее, разве что иногда обедает со мной, но это случается крайне редко. Его апартаменты – в восточном крыле дома – изолированы от нас. Там отдельный вход и все, что надо: две спальни, кабинет, кухня и так далее. Имеется даже собственная прислуга – сколь ни удивительно, исключительно из мусульман.
   – Фактически это его личные владения, – констатировал Пинкус.
   – Совершенно верно. И он полагает, что ключи от его апартаментов только у него одного.
   – А на самом деле это не так? – быстро спросил Арон.
   – Боже сохрани, конечно же, нет! Люди из страхового агентства настояли в свое время, чтобы мы с Корой тоже имели туда доступ. И тогда однажды утром моя кузина украла связку его ключей и сделала дубликат… Арон Пинкус! – Элинор Дивероу смотрела прямо в глубоко посаженные глаза юриста, многозначительно поглядывавшие на нее. – Вы и в самом деле думаете, что можно что-то узнать, покопавшись в его шато-берлоге? И не нарушим ли мы этим закон?
   – Вы его мать, моя дорогая леди, и совершенно естественно, что вас беспокоит его нынешнее душевное состояние. Ваши чувства превыше любых законов. Однако, прежде чем вы решитесь на это, я позволю себе задать вам парочку вопросов… Этот дом, этот великолепный старый дом, претерпел за последние годы немало изменений. Еще не заходя внутрь, я предположил, что на это ушло тысяч сто. Теперь же, обозревая интерьер, я прихожу к выводу, что указанную сумму следовало бы увеличить во много раз. Откуда у Сэма такие средства? Он вам не говорил?
   – Так, лишь в общих чертах… По его словам, выполняя после демобилизации секретное задание в Европе, он вложил деньги в произведения искусства – какие-то недавно найденные предметы, некие реликвии, и когда через несколько месяцев рынок буквально взорвался, он неплохо заработал.
   – Понятно, – промолвил Пинкус, чувствуя, что ком в его желудке становится все тяжелее. Ему ничего еще не было ясно, но в голове его уже раздавались отдаленные раскаты грома. – Итак, предметы культа… А эта леди Энни, о которой, сказали вы, он упоминал… Что говорил он о ней?
   – Нес все ту же околесицу. Леди Энни – этот плод его воображения – занимает особое место в фантазиях или бредовых галлюцинациях моего сына, – называйте это, как вам больше нравится. Так вот, она, эта девушка, о которой, как считает мой сын, он мечтал всю жизнь, будто бы покинула Сэма, бежав с папой римским.
   – О бог Авраама! – прошептал Пинкус и невольно потянулся к своей чашечке.
   – Мы, последователи учения святой англиканской церкви, не можем одобрять подобное, Арон. О Генрихе Восьмом[19] я не говорю: это особая тема. Прегрешения лица, носящего высокий духовный сан, осуждаются церковью. И папа римский – пусть и необходимая, хотя и несколько претенциозная символическая фигура – не является исключением.
   – Теперь, думаю, самое время отважиться на решительный шаг, милая Элинор, – произнес Пинкус, допивая остаток бренди в надежде заглушить растущую в его желудке боль. – Я имею в виду посещение шато-берлоги.
   – Вы действительно полагаете, что это может нам помочь?
   – Заранее трудно что-либо сказать, но я уверен, что попытаться стоит.
   – Тогда пошли. – Леди Дивероу встала со своей кушетки и, не совсем твердо держась на ногах, указала на двустворчатую дверь. – Ключи в коридоре в цветочном горшке… Да-да, в цветочном горшке в коридоре… Кажется, я перебрала малость, а?.. Если в нем их не окажется, поищите за ним.
   – Коридор… цветочный горшок… горшок для цветов… цветочный коридор… – С трудом поднимаясь на ноги и не вполне понимая, где он находится, Пинкус меланхолично нанизывал слово за словом.
   Подойдя к массивной двери шато-берлоги Сэмюела Лансинга Дивероу, мать Сэма вставила ключ в замочную скважину – правда, не без учтивой помощи человека, уполномоченного ею выполнять обязанности ее поверенного. Оказавшись в святая святых, они прошествовали по коридору, ведшему в довольно обширный холл, залитый лучами послеполуденного солнца, проникавшими слева сквозь импозантную, выглядевшую непроницаемой застекленную дверь, служившую отдельным входом в апартаменты. Затем повернули направо и, пройдя в открытую дверь, очутились в темной комнате с опущенными жалюзи на окнах.
   – Что здесь? – спросил Арон.
   – Кажется, его кабинет, – ответила Элинор, мигая. – Я не была тут не помню уж с каких пор. Вероятно, с того времени, как здесь закончились отделочные работы. Сэм еще показывал мне тогда помещение.
   – Ну что же, посмотрим, что к чему. Вы знаете, где выключатели?
   – Обычно выключатели бывают на стене, – глубокомысленно заметила миссис Дивероу.
   Так оно и оказалось. И вскоре три напольные лампы осветили столько же доступных для обозрения стен большого кабинета в сосновых панелях. Впрочем, стены как таковые практически скрывали от взора фотографии в рамках и газетные вырезки, приклеенные в промежутках между ними липкой лентой. Многие образцы печатной продукции то ли в спешке, то ли во гневе были наляпаны вкривь и вкось.
   – В этом свинарнике сам черт ногу сломит! – возмутилась Элинор. – Я заставлю его навести порядок!
   – Я бы не обращал на это внимания, – проговорил Пинкус, подходя к вырезкам из газет на стене слева. То были в основном снимки монахини в белом одеянии, раздававшей пищу и одежду нуждающимся – белым, неграм, латиноамериканцам – в разных частях света. Надпись над одним из них, запечатлевшим трущобы Рио-де-Жанейро, о чем вполне определенно свидетельствовало распятие на вершине горы, на фоне которой простерся сей город богатых, гласила: «Сестра Энни Милосердная несет слово господне во все концы земли нашей!» Остальные иллюстрации представляли собой лишь вариации на ту же тему. Портреты на диво привлекательной монахини, сделанные в Африке, Азии, Центральной Америке и на тихоокеанских островах, заселенных прокаженными, сопровождались подписями типа «Сестра Энни», «Сестра Милосердия», «Сестра Надежды» и, наконец, «Энни Благотворительница, достойная быть причисленной к лику святых».
   Надев очки в стальной оправе, Арон принялся изучать фотографии, заключенные в рамки. Все они были сняты где-то в Альпах, удивительно красивом месте, на родине эдельвейсов. Люди на карточках выглядели счастливыми и беззаботными, их лица светились радостью жизни. Некоторых из них было нетрудно узнать. Вот Сэм Дивероу в несколько более юном возрасте. А рядом – высокая воинственная фигура маньяка-генерала, безумца Маккензи Хаукинза. В роскошной сладострастной женщине с пепельными волосами и в шортах и лифчике безошибочно угадывалась Энни Милосердная. Был там и еще один человек, четвертый, – веселый, плотного сложения малый в коротком поварском переднике, едва прикрывавшем кожаные штаны. Кто же он? Его лицо казалось Арону знакомым… Впрочем, нет-нет. Не может того быть!
   – Бог Авраама отступился от нас! – прошептал Арон Пинкус с дрожью в голосе.
   – Ради всего святого, скажите, о чем это вы? – спросила Элинор Дивероу.
   – Вероятно, вы этого не помните, поскольку подобные вещи мало что значили для вас, – отозвался взволнованно Арон. – Несколько лет назад в Ватикане разразился скандал из-за каких-то финансовых нарушений. Деньги из церковной казны полились не на божеские дела, а на поддержку третьесортных оперных трупп, проведение карнавалов, создание чуть ли не по всей Европе приютов для проституток и тому подобные безрассудства. Люди тогда поговаривали, что папа рехнулся: он, мол, попросту сошел с ума. Но позже, когда Вечный город был уже на краю бездны, что вызвало бы панику на рынке капитала, все вдруг вернулось на круги своя. Папа, снова став самим собой, взял бразды правления в свои руки. И тогда средства массовой информации принялись трубить, что там, дескать, было двое: один – сумасшедший, другой же – тот самый прекрасный добрый человек, которого все знали и любили.
   – Дорогой мой мистер Пинкус, я так ничего и не поняла.
   – Да вот же, посмотрите! Взгляните только! – вскричал Арон, указывая на улыбающееся мясистое лицо на одной из фотографий. – Это же он!
   – Кто?
   – Да папа! папа римский!.. Теперь ясно, откуда взялись деньги: выкуп! Пресса оказалась права: их было двое! Генерал Хаукинз и ваш сын похитили папу!.. Элинор!.. Да где же вы?
   Арон повернулся к ней. Почтенная леди лежала на полу без чувств.

Глава 4

   – Абсолютно безупречных людей не существует, – изрек спокойно Манджекавалло, обращаясь к двоим мужчинам в темных костюмах, сидевшим за столом напротив него в тускло освещенной кухне директора ЦРУ в Маклине, штат Вирджиния. В голосе его сквозило недоверие. – Это же противоестественно! Понимаете, что я имею в виду? Может, вы плохо искали, Лапа?
   – Говорю тебе, Винни, я был потрясен, – произнес тучный коротышка по кличке Лапа, трогая узел белого шелкового галстука, выделявшегося на фоне его черной рубашки. – Это не только противоестественно, как заметил ты, но и не по-человечески. В каком мире живут эти высоконравственные судьи? Может, в стерильном?..
   – Ты не ответил на мой вопрос, – прервал его мягко Винсент, поднимая брови и переводя взгляд на своего второго гостя. – А ты что скажешь, Туша? Вы, ребята, не растрогались, случаем, до слез?
   – Послушай, Вин, – запротестовал крупный мужчина с бочкообразной грудью, растопырив перед собой массивные руки, прикрывшие частично красный галстук поверх розовой рубашки, – мы классно потрудились. Работа была высший сорт, уж поверь мне! Эти чистюли сами напрашивались на это, верно? Мы даже задействовали мальчиков Хайми Голдфарба в Атланте: им ведь ничего не стоит собрать улики и против святого. Я прав или нет?
   – Да, мальчики Хайми знают все ходы и выходы, что правда, то правда, – согласился директор ЦРУ, наливая себе очередной стакан кьянти[20] и извлекая из кармана рубашки сигару «Монте-Кристо». – Они справляются со своими обязанностями куда лучше, чем все фэбээровцы в Гувервилле[21] вместе взятые. Они накопали нам дерьма на сто тридцать семь конгрессменов и двадцать шесть сенаторов, что вкупе с вознаграждением в денежной форме и обеспечило мне поддержку со стороны этих прохвостов.
   – Как ты сказал там, Винни, в денежной форме?.. – решил уточнить Лапа.
   – Забудь об этом. Я просто не могу представить себе, чтобы все эти пятеро или шестеро свихнувшихся судей оказались чисты как стеклышко и что ни на одного из них нет компромата. Такого не бывает! – Манджекавалло поднялся из-за стола и, закурив сигару, принялся шагать взад и вперед вдоль стены, на которой висели вперемешку гравюры с изображением святых, пап римских и овощей, пока вдруг не остановился в облачке дыма, окутавшем его голову словно нимб и начавшем затем медленно опускаться. – Вернемся-ка на исходные позиции и взглянем реально на вещи.
   – На какие, Винни?
   – Не исключено, что эти пятеро или шестеро – всего-навсего либеральные клоуны, не способные мыслить практически. Что из того, что люди Голдфарба не сумели ничего накопать против них? А как насчет этого большого черного кота? Вдруг у него были грешки в детстве или в юности? Кто-нибудь подумал об этом? Или никто из вас не заглядывал столь далеко в его прошлое? Если это так, то вы допустили серьезный промах!
   – Он был прислужником в церкви, псаломщиком, хористом, Вин. Ну, сущий праведник, просто ангел во плоти, и к тому же он очень-преочень умный.
   – А как насчет женщины-судьи? Она ведь большая шишка, верно? А это значит, что ее мужу пришлось заткнуться и сделать вид, будто он в восторге от того, что его жена занимает такой важный пост. Но на самом деле это не может ему нравиться: он же мужчина. Представьте, что она перестала готовить еду, и он бесится из-за этого, однако выказать своего возмущения не смеет: обычно люди предпочитают помалкивать в подобных случаях.
   – Там тоже не подступишься, Вин, – печально покачал головой Туша. – Он каждый день присылает ей в офис цветы и твердит всем и каждому, как он ею гордится. И это понятно: он – известный адвокат и не захочет нажить себе врага в суде, особенно в лице собственной жены.
   – Ну и дерьмо же он!.. Послушай, а этот ирландский святоша? Что, если он напивается втихую после их грандиозных представлений? Что скажешь? Неплохо бы сыграть на этом: соорудить небольшое досье, совершенно секретное, – мол, вопросы национальной безопасности и все такое. Покупаем полдюжины свидетелей, которые утверждают, что видели его горяченьким и пузырившимся пивом после того, как он покинул свой офис. Это сработало бы. Кроме того, почему бы не приписать ему пару девочек? Это же так естественно?
   – Дохлый номер, Вин! – возразил Туша, вздыхая и снова качая головой. – Ирландский парень такой чистоплюй, что простыни под ним скрипят от крахмала. Всем известно, что он никогда в жизни не выпивал больше одного бокала белого вина. Что же касается девочек, то и там тоже глухо.
   – А вдруг все-таки удастся что-нибудь найти?
   – Зря стараешься, Вин: он идеалист, какими бывают только в возрасте бойскаутов.
   – Вот прохвост!.. Раз так, не будем трогать этих двоих англосаксов, тем более что наши люди умеют совершать славные налеты на этих богатых ребят в лучшей части города. Не стоит зря обижать эту компанию, пусть себе развлекаются в загородных клубах. Мне это не нравится, но я готов смириться… Итак, переходим к нашему собственному олуху.
   – Прескверный малый, Винни! – заявил сердито Лапа. – Он был очень груб со многими из наших ребят, будто вовсе и не знает, кто мы такие. Понимаешь, что я хочу сказать?
   – Так, может, дать ему понять, что мы-то уж, во всяком случае, знаем, кто он такой. Согласны?
   – О’кей, Вин! Но как это сделать?
   – Мне-то откуда знать, черт возьми! Мальчики Голдфарба уж непременно придумали бы. Не одно, так другое! Может быть, он трахнул пару монахинь в приходской школе или стибрил набор посуды во время мессы, чтобы купить «Харли» и присоединиться к банде мотоциклистов!.. Обязан я, что ли, за всех ломать голову?.. Должна же у него быть хоть какая-то слабость: за всеми этими жирными олухами какие-нибудь грешки да водятся!
   – Туша тоже жирный…
   – Стоп, Лапа, и ты не жердь.
   – Тебе не достать этого олуха, Вин, – вмешался Туша, здоровяк в розовой рубашке. – Он настоящий эрудит, у него в запасе столько высоких слов, что он может сбить с толку кого угодно, и к тому же он чист, как ирландец, вымоченный в отбеливателе. По сути, он не делает ничего предосудительного. Разве что без конца распевает свои любимые арии и при этом безбожно фальшивит, что, конечно, раздражает людей. Мальчики Голдфарба кинулись было по его следам, потому что, как большинство любителей ермолок[22], они считают себя либералами, наш же чистюля к таковым себя не относит. У них был политический мотив, понятно?
   – Черт возьми, какое отношение имеет к этому политика? Столь серьезной проблемы, с какой пришлось нам столкнуться сейчас, не было за всю историю существования нашей страны, а мы тут жуем жвачку по поводу политики!
   – Послушай, Винни, – взмолился Лапа, – но ведь это ты хотел замарать тех важных судей. Или нет?
   – О’кей! О’кей! – Манджекавалло, продолжая рассеянно дымить сигарой, направился к своему месту за кухонным столом. – Я знаю, когда наши фокусы не срабатывают, ведь верно? Так на чем мы остановились? Ах да, мы должны защитить страну, которую любим, потому что без страны, которую мы любим, мы останемся не у дел. Ясно я выражаюсь?
   – Вполне, – заверил его Лапа. – Я тоже не хочу жить ни в какой другой стране.
   – И я бы не смог, – признался Туша. – Куда бы я сунулся с Анджелиной и семью ребятишками? В Палермо, ты знаешь, слишком жарко, чуть не задыхаюсь. А Анджи приходится еще хуже, чем мне. Вот уж она-то потеет! От нее вся комната может провонять.
   – Это отвратительно, – произнес тихо Манджекавалло, уставившись темными глазами на своего огромного сподвижника в розовой рубашке. – Даже очень! Не понимаю, как можешь ты говорить такие вещи о матери своих детей.
   – Так ведь это не ее вина, это все ее железы.
   – Хватит разводить бодягу, Туша! Баста! Это нас никуда не приведет. – Директор ЦРУ снова вскочил со стула и сердито зашагал по кухне, дымя сигарой. Потом, задержавшись у плиты, приподнял крышку с дымящейся кастрюли, но, обжегшись, тут же уронил ее. – Черт возьми, что она там готовит? На вид – обезьяньи мозги.
   Он потряс обожженной рукой.
   – Ты это о своей горничной, Вин?
   – О горничной? О какой такой горничной? Или ты подумал про ту, что сидит рядом с Розой? И вяжет и болтает, болтает и вяжет! Они там, словно две сицилийские шлюхи, пытаются вспомнить, кто на кого взобрался сорок лет назад в Мессине! Она не готовит. И не только не готовит, но и не моет окон и не чистит туалета. Они с Розой лишь шастают по супермаркетам и покупают падаль, которой я и кошек не стал бы кормить.
   – Так избавься от нее, Вин.
   – А ты, как я вижу, остряк! Роза говорит, что она похожа на одну из ее сестер, только не такая уродина, как та… Это же дерьмо, пусть они сами едят, мы же поостережемся. Нация в опасности! Ты понял, куда я клоню?
   – Понял, Винни! – Лапа кивнул большой головой со слегка кривым носом. – Это когда говорят: «Коренное население пришло в волнение», – верно?
   – О господи, ну какое отношение имеет ко всему этому коренное население!.. Хотя… постой-ка, постой-ка!.. Коренное… Коренные американцы… Надо же, черт возьми!.. Очень может быть, что так оно и есть.
   – Что это за «оно», Вин?
   – Мы ведь не можем подкопаться под этих судей, не так ли?
   – Да, все так, Винни.
   – Значит, Верховный суд может нас всех спустить в унитаз, согласен?
   – Согласен, Вин.
   – Ну и зря: такое вовсе не обязательно. Представь – только представь, – что этот идиот индейский вождь, способный вызвать величайший в нашей истории кризис всей системы национальной безопасности, – омерзительнейший тип, вконец испорченная личность, в сердце которой нет ни крупицы любви, а только злоба. Ясно, что к чему? Предположим, что ему тысячу раз наплевать на его диких собратьев с Запада и что он жаждет лишь славы, которую рассчитывает добыть с помощью этого процесса. А мы возьмем да положим этого типа на обе лопатки, и суду не придется рассматривать никакого дела. Со всей этой галиматьей будет покончено раз и навсегда.
   – Не знаю, Вин, – возразил неуверенно Туша. – Ты говорил, что великий юрист из Белого дома, – ну тот, с цветными мелками, – сообщил, будто пять или шесть судей выплакали себе глаза, когда читали заявление этого чертова истца. И что они, мол, устроили настоящее молебствие, – ты ведь так и сказал: «Молебствие», – Вин. И я тогда решил навести кое-какие справки. Оказалось, в том обращении речь шла об обмане, мошенничестве и даже об истреблении и доведении до голодной смерти целых племен в Соединенных Штатах Америки. А теперь выходит, что ты и я и еще вот он, Лапа, умнее всех. Я же на самом-то деле не шибко умный, да и у Лапы котелок не очень-то варит. Неужели кто-нибудь из нас может надеяться переиграть этих мозговитых парней из Верховного суда и превратить то дело в чистое дерьмо? Я, во всяком случае, не верю в то, что нам повезет, и поэтому не вижу никакого смысла во всей нашей возне.
   – А мы и не ищем смысла, дружище, нам надо лишь найти выход из положения, чреватого национальной катастрофой. Вколоти это в свою дырявую башку. А сейчас запомни: человека, грозящего всем нам бедой, зовут Повелителем Грома. И отправь-ка этих мальчиков Голдфарба в Небраску!
* * *
   – Небраска… Небраска… Небраска… – нараспев, словно читая ветхозаветные псалмы, долдонил в телефонную трубку Хайман Голдфарб.
   Восседая за элегантным письменным столом в своем не менее элегантном кабинете в элегантнейшем отеле Атланты «Фиппс-Плаза», он то возводил очи горе, то поглядывал с любовью на сидевших перед ним мужчину и женщину – стройных, хорошо одетых, средних лет. Впрочем, если придерживаться более точно возрастных показателей, то им обоим давно уже перевалило за сорок, и, следовательно, они были не намного моложе мускулистого загорелого Голдфарба, облаченного в белый полотняный костюм, сидевший как влитой на его внушавшем благоговейный трепет теле атлета.
   – Выходит, я вновь должен посылать своих лучших людей в эту забытую богом Небраску, чтобы выслеживать туман, облако пара, называющее себя Повелителем Грома, вождем уопотами? Ведь именно этого вы хотите? По-видимому, мне следовало бы все же стать раввином, чему я, кстати, и обучался, а не футболистом: гоняя мяч по полю, знаний особых не приобретешь. – Предоставив своему собеседнику на другом конце провода возможность высказаться, Хайман Голдфарб время от времени отнимал со вздохом трубку от уха, пока наконец не решил, что пора положить конец словоизлиянию: – Пожалуйста, выслушайте меня, позвольте мне сэкономить ваши деньги, ладно?.. Благодарю вас. А теперь вот что. Если и есть такой вождь – Повелитель Грома, то он неуловим. Мои люди вовсе не утверждают, что его не существует, поскольку стоило им только упомянуть это имя последним оставшимся в этой злосчастной резервации индейцам, как в ответ простерлось молчание, лишь изредка нарушавшееся перешептыванием на языке уопотами. При этом, как я понял из их рассказов, у них было такое чувство, будто они оказались внезапно в капище, возведенном в первозданных лесных чащобах, где спиртного в избытке и Повелитель Грома воспринимается скорее как миф, нежели как реальная личность. В общем, это что-то вроде иконы или племенного божества, чье изображение вырезано на тотемном столбе – языческом объекте поклонения. Едва ли речь идет о существе из плоти и крови. Во всяком случае, что касается меня, то я в это не верю… Вы спрашиваете, что я думаю? Вас это интересует?.. Не надо кричать! Если говорить откровенно, мой легковозбудимый друг, то я полагаю, что сей вождь – Повелитель Грома – фигура исключительно символическая, некий образ… Нет, представления о сексе здесь ни при чем… Так вот, этот образ – своеобразное воплощение неких, вне всякого сомнения, благородных устремлений, обусловленных неблагоприятным в целом отношением нашего правительства к индейцам. Вероятно, кучка ученых-юристов из Беркли или Нью-Йоркского университета откопала где-то какие-то документы с целью поставить в неловкое положение нашу судебную систему. Все это – пена, приятель, самая настоящая пена, но сколь блестящая.
   Голдфарб снова отнял трубку от уха и прикрыл глаза. Голос на линии заполнил своим металлическим звучанием весь его кабинет.
   – Что это за разговор?! – ревел незримый собеседник. – Великая страна на пороге национального кризиса, а вы не можете предложить мне ничего разумного! Позвольте же сказать вам, мистер Великий Футболист: человек из Лэнгли, штат Вирджиния, чьими словами лучше не пренебрегать, советует вам разузнать что-нибудь поконкретнее о вожде Повелителе Грома, и к тому же немедля! Хотелось бы добавить также, что из нас никого не тянет назад в Палермо. Надеюсь, вы меня понимаете?
   – Не будем повторяться: к чему тратить попусту время? Будем поддерживать связь. – Консультант ЦРУ опустил с тяжелым вздохом трубку на рычаг, откинулся назад в своем вертящемся кресле и, покачивая головой, обратился к привлекательной паре, сидевшей напротив: – О господи, да при чем тут я? Вы уверены в своей правоте?
   – Я бы не ставила так вопрос, Хайман, – ответила бойко женщина с безукоризненным британским выговором, свидетельствовавшим о том, что в ее семье из поколения в поколение получают дорогое образование. – Нет, мы ни в чем не уверены, как, впрочем, не был бы уверен и любой другой, окажись он на нашем месте. Однако если даже и в самом деле существует вождь по имени Повелитель Грома, то его все равно не найти, что вы и объяснили столь убедительно по телефону этому джентльмену.
   – Но я же использовал ваши собственные формулировки, – уточнил Голдфарб. – Ну а относительно того, что он джентльмен, я весьма сомневаюсь.
   – И, думаю, не без основания, – вступил в разговор мужчина, тоже, судя по всему, англичанин. – Мы придерживались плана «Си». Объявили себя антропологами из Кембриджа, изучающими пусть и немногочисленное, но великое племя, чьи предки были приведены к присяге в верности британской короне Уолтером Рейли в начале семнадцатого века. Если бы действительно существовал такой вождь – Повелитель Грома, то, по логике вещей, он должен был бы потребовать своего признания со стороны британской короны, а заодно и денежного содержания, несомненно, незначительного в те времена, но ныне, учитывая задолженность за огромный период, составившего бы внушительную сумму. Однако он не появился. И, следовательно, его не существует.
   – Зато существует исковое заявление, направленное в Верховный суд, – не успокаивался консультант. – Это сущее безумие!
   – Да, вещь невероятная, – согласился англичанин. – Куда мы отсюда, Хайман? Видать, вы «под прицелом», как имели мы обыкновение говаривать на секретной службе ее величества, хотя я всегда считал, что это довольно банальное выражение, страдающее избыточным мелодраматическим пафосом.
   – И все же, что касается вашего «под прицелом», вы и правы, и нет, – заметил Голдфарб. – История весьма странная и запутанная, а ситуация чрезвычайно опасная. И о чем только думают эти судьи?
   – Осмелюсь высказать свое мнение. Мы знаем истинную цену и судьям, и закону, – заявила женщина. – Безотносительно к этому, милый Хай, – простите меня за то, что я говорю вам это, – человек, с которым вы беседовали по телефону, хоть вы и не считаете его джентльменом, в сущности, прав. Кто бы ни скрывался под маской Повелителя Грома, – а возможно, что это и не один человек, – ключ к разгадке дела в нем или в них.
   – Но, Даффи, по вашему собственному признанию, вы не можете его найти.
   – Не исключено, Хайман, что мы просто недостаточно усердно его искали. Что скажешь, Реджи?
   – Милая девочка, да мы же с тобой облазили все это чертово болото без единого приличного жилья, и все впустую!
   – Это так, дорогой, но был там один тип, который как-то не вписывался в обстановку. Помнишь, я говорила тебе о нем?
   – Ах, это тот неприятный молодой парень, такой мрачный? – отозвался англичанин безразличным тоном.
   – О ком вы? – подался вперед Голдфарб.
   – Он не мрачный, Реджи, а скорее необщительный, – возразила мужчине Даффи. – Выражался он на ломаном английском, но все, что мы ему говорили, понимал. Это было видно по его глазам.
   – Да о ком же вы? – вновь спросил консультант ЦРУ.
   – Об одном индейце-удальце. По-моему, такое определение подходит к нему лучше всего. Ему лет двадцать с небольшим. Он все время делал вид, будто не очень хорошо понимает по-английски, и когда мы задавали ему вопросы, лишь пожимал плечами. Впрочем, вполне вероятно, что знание английского тут ни при чем. Тогда я как-то об этом не подумала, но сейчас мне вдруг пришло в голову: все это возможно потому, что нынешняя молодежь такая неприветливая, ведь верно?
   – Одет он был не вполне прилично, – вмешался Реджиналд. – На нем, кажется, ничего не было, кроме набедренной повязки. В общем, зрелище омерзительное. А когда он влез с грехом пополам на лошадь, то, скажем прямо, обнаружил полное неумение ездить верхом.
   – К чему вы все это? – недоумевал Голдфарб.
   – Он свалился с лошади, – решила уточнить Даффи. – Да, ему явно не хватало сноровки…
   – Стойте, стойте! – Голдфарб налег на стол широкой грудью. – Как я понял, тогда вы не придали особого значения встрече с этим молодым индейцем, но теперь почему-то вспомнили о нем. Не так ли?
   – В свете определенных обстоятельств, милый Хай, я стараюсь ничего не забывать.
   – Вы полагаете, он знал что-то такое, чего не хотел вам рассказать?
   – Это одно из возможных объяснений его поведения.
   – Как вы считаете, смогли бы снова найти его?
   – Конечно! Я запомнила вигвам, из которого он вышел. Жилье это принадлежало ему.
   – Как, они до сих пор обитают в вигвамах?
   – Само собой, Хайман! – ответил Реджиналд. – Они же индейцы. Краснокожие, как вы называете их в своих фильмах.
   – Здесь-то и зарыта собака, – произнес Голдфарб, взяв телефонную трубку и набирая номер. – Вигвам! Да теперь никто же не спит в вигвамах!.. – Выговорившись, он бросил гостям: – Не распаковывайтесь. – И снова переключил внимание на телефон: – Мэнни? Отправляйся к Заступу, а потом на летное поле. Поведешь «Лир» в Небраску.
* * *
   У входа в большой, нарядно убранный вигвам стоял молодой индейский удалец, совершенно голый, если не считать своеобразной короткой кожаной юбки.
   – Верни мне мою одежду, Мак! – вопил он в отчаянии. – Ты не имеешь права так поступать со мной! Я устал, меня тошнит от всего этого!.. Нас всех тошнит!.. Мы давно уже не живем в грязи и подобных дурацких хибарах и не обжигаем рук, готовя пищу на костре. И пользуемся туалетами, а не бегаем по нужде в эти чертовы чащобы. А раз так, верни эту злосчастную клячу Джеронимо[23]!.. Я ненавижу лошадей и не езжу верхом, и никто из нас, слава богу, не ездит! Мы ездим на «шевви» и «Фордах» и на паре старых «Кадиллаков», но никак не на лошадях!.. Мак, ты меня слушаешь? Да ответь же!.. И послушай еще: мы ценим твои деньги и твои добрые намерения, и даже эту идиотскую одежду из костюмерной Голливуда, но дело зашло слишком далеко, разве не ясно?
   – Ты видел фильм, который состряпали они обо мне? – раздался рев из вигвама. – Сукин сын, что играет меня, шепелявит, как никто другой на свете. Никогда не слышал ничего подобного! Право же, ужас какой-то!
   – А разве не ужас участвовать в той безумной шараде, в которую ты вовлек моих соплеменников? Нас уничтожат! Над нами станут смеяться во всех резервациях!
   – Пока что, во всяком случае, над нами не смеются. Хотя твое высказывание по поводу того, что нас, мол, уничтожат, представляется мне любопытным.
   – Подумай только, садовая голова, прошло уже три месяца – три месяца безумия! – и никакого отклика. Носимся повсюду полуголые или в костюмах, расшитых бусами, впивающимися в зад, обжигаем пальцы на кострах, обжигаемся ядовитым плющом в местах, где справляем нужду в кустах.
   – Траншеи всегда составляли неотъемлемую часть воинского быта, парень. И с отсутствием женщин тоже приходится мириться: в армии иначе не бывает.
   – Но мы же не в армии и я не солдат. И хочу лишь получить назад свою одежду…
   – Все изменится со дня на день, сынок, – отозвался из вигвама грубый солдатский голос. – Вот увидишь!
   – Ты сумасшедший, ничего не изменится ни на днях, ни в ближайший месяц или год! Эти старые перечницы в Верховном суде, вероятно, сидят сейчас в своих кабинетах и покатываются с хохоту. Я не смогу теперь работать даже в самых захолустных судах Американского Самоа… Пойми, Мак, из твоей затеи ничего не выйдет! Это был безумный замысел. Допускаю, что он, возможно, и содержал крупицу здравого смысла, но в целом тем не менее производит впечатление нелепой, смехотворной идеи.
   – Вот уже сто двенадцать лет, паренек, как наш добрый народ страдает. Страдает от рук грубого, жестокого, алчного белого человека. И мы должны наконец добиться справедливого воздаяния за эти страдания, а также долгожданной свободы! Потерпим еще немного.
   – Мак, но ты-то какое имеешь ко всему этому отношение?!
   – Это старое солдатское сердце не делит людей на своих и чужих. И верь мне, сынок, я не подведу тебя!
   – Не подведешь? Да плевать хотел я на твои заверения! Лучше верни мне одежду и скажи приставленным следить за мной тем двум идиотам, чтобы они оставили меня в покое!
   – Побольше выдержки, молодой человек! Я запрещаю тебе относиться так к братьям и сестрам – своим соплеменникам…
   – Соплеменникам?! Да ты, Мак, совсем рехнулся: клинический случай, уверяю тебя, мой отважный брат. Существует простейшая юридическая норма, о которой ты, возможно, и не подозреваешь, хотя и должен был все же, черт возьми, знать. Четыре месяца назад, когда заварилась вся эта каша, ты спросил меня, сдал ли я свой адвокатский экзамен, и я ответил тебе, что, разумеется, сдал. Я и сейчас скажу то же самое, но, если бы ты попросил меня предъявить свидетельство, я не смог бы этого сделать. Видишь ли, я не получил официального уведомления из коллегии адвокатов Небраски, и, возможно, ждать-то придется еще месяца два. Это не мешает мне заниматься адвокатской практикой, а вот принимать участие в заседаниях Верховного суда я пока что не имею права.
   – Что?! – вздрогнул вигвам от мощного рыка.
   – В Верховном суде заседают люди занятые, краснокожий брат мой, и за исключением особых случаев, когда четко аргументируется необходимость сделать исключение из правила, неаккредитованный юрист не вправе обращаться туда с петицией в качестве временного поверенного. Я уже говорил тебе об этом. Если бы даже решение было принято в твою пользу, – что, впрочем, столь же маловероятно, как и то, что подобный мне удалой индеец смог бы когда-нибудь научиться ездить верхом, – то и тогда тебя не впустили бы в зал суда.
   Из конусообразного сооружения, покрытого раскрашенными искусственными звериными шкурами, вырвался еще более отчаянный, чем прежде, протяжный вопль, сменившийся укором:
   – Как мог ты предположить такое?
   – Да я здесь ни при чем, Мак. Ты сам во всем виноват. Разве не советовал я тебе официально зарегистрировать своего поверенного? Но ты сказал, что не можешь этого сделать, поскольку он умер, и что позже ты что-нибудь придумаешь, а пока суд да дело, мы, дескать, сославшись на прецедент тысяча восемьсот двадцать шестого года, подадим обращение без указания имени истца.
   – Так прецедент-то откопал ведь ты! – вновь взревел скрытый в причудливом вигваме человек.
   – Совершенно верно, и ты еще благодарил меня за это от всей души. А теперь позволь мне дать тебе совет: откопай своего покойного поверенного и пусть он поучаствует в бумажных баталиях.
   – Но это невозможно! – На этот раз вместо яростного рева прозвучало жалобное мяуканье обескураженного котенка.
   – Почему, интересно?
   – Чем бы смог он теперь помочь нам?
   – Как чем?.. Ах, боже мой, да я же имел в виду не собственно твоего поверенного, покоящегося с миром в могиле, а его бумаги – различные документы, которые удалось ему раздобыть, записи опросов, показания, одним словом, все, что накопилось у него в ходе проведенного им расследования.
   – Ему это не понравилось бы! – Теперь это уже было даже не мяуканье котенка, а мышиный писк.
   – Но он ведь все равно ничего не узнает!.. Пойми, Мак, рано или поздно какой-нибудь столичный клерк этих судей пронюхает, что я новичок, недавно окончивший юридический колледж и проработавший в суде каких-то шесть месяцев, и тогда поднимется страшный шум. Никакая молитва не поможет тебе: бог громовержец судебной империи, всемогущий Рибок поразит тебя молнией за обман. И в еще большей степени – за то, что ты выставил их дураками. И даже если бы один или двое судейских крючков встали вдруг на твою сторону, что, поверь мне, исключено, то проку от этого все равно бы не было. Так что забудь о своей затее, Мак: она провалилась. Верни мне одежду и выпусти отсюда.
   – И куда ты намерен направиться, сынок? – Голос попискивающей мышки-невидимки набрал постепенно силу и, словно пробившись из подземелья, зазвучал крещендо: – Я спрашиваю тебя: куда, паренек?
   – Кто знает? Может, в Американское Самоа – после того, как я получу соответствующее свидетельство из коллегии адвокатов штата Небраска.
   – Никогда не думал, что скажу тебе это, сынок, – снова раздался громоподобный рык из вигвама, – потому что считал тебя стоящим парнем. Я полагал, что ты стоящий товар, а теперь не решился бы отправить тебя на базар.
   – Спасибо за рифму, Мак. А как насчет моей одежонки?
   – Вот она, желтокожий койот! – Искусственная звериная шкура отодвинулась, и из темного проема вылетел сверток с эмблемой «Лиги плюща».[24]
   – Не желтокожий, а краснокожий, Мак, запомни!
   Удалец в набедренной повязке, рванувшись вперед, схватил на лету шорты, рубашку, серые фланелевые брюки и ярко-синий блейзер.
   – Искренне благодарен тебе за это, Мак…
   – Подожди, мальчик, еще успеешь поблагодарить меня: хороший командир никогда не забывает солдат, какими бы никчемными они ни оказались на поле боя. Ты помог мне, о чем я и заявлю на заседании в ставке главного командования. И не забудь оставить свой будущий адрес вечно пьяному дебилу, которого ты зовешь Орлиным Боком!
   – Орлиным Оком, – поправил удалец, заменяя набедренную повязку шортами, и, потянувшись за оксфордской рубашкой, продолжил: – Ты сам снабжал его выпивкой, целыми ящиками. Я никогда не разрешал ему пить так много.
   – Бойся индейца-ханжи, отвергшего племя свое! – возгласил незримый манипулятор племени уопотами.
   – Хватит, Мак! – огрызнулся молодец, засовывая ноги в мокасины производства «Бэлли». Затем, затолкав полосатый галстук в карман и облачившись в свой блейзер, он спохватился: – А где, черт подери, мой товарищ?
   – За восточным пастбищем, в шестидесяти шагах бегущих оленей, если идти направо от высокой сосны августовской совы.
   – Чего шестидесяти? И о какой такой сове ты толкуешь?
   – Ты никогда не блистал смекалкой в полевых условиях. Орлиный Бок сам говорил мне это.
   – Орлиное Око! Он, мой названый дядя, ни разу не просыхал с тех пор, как ты появился тут, и посему не различал ни одного предмета!.. Но где же оно, восточное пастбище?
   – Ориентируйся по солнцу, мальчик: это компас, который никогда тебя не подведет. Но будь осторожен, закопай свое орудие, чтобы не выдал тебя его блеск.
   – Законченный псих! – крикнул молодой удалец из племени уопотами и устремился на запад.
   И тут же издав первобытный боевой рык, из вигвама выскочил здоровый, высокий мужчина. Откинутый резко полог из звериных шкур, заменявший собою дверь, опустился на стену жилища, покрытого тем же материалом. Богатырь во всем блеске праздничного облачения – в индейском головном уборе и в расшитых бисером одеждах из оленьих шкур, приличествующих его высокому положению в племени, зажмурился от яркого солнца и, засунув в рот помятую сигару, принялся яростно ее жевать. Прищуренные глаза на бронзовом, продубленном и прорезанном морщинами лице выдавали его полнейшую растерянность, а возможно, и страх.
   – Проклятье! – изрек сердито Маккензи Хаукинз, обращаясь к самому себе. – Никогда не думал, что мне придется пойти на это!
   Покопавшись в пестрых своих одеяниях из оленьих шкур с вышитой на груди желтой молнией, Хаук извлек наружу радиотелефон:
   – Справочное бюро Бостона?.. Мне нужен домашний телефон Дивероу. Зовут его Сэмом.

Глава 5

   В пятницу вечером, в самом начале массового разъезда из Бостона, Сэмюел Дивероу вел автомобиль по дороге Уолтхэм – Уэстон. Ехал он, как всегда, осмотрительно, словно маневрируя на трехколесном детском велосипеде по полю боя между наползавшими на него со всех сторон танками, задавшимися целью раздавить его. Сегодняшний вечер был хуже обычного. И дело было вовсе не в обилии транспорта: его было столько же, как и обычно, – раздражающе много. В глазах пульсировала мучительная боль, сердце тяжело колотилось, сосало под ложечкой. Из-за всех этих симптомов глубокой депрессии Сэму с трудом удавалось улавливать причудливый ритм двигавшихся в различных направлениях автотранспортных средств. Стараясь по мере сил своих концентрировать внимание на машинах, мчавшихся почти впритирку к нему, он молил бога уберечь его от столкновения. Окно его легковушки было открыто, и он то и дело подавал знаки рукой. Шедший позади грузовик рванул внезапно вперед и задел у машины Сэма зеркало бокового обзора. Тот с вскриком вцепился инстинктивно в визуальное приспособление и с минуту ожидал в ужасе, что руку ему вот-вот оторвет и она исчезнет за капотом.
   О том, что испытал Сэм за этот короткий отрезок времени, лучше всего было сказано у великого французского драматурга, имени которого Сэм никак не мог вспомнить. Он не воспроизвел бы в точности этих слов по-французски, но знал, что они верно передавали его нынешние ощущения… О боже, скорей бы добраться до своей берлоги и, окунувшись в звуки музыки и воскресшие картины былого, переждать кризис!.. Ануй[25] – вот оно, имя этого чертового писателя! А та его фраза? Il n’y a rien…[26]. Что за дьявол, по-английски она производит куда большее впечатление, чем на этом вшивом французском, на котором ему так и не удалось воссоздать ее в полном виде. «Ему не оставалось ничего иного, кроме как закричать», именно так и было это у писателя. В общем-то довольно глупая мысль, подумал Сэм. И тем не менее перед тем, как повернуть на север, к Уэстону, он снова издал крик, едва замечая сидевших в других машинах водителей и их пассажиров, взиравших на него сквозь стекла со столь неотступным вниманием, будто им наконец довелось наблюдать совокупление человека с животным. Замерший вскоре вопль сменила широкая, достойная Альфреда И. Ньюмена ухмылка, появившаяся на устах Дивероу сразу же, как только он нажал на акселератор и позади него столкнулись одновременно три машины.
   В смятенных чувствах он оказался уже после того, как покинул офис, где всю вторую половину дня провел один на один с гогочущей толпой из представителей обоего пола, являвшей собою высшее руководство семейной фирмы, которая оказалась бы по уши в дерьме, если бы собравшиеся не последовали в конце концов совету Сэма. Проблема заключалась не в преступных наклонностях его клиентов, а в глупости, которая оказалась неотделимой от их упрямства, и ожесточенная полемика с ними продолжалась до тех пор, пока Сэм не объяснил им, что если они не прислушаются к его словам, то могут искать себе другого поверенного, он же будет посещать поочередно каждого из своих нынешних подопечных, в какую бы тюрьму ни поместили их – его или ее, но только как частное лицо. Хотя вопрос и так был предельно ясен, Сэм тем не менее счел необходимым совершенно недвусмысленно подчеркнуть лишний раз, что, согласно закону, дедушки и бабушки не имеют права вводить своих внуков в состав совета директоров с жалованьем, исчисляющимся семизначной цифрой, если их славные отпрыски пребывают еще в возрасте от шести месяцев до двенадцати лет. Выдержав бурю ирландского негодования, Сэм, проклятый навеки за ущемление прав клана Донгалленов, бежал в изнеможении в свой любимый бар, что в двух кварталах от фирмы «Арон Пинкус ассошиэйтс».
   – Ах, Сэмми, малыш, – приветствовал его владелец питейного заведения, как только тот плюхнулся на стул, отстоявший дальше всех от двери. – Как вижу, денек выдался хлопотный. Я всегда чувствую, когда одного-двух стаканчиков целебного снадобья оказывается недостаточно и требуется добавить еще малость. Так что устраивайся у этого конца стойки.
   – Сделай одолжение, О’Тул, умерь свое ирландское словоизвержение: с меня хватит и тех чуть ли не трех часов, что я провел с твоими соплеменниками.
   – Позволю тебе заметить, Сэм, хуже этого ничего не может быть. Знаю я эту разновидность, ну тех, кто завел себе квартиру с двумя туалетами и может позволить себе нанимать таких, как ты. Пока еще рано, поэтому давай-ка налью я тебе твоего любимого и запущу телевизор, чтобы ты отвлекся от дел. Футбольного матча сегодня нет, поэтому я включу дневные новости.
   – Спасибо, Тули, – благодарно кивнул Дивероу, принимая напиток.
   Заботливый хозяин разыскал передававшуюся по кабельному телевидению информационную программу. Судя по живописанию добрых деяний некой неизвестной особы, этот телеканал занимался рассмотрением обыденных, затрагивающих интересы широких слоев тем.
   – Вот она, та женщина, чьи самоотверженность, милосердие и доброта делают время невластным над ней. Взгляните на ее лицо, хранящее следы ангельских поцелуев, даровавших ей вечную юность, загляните в глаза ее, неизменно ясные и в то же время непреклонные, – торжественно вещал звучным голосом диктор.
   Камера скользнула в сторону, и на экране появилась женщина в белом одеянии монахини. Она раздавала подарки в детской больнице в какой-то охваченной войной стране «третьего мира».
   – Зовут героиню нашей сегодняшней передачи сестрой Энни Милосердной, – продолжал диктор, растягивая гласные. – Это все, что известно нам о ней, и, как услышали мы из ее собственных уст, большего мир никогда не узнает. Каково ее настоящее имя, откуда она – окутанная загадочностью тайна, пронизанная, возможно, безысходной болью и неизбывным стремлением к самопожертвованию…
   – Тайна – как бы не так! – заорал в телеэкран Сэмюел Лансинг Дивероу, подскакивая от гнева. – Это я, а не ты, испытываю безысходную боль! Чертова кукла, ты слышишь меня?
   – Сэмми, Сэмми! – Размахивая обеими руками, кинулся к нему с криком вдоль стойки красного дерева Гэвин О’Тул, горя искренним желанием успокоить своего друга и клиента. – Заткни свою поганую глотку! Эта женщина, дьявол бы побрал ее, как-никак святая, а мои завсегдатаи, сам понимаешь, не все протестанты. – Потянув к себе Дивероу через стойку, он, оглянувшись кругом, понизил голос: – Иисусе, кое-кто из них не согласится с твоими словами, Сэмми! Но не волнуйся: Хоган сумеет с ними справиться. Сиди смирно и помолчи!
   – Тули, ты не понимаешь! – вопил элегантный бостонский юрист, чуть не плача. – Она – вечная, неиссякаемая любовь моя! Девушка, о которой я так мечтал!
   – Это уже лучше. Много лучше, – прошептал О’Тул. – Продолжай в том же духе.
   – Видишь ли, она была шлюхой, а я спас ее!
   – Да перестань ты!
   – Она убежала с Дядюшкой Зио! С нашим Дядюшкой Зио. Он развратил ее!
   – С каким таким дядюшкой? О чем ты, черт тебя возьми, толкуешь, малыш?
   – Собственно говоря, это папа римский. Он заморочил ей голову и забрал ее с собой в Рим, в Ватикан…
   – Хоган, выстави отсюда этих ублюдков и закрой за ними дверь!.. А ты, Сэмми, уходи через кухню: через парадную дверь тебе не прорваться.
   Спеша на север, в Уэстон, по самой малолюдной и не перегруженной транспортом дороге, Сэм размышлял о том, что этот в сущности невинный эпизод и вызвал у него приступ острой депрессии. Разве мог ничего не подозревавший «мир» понять, что «тайна» не была вовсе тайной для больного от любви, полного обожания человека особого склада души! Бедный Сэм-адвокат воскресил многогрешную, неоднократно побывавшую замужем Энни, шлюху из Детройта, вернул ей самоуважение. И все для того, чтобы она захлопнула дверь на пути к их браку и последовала безрассудно за безумным Зио… Да нет, Дядюшка Зио не был безумным и оступался он только в делах, касавшихся Сэмюела, «сына моего» и «прекрасного адвоката», как величал он своего юного приятеля. Этот Дядюшка Зио – он же папа Франциск I, самый популярный папа двадцатого века, – позволил похитить себя на древнеримской Аппиевой дороге, когда ему сказали, что, поскольку дни его сочтены, будет лучше, если его кузен Гвидо Фрескобальди из «Ла Скала Минускола» сядет на престол Святого Петра, а он, настоящий папа, станет инструктировать его по радио откуда-то из Альп. И план этот удался. Мак Хаукинз и Зио в течение нескольких недель взбирались на крепостные стены замка Махенфельд в Церматте и по коротковолновому передатчику объясняли далеко не блиставшему умом и не способному разобраться в тонкостях Фрескобальди, что следует ему предпринять как папе римскому.
   А потом все рухнуло – с грохотом, какого не звучало с момента сотворения планеты Земля. Воздух Альп оказал на Дядюшку Зио – или папу Франциска I – живительное воздействие, к нему вернулось прежнее здоровье. Гвидо Фрескобальди между тем упал на свой коротковолновый приемник, который, не выдержав тяжести, разлетелся на мелкие осколки. Ватикан в итоге оказался на грани экономической катастрофы. Чтобы спасти положение, пришлось прибегнуть к крайне болезненному радикальному способу лечения, что сильнее всех ощутил Сэм Дивероу, лишившийся девушки своей мечты. Энни Исправившаяся слушала самозабвенно весь тот бред, который Дядюшка Зио нашептывал тихонечко ей на ушко, когда они играли по утрам в шашки. И вместо того, чтобы выйти замуж за Сэмюела Лансинга Дивероу, она стала невестой Иисуса Христа, за которым Сэм был вынужден признать безусловные достоинства, значительно более впечатляющие, чем его собственные, хотя земные амбиции сына господня следовало бы признать не столь уж большими, если принять во внимание биографию достославной Энни Исправившейся. Боже мой, да его родной Бостон и в наихудшей своей ипостаси был бы куда привлекательнее, чем колония прокаженных! Во всяком случае, во многих отношениях.
   «Жизнь продолжается, Сэм! Мы вечно в бою, и не стоит считать себя банкротом, если проиграешь одно или два сражения. Выше голову и вперед!» – эти бессмысленные фразы из клишированного словоизвержения военного болтуна-психопата генерала Маккензи Хаукинза, бича здравого смысла и ниспровергателя всего доброго и порядочного, павшего так, что дальше некуда, самого униженного во всей вселенной, служившие ему неопровержимым аргументом в пользу полового воздержания или строгого контроля над рождаемостью, были единственным утешением, которое мог он предложить Сэму в минуты отчаянных мук бедолаги-юриста.
   – Она меня оставляет, Мак! Она и в самом деле уходит с ним!
   – Зио – замечательный малый, Сэм! Прекраснейший человек, сынок! Он отлично управляется со своими легионами, и мы с ним, зная, сколь одиноки главнокомандующие, испытываем взаимное уважение.
   – Но, Мак, он же священник, и не просто священник, а папа – самая крупная рыба в садке служителей культа! Они не смогут ни танцевать, ни ласкать друг друга, ни иметь детей – ничего этого!
   – Возможно, насчет двух последних вещей ты и прав, но не в отношении танцев. Зио – большой мастер по части тарантеллы, или ты забыл?
   – Так в тарантелле не надо касаться друг друга. Танцующие там просто кружатся и дрыгают ногами, но близко друг к другу не подходят!
   – Может, это из-за чеснока, которым насыщают они свою утробу! Или просто боятся отдавить своему партнеру ноги.
   – Да ты не слушаешь меня! Она совершает величайшую ошибку в своей жизни, и ты должен это знать! Ты же ведь был на ней женат, что, впрочем, не было для меня утешением в эти последние недели.
   – Не распускай нюни, мой мальчик! Я был женат на всех этих девушках, и это им нисколько не повредило. Энни оказалась самым крепким орешком, чего и следовало ожидать, учитывая ее прошлое. И все же, во всяком случае, она прислушивалась к тому, что я ей говорил.
   – И что же, черт возьми, ты говорил ей, Мак?
   – Что она, оставаясь собой, могла бы стать еще лучше.
   Проклятье! Дивероу крутанул руль налево, чтобы избежать столкновения с парапетом с правой стороны шоссе.
   Его девушки… Боже, как это он ухитрился заполучить их всех? Четыре сногсшибательные и состоятельные женщины побывали замужем за маньяком-военным, не признающим законов, и каждая из них, расставаясь с ним, относилась к нему не только по-дружески, но и с любовью. Четыре разведенные по доброй воле с превеликим энтузиазмом сплотились в некий особого рода клуб, названный ими «Гаремом Хаукинза». И стоило лишь Хауку нажать на кнопку, как все они, в какое бы время и в какую бы часть света ни звал он их, моментально слетались, чтобы поддержать своего бывшего мужа. Что двигало ими? Взаимная ревность? Да ничего подобного. Просто Мак освободил их от ненавистных и мерзких цепей, в которых пребывали они до встречи с ним. Сэм мог все это принять, чему в немалой степени способствовал его собственный опыт общения с этими незаурядными созданиями. Во время событий, коим все они были обязаны своим пребыванием в замке Махенфельд, каждая из бывших жен Хаука поддерживала Сэма в минуты его истерических припадков. Женщины не только сочувствовали ему, но и, являя если не страсть, то уж нежность, пытались вырвать его из тех невыносимых ситуаций, в которые ставил Хаук своего юного друга. И каждая из них содействовала избавлению Сэма от плена.
   Все они оставили неизгладимый след в душе его. Воспоминания о подругах Мака были исключительно яркими. Но самым незабываемым, самым великолепным существом среди них была все же белокурая, пластичная, как статуэтка, Энни, чьи большие синие глаза выражали невинность, перечеркивавшую все ее прошлое. Обрушиваемый ею на собеседника нескончаемый поток робких вопросов в связи с любой вообразимой темой был столь же удивителен, как и та жадность, с которой набрасывалась она на книги. Содержание многих из них сперва было, по всей вероятности, малопонятно ей, но в конце концов она осваивала его, даже если у нее и уходило при этом по месяцу на каждые пять страниц. В общем, Энни как бы брала реванш за потерянные годы. Но в ней не было и намека на жалость к себе. И хотя некогда у нее так много и столь грубо было отнято, ее всегда отличала душевная щедрость. А как – о боже! – умела она смеяться! Всякий раз в ее глазах вспыхивал шаловливый огонек. И никогда она не веселилась за счет унижения другого. Чего же тут изумляться, что Сэм так любил ее!
   А она, эта потерявшая рассудок чертовка, возьми да и променяй на Дядюшку Зио и разные там проклятущие колонии прокаженных чудесную жизнь в качестве жены Сэма Дивероу, юриста, который раньше или позже непременно стал бы судьей Сэмюелом Лансингом Дивероу и смог бы принять участие в любой вшивой регате на Кейп-Код, в какой только заблагорассудилось бы ему. Нет, положительно, она была не в своем уме!
   Спеши! Доберись побыстрее до дома, а там забейся в свою берлогу в надежде забыться в воспоминаниях о неразделенной любви.
   «Лучше любить безответно, чем не любить вовсе». Интересно, какой идиот изрек это?
   Промчавшись стремительно по последней на его пути улице в Уэстоне, Сэм завернул за угол, в свой квартал. Еще несколько минут – и с помощью виноградного сока и переливчатых тирольских напевов, записанных на единственной имевшейся у него пластинке, он погрузится в мир своих грез и воздыханий об утратах.
   Черт возьми, что там перед домом? У самых ворот?.. Иисусе, да это же лимузин Арона Пинкуса! Уж не случилось ли что с его матерью, пока он горланил перед телевизором О’Тула? Если так, то он никогда не простит себе этого!
   Заскрежетав тормозами, автомобиль резко остановился позади огромного драндулета Арона. Выпрыгнув из машины, Сэм бросился с воплем к шоферу Пинкуса, появившемуся из-за капота кабриолета:
   – Пэдди, что стряслось? Что-то неладно с моей матерью?
   – Да нет, насколько мне известно, Сэмми. Разве что с языком вот не все в порядке, на котором изволила она изъясняться, ничего подобного я не слышал с тех пор, как покинул Омаха-Бич.
   – Что?
   – Я бы на твоем месте прошел в дом, малыш.
   Дивероу поспешил к воротам и, миновав их одним прыжком, побежал к двери, шаря в кармане в поисках связки ключей. Но они ему не понадобились: дверь открыла кузина Кора, которой вовсе не обязательно было находиться в прихожей.
   – Что стряслось? – повторил свой вопрос Сэм.
   – Госпожа Ломака и этот коротышка или напились до бесчувствия, или с ума посходили под воздействием полнолуния, хотя на небе и светит еще солнце. – Кора икнула, потом рыгнула.
   – Что ты несешь, черт бы тебя побрал? Где они?
   – Наверху, в твоих комнатах, паренек.
   – В моих комнатах? Уж не хочешь ли ты сказать?..
   – Да, хочу. Это то самое, о чем ты подумал, мой чудо-богатырь.
   – Никто не должен входить в мою берлогу! Мы же договорились!
   – В таком случае, полагаю я, одна из договаривающихся сторон нарушила данное ею слово.
   – Боже мой! – воскликнул Сэмюел Лансинг Дивероу и, промчавшись через огромный, отделанный розовым норвежским мрамором коридор, мигом взлетел по винтовой лестнице в свои апартаменты в восточном крыле здания.
* * *
   – Снижаю обороты перед последним заходом, – произнес спокойно пилот, выглядывая из левого окна и попутно размышляя о том, приготовила ли его жена на обед рубленое жареное мясо, как обещала. – Будь добр, подготовься к выпуску элеронов.
   – Полковник Гибсон? – грубо вторгся в его мысли радист.
   – Хут слушает, сержант. В чем дело?
   – Вы не подключились к диспетчерскому пункту, сэр!
   – Очень жаль, но я только что от него отключился. Как бы там ни было, закат прекрасен, инструкции мы получили, и я доверяю и своему первому помощнику, и тебе, великий специалист по связи!
   – Подключитесь, Хут… полковник, хотел я сказать. – Пилот мотнул головой и с изумлением увидел, что у его помощника вылезли на лоб глаза и отвисла челюсть.
   – Они не сделают этого! – закричал первый помощник с придыханием.
   – Чего «этого»? – спросил Гибсон, мгновенно переключаясь на частоту диспетчера. – Пожалуйста, повторите вашу информацию. Мы отключились, потому что проводили маневр.
   – Он, полковник, видать, шутник, этот ваш мастер высшего пилотажа, что справа от вас. Скажите ему, что мы сделаем это, потому что соответствующее распоряжение исходит от командования авиационного крыла по разведывательным операциям, сэр.
   – Пожалуйста, повторите еще раз. А то мой специалист по высшему пилотажу в шоке.
   – И мы тоже, Хут! – прозвучал еще один знакомый голос с диспетчерского пункта, принадлежавший его коллеге, офицеру в том же звании, что и Гибсон. – Мы сменим вас, как только сможем, а сейчас следуйте указаниям сержанта до места дозаправки горючим.
   – При чем тут дозаправка?.. О чем это вы, черт побери? Мы уже отработали свои восемь часов! Произвели сканирование Алеутских островов и Берингова моря, и притом в такой близи от матушки-России, что почувствовали запах щей. Тем более что время сейчас обеденное. Если уж быть точным, пора приниматься за ростбиф.
   – Сожалею, но больше мне нечего вам сказать. Мы разрешим вам вернуться, как только это будет возможно.
   – Тревога, что ли?
   – Во всяком случае, не из-за матушки-Щи. Это все, что я могу вам сообщить.
   – Но «этого всего» недостаточно. Уж не приближаются ли к нам малютки-инопланетяне с квазара[27] Тинкербелла?
   – Мы держим связь непосредственно с главнокомандующим стратегической авиации и с пунктом контроля охранного кодового устройства. Этого-то вам достаточно, Хут?
   – Достаточно, чтобы лишить меня обеда. Позвони моей супруге, ладно?
   – Не волнуйся: мы непременно известим об изменениях в плане работ жен и остальных родственников.
   – Эй, полковник! – прервал офицера с диспетчерского пункта первый помощник. – Имеется одно местечко в Омахе, в центре города, на Фарнэм-стрит. Называется оно «Дуги». Так вот, часов в восемь в этот бар заглянет рыжая крошка. Размеры примерно такие: тридцать восемь, двадцать восемь и тридцать четыре. Откликается на имя Скарлет О. Не пошлете ли вы туда кого-нибудь?..
   – Достаточно, капитан, вас отключают!.. Впрочем, погодите. Вы ведь сказали «Дуги», не так ли?
   Гигантский реактивный самолет «ЕС-135», известный как «Зеркало» и участвовавший в нескончаемом поиске в небесах, осуществляемом командованием стратегической авиации, резко взмыл вверх и, набирая скорость, поднялся до начальной высоты в восемнадцать тысяч футов. Затем, повернув на северо-восток, пересек реку Миссури и, покинув пределы штата Небраска, пошел над Айовой. С земли, из диспетчерской базы военно-воздушных сил Оффат, откуда командование стратегической авиации осуществляло контроль над своими подразделениями в различных уголках мира, полковнику Гибсону приказали шифровкой взять курс на северо-запад и идти на сближение с самолетом-заправщиком с целью пополнения запасов горючего, что должно было произойти в еще светлом на западе небе.
   В данном случае спорить не приходилось. Пятьдесят пятая стратегическая разведывательная эскадрилья – основное подразделение в Оффате – проводила наблюдательные полеты в рамках глобальных программ. Безотносительно к своему месту базирования она, как и родственная ей пятьдесят четвертая стратегическая разведывательная эскадрилья, обслуживала суперкомпьютер «Крэй Икс-Эм-Пи», находившийся в ведении ГНВВСП, что расшифровывалось как «Глобальные наблюдения военно-воздушных сил за погодой», хотя единственными, кто верил в то, что это чудо электронной техники и в самом деле имеет какое-то отношение к метеорологии, были всего лишь несколько высокоученых исследователей из СВК – «Стратегического воздушного контроля».
   – Что же должно произойти здесь? – проговорил полковник Гибсон, адресуясь скорее к себе, чем к своему первому помощнику.
   – Меня больше интересует, что, черт возьми, произойдет в «Дуги»! – произнес разгневанно молодой капитан. – В общем, дрянь мое дело!
* * *
   В Пентагоне, в разукрашенном флагами кабинете всемогущего министра обороны, на трех диванных подушках восседал за огромным письменным столом крошечный человечек с узким личиком и слегка сбившимся набок хохолком и буквально выплевывал слова в трубку:
   – Я скручу их в бараний рог! Клянусь богом, я устрою этим неблагодарным дикарям такую жизнь, что они попросят яду. Но я не дам его им! Никому не удастся загнать меня в угол! Я буду держать эти «сто тридцать пятые» в воздухе и в боевой готовности, если даже придется дозаправлять их и днем и ночью!
   – Я на вашей стороне, Феликс, – сказал несколько обалдело председатель Комитета начальников штабов. – Но я ведь не представляю военно-воздушных сил. Почему бы нам не разрешать им время от времени приземляться? Завтра к полудню вы будете иметь в воздухе четверку «сто тридцать пятых». Все они – из Оффата, что позволяет нам сэкономить время. Не могли бы мы разделить эти тяготы с другими базами командования стратегической авиации?
   – Ни в коем случае, Корки! Омаха – главный объект нашего наблюдения, и мы не допустим, чтобы кто-то еще совал туда нос! Ты что, не видел картин Дьюка? Стоит только дать хоть какую-то поблажку этим кровожадным краснокожим ублюдкам, этим отбросам общества, хоть в чем-то уступить им, как они тотчас подкрадутся к тебе сзади и снимут с тебя скальп!
   – Но как все-таки насчет самолетов и их экипажей?
   – Ты ничего не понимаешь, Корки! Разве не слышал ты таких вещей, как «Помоги мне подняться, Скотти!» и «Помоги мне сесть, Скотти!»?
   – Нет. Наверное, я в то время был во Вьетнаме.
   – Оставим это, Корки! – Министр обороны швырнул трубку на рычаг.
* * *
   Бригадный генерал Оуэн Ричардс, главнокомандующий стратегической авиацией, разглядывал двух довольно странных субъектов из Вашингтона – в черных пальто военного образца и темных солнцезащитных очках под темно-коричневыми шляпами, которых не сняли они даже в присутствии женщины – майора военно-воздушных сил, проводившей их в его кабинет. Подобную неучтивость Ричардс приписал негласному воинскому кодексу, которого сам он никогда не признавал. Например, как нечто само собой разумеющееся он отворял дверь своей секретарше, поскольку главным для него было не то, что она пребывала всего лишь в сержантском звании, а ее принадлежность к прекрасному полу, который вполне естественно, как считал он, требовал к себе уважительного отношения.
   Однако довольно скоро Ричардс убедился в том, что странность в поведении его гостей обусловливалась отнюдь не недостатком учтивости. Просто они были сумасшедшими, чем, возможно, объяснялось и то, что и в этот теплый летний день они не посбрасывали с себя тяжелые пальто военного покроя и темные шляпы и не сняли дымчатых солнцезащитных очков в бесспорно тускло освещенном кабинете генерала: все жалюзи были плотно закрыты, дабы не допустить в помещение ослепительных лучей предзакатного солнца. «Психи какие-то, да и только!» – резюмировал Оуэн.
   – Джентльмены, – начал он размеренно-спокойным тоном, несмотря на внутреннюю настороженность, заставившую его открыть незаметно нижний ящик стола, где он держал оружие. – Безусловно, раз вас пропустили сюда, значит, у вас есть на то право, и все же я прошу вас предъявить мне ваши документы, чтобы и я смог взглянуть на них. – И тут же, выхватив из ящика револьвер сорок пятого калибра, Ричардс взревел внезапно: – Прекратите шарить под пальто, а не то я разнесу вас обоих в клочья!
   – Вы же сами просили нас предъявить вам наши документы, – заметил человек слева.
   – И откуда, полагали вы, смогли бы мы достать их, как не из-под пальто? – вторил ему человек справа.
   – Берите бумаги двумя пальцами! Замечу только, что вы засунули внутрь всю руку, так сразу же размажу вас обоих по стенке!
   – Ваш военный послужной список вполне оправдывает столь чрезмерную подозрительность!
   – Вы правы: я провел в Вашингтоне два года… А теперь положите документы на стол. – Оба так и сделали. – Черт побери, разве ж это документы! Бумаженции какие-то, к тому же написанные от руки!
   – Но зато с подписью, которую вы должны были бы узнать, – произнес агент слева. – И с номером телефона, несомненно, знакомым вам. Не будете ли вы любезны сами убедиться в этом?
   – С теми филькиными грамотами, что вы подсунули мне, я вынужден буду обратиться в канцелярию президента, чтобы удостовериться в подлинности ваших полномочий. – Ричардс поднял трубку телефона экстренной связи, нажал четыре кнопки и тотчас вздрогнул, услышав голос министра обороны. – Да, сэр… Да-да, распоряжения получены. – Генерал повесил трубку и, обратив на вторгшуюся в его кабинет пару огненный взор, прошептал: – Весь Вашингтон рехнулся!
   – Нет, Ричардс, не весь, а лишь кое-кто, – возразил агент справа, понижая голос. – Все должно храниться в строжайшем секрете. По-видимому, вам следует поспешить с отдачей приказов, так как завтра с восемнадцати ноль-ноль деятельность командного центра стратегического воздушного контроля скорее всего будет фактически приостановлена.
   – С чего это?
   – Осуществление данной акции выдается за проявление уважения к дебатам по поводу решения, чреватого принятием нового закона, неприемлемого для нас, – ответил агент слева, чьи глаза по-прежнему укрывались таинственно за стеклами солнцезащитных очков.
   – О каком законе ведете вы речь? – завопил генерал.
   – О том, что, по всей видимости, ориентирован на комми, – молвил эмиссар из столицы. – Они внедрили в Верховный суд своих людей.
   – При чем тут комми? О чем вы там, черт бы вас побрал, толкуете? Ведь у них – «гласность», «перестройка», а этот суд – всего лишь передаточный механизм, который легко может быть заменен!
   – Вы, наш друг боевой, принимаете желаемое за действительность. Постарайтесь усвоить своим бронированным умом всего лишь одну вещь: мы никому не уступим базу! Это наш нервный центр!
   – Кому не уступите?
   – Так уж и быть, скажу. Кодовое название предмета нашей беседы – «УОПТАК». И это все, что вам следует знать. Спрячьте эти сведения под свое сомбреро.
   – Уоп… атака?.. Уже не вторглась ли в Омаху итальянская армия?
   – Этого я не говорил. Этническая галиматья не имеет к нам никакого отношения.
   – Так что же тогда вы сказали?
   – Все это сверхсекретно, генерал. Это-то вы можете понять?
   – Может – могу, а может – нет. А как с моими четырьмя самолетами, что поднимутся завтра в воздух?
   – Да так вот: «Помоги мне сесть, Скотти!», а потом: «Помоги мне подняться, Скотти!»
   – Что?! – заорал Оуэн Ричардс, срываясь со стула.
   – Мы слушаем, что говорит нам начальство, и вы, генерал, должны делать то же самое.
* * *
   Элинор Дивероу и Арон Пинкус с побледневшими лицами, разинутыми ртами и остекленевшими глазами сидели рядышком на двухместной кожаной кушетке Сэма Дивероу в кабинете, оборудованном им лично для себя в реставрированном викторианском особняке в Уэстоне, штат Массачусетс. Они оба молчали, поскольку лишились дара речи. И неудивительно: нечленораздельное бормотание, стоны, бульканье, исходившее из уст Сэма, – это все, что услышали они в ответ на заданные ими вопросы. Ничто не изменилось и после того, как Сэмюел Лансинг Дивероу, потрясенный налетом на его шато-берлогу, пригвоздил себя к стене, широко расставив руки и раскрыв ладони в стремлении хоть что-то прикрыть из изобличавших его фотоснимков и газетных вырезок.
   – Сэмюел, сын мой, – произнес наконец престарелый Пинкус, вновь обретя голос, но на уровне хриплого шепота.
   – Пожалуйста, не надо! – взмолился Дивероу. – Ведь точно так же обращался ко мне и он!
   – Кто «он»? – пробормотала Элинор не своим голосом.
   – Дядюшка Зио…
   – У тебя нет дяди по имени Си О, если, конечно, ты не имеешь в виду Симора Дивероу, который женился на кубинке и переехал в Майами.
   – Не думаю, что он его имеет в виду, милая Элинор. Если память не подводит меня, старика, то, как узнал я во время кое-каких переговоров в Милане, «зио» – это и есть «дядя», а где еще, как не в Милане, мог бы найти наш поверенный новых «дядюшек»? Если переводить буквально, то ваш сын говорит: «Дядюшка Дядя», – вы понимаете?
   – Нет…
   – Он намекает на…
   – Я не желаю ничего слышать! – возопила леди Дивероу, прикрывая руками аристократические уши.
   – …Папу Франциска Первого, – пробубнил до конца свою фразу лучший из лучших адвокатов Бостона, штат Массачусетс. Бледностью своей его лицо могло бы поспорить с лицом трупа шестинедельной давности, если тело продержали все это время без заморозки. – Сэмми… Сэмюел… Сэм… Как могло произойти такое с тобой?
   – Это трудно объяснить, Арон…
   – Просто не верится! – загремел Пинкус, возвышая голос до максимальной громкости. – Ты живешь в другом мире!
   – Можно и так сказать, – согласился Дивероу, отрывая руки от стены и падая на колени. И так, со сдвинутыми коленями, он стал дюйм за дюймом продвигаться к маленькому овальному столику перед миниатюрной кушеткой. – Видите ли, у меня не было выбора. Я вынужден был делать все, что требовал этот оборотень…
   – Включая похищение папы римского! – пискнул Арон Пинкус, снова потеряв голос.
   – Замолчите! – взвизгнула Элинор Дивероу. – Это невыносимо!
   – Надеюсь, вы простите меня за шероховатость моей речи, но мне кажется, милая Элинор, будет лучше, если вы помолчите и дадите мне возможность выяснить все до конца… Продолжай, Сэмми. Я тоже не хочу ничего этого слышать, и все же скажи во имя бога Авраама, который присматривает за всей вселенной и, возможно, знает, что к чему, как же это случилось? Поскольку то, что случилось, ясно и так! Пресса и прочие средства массовой информации оказались правы – везде, во всем мире! Было двое людей, и свидетельство этого – фотографии на твоих стенах! Было двое пап, и настоящего похитили вы.
   – Не совсем так, – начал извиняющимся тоном Дивероу. Было заметно, что каждый новый вздох давался ему труднее предыдущего. – Видите ли, Зио считал, что все в порядке…
   – В порядке? – Подбородок Арона оказался в опасной близости к поверхности кофейного столика.
   – Ну да. Он неважно себя чувствовал… Но это другая часть истории… Зио оказался умнее нас всех. Он, хочу сказать, был полностью в курсе всех наших дел, но не протестовал…
   – И все же как это случилось, Сэм? И кто стоял за всем этим? Не тот ли псих, генерал Маккензи Хаукинз? Его предостаточно на этих фотографиях. Он сделал из тебя самого скандального в мировой истории похитителя, чье имя, однако, никому не известно! Я вполне корректен в своих выводах?
   – Можете считать, что так. Хотя, возможно, все обстоит иначе.
   – Иначе? Но как в таком случае, Сэм? – произнес умоляюще престарелый поверенный и, взяв с кофейного столика экземпляр журнала «Пентхаус», начал махать им перед коматозным лицом Элинор Дивероу.
   – В этом журнале есть кое-какие блестящие статьи… теоретического характера.
   – Прошу тебя, Сэмми, подожди! Посмотри на свою прекрасную мать, родившую тебя в муках. Она нуждается сейчас в помощи, требующей, вероятно, большего искусства, чем наше. Заклинаю тебя именем покровительствующего воинству господа бога, коему в завтрашний шаббат[28] вознесу я от всего сердца молитву во храме, объясни, что же вселилось в тебя, когда ты согласился участвовать в этом чудовищном предприятии?
   – Право же, Арон, слово «вселилось» весьма уместно, когда речь заходит о моем участии в том, что вы определяете как преступное действие.
   – Мне ни к чему что-либо определять, Сэм, коль скоро я вижу на этих стенах столь специфические снимки! – Пинкус вскочил с кровати и перстом своим указал на фотографии и газетные вырезки.
   – Но они же, Арон, сами по себе ни о чем не свидетельствуют.
   – Ты что, хочешь, чтобы я послал папе повестку с вызовом в суд?
   – Чиновники Ватикана не допустят ничего подобного.
   – Эти фотографии – достаточно серьезные улики! Неужели я так и не научил тебя?
   – Пожалуйста, поднимите маме голову!
   – По-моему, ей повезло, что она потеряла сознание… Так какой же бес вселился в тебя?
   – Собственно говоря, все произошло помимо моей воли. Когда за двадцать четыре часа до своей демобилизации из армии я вышел из архива армейского разведывательного управления «Джи-2», где содержался компьютерный банк данных, то к моему запястью были прикованы цепью копии документов из папок повышенной секретности.
   – Ну и?..
   – Видите ли, Арон, как официально приставленный к Маккензи Хаукинзу юрист, я был обязан сопровождать его, когда он решил в соответствии с резолюцией шестьсот тридцать пять сделать заключительную запись в досье, в котором хранились секретные отчеты и прочие документы, касавшиеся его службы в армии во время Второй мировой войны и последующих боевых действий на территории Юго-Восточной Азии.
   – Ну и?
   – И тогда друзья-соратники Мака заявили о себе. Находясь в Золотом Треугольнике, я допустил небольшую оплошность: обвинил некоего генерала Этелреда Броукмайкла в участии в наркобизнесе, в то время как в действительности в этом был замешан его кузен Хизелтайн Броукмайкл. Обезумев от ярости, приятели Этелреда, а заодно и друзья Мака Хаукинза с готовностью откликнулись на призыв Хаука о помощи и охотно подыграли ему…
   – Подыграли ему?.. О боже!.. Хизелтайн!.. Этелред!.. Наркотики!.. Золотой Треугольник!.. Итак, ты совершил ошибку, но ты же и снял обвинение. Не правда ли?
   – Да, но было уже поздно: военные еще хуже конгрессменов. Этелред не получил своих трех звездочек, а его дружки свалили все это на меня и подсобили Маку.
   – Ну и?..
   – Одна из этих сволочей приковала к моему запястью кейс с наклейкой «совершенно секретно», после чего меня выставили вон с двумя тысячами шестьюстами сорока одной копией документов из не подлежавших огласке досье и не имевших, как правило, никакого отношения к Маку Хаукинзу, прикинувшемуся невинным младенцем.
   Арон Пинкус, повалившись с закрытыми глазами на кушетку, коснулся плечом пришедшей в сознание, но так и не оправившейся от потрясения миссис Элинор Дивероу.
   – Как я понимаю, следующие пять месяцев ты находился всецело в его власти, – чуть приподнял веки Арон.
   – В противном случае мне грозили или бесконечная отсрочка моей демобилизации… или двадцать лет заключения в Ливенворсе.
   – Так деньги эти ты получил в качестве выкупа?
   – Какие деньги?
   – А те, что ты столь щедро вложил в этот дом… Сотни тысяч долларов!.. Они ведь твоя доля выкупа, не так ли?
   – Какого выкупа?
   – За папу Франциска, конечно… Когда вы его освободили…
   – Мы не получили никакого выкупа: кардинал Игнацио Кварце отказался заплатить.
   – Какой кардинал?
   – Это другая история… Так вот Кварце вполне устраивал Гвидо.
   – Гвидо? А это кто такой? – Пинкуса, казалось, вот-вот хватит апоплексический удар.
   – Вы кричите, Арон! – пробормотала Элинор.
   – Гвидо Фрескобальди, – пояснил Дивероу. – Кузен Зио, как две капли воды похожий на него. Он был в «Ла Скала» во вспомогательном составе, третьем, и иногда ему перепадали небольшие роли.
   – Хватит! – Знаменитый юрист несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Затем, понизив голос, заговорил как можно спокойнее: – Сэм, ты вернулся домой с большими деньгами, которые получил отнюдь не от почившего в бозе богатого родственника. Откуда же они у тебя?
   – Собственно говоря, Арон, это была та часть оставшегося капитала из собранных нами для нужд корпорации денежных средств, которая причиталась мне как одному из ее управляющих.
   – О какой корпорации идет речь? – спросил Пинкус слабеющим голосом.
   – «Шеперд компани».
   – «Шеперд»?..
   – Ну как в словосочетании «гуд шеперд».[29]
   – В словосочетании «гуд шеперд», – повторил Арон словно в трансе. – Значит, деньги были собраны для этой корпорации…
   – Вначале предполагалось получить прибыль в десять миллионов долларов на каждого инвестора. Всего же пайщиков было четверо. Образовав товарищество с ограниченной ответственностью[30], они рисковали лишь вложенным ими капиталом, который, как предполагалось, должен был принести им прибыль, превышающую инвестированную ими сумму в десять раз… Собственно говоря, никто из этих четверых не стремился к юридическому оформлению своего партнерства и предпочитал смотреть на свои капиталовложения как на доброхотные пожертвования в обмен на анонимность.
   – В обмен на анонимность? Неужели она стоила сорока миллионов долларов?
   – Во всяком случае, анонимность – это то, что мы действительно гарантировали им. И на чье же имя смог бы я в таком случае перевести остававшиеся у корпорации денежные средства, а, Арон?
   – Ты… ты что, был юристом в этой пародии на коммерческое предприятие?
   – Да, но не по собственному почину, – попытался оправдаться Дивероу. – Поверьте, я не стремился к этому.
   – Понятно. Все дело в двух тысячах и неизвестно в скольких еще секретных документах, незаконно вынесенных тобою из архива. И в страхе, что тебя не демобилизуют или упекут в Ливенворс.
   – Бывает и кое-что похуже, Арон. Как я слышал от Мака, когда отдел Пентагона по связям с общественностью принимает решение об устранении того или иного лица, происходят вещи куда более тонкие, чем просто расстрел.
   – Да-да, все ясно… Сэм, твоя милая мама, которая, к счастью, еще не вышла из состояния шока, только что упомянула, ссылаясь на твои слова, будто деньги принесла тебе торговля предметами культа…
   – Собственно, как было четко оговорено в уставе нашего товарищества с ограниченной ответственностью, корпорация в основном занималась скупкой и продажей предметов культа, а также посредническими операциями в торговле этими товарами. Думаю, я неплохо справлялся со своими обязанностями.
   – Боже милостивый! – воскликнул Пинкус, сделав глотательное движение. – Выходит, таким вот «предметом культа» и стал похищенный вами папа Франциск Первый!
   – С юридической точки зрения, Арон, вы не совсем корректны. И ваше последнее замечание вполне может быть расценено как клеветническое.
   – О чем ты? Взгляни лучше на фотографии на этих стенах!
   – То же самое я мог бы предложить и вам. Выражаясь юридическим языком, похищение означает принудительное или насильственное удержание лица или группы лиц против их воли с целью получения выкупа за их освобождение. Хотя, как я уже говорил, мы и в самом деле тщательнейшим образом разработали план захвата папы римского и обеспечили возможность его выполнения финансовыми средствами, замысел наш провалился, и нам пришлось бы вообще остаться ни с чем, если бы не добровольное, я бы даже сказал, полное энтузиазма сотрудничество с нами этого субъекта. И едва ли эти фотографии подтвердят высказанное вами предположение о том, что на предмет нашей беседы оказывалось давление. Вы видите, выглядит он довольным и пребывающим в прекрасном расположении духа.
   – Сэм, ты просто толстокожий! Неужели чудовищность того, что вы совершили, не пробила хотя бы малейшего отверстия в той броне, за которой ты укрыл свою совесть?
   – У каждого свой крест, Арон!
   – Это не самое удачное выражение, которое ты мог бы употребить. Право, мне неприятно об этом спрашивать, но все-таки как же вы водворили его обратно в Рим?
   – В соответствии с продуманной Маком и Зио программой, окрещенной Хауком «возвращением через черный ход». Во исполнение ее Зио начал петь в опере.
   – У меня нет больше сил, – прошептал Пинкус. – Я хотел бы, чтобы этого дня вообще не было. Чтобы я не слышал от тебя ничего подобного и лишился бы зрения, дабы не видеть этих снимков.
   – Как вы думаете, какое у меня сейчас самочувствие? Что ощущаю я изо дня в день? Девушка, единственная, которую я полюбил по-настоящему, бросила меня. Но я сумел уже кое-что усвоить, Арон, а именно: жизнь продолжается!
   – Бесподобная мысль!
   – Я имел в виду, что с этим покончено. Все это в прошлом. И в каком-то смысле я даже рад тому, что случилось. Как-никак, но я обрел свободу. И могу смело идти вперед, зная, что этот сукин сын никогда больше не сунется ко мне.
   И тут зазвонил телефон.
   – Если это из конторы, – произнес Пинкус, – то скажи, что я в храме. Я не готов вот так сразу выйти отсюда во внешний мир.
   – Будет сделано, – заверил его Сэм, направляясь к письменному столу, где продолжал трезвонить аппарат. – Мама немного не в себе, что же касается Коры, то лучше не подпускать ее к телефону… А знаете, Арон, сейчас, после того, как вы узнали обо всем, на душе у меня полегчало. Я не сомневаюсь в том, что смогу с вашей помощью найти свой путь. Я смогу противостоять любым трудностям, которые встретятся мне впереди, и буду открывать новые для себя горизонты….
   – Возьми же трубку, Сэм, голова просто раскалывается от этой проклятой штуки.
   – Да, конечно… Простите меня! – Дивероу поднял трубку, ответил на приветствие своего абонента и после короткой паузы разразился истерически яростным криком. Его мать, не выдержав, ринулась к нему с кушетки, но, налетев на овальный кофейный столик, растянулась на полу.

Глава 6

   – Сэмми! – вопил Арон Пинкус, мечась между потерявшей сознание Элинор и ее сыном, в панике срывавшим со стен фотографии, до которых только мог достать, и топтавшим их в неистовстве на полу. – Сэм, возьми себя в руки!
   – Оборотень! – орал Дивероу. – Червь навозный!.. Наигнуснейший тип из всех, что были на земле!.. У него нет никакого права…
   – Сэмми, ваша матушка!.. Может, она уже умерла!
   – Забудьте об этом: если так, то она ни о чем не узнает, – бросил Дивероу и, устремившись к стене у письменного стола, продолжил свою битву с мириадами фотографий и газетных вырезок. – Он болен! Болен! Болен!
   – Ты, наверное, не расслышал меня, Сэм. Я говорил тебе не о ком-то еще, а о матери. – Арон с трудом опустился на колени и, крепко сжав руками бившуюся об пол голову матери, вновь предпринял попытку привлечь к несчастной женщине внимание ее сына: – Должны же вы проявить хоть какое-то беспокойство, какой-то интерес…
   – Интерес? А он проявлял когда-нибудь интерес ко мне? Он растоптал мою жизнь! Он отрывает от моего сердца кусок за куском и отправляет их вверх на воздушном шарике…
   – Да при чем тут этот «он», Сэм? Я о «ней»! О твоей матери!
   – Хэлло, мама, я занят!
   Пинкус вытащил из кармана радиотелефон и нажал на кнопку. Затем еще и еще, подолгу не отпуская ее. Должно же дойти наконец до его шофера Пэдди Лафферти, что это сигнал тревоги!
   И, действительно, тот понял, что в доме что-то стряслось. Было слышно, как Пэдди вламывается в дверь в восточном крыле здания, приказывая Коре самым повелительным сержантским тоном убираться с дороги, если она не хочет, чтобы он вышвырнул ее прочь на потеху банде пьяных, уставших от войны пехотинцев, которые были не прочь поразвлечься в обществе дамы.
   – Это не угроза!
* * *
   Сэм Дивероу находился позади своего письменного стола, привязанный по рукам и ногам к стулу простынями, энергично сорванными с его постели и ловко разорванными на полосы бывшим сержантом Патриком Лафферти из Омаха-Бич: сказывался опыт Второй мировой войны! Приготовить путы он смог лишь после того, как «загасил» умелым ударом Сэма и разыскал спальню. Дивероу тряс головой, моргал глазами и голосом, мало похожим на прежний, пытался обрисовать обстановку.
   – На меня напали пятеро наркоманов, – предположил он.
   – Не совсем так, малыш, – откликнулся Пэдди, поднося стакан с водой к губам юриста. – Если только ты не принимаешь за них бутылку «бушмилы», чего я не советую тебе делать на старом Юге и даже в салуне О’Тула.
   – Так это вы скрутили меня?
   – Мне ничего больше не оставалось, Сэм. Когда боец становится невменяемым в пылу схватки, его приходится приводить в чувство любым способом. И в этом нет ничего страшного, парень!
   – Так вы служили в армии?.. Были в бою?.. Сражались вместе с Маккензи Хаукинзом?
   – Ты знаешь его, Сэм?
   – Ответьте же: вы были там же, где и он?
   – Да. Правда, встречаться с прославленным генералом лично мне не случалось, но видеть его я видел! В течение десяти дней во Франции он стоял во главе нашей дивизии, и, скажу тебе, приятель, другого такого командира нет и не было в нашей армии. По сравнению с ним Паттон[31] выглядел балетным танцором. Откровенно говоря, мне нравился старина Джордж, но он все же был военачальником совсем не того класса, что Хаук.
   – Пропади все пропадом! – возопил Дивероу, напрягаясь изо всех сил, чтобы разорвать путы, и тут же, оглядев пустую комнату, спросил внезапно: – А где моя мать?.. И Арон?
   – Что касается твоей маменьки, малыш, то я перенес ее в ее спальню. А мистер Пинкус в данный момент потчует ее бренди, чтобы она заснула.
   – Арон и моя мать – вместе?
   – Смотри на вещи проще, парнишка. Разве ты не видел Шерли с прической, будто скрепленной цементом?.. А теперь выпей немного водички. Я бы дал тебе виски, да не думаю, что ты это вынесешь. Взгляд твоих глаз не более осмыслен, чем у кошки, которую встревожил громкий шум.
   – Прекратите! Весь мир мой рушится!
   – Не взвинчивай себя понапрасну, Сэм. Мистер Пинкус соберет обломки этого твоего мира и склеит их. Более великого человека не было еще у нас тут… Кстати, он возвращается. Я слышу, он уже у двери.
   Хрупкая фигура Арона Пинкуса приковыляла в кабинет. У него был такой усталый, измученный вид, будто он только что совершил восхождение на Маттерхорн.
   – Нам надо поговорить, Сэмюел, – сказал он, задыхаясь и в изнеможении падая на стул перед письменным столом. – Пэдди, не будешь ли любезен оставить нас наедине? Кузина Кора решила, что тебе понравится филей, поджаренный на решетке.
   – Что?!
   – С ирландским элем, Пэдди!
   – Ну что же… Выходит, первое впечатление не всегда правильное. Не так ли, мистер Пинкус?
   – Так, старый друг.
   – А как насчет меня? – завопил Дивероу. – Кто-нибудь меня развяжет?
   – Ты останешься в таком положении, Сэмюел, до тех пор, пока мы не закончим беседу.
   – Вы всегда зовете меня Сэмюелом, когда злитесь.
   – Когда злюсь? Но почему я должен злиться? Конечно, ты связал мое имя и мою фирму с самым омерзительным, коварным преступлением за всю историю цивилизации со времен Среднего Египетского царства, существовавшего четыре тысячи лет назад. Однако это вовсе не значит, что я зол. Нет, Сэмми, я не зол, я в истерике.
   – Ну, я пошел, босс, – произнес бывший сержант.
   – Я позвоню тебе попозже, Пэдди. И постарайся получить максимум удовольствия от своего филея, как если бы это была последняя трапеза в твоей жизни.
   – Желаю удачи, мистер Пинкус!
   – Спасибо. Через час зайди за мной и отвези меня в храм, если только я раньше не просигналю тебе.
   Лафферти быстро удалился. Снизу послышался скрип наружной двери.
   Сложив руки на груди, Арон молвил спокойно:
   – Правильно ли я заключил, что тебе звонил не кто иной, как генерал Маккензи Хаукинз?
   – Вы сами отлично знаете, что это так и что эта крыса не должен был делать этого.
   – А что он такого сделал?
   – Позвонил мне.
   – Так разве ж есть закон, запрещающий разговаривать по телефону?
   – Коль скоро речь идет о нас двоих, то, безусловно, есть. Он поклялся на своде армейских уставов, что не будет больше разговаривать со мной до конца своей несчастной, ублюдочной жизни!
   – И тем не менее он счел возможным нарушить эту торжественную клятву, из чего следует, что он хотел сообщить тебе что-то чрезвычайно важное. И что же это было?
   – Да он не сказал ничего! – взвизгнул Дивероу, снова напрягаясь в бесплодной попытке освободиться от пут. – Все, что я от него услышал, так это то, что он летит в Бостон повидаться со мной, потому что у него все пошло вкривь и вкось…
   – Скорее это у тебя все пошло вкривь и вкось, Сэм… А когда он собирается прибыть сюда?
   – Откуда мне знать!
   – Тоже верно: отдавшись своей душевной драме, ты не стал его слушать… Учитывая, что он собирается сообщить тебе что-то жизненно важное, ради чего ему пришлось нарушить соглашение никогда не вступать с тобой в контакт, мы можем предположить, что его поездка в Бостон не терпит отлагательства.
   – Так же, как и мой отъезд в Тасманию, – заметил Дивероу с чувством.
   – Вот этого-то я как раз и не советовал бы тебе делать, – откликнулся Пинкус столь же горячо. – Ты не должен бежать отсюда, избегать встречи с ним…
   – Назовите мне хотя бы одну причину, по которой мне не следует его избегать, – перебил его Сэм. – Разве что вы боитесь, что я убью этого сукина сына. Он своего рода сигнал бедствия с «Титаника».
   – Дело в том, что ты участвовал в ужаснейшем преступлении всех времен, и этот факт он сможет и впредь обращать против тебя и, соответственно, и меня как твоего единственного работодателя с момента окончания тобой Школы права.
   – Вы-то тут при чем? Это же я, а не вы, вынес из архива более двух тысяч наисекретнейших документов!
   – Этот эпизод, живописуемый тобою в столь мрачных тонах, – ничто по сравнению со злодеянием, свидетельства коего ты только что пытался убрать со своих стен… Но раз уж ты заговорил о тех бумагах, то был ли какой смысл в их хищении?
   – Да, был. И подтверждение тому – полученные нами сорок миллионов, – ответил Дивероу. – Как вы думаете, каким образом этот чертов генерал с берегов реки Стикс раздобыл такие средства?
   – С помощью шантажа?
   – Совершенно верно. И в этой связи Хауку со многими пришлось иметь дело – от бандитов из «Коза ностра» до кое-кого из англичан, не вполне отвечавших нашим представлениям о кавалерах «Ордена Виктории», и бывших нацистских преступников, чья внешняя респектабельность не могла скрыть того факта, что они по уши в курином дерьме, до арабских шейхов, не гнушавшихся ничем ради сохранения своих капиталов в Израиле. Он снял с них весь лоск и заставил меня заняться ими.
   – Боже милостивый, а твоя матушка уверяла меня, будто все это – плод твоего больного воображения! И убийцы на площадке для игры в гольф, и немцы на птицефермах, и арабы в пустыне… А оказалось, так оно и было.
   – Я позволял себе порой лишний бокал мартини и тогда болтал что на ум взбредет.
   – Она также упомянула, что… Выходит, Хаукинз раздобыл в папках с секретными данными сведения об этих мерзавцах и принудил их согласиться со всеми его требованиями?
   – Сколь низко вы…
   – Лучше скажи, каких пределов может достичь человек в искусстве ловчить?
   – Где же ваши моральные устои, Арон?
   – Они при мне. И поэтому я не могу относиться снисходительно к подонкам.
   – Но зато сможете воспользоваться уликами, обнаруженными вами на моих стенах?
   – Конечно же, нет!
   – Так какова же тогда ваша позиция?
   – Не смешивай одно с другим. Какое отношение имеют моральные устои к тому, что развесил ты по стенам?
   – Никакого, но только до тех пор, пока вы не очутитесь в моем положении.
   Арон Пинкус молча приложил ладонь ко лбу и, опустив голову, отпил несколько глотков бренди.
   – Любая, даже самая невероятная проблема должна иметь какое-то решение, пусть не в этой, так в последующей жизни.
   – Если не возражаете, Арон, я предпочел бы при этой.
   – Я тоже, – отозвался престарелый юрист. – И поэтому двинем вперед, как любишь ты выражаться на своем неподражаемом народном диалекте.
   – Куда?
   – Навстречу генералу Маккензи Хаукинзу, которому мы с тобой объявляем войну!
   – Вы твердо решили это?
   – Да, Сэмми. Я кровно, можно сказать, бесконечно заинтересован в победе над ним. В этой связи мне хотелось бы привести тебе один из трюизмов нашей профессии, весьма справедливый: юрист, переоценивающий свои возможности, рано или поздно оказывается в дураках. То же относится и к твоему генералу Хаукинзу. Возможно, он и в самом деле обладает экстраординарным умом военного склада со всеми проистекающими отсюда ярчайшими проявлениями эксцентричности его натуры, но, должен я смиренно заметить, по части уловок он и в подметки не годится Арону Пинкусу.
* * *
   Вождь племени уопотами Повелитель Грома, щедро украшенный перьями, выплюнул изжеванную сигару и вернулся в свой огромный вигвам, где в дополнение к вполне естественным в данных случаях «поделкам» индейцев вроде рядами висевших на стенах искусственных скальпов он водрузил водяной матрас и установил различное электронное оборудование, которым мог бы гордиться и гордился Пентагон, пока все это великолепие не украли. Вздыхая громко от печали и гнева, предводитель краснокожих снял осторожно свой величественный головной убор и уложил его на грязный пол. Потом дотянулся до мешочка из оленьей кожи, вытащил свежую сигару неизвестного происхождения и сомнительного качества, сунул в рот и принялся жевать и калечить ее. Когда добрых два дюйма этого изделия табачной промышленности превратились в месиво, а зубы потемнели, он, перешагивая через водяной матрас, потерял равновесие и упал спиной на вечно перекатывающиеся выпуклости сей спальной принадлежности, и в этот миг, как назло, в его расшитой бисером национальной одежде взорвался звонком радиотелефон, так и не умолкнувший все то время, что он метался в безуспешном стремлении унять неугомонную воду, переливавшуюся строптиво под ним из одного края матраса в другой. Лишь с большим трудом избавив себя от капризов водной стихии, генерал, уже прочно стоя в грязи в сапогах, сердито бросившись вперед, схватил телефонную трубку.
   – В чем дело? – заговорил вождь грубо. – У меня совещание – паувау.
   – Послушай, предводитель краснокожих, там, где пребываешь ты в данный момент, единственные совещания – это когда дети слушают, как лают их собаки. Тебе ни за что не догадаться, кто тебе звонит, приятель.
   – Не знаю никого, у кого был бы этот номер.
   – Никогда не забывай, что противник может произвести сканирование и обнаружить твою частоту…
   – Что?
   – Будь бдителен, парень.
   – А в чем дело?
   – Знаешь ту английскую пару, что была здесь вчера и все выспрашивала о тебе? Ту самую, перед которой мы разыграли представление, будто мы и немы, и глухи?
   – Ну и что они?
   – Вернулись сюда с двумя помощниками. Один выглядит так, словно вырвался только что из клетки, а другой все обнюхивает и сопит: у него или сильный насморк, или ноздри здорово воспалились.
   – Должно быть, они что-то учуяли.
   – Но чудик тут ни при чем…
   – Я не имею в виду наши вспомогательные силы, я говорю об англичанах. Возможно, этот твой юридический представитель Чарли Редуинг сболтнул им лишнего.
   – Давай-ка… не будем паниковать. Если не считать падения с этой вшивой лошади, то он был великолепен. Они ни черта не узнали о тебе, а эта расфуфыренная дамочка буквально не сводила глаз с его бандажа…
   – С набедренной повязки, сынок! С набедренной повязки! Да и дело, может быть, было не в нем, а в лошади.
   – Хорошо, пусть будет набедренная повязка, – согласился собеседник Повелителя Грома, в то время как тот, издав беспомощное «ах!», вновь увяз в виниловых волнах водяного матраса и теперь отчаянно барахтался, лежа на спине. – А что, если наш орел-юрист в самом деле замешан как-то в этом? Думаю, ты не станешь отрицать такой возможности.
   – Сейчас я все готов отрицать! Мое жилье оказалось ни к черту не годным…
   – Но ты же сам его проектировал, Эм Ха![32]
   – Советую тебе оставить фамильярный тон, мальчуган! Ты – низший чин, наемник и, обращаясь ко мне, должен величать меня вождем.
   – В таком случае, славный царек, можешь сам отправляться в город за своими гнилыми сигарами…
   – Я не пытаюсь переделать тебя, сынок, и не собираюсь применять каких бы то ни было суровых мер воздействия. Просто мне хотелось бы сохранять субординацию. По-моему, вспомогательные войска не вызывают ради тех, кто носит набедренные повязки. Я ясно выражаю свои мысли?
   – Более или менее… И что же, ты думаешь, они разнюхали?
   – Не они, молодой человек, а кто-то еще. Он-то и вызвал подкрепление. Эти бритты не сами сюда явились. Им приказали. И за всем этим стоит боевой офицер, который решил заново провести рекогносцировку. Это ясно как божий день.
   – А день-то тут при чем?
   – Да ни при чем. Скажи-ка лучше, малый, а где они сейчас?
   – В лавочке с сувенирами. Набирают всякой всячины, держатся дружелюбно. Даже этот Бык, англичанин. Кстати, девушки из ларька – ох, извини, скво – чертовски рады: мы как раз получили новую партию безделушек с Тайваня.
   Повелитель Грома, нахмурившись, закурил сигару.
   – Не бросай трубку. Я должен подумать. – Когда клубы дыма заполнили вигвам, Хаук прервал молчание: – Скоро бритты заговорят обо мне – вот увидишь, упомянут мое имя.
   – Думаю, да.
   – Пусть тогда один из наших попранных братьев сообщит им, будто мой вигвам находится примерно в двухстах прыжках антилопы от северного пастбища, позади места, где спариваются буйволы у тех огромных дубов, где орлы откладывают свои бесценные яйца. В этом уединенном уголке Повелитель Грома, мол, общается с лесными божествами и предается созерцанию. Уловил?
   – Ни слова! Коровы у нас еще есть, но не буйволы, и я нигде не видел орлов, кроме как в зоопарке в Омахе.
   – Но что лес есть, это-то ты признаешь?
   – Ну, лес, может быть, и есть, но не помню, чтобы там были огромные деревья.
   – Черт бы тебя побрал, сынок, замани их в лес, и все! О’кей?
   – А по какой тропе их направить? Они все хорошо видны, но некоторые лучше других: прошел этот чертов туристский сезон.
   – Ты подсказал мне идею, паренек! – воскликнул Повелитель Грома. – Придумал! Скажи им, чтобы они разделились, если хотят побыстрее разыскать вождя. И что тот, кто увидит его, покличет остальных, дорожки ведь не настолько уж удалены одна от другой.
   – Идея твоя мне не по душе. Поскольку тебя в лесу не будет, они попросту заблудятся.
   – Надеюсь на это, сынок, надеюсь.
   – На что на «это»?
   – Учитывая характер этого предприятия, противник использует неординарную стратегию. В этой неортодоксальности, черт подери, нет ничего плохого, я и сам не раз прибегал к подобным приемам. Но это не имеет никакого смысла, если не содействует дальнейшему продвижению вперед. В сложившейся ситуации лобовая атака наилучший выход для наших недругов. Но они почему-то предпочитают обходить нас с флангов да палить из пушек дерьмом.
   – Ты снова не понял меня, вождь, – заметил собеседник.
   – Итак, этнографы ищут следы великого племени? – иронизировал Повелитель Грома. – Дикарей с берегов реки Шенандоа[33], поставленных под власть британской короны Уолтером Рейли? Неужто ты и впрямь поверил во всю эту чепуху?
   – Ну, я полагаю, что такое возможно. Уопотами пришли откуда-то с востока.
   – Из долины Гудзона, а не Шенандоа. Вероятно, их сумели прогнать могауки, потому что те не знали земледелия и скотоводства и не выходили из своих вигвамов, если шел снег. Они не были великим племенем. Они были неудачниками с первого же дня и до тех пор, пока не добрались в середине восемнадцатого века до берегов реки Миссури, где и обрели свое подлинное призвание: сперва занимались вымогательством, а потом – совращением белых поселенцев.
   – И ты все это знаешь?
   – Не много найдется в истории твоего племени, чего бы я не знал. Нет, сынок, за этой тайной операцией определенно кто-то стоит, и я собираюсь выяснить, кто это. А теперь за работу. Отправь-ка их в лес!
* * *
   Прошло двадцать три минуты, и участники поисковой экспедиции Хаймана Голдфарба двинулись по четырем разным тропинкам в глубь лесной чащобы. Разделиться они решили потому, что сведения, полученные ими в лавочке сувениров, были крайне неопределенны и противоречивы. Толпа орущих скво повела грубыми голосами дебаты о том, какая из тропинок может привести гостей к вигваму великого вождя Повелителя Грома, чья обитель приравнивалась, по-видимому, к раке святого.
   В течение же последующих сорока шести минут все четверо угодили поочередно в засаду. Трое из них со вставленными в рот кляпами из фальшивых бобровых шкур были привязаны по рукам и ногам к толстоствольным деревьям. Поверженным противникам доверительно сообщили, что они могут рассчитывать на быстрое освобождение, но только до тех пор, пока не вытащат каким-либо образом изо рта кляпы и не закричат. Ибо в данном случае гнев угнетаемого, нещадно эксплуатируемого народа падет на их головы, причем буквально, поскольку со скальпами им придется расстаться.
   С каждым, естественно, обошлись во время пленения соответственно его поведению и полу. Английская леди оказалась существом куда более разумным, чем ее спутник, попытавшийся опрометчиво применить какой-то восточный приемчик, что окончилось вывихом его левой руки в локтевом суставе. Коротенький сопящий американец понадеялся, что ему удастся снять потихоньку с плеча короткоствольный армейский автомат, а в результате растянулся на земле со сломанными ребрами. Однако самую тяжкую участь вождь Повелитель Грома – урожденный Маккензи Лохинвар Хаукинз, хотя его второе имя обычно вычеркивали из деловых бумаг, – уготовил четвертому лазутчику. Хаук всегда считал уместным приберечь самый мощный удар для последней атаки. Нельзя же было рассчитывать взять Роммеля[34] в первом же выступлении против Африканского корпуса[35]: такого просто не бывает.
   Хаукинзу предстоял поединок с верзилой, мозги которого, судя по всему, находились в обратной пропорции к его росту. В соответствии с хорошо проработанным планом единоборства с мужчиной вдвое моложе себя Хаук ловко уклонился от удара и тут же вонзил выставленные вперед твердые, словно камень, пальцы в живот супостата: по запаху, исходившему изо рта противника, он заранее определил, что это подействует. И действительно, из горла разведчика взметнулся вверх фонтан индейской пищи. Воспользовавшись этим, Мак завернул амбалу руку за спину, что и завершило схватку.
   – Имя, звание и твой номер, солдат?!
   – О чем вы? – выдавил из себя между двумя рвотными позывами лазутчик, окрещенный службой охраны Повелителя Грома Быком.
   – Я требую, чтобы ты назвал свое имя и сообщил, на кого работаешь. Ну, живее!
   – У меня нет никакого имени, и я ни на кого не работаю.
   – Ложись брюхом вниз!
   – Черт бы вас побрал, имейте сострадание!
   – С какой стати? Разве ты не пытался вырвать сердце из моей груди? И в том, что угодил в переделку, ты сам виноват, солдат.
   – От земли так скверно пахнет!
   – Не так плохо, как ото всех вас, четверка клоунов. Делай что приказывают: ты у меня в плену.
   – Там мокро… Хорошо, хорошо, меня зовут Заступом!
   – Как кличка сойдет. Кто твой командир?
   – О чем вы?
   – На кого ты работаешь?
   – Да вы что, спятили?
   – Хорошо, солдат, придется тебе расстаться с остальным содержимым твоего желудка… Ну и как, нравится тебе наша жратва? Если «да», то жри это снова, ты, почитатель краснокожих.
   – Иисусе, жрите это сами! Я ничего не должен бы вам говорить. Но вы сами назвали «Краснокожих»!
   – Опять за свое, мурло?
   – Он играл за них! За «Краснокожих»… Дайте же встать, Христа ради!
   – Играл за краснокожих? Говори яснее, ты, чистильщик нужников! Что за чушь пытаешься мне подсунуть?
   – Неужто так трудно понять? Ведь вы были так близки к истине, когда упомянули о «Краснокожих»! Пока он находился на поле, остальной команде нечего было делать. Он не нуждался в других защитниках. Срывался с места и несся вперед, сбивая с ног нападающих из «Намата»! Прямо еврейский Геркулес какой-то.
   – Нападающие… «Намат»… Краснокожие… О господи, это же так ясно: речь идет о футболе! Ну, и кто же такой Геркулес?.. Был только один защитник подобного рода во всей истории Национальной футбольной лиги – Хайми Ураган!
   – Я ничего не говорил! Это вы сказали!
   – Ты, солдат, не имеешь ни малейшего представления о том, что я сказал, – тихо произнес Хаук скороговоркой. Освобождая этого быка человеческой породы от веревок, которыми прикрутил он своего пленника к дереву, генерал бубнил хрипло себе под нос: – Золотой Голдфарб…[36]. Ведь это я завербовал этого сукина сына, когда служил в Пентагоне!
   – Что вы сделали?
   – Ты никогда ничего не слышал об этом, Заступ! Поверь мне: никогда ничего не слышал! Мне необходимо тотчас бежать отсюда! Я пришлю кого-нибудь за вами, идиотами, но ты… ты никогда ничего не говорил мне, понял?
   – Конечно! Но я был бы счастлив услужить вам, мистер великий вождь индейцев!
   – Надо уладить одно дельце, сынок, так, пустячок, впереди же нас ждут большие свершения. Ударим же по нежному воздыхателю с самой чувствительной во всем этом Городе Чудес нервной системой!.. Золотой Голдфарб, так вот оно что… Мне немедленно нужен мой поверенный, и я знаю, где находится эта неблагодарная скотина!
* * *
   Винсент Манджекавалло, директор Центрального разведывательного управления, смотрел на телефонную трубку в своей простертой руке с таким видом, будто сей неодушевленный предмет был носителем заразной болезни. Когда истерический голос на линии умолк, поскольку его обладатель нуждался в глотке воздуха, главный разведчик страны резко приставил трубку к уху и произнес спокойно и мрачно:
   – Ты, печеное яблоко, слушай меня. Я делаю все, что в моих силах, и должен заметить, что хотя ваша свора и оплачивает мой талант, но разговаривать со мной вы не умеете и к тому же захлопываете перед моим носом двери в ваши ублюдские загородные клубы. Ты берешься за это дело? Тогда будь моим гостем. Я посмеюсь до упаду, когда ты утонешь в нашей кастрюле с обеденным варевом… Еще что-то хочешь узнать, ты, решительная личность? – Манджекавалло замолчал, потом заговорил снова, но уже более мягким и дружелюбным тоном: – Кто кого дурачит? Не исключено, что мы все утонем в этом бочонке супа. Пока что у нас, по существу, ничего нет. Этот суд так же чист, как мысли моей матушки. И никаких изъянов!.. Да-да, благодарю тебя от всего сердца.
   – Прости, что я тебя рассердил, старина, – сказал насморочным голосом государственный секретарь на другом конце провода. – Но сам понимаешь, с какими трудностями столкнемся мы на предстоящем совещании в верхах. Боже мой, подумать страшно, какие неприятности нас ждут! Как может президент вести переговоры с позиции силы, используя предоставленные ему широкие полномочия, если суд всерьез ломает голову над тем, позволить или нет никому не известному крошечному индейскому племени смять нашу главную линию обороны? Небеса, что с нами всеми происходит, а, старина?!
   – Не то, что хотелось бы, bambino vecchio.[37]
   – Прошу прощения?
   – Так говорят итальяшки о людях твоего типа, чего я никак не могу понять. Разве мальчик может быть старым?
   – Ну, видишь ли, это просто словосочетание. Вроде таких выражений-символов, как «старая школа», «старые узы». Так я это себе представляю. Право же, все очень просто.
   – Может быть, что-то вроде «famiglia antuca maledizione»[38], a?
   – Слово «семья» я понял и думаю, что в широком плане это красивая фраза из иностранного языка.
   – Мы придерживаемся иного мнения. За такие слова и убить могут.
   – Прошу прощения…
   – Не важно… Мне все никак не удается собраться с мыслями.
   – И я в том же положении: не могу сосредоточиться, да и только!
   – И все же, приятель, попробуем сконцентрировать внимание на вопросах, включенных в повестку дня предстоящего совещания в верхах. Первое – не может ли босс отложить его под тем предлогом, что у него, например, грипп или, скажем, герпес? Или это грубо, как ты думаешь?
   – Это ужасно, Винсент! Никак не годится.
   – А если сообщить, что у его жены удар? Я могу это устроить.
   – И снова не то, старина. Он должен быть выше личной трагедии и в любом случае вести себя как герой. Это же прописная истина!
   – Ну тогда не на что рассчитывать… Ой-ой, кажется, я придумал! А что, если дебаты в суде будут проходить публично и наш Большой Мальчик возьмет да и скажет, что он выступает в поддержку права на то, что вы называете подачей петиции?
   – Да у тебя не все дома!
   – У кого? У меня?
   – Конечно! С какой стати станет он поддерживать такую позицию? Это не сугубо теоретический вопрос – «за» или «против», а сама жизнь. Здесь каждый должен определить свою позицию, а единственная позиция, которую он может занять в этом вопросе, ставит его в невыгодное положение, поскольку приводит к нарушению предусмотренного конституцией баланса сил. Он вынужден будет ввязаться в драку между исполнительной и судебной властями. И в результате все проигрывают!
   – Парень, ты наговорил слишком много высоких слов. Знаешь, печеное яблоко, я вовсе не имел в виду его одобрение или неодобрение. Я хотел лишь сказать, что он может поучаствовать в публичных дебатах в том смысле, что заявит, будто он неустанно проявляет заботу об этих находящихся внизу людишках, – ну, как это утверждали вечно комми, хотя в действительности все было не так, – и, как бы там дело ни повернулось, он знает, что у него есть еще двадцать две базы командования стратегической авиации только на территории нашей страны и одиннадцать или двенадцать в других местах. Так в чем же его трудности?
   – По самым приблизительным подсчетам, речь идет о семидесяти миллиардах долларов, составляющих стоимость оборудования в Омахе, которое он не сможет вывезти оттуда.
   – И кто об этом знает?
   – Главное контрольно-финансовое управление!
   – Надо пошевелить мозгами. По-видимому, придется заткнуть глотки этим ребятам. Я могу это устроить.
   – Ты человек относительно новый в нашем городишке, Винсент. Еще до того, как тебе удастся осуществить свой замысел, начнется утечка информации. Семьдесят миллиардов немедленно превратятся в сто и больше, и при малейшей попытке немедленно воспрепятствовать слухам эти цифры возрастут до девятисот миллиардов, и тогда по сравнению с ними потерянные сбережения и займы покажутся мелочью. Поскольку в этих дурно пахнущих документах истца содержится, по-видимому, рациональное с юридической точки зрения зерно, мы все подвергнемся преследованию в судебном порядке по законам конгресса за сокрытие чего-то, о чем мы даже не подозревали на протяжении ста с лишним лет. И все это – в целях политической саморекламы. Более того, несмотря на то, что мы как профессионалы действовали исключительно разумно, нам будут грозить штрафы и тюрьма, не говоря уже о том, что у нас могут еще отобрать служебные лимузины.
   – Баста! – завопил Манджекавалло, прикладывая трубку к другому, не столь чувствительному уху. – Это время безумных!
   – Добро пожаловать в реальный мир Вашингтона, Винсент!.. Ты твердо уверен, что нет ничего, скажем так, «примечательного» на счету у этих пяти-шести идиотов из Верховного суда? А как насчет черного парня? Он всегда казался мне олицетворением наглости и спеси.
   – Он будет делать свое дело, а ты – свое, хотя, возможно, он самый чистый и умный из всех них.
   – Ты так считаешь?
   – Да. К тому же за него горой стоят эти придурки. Это я говорю на тот случай, если он следующий в твоем списке лиц, заслуживающих самого пристального внимания.
   – Знаешь, так оно и есть. Однако ничего личного здесь нет: я же люблю оперу.
   – Итак, ничего личного… Что же касается оперы, то она отвечает тебе взаимностью, особенно в лице сеньора Пальяччи.
   – Ах, это ты о викингах…
   – И о викингах, и о грохочущем на сцене громе…
   – А гром-то при чем?
   – То есть как «при чем»? Разве не ждем мы все еще известий об этом безумном вожде, называющем себя Повелителем Грома? Только после того, как мы заполучим его, нам удастся покончить с этой ужасной ситуацией.
   – Каким образом?
   – Выступая в роли главного истца, как выражаетесь вы, он должен будет показаться в Верховном суде со своими поверенными и со всеми документами, которые они смогут представить. Таково правило.
   – Совершенно верно, но почему это что-то изменит?
   – Предположим, – только предположим, – что этот тип будет вести себя в зале заседаний как пациент психиатрической лечебницы и кричать, что вся эта поднятая им кутерьма не более чем шутка. И что он собрал все эти исторические документы лишь ради того, чтобы выступить со скандальным заявлением. Что скажешь, а?
   – Блестяще, Винсент!.. Но как ты устроишь это?
   – У меня на службе есть несколько медиков, получающих вознаграждение за свой труд по особой платежной ведомости. Они знают кое-какие препараты, не удостоившиеся одобрения Управления по контролю за пищевыми продуктами и лекарствами. Ну как?
   – Великолепно! Но почему ты ничего не говорил об этом?
   – Мне надо было сперва разыскать этого сукина сына!.. И еще насчет того, что я ничего не говорил тебе… Прости, печеное яблоко, я перезвоню тебе: замигал мой второй телефон подземной линии связи.
   – Не забудь позвонить, старина: я буду ждать.
   – Баста, кончим на этом! – Почтенный директор Центрального разведывательного управления, положив одну трубку, тут же взял другую и нажал на две кнопки. – Вас слушают.
   – Я понимаю, что не должен лично связываться с тобой, но, учитывая характер имеющейся в моем распоряжении информации, я решил, что ты, пожалуй, ни от кого не согласился бы получить ее, кроме как от меня.
   – Кто это говорит?
   – Голдфарб.
   – Хайми Ураган? Позволь сказать тебе, приятель, что ты был величайшим…
   – Прекрати это, глупыш, теперь у меня иная сфера деятельности.
   – Да-да, конечно. И все же ты помнишь эти игры семьдесят третьего на Большой кубок, когда ты?..
   – Я же участвовал в них, так как же мне не помнить? Но сейчас не до этого. При сложившихся обстоятельствах мы не можем ничего предпринять, не получив от тебя предварительно соответствующих инструкций… Дело в том, что Повелитель Грома ускользнул из нашей сети.
   – Что?!
   – Я переговорил со всеми членами своей весьма дорогостоящей команды, которой тебе придется платить через какой-то ублюдский мотель в Вирджиния-Бич. Так вот, они единодушны во мнении. Правда, его, по-видимому, трудно разделить, хотя, насколько я могу судить, оно нисколько не хуже любого другого.
   – Что ты несешь?
   – Этот Повелитель Грома в действительности не кто иной, как снежный человек. Его считают мифическим созданием, будто бы блуждающим по канадским лесам, но на самом деле это живое существо, очень похожее на человека.
   – Что?
   – Впрочем, имеется еще одно предположение, согласно которому Повелитель Грома не просто снежный человек, а омерзительнейший йети из Гималаев, преодолевший континенты, чтобы наслать порчу на правительство Соединенных Штатов… А теперь – всего хорошего!

Глава 7

   Генерал Маккензи Хаукинз, в мятом сером габардиновом костюме, не поддающемся никакому описанию, шел, опустив плечи, по бостонскому аэропорту Лоуган. Он искал мужской туалет. Найдя его, ворвался туда с огромным дорожным мешком и, поставив его на пол, остановился у простершегося вдоль умывальников зеркала и оглядел себя. Двое мужчин в летной форме, расположившись у противоположных раковин, мыли руки.
   «Неплохо, – подумал Хаукинз, – если не считать цвета парика: слишком уж он рыжий, и к тому же волосы сзади чересчур длинные».
   Зато очки в тонкой стальной оправе были безупречны. Пристроившись на его орлином носу, они придавали ему вид рассеянного жреца науки, мыслителя, который, в отличие от сноровистого, полного холодной энергии военного, никогда бы не смог без посторонней помощи найти туалет в запруженном толпою аэропорту. Так что все шло как следует: отсутствие какого бы то ни было сходства с военными как раз и составляло основу основ стратегического плана Хаука. Необходимо было скрыть даже малейшие признаки его профессиональной принадлежности: город Бостон, как известно, – заповедная территория интеллектуалов. Ему предстояло утвердиться в новой роли на ближайшие двенадцать часов – время, достаточное для того, чтобы вновь познакомиться с Сэмом Дивероу и присмотреться к нему в его собственной среде.
   Кажется, у Сэма имелись какие-то несущественные возражения, касавшиеся их встреч. И хотя сама мысль об этом была Маку неприятна и мучительна, он не исключал возможности того, что ему придется захватить Дивероу силой. Хаук стремился как можно быстрее заполучить необходимые ему юридические «верительные грамоты» Сэма: нельзя было терять ни минуты, хотя, вполне вероятно, несколько часов уйдет только на то, чтобы уговорить строптивого юриста присоединиться к святому делу…
   «Впрочем, слово „святое“ лучше вычеркнуть из лексикона, – решил генерал, – поскольку оно может оживить воспоминания, которые не стоило бы ворошить».
   Мак вымыл руки, потом снял очки и смочил лицо. Делал он это осторожно, чтобы не повредить рыжеватого парика, сидевшего слишком свободно. В дорожном мешке имелся тюбик специального клея для париков, и когда он вселится в отель…
   Но как только Хаук почувствовал, что рядом с ним кто-то стоит, все мысли о не вполне удачном парике мгновенно испарились. Поднявшись от умывальника, он увидел мужчину, в униформе. Уродливая ухмылка незнакомца открывала отсутствие нескольких зубов.
   Беглый взгляд направо показал, что еще один субъект в такой же точно униформе занят тем, что заталкивает пару резиновых держателей под дверь мужского туалета. Дальнейшая мгновенно произведенная оценка обоих типов выявила тот факт, что на единственной аэролинии, с которой они, возможно, были связаны, не имелось ни самолетов, ни пассажиров, а только легковушки, чтобы удирать от полиции, да отметины на теле, полученные во время потасовок и грабежей.
   – Вы немножко освежеваться этой вода, а, – произнес участливо злоумышленник с сильно выраженным испанским акцентом, приглаживая свои темные волосы, выбившиеся из-под козырька его офицерской фуражки. – Знаете, это очень хорошо для вы плеснуть немношко агва на лицо после длинный полет, а?
   – О да, парень! – приблизился второй лиходей, также в офицерской фуражке, непристойнейшим образом сдвинутой набок. – Это лучше, чем сунуть твой голова в унитаз, ведь верно?
   – Что вы хотите сказать этим? – поинтересовался бывший армейский генерал, переводя взгляд с одного разбойника на другого. Вид расстегнутых воротников их рубашек под форменными мундирами встревожил его.
   – Ну, это не очень хороший мысль сунуть твой голова в унитаз, а?
   – В этом я полностью согласен с вами, – ответил Хаук, внезапно подумав о том, что прежде считал невозможным. – Уж не собираетесь ли вы устраивать тут соревнование в остроте интеллекта? Или, может, собираетесь все же?
   – У нас достаточно мозги и доброта, чтобы не дать сунуть твой голова в унитаз, потому что это был бы не умно, да?
   – Не думаю, что это было бы умно. Человек, который поджидает меня здесь, не должен был бы набирать таких бойцов, как вы. Я его достаточно хорошо вымуштровал для этого.
   – Эй, парень! – сказал второй ряженый офицером, надвигаясь на Хаука с другой стороны. – Ты пытаться меня оскорбить? Может быть, тебе не нравится, как мы говорить? Мы недостаточно хороши для тебя?
   – Давай-ка выложим все начистоту, soldados estupidos![39] Никогда за все те годы, что служил я в армии, для меня не имели значения раса, религия или цвет кожи человека, и не по этим признакам оценивал я солдат. Я продвинул гораздо больше цветных, китаезов и испаноязычных ребят в офицерский корпус, чем кто бы то ни было другой, занимавший тот же пост, что и я, но не потому, что они были цветными, китаезами или испаноязычными парнями, а потому, что они были лучшими! Ясно?.. Так вот, вы им и в подметки не годитесь! Вы, писуны!
   – Я считаю, что мы поговорить достаточно, парень, – бросил первый бандит, вытаскивая из-под мундира нож с длинным лезвием. Улыбка его исчезла. – Пистолет делать слишком большой шум. Давай твой бумажник, часы и все, что мы, кто говорить по испанский язык, считать ценный вещь.
   – Должен признать, наглости вам не занимать, – ответил Маккензи Хаукинз. – Но объясните, почему я должен это делать?
   – А это тебе недостаточный?! – завопил переставший улыбаться грабитель, размахивая ножом перед носом Хаука.
   – Должно быть, вы шутите?
   С изумленным выражением лица Хаук, резко повернувшись, схватил разбойника за запястье и повернул его руку против часовой стрелки с такой силой, что оружие полетело вниз. И в то же мгновение он двинул левым локтем в горло грабителя, стоявшего у него за спиной. Тот пришел в замешательство, и генерал, воспользовавшись этим, нанес ему еще удар, уже в лоб. И только после этого он снова уделил внимание головорезу с выбитыми зубами, который, лежа на полу, нянчил свою сильно пострадавшую руку. – Отлично, ослы! Вы прошли краткий курс по отражению атаки противника.
   – Что… парень? – пробормотал первый злоумышленник, пытаясь дотянуться до ножа, который Хаукинз прижал ногой к кафелю пола. Но затем признал свое поражение: – О’кей, у меня нет способ действовать. Поэтому я идти обратно в камера. Что еще нового, а, парень?
   – Просто запомни следующее, amigo zonzo[40], – сказал Хаук, искоса глядя на него и быстро производя в уме расчеты. – Может быть, найдется и лучший, чем тюрьма, вариант. Собственно, тактика ваша была не столь уж плоха, хотя исполнение оставляет желать лучшего. Мне понравилась идея с формой и с этими держателями для дверей. Она свидетельствует о присущей вам фантазии и осознании вами необходимости проявлять в своем деле определенную гибкость. Чего вы не сделали, так это не разработали стратегического плана. И не учли того, что может произойти в случае, если такая мразь, как вы, натолкнется на достойного противника… Ты просто не произвел должного анализа, сынок! И еще вот что. Мне потребуются два помощника из тех, кто уже понюхал пороху. Не исключено, что если я поучу вас чуточку уму-разуму, то смогу взять к себе на службу. У вас есть транспортное средство?
   – Что?
   – Ну машина, автомобиль, средство передвижения, непременно зарегистрированное на имя человека, живого или мертвого, которого можно было бы найти по номеру.
   – У нас есть «Олдсмобиль» со Средний Запад, зарегистрированный на имя большой шишка, который не подозревать, что у него стоит другой машина – со старый двигатель от «Мазда».
   – В таком случае в путь, кабальеро! После получасовой тренировки и соответствующей стрижки вы получите приличное занятие с хорошим окладом… Мне понравились ваши униформы: вы проявили смекалку, что может нам в будущем весьма пригодиться.
   – Вы чудила, мистер.
   – Вовсе нет, сынок. Просто я всегда делал для угнетенных все, что было в моих силах. Это лежит и в основе моих теперешних действий. Вставай же, парень, и держись прямо. Я хочу, чтобы у вас обоих была отличная выправка! И помоги-ка мне поднять твоего приятеля с пола.
* * *
   Голова медленно возникла из-за правой створки тяжелой, поблескивавшей лаком двери, которая вела в офис «Арон Пинкус ассошиэйтс», помещавшийся на самом верхнем этаже современной конструкции здания. Взглянув осторожно направо, потом налево, он повторил это упражнение и только потом кивнул. Мгновенно в коридор вышли двое крепко скроенных людей в коричневых костюмах и встали лицом к лифту в конце холла на таком расстоянии друг от друга, чтобы Сэм мог свободно протиснуться между ними.
   – Я обещал Коре выбрать хорошую треску по пути домой, – сообщил юрист бесстрастным тоном своим телохранителям.
   – У нас уже есть треска, – откликнулся стоявший слева от Сэма страж, глядя прямо перед собой. В голосе его чувствовалось некоторое недовольство.
   – Она скармливает Пэдди Лафферти поджаренный на решетке филей, – добавил сердито страж справа.
   – Хорошо, хорошо, мы тоже где-нибудь остановимся и возьмем пару бифштексов, ладно?
   – Лучше четыре, – откорректировал Сэма страж слева спокойным, без всяких интонаций тоном. – Мы освобождаемся в восемь часов, и эти гориллы, сменщики наши, непременно учуют запах филея.
   – Филей – это кусочек мяса с жирком, – выразил мнение левый охранник, устремляя свой взгляд прямо вперед. – И запах его сохраняется довольно долго.
   – Пусть так оно и будет: четыре бифштекса и треска, – согласился Дивероу.
   – А как насчет картошки? – поинтересовался левый страж. – Кора не очень-то старается в смысле картошки, а картошку все любят.
   – После шести Кора не так хорошо готовит картошку, – заметил правый страж, позволяя своим губам раздвинуться в щелочку, слегка напоминающую улыбку, что не нарушило бесстрастности его лица. – Иногда ей трудновато найти духовку.
   – Я сам испеку картофель, – отозвался левый страж.
   – Мой польский коллега не может жить без этих «картоффеблей».
   – Это называется «картофля», приятель… Мой шведский напарник должен был бы остаться в своей Норвегии. Верно, мистер Дивероу?
   – Ему решать.
   Двери лифта открылись, и троица вошла внутрь, где, к своему изумлению, обнаружила двоих мужчин в офицерской форме, которые, по-видимому, поднялись наверх по ошибке, поскольку выходить не стали. Вежливо кивнув, Сэм повернулся к закрывающимся дверям и тут же побледнел, широко раскрыв глаза от изумления. Если только его не обманул наметанный глаз юриста, у обоих офицеров, стоявших в глубине кабины, красовались на воротниках рубашек малюсенькие свастики. Притворившись, что у него зачесался затылок, Дивероу начал скрести шею, не сводя взора с их воротников. Так оно и есть: это были крошечные черные эмблемы фашизма! Он на мгновение встретился взглядом с человеком в углу. Тот ухмылялся, но отсутствие нескольких зубов делало его улыбку не слишком дружелюбной. Сэм быстро повернул голову в сторону второго. Растерянность его все усиливалась. И тут внезапно на него снизошло озарение. Пользуясь нью-йоркским языком Бродвея, можно было сказать, что Бостон – город пробы сил. По-видимому, ставилась пьеса из времен Второй мировой войны, – вероятно, у Шуберта или Уилбэра – и эти ребята, должно быть, решили сначала показать свой товар широкой публике, прежде чем представить его на суд театралам. И все же актерам не следовало бы появляться на улице в костюмах, предназначенных для сцены. С другой стороны, он всегда слышал, что актеры принадлежат к особой породе. Некоторые не расставались с образом все двадцать четыре часа в сутки. Разве не было такого английского Отелло, который действительно пытался убить свою Дездемону в еврейской гастрономической лавочке? Кажется, это случилось как-то вечером на Сорок седьмой улице за сандвичем с копченым мясом.
   Двери открылись. Дивероу вышел в забитый до отказа людьми коридор и, заняв свое место между двумя телохранителями, огляделся по сторонам, после чего троица, решительно прокладывая себе путь в этой круговерти из человеческих тел и бесчисленных кейсов, выбравшись на широкий тротуар, устремилась к ждавшему их у обочины лимузину Арона Пинкуса.
   – Можно было бы подумать, что мы в Белфасте, – так стараемся уберечь себя от этих психов-бомбометателей, – констатировал Пэдди Лафферти.
   Трое его пассажиров разместились на заднем сиденье: Дивероу – посредине, его защитники с бочонкообразной грудной клеткой – по бокам. Направляя огромную машину в общий поток автотранспортных средств, шофер спросил Сэма:
   – Прямо домой, малыш?
   – Нет, Пэдди, – ответил тот. – Придется пару раз остановиться: треска и бифштексы.
   – Кора знает свое дело, а, мальчик? Но она будет держать бифштекс на огне до тех пор, пока ты не напомнишь ей, что его пора снимать. Если же ты этого не сделаешь, то тебе останется только заливать уголечки бурбоном. Впрочем, вам бы лучше заменить вино тремя баночками пива: мне приказано оставаться на месте и доставить тебя обратно к восьми тридцати.
   – В таком случае надо купить их пять, – вмешался польский преторианец.[41]
   – Спасибо, Стош, но зачем так много? – удивился Сэм.
   – Успокойтесь: не о вас же речь.
   – О да, они их унюхают, и знаете, почему? – пустился в рассуждения швед. – Мясо с жирком начинает шипеть и распространять аромат.
   – Хорошо! – воскликнул Дивероу, пытаясь прервать эту беседу, чтобы перейти к более животрепещущей теме. – Итак, треска, пять банок пива, мясо с жирком, которое шипит, когда жарится. И то, что ваши сменщики учуют запах жаркого, – просто прекрасно! Будем считать, что вопрос решен. А теперь, Пэдди, скажите мне, почему Арон хочет снова встретиться со мной в восемь тридцать?
   – Эй, парень, ведь это была твоя идея, Сэмми, и миссис Пинкус считает, что ты гвоздь программы.
   – Какой программы?
   – Тебе же самому пришла в голову фантазия устроить вечер в картинной галерее, не так ли? Я слышал, как она сказала «soiree»[42], а это означает, что тебя надо забрать сегодня вечером, а остальное не важно.
   – Вечер в картинной галерее?..
   – Помнишь, паренек, ты говорил мне о том твоем клиенте, что помешан на маскарадах и считает почему-то, будто его жена положила на тебя глаз, что, с его точки зрения, совсем неплохо, и ты еще сказал тогда мистеру Пинкусу, что не хочешь идти, а он сообщил об этом миссис Пинкус. Та же где-то прочла, что там будет сенатор, и поэтому решила, что и всем вам тоже необходимо отправиться туда.
   – Но это же скопище пиявок, способных лишь высасывать деньги! Стая политических коршунов!
   – Это высшее общество, Сэмми.
   – Это одно и то же.
   – Так нам тоже возвращаться с тобой, Пэдди? – спросил Дивероу охранник справа.
   – Нет, Кнут, на вас у меня не будет времени. Ты возьми машину мистера Дивероу, ваши сменщики последуют за нами в своей.
   – Но при чем тут время? – выразил свое недоумение Стош. – Ты просто высадишь нас в центре. Машину мистера Дивероу заносит на поворотах.
   – Ты ее не починил, Сэм?
   – Я забыл.
   – Тебе придется примириться с этим, Стош. Боссу больше всего нравится самому править своим маленьким «Бьюиком», как вот теперь, когда он едет из офиса. Но миссис это не по душе. Это ее колымага, с выписанной на ее имя лицензионной карточкой, что только раздражает его, особенно в такие дни, когда предстоит попойка, как сегодня вечером.
   – Пиявки и политики… – пробормотал Сэм.
   – Это ведь одно и то же, да? – спросил Кнут.
* * *
   Подойдя к краденому «Олдсмобилю», Маккензи Хаукинз уставился на лицензионную карточку по ту сторону ветрового стекла. Словно задавшись целью вселить трепет в сердца зевак, пересекавшие зеленое поле выпуклые белые буквы складывались в слово «ПИНКУС», впрочем, само по себе вовсе не грозное, как решил Мак, довольный тем, что углядел машину перед конторой, где служил Дивероу. Однако имени этого Хауку никогда не забыть. В течение первых недель их сотрудничества Сэм голосил беспрестанно: «Что может подумать обо всем этом Арон Пинкус?» Пока наконец, не выдержав, Хаук не запер впавшего в истерику юриста в помещении штаб-квартиры в надежде обрести хотя бы подобие мира и покоя. Короткая справка из офиса Пинкуса, полученная по телефону сегодня днем, подтвердила, что Сэм, расставшись с генералом, отправился домой. Из этого, само собой, напрашивался вывод о том, что каким-то образом, – один бог знает как, – парень помирился все же с Ароном Пинкусом, чье имя звучало для Хаука анафемой.
   Теперь оставалось только показать своим новоиспеченным, но уже натасканным помощникам фотографию Дивероу шестилетней давности и приказать им кататься в лифте до тех пор, пока не появится объект их наблюдения, а затем следовать за ним на безопасном расстоянии, куда бы он ни отправился, и поддерживать связь со своим командиром с помощью портативного переговорного устройства «уоки-токи», которым снабдил он их, достав его из своего дорожного мешка.
   – Пусть у вас не возникает никаких идей по поводу этого прибора, поскольку, кабальеро, хищение государственной собственности карается тридцатью годами заключения, а у меня – краденая машина с отпечатками ваших пальцев.
   Если говорить откровенно, Мак думал, что после работы Сэм направится в свой любимый бар, но не потому, что считал своего бывшего коллегу-юриста завзятым пьяницей: он знал его как человека порядочного, что отнюдь не исключало того, что тот любит пропустить глоточек-другой после тяжелого дня на ниве юридических битв. И, вполне понятно, Хаук искренне возмутился, когда увидел, как Сэм выходит из здания в сопровождении эскорта.
   «Черт возьми! – сказал он, обращаясь к самому себе. – Сколь же подозрительным и неблагодарным может быть человек! Из всех непристойнейших видов стратегии этот выбрал наиболее гнусный – обзаведение телохранителями! И восстановление отношений с его нанимателем, не менее омерзительным, чем сам он, Ароном Пинкусом! Это же открытое предательство, просто не по-американски!»
   Хаук не был уверен в том, что его новобранцы способны воспринять разработанный им стратегический план и неукоснительно придерживаться его. С другой стороны, хороший боевой офицер всегда первым делом пускает в дело лучших своих солдат независимо от степени их зрелости.
   Мак молча оглядел своих рекрутов, нетерпеливо ерзавших на переднем сиденье рядом с ним: генерал не мог допустить, чтобы эти молодцы, которых он, по существу, совершенно не знал, оказались вдруг у него за спиной. Аккуратно подстриженные, гладко выбритые, они выглядели сейчас, безусловно, гораздо лучше, даже несмотря на то, что совершали замысловатые движения своими головами, приноравливаясь к латиноамериканскому ритму, слышному по радио.
   – О’кей, ребята, взялись! – скомандовал Хаук, выключая радио и берясь за руль.
   – Что, чудила парень? – удивился сидевший у дверцы боец, тот, у кого не хватало зубов.
   – То, что я сказал, означает «внимание!».
   – Может, будет лучше, приятель, если ты дашь нам немного деньги, а? – предположил его соратник, пристроившийся рядом с Маком.
   – Все в свое время, капрал! – заметил резонно их командир. – И знайте: присвоить каждому из вас воинское звание «капрал» я решил потому, что вынужден наделить вас дополнительными полномочиями, что, само собой, повлечет и повышение оплаты ваших услуг… Кстати, к вопросу об идентификации ваших личностей, как вас зовут?
   – Меня Дези Арназ, – откликнулся недавний громила, занимавший место у окна.
   – И меня так же, – отозвался его напарник.
   – Прекрасно! Итак – Ди-Один и Ди-Два. А теперь слушайте. И внимательно!
   – Что внимательно?
   – Ну просто слушайте! У нас возникли кое-какие осложнения в связи с избранной противником тактикой, что потребует от нас активнейших ответных действий. Не исключено, что вам придется разделиться, чтобы увести караульных с их постов с целью последующего захвата в плен интересующего нас объекта…
   – Пока что, – перебил Хаука Ди-Один, – я знать, что в суде часто использовать такие слова – «разыскивать» и «задержать». Из те слова, что вы употребить, я много не понимать.
   Хаук повторил бойко свое обращение на испанском, которым владел совершенно свободно: он выучил его, когда, будучи еще совсем молодым, возглавлял на Филиппинах партизанский отряд, сражавшийся против японцев.
   – Comprende?[43]
   – Absolutente![44] – воскликнул Ди-Два. – Мы резать курица и потом разбрасывать кругом кусочки мясо, чтобы поймать большая дерьмовая лиса!
   – Отлично, капрал! Ты усвоил это во время одной из ваших латиноамериканских революций?
   – Нет, сеньор. Моя мама читать мне детский рассказы, когда я был маленький мальчик.
   – Впрочем, не важно, солдат, откуда что знаешь. Главное – вовремя применить свои знания. А теперь вот что мы сделаем… Пресвятая дева, что там у тебя на вороте?
   – А что такой, парень? – спросил Ди-Один, потрясенный до глубины души внезапно появившейся в голосе Хаука взрывной интонацией.
   – И ты тоже! – завопил Хаукинз, мотая головой вправо и влево. – Ваши рубашки и воротники… Раньше я их не видел!
   – Мы и галстуки раньше не носить, – объяснил Ди-Два. – Ты дать нам деньги и велеть купить два черный галстук до того, как мы пойти в это большое здание со странный, чудной лифт… А потому, чудик, это не наши рубашки. Пара гадкий гринго на мотоциклы были очень нелюбезны с нами на шоссе возле ресторан… Машины мы продать, а рубашки оставить себе. Здорово, правда?
   – Идиоты! Это же свастика!
   – Ну и что?
   – Значки очень хорошенький, – заметил Ди-Два, трогая пальцем черную эмблему Третьего рейха. – Там на задний сиденье у нас…
   – Немедленно поснимайте с воротников эту гадость и наденьте свою униформу, капралы!
   – Униформу? А это что такой? – спросил недоуменно Ди-Один.
   – Ну, ваши пиджаки, мундиры…
   Хаук не закончил фразы: лимузин Пинкуса, ехавший впереди, замедлил движение и свернул направо в боковую улицу. Мак проделал то же самое.
   «Если Сэм живет здесь по соседству, то это означает одно: вместо того, чтобы составлять бумаги для Верховного суда, парень подметает полы!»
   Темная улочка изобиловала лавчонками, теснившимися между дверьми, ведущими в обветшалые квартиры. На память невольно приходили плотно заселенные иммигрантами кварталы в больших городах в конце прошлого – начале этого века. Единственное, чего не хватало для полного сходства, это ручных тележек, лоточников и иностранной речи.
   Скользнув к обочине, лимузин развернулся радиатором к рыбному магазину и остановился. Мак очутился в затруднительном положении: все пригодные для парковки места рядом с автотранспортным средством противника были уже заняты, а единственное свободное еще пространство, где он смог бы поставить машину, находилось довольно далеко отсюда, в самом конце улицы.
   – Не нравится мне это, – произнес Хаук.
   – Что не нравится? – решил уточнить Ди-Один.
   – А вдруг они задумали ускользнуть? Что им стоит подложить такую бомбу под нас!
   – Бомба? Зачем бомба? – запричитал Ди-Два, широко раскрыв глаза. – Сейчас же нет ни война, чудила, ни революция. Мы просто мирный преступник за работой, вот и все.
   – Преступники, хочешь сказать?
   – Иногда они говорить так в суде, – пояснил облачившийся в униформу молодчик у окна. – Это такой же слова, как «разыскивать» или «задержать». Ты что, не знать это?
   – У нас и впрямь нет ни войн, ни революций, сынок, но есть зато трусливый, неблагодарный человечишка, чей эскорт, возможно, заметил нас… Слушай, Ди-Один, я тут остановлюсь на минутку, а ты загляни в рыбную лавчонку, будто выбираешь, что бы взять на обед. Да и вокруг пошарь, но в пределах видимости. Не исключено, что в лавчонке имеется черный ход, однако это маловероятно. Они даже могут переодеться, но это не должно сбить нас с толку. Наша цель – внедриться незаметно в ряды противника и не отличаться обличьем от них. Но рисковать нам не следует. Рядом с тем типом – профессионалы, ребята, так что мы обязаны показать высший класс!
   – Неужели вся эта tonteria[45] для того, чтобы я следить за высокий парень, который на эта фотография?
   – Именно так, капрал, и неуместно расспрашивать старшего по званию об отдаваемых им приказаниях, особенно выказывая сомнения в столь неподобающих выражениях.
   – Такой работа мне нравится!
   – Вперед! – гаркнул Хаук, затормозив.
   Ди-Один открыл дверцу и вышел, захлопнув ее за собой.
   – Что касается тебя, Ди-Два, – продолжал Мак, подаваясь вперед, – то хотел бы, чтобы ты, как только я припаркую машину, перешел через дорогу и не спускал глаз с большой машины-лимузина и с рыбного магазина. Если кто-то выйдет вдруг торопливо из лавки и сядет в лимузин или в какую-нибудь другую машину поблизости, дай мне знать.
   – Разве это не то самый, что делать Дези-Один, парень? – спросил Ди-Два, извлекая из кармана «уоки-токи».
   – Там может оказаться засада, если только охрана достаточно наблюдательна и держит ухо востро, в чем я как-то сомневаюсь: в противном случае стал бы я разве подъезжать так близко к вражескому средству передвижения? В общем, как полагаю я, внезапной атаки нам нечего опасаться.
   – Ты чудно говорить. Наверно, сам знать это, а?
   – Занять позицию! – приказал Хаук, влетев на свободную площадку на углу улицы и тут же заглушив двигатель.
   Ди-Два выпрыгнул из машины и, обойдя ее, устремился через дорогу со скоростью стрелы.
   – Недурно, кабальеро, – отметил Мак и полез в карман за сигарой. – У вас обоих есть определенные задатки. И выправка – как у настоящих сержантов!
   И тут раздался легкий стук в ветровое стекло. Полицейский на краю тротуара размахивал дубинкой. Хаук бросил растерянный взгляд на улицу и прямо перед собой увидел знак, запрещавший в этом месте парковку.
* * *
   Сэм выбрал несколько кусков трескового филе и, платя по счету, поблагодарил хозяина-грека, услышав в ответ любезное «пожалуйста, мистер Дивероу!». Телохранители, проявляя к рыбе минимум интереса, скучали и от нечего делать разглядывали равнодушно развешанные по стенам выцветшие от времени фотографии в рамках, изображавшие острова Эгейского моря. Остальные посетители, сидя за двумя высокими столиками с покрытием из белого пластика, разговаривали между собой по-гречески и, казалось, были больше заняты беседой и друг другом, чем покупками. Когда дверь в очередной раз отворилась, пропуская внутрь новых потенциальных клиентов, они поприветствовали двоих из них, но не третьего, одетого в какую-то странную, непонятную форму. Этот последний направился к прилавку в конце магазина, совершенно пустому, если не считать колотого льда, и уставился на него. Потом под настороженным взором не замеченных им наблюдателей извлек из кармана портативное переговорное устройство, поднес его к губам и начал что-то говорить.
   – Fascisti![46] – закричал пожилой бородатый Зорба, сидевший за столиком в конце зала, в непосредственной близости от прилавка. – Смотрите, он передает немцам какое-то сообщение!
   И тут же он и еще двое – так же, как и их поднявший тревогу товарищ, люди зрелого возраста, бывшие партизаны из Салоник – дружно ринулись, спотыкаясь, в атаку на ненавистного врага пятидесятилетней давности с намерением взять его в плен. Телохранители Сэма вытащили оружие, чтобы в случае чего прийти на помощь человеку с переговорным устройством. Но тот и сам мог постоять за себя. Действуя энергично руками и ногами, он с профессиональной ловкостью отбивался от наседавших на него престарелых греческих воинов и, добравшись наконец до садка с рыбой у дверей, выскочил на улицу.
   – Я знаю этого человека! – завопил Дивероу, вырываясь из объятий своих телохранителей. – У него свастика на вороте! Я видел его, когда мы ехали в лифте!
   – В каком лифте? – спросил скандинавский страж.
   – В том, в котором мы спускались вниз из офиса!
   – В лифте я не заметил никакой свастики, – заявил польский страж.
   – Значит, смотрел себе под ноги.
   – Ну уж скажешь!
   – Хватит об этом! Я чувствую, что он совсем рядом!
   – Кто «он»? – потребовал уточнения Кнут.
   – «Титаник». Он идет прямым курсом сюда! Чтобы принести мне несчастье! Я знаю! Это самое хитрое, самое изворотливое исчадие ада. Бежим же прочь из этого места!
   – Как угодно, мистер Дивероу! Вот только захватим филейчики в мясной лавке на Бойлстоун и сразу же к тебе домой.
   – Стойте! – закричал вдруг Дивероу. – Мы поступим иначе… Отдайте свои плащи вот тем ребятам за столиками и вручите им пару сотен долларов, чтобы убедить их проехаться в лимузине Арона. Пусть прокатятся до гавани… Ты, Кнут, передай Пэдди, чтобы он высадил потом их всех у какого-нибудь питейного заведения по пути к дому Пинкуса, где я и встречу его… А ты, Стош, вызови такси, после чего мы все вместе разработаем план дальнейших действий.
   – Это безумие какое-то, мистер Дивероу, – выразил свое мнение Стош, ошарашенный внезапно появившимся у Сэма властным тоном. – Я хочу сказать: то, что ты говоришь, совсем на тебя непохоже.
   – Я возвращаюсь в свое прошлое, Стенли, где наставником моим был мастер своего дела. И этот тип преследует меня сейчас. Я знаю это. Действительно знаю. Но он допустил ошибку.
   – Какую, сэр?
   – Привлек к своей грязной работе настоящего военного, из вооруженных сил США. Форма на нем, правда, черт знает какая, но обратите внимание на его выправку и на то, как подстрижены у него волосы сзади. Ясно, мерзавец этот – на государственной службе!
* * *
   – Эй, чудила, где ты?
   – За углом, угодил в проклятущую пробку! Но с кем из вас я говорю?
   – С Дези-Дос[47]. Дези-Уно[48] – со мной.
   – Хэлло, чудила! – поприветствовал генерала Ди-Один. – Ты еще больше сумасшедший, чем стая сумасшедший попугай!
   – Каковы результаты рекогносцировки?
   – Брось болтать чушь, парень, меня чуть не убивать!
   – Что, стреляли?
   – Рыбой, что ли? Не будь идиот!.. На меня нападать безумный старики с бороды. Они не говорить по-английски.
   – Ты несешь какую-то околесицу, Ди-Один.
   – Они тут много кругом. И с ними – тот высокий тощий гринго, который тебе нужен для какой-то скверный дело.
   – Выражайся яснее, капрал!
   – Он отправить куда-то несколько старики в большой черной машина в дурацкий одежда и думать, что мы ничего не понимать. Он дурак, этот твой гринго!
   – Чего мы не понимаем?
   – Он ждать другой машина. Один из его амигос[49] стой там перед дом и смотреть вокруг себя!
   – Дьявольщина какая-то, мне не вырваться отсюда! Мы упустим его!
   – Не беспокойся, чудила…
   – «Не беспокойся»? Да нам каждая минута дорога!
   – Эй, парень, как далеко работать этот маленький радио?
   – Это военное переговорное устройство. Работает на частоте мегагерц. Действует на расстоянии до ста пятидесяти миль на суше и вдвое большем – на воде.
   – Мы не собираться плыть в машина, поэтому все в порядке.
   – О чем ты, черт бы тебя побрал, говоришь?
   – Мы следовать за этот гринго и его амигос.
   – Следовать?.. Клянусь легионами Цезаря, не понимаю: на чем?
   – Дези-Дос уже найди хорошенький «шевви». Не беспокойся, мы будем поддерживать с тебе связь.
   – Вы что, украли машину?
   – Да нет, мы ничего не красть. Это, как ты говорить, хороший стратегия. Верно, чудила?
* * *
   Пэдди Лафферти было вовсе не смешно, что в лимузине Пинкуса восседали трое старых греков. Во-первых, от них несло протухшей рыбой и дешевым вином, во-вторых, при каждом повороте машины они вели себя, как сумасшедшие из телепрограммы «Видео-Уолд», в-третьих, эти сыны Эллады выглядели нелепо в плохо сидевших на них плащах, принадлежавших Сэму, Стошу и Кнуту, – особенно потому, что их бороды наполовину закрывали отвороты, в-четвертых, имелось подозрение, что один из них высморкался, причем дважды, в бархатную занавеску на окне, в-пятых, о господи, лучше не думать об этом! – ему придется основательно повозиться с машиной, прежде чем в нее усядется миссис Пинкус.
   Нет, Пэдди вовсе не возражал против действий Сэма. Пожалуй, во всем этом было даже что-то интересное и, уж во всяком случае, нарушавшее монотонный ход его жизни с каждодневными обязанностями шофера. Но Лафферти ничего не понимал. Вся правда, по-видимому, известна только этому мальчишке Дивероу да мистеру Пинкусу. Наверное, несколько лет назад Сэмми был замешан в каких-то серьезных шалостях, и теперь кто-то охотился за ним, чтобы свести старые счеты.
   Конечно, и того, что предполагал Пэдди, было достаточно, чтобы неукоснительно следовать указаниям Сэма. Он был очень привязан к Дивероу. Хотя этот вспыльчивый юрист и бывал по временам странноват, но каждый, кто знал имя одного из величайших в армии людей, а именно генерала Маккензи Хаукинза, неизмеримо возвышался в глазах Лафферти. Очень немногие в наши дни, особенно из этих яппи, оказывают должное почтение старым, заслуженным солдатам, поэтому приятно было видеть, что среди достоинств Сэма имелось и такое, как уважительное отношение к подлинным героям страны.
   Однако, как бы ни оценивал он высоко положительные стороны мистера Пинкуса и его любимого сотрудника, Пэдди все же чувствовал, им следовало бы хоть что-то сообщить ему. Например, кто гоняется за Сэмом и почему. И как выглядят они, его преследователи. Впрочем, отвечать на вопрос «почему?» было вовсе необязательно, если того требовала необходимость соблюдения профессиональной тайны. А вот знать, кто они, эти супостаты, и как выглядят, было Пэдди чертовски важно, чтобы в случае чего защитить Дивероу. Ему же говорили лишь, что Сэму известно, что к чему, и он поднимет тревогу, как только тот негодяй, подлейший из подлейших, что охотится за ним, обнаружит себя. Ну что же, раз так, ничего не поделаешь… Лафферти не был никогда офицером, но сообразить, как действовать в подобной ситуации, может и боевой, не раз побывавший в передрягах сержант. Что же касается великого солдата Мака Хаука, то он сказал бы в данном случае: «Не подставляй под огонь одного из лучших своих разведчиков!»
   Внезапно в лимузине зазвонил телефон, грубо прервав размышления шофера о герое, боготворимом им со времен славных боев во Франции, когда этот замечательный солдат командовал их батальоном.
   – Лафферти слушает, – сказал он, поднося трубку к уху.
   – Пэдди. Это Сэм Дивероу! – раздался отчаянный вопль.
   – Я мог бы и так догадаться, паренек! В чем дело, Сэмми?
   – За вами есть хвост?
   – Надеялся, что будет, но вроде бы нет: я все время слежу в зеркало…
   – За нами кто-то следует!
   – В этом нет никакого смысла, мальчик. Ты уверен?
   – Безусловно! Я звоню по телефону-автомату с Уолтхэм-роуд, из заведения под названием «Гадкие шалости Нэнси».
   – Эй, мальчуган, выбирайся оттуда. Тебя не должны там видеть: мистеру Пинкусу это не понравилось бы.
   – Что?.. Почему?
   – Ты ведь звонишь по телефону, что в десяти футах от музыкального автомата?
   – Возможно… Кажется, я вижу его.
   – В таком случае взгляни налево, на большой круглый бар под длинным тентом.
   – Сейчас… Там нет никого, разве что те, кто танцует… О боже, да они же все голые – и мужчины, и женщины!
   – Вот то-то и оно «и так далее», малыш! Будь я на твоем месте, то взял бы ноги в руки и дал бы стрекача.
   – Не могу! Кнут и Стош отправились следом за «шевви», который прицепился к нашей машине и всякий раз тормозил, стоило нам остановиться. Я хочу сказать, это настоящие профессионалы, Пэдди. Они, как выражаются им подобные, сели нам на хвост. Только что отпустили свое такси и теперь ошиваются возле меня.
   – Сэмми, я буду там минут через десять, а может, и быстрее! Вот только высажу у заправочной станции этих греческих архиепископов и тотчас поверну на север. Я знаю кратчайший путь. Итак, до встречи через десять минут, мальчуган!
* * *
   – Эй, чудик, ты нас слышишь?
   – Если ваши координаты точны, то мы в пяти минутах от цели. Не более чем в пяти минутах, Ди-Один. Я только что проехал кафе «Порция цыпленка»… Ну то, где на вывеске неоновый красный петух.
   – Может, вы, гринго, не знать никакой разница между цыпленок и петух?.. Может, вы едит сейчас цыпленок по имени Мак Рустер[50], а?.. Я не брать тебе из этот мест даже через пять минут.
   – В чем дело? Что там у вас?
   – Мы хороший капрал. У нас есть небольшой сюрприз для тебе, чудила.
   – Ждите меня!
   – Еще нет шесть часов…
   – Еду!
   Не прошло и пяти минут, как украденный где-то на Среднем Западе «Олдсмобиль» вкатил на парковочную площадку «Нэнси». Маккензи Хаукинз, жуя то, что осталось от сигары, выглянул сквозь ветровое стекло в поисках своих соратников и тут же в дальнем конце заасфальтированной стоянки увидел Ди-Два. Тот размахивал чем-то, напоминавшим разорванное темное одеяло. Но когда Мак подъехал к своему одаренному техническими талантами адъютанту, то оказалось, что сигнальный флаг был не чем иным, как парой брюк. Выпрыгнув из машины, Хаук подошел к Ди-Два и, поправив свой слишком длинноволосый, слишком рыжий и слишком свободный парик, спросил недоуменно:
   – Что, черт возьми, тут происходит? – И добавил, кивая на брюки: – И откуда у тебя эта штуковина!
   – Это штаны, чудила, а ты что думал?
   – Вижу, что штаны, но что ты с ними делаешь?
   – Лучше, что я носить их, чем тот плохой амиго, который обычно их носить. Или нет? Пока они есть у мене, а на Дези-Уно есть другой штаны, два глупый амигос остаться там, где они есть.
   – Двое… Это из эскорта? Телохранители, что ли?.. Ну и где они?.. И где наш славный объект?
   – Пошли с мене!
   Ди-Два провел Хаука к глухой стене здания, возле которого они стояли. Там, на пустой площадке, служившей, вероятно, местом стоянки машин-мусорщиков, притиснулся боком к одному из мусоровозов кургузый «Шевроле». Противоположная дверца, – та, которую можно было открыть, – была надежно прихвачена длинной, скрученной в жгут скатертью, тянувшейся от ручки к заднему бамперу. Внутри находились двое телохранителей Дивероу: один – на переднем, водительском, другой – на узком, заднем сиденье. Их апоплексические лица были чуть ли не вдавлены в оконные стекла. Более внимательный осмотр показал, что оба пребывали только в нижнем белье, а при дальнейшей же рекогносцировке на местности было выявлено наличие двух пар башмаков, аккуратно поставленных с засунутыми в них носками у заднего колеса.
   – Другой окно ми немножко открывать, чтобы они мог иметь немного воздух, – пояснил Ди-Два. – Мы правильно сделать?
   – Вы поступили как надо, – отозвался Мак. – Женевской конвенцией предусмотрено гуманное обращение с военнопленными… А где, черт возьми, Ди-Один?
   – Здесь я, чудик, – откликнулся тот, выныривая из-за багажника «Шевроле» с пачкой денег, которые пересчитывал на ходу. – Эти амигос должен найти лучший работа или лучший женчина. Если бы не твой человек на фотография, то они не стоить никакой внимание.
   – Мы не отбираем у пленных личных вещей, если они не представляют опасности, – заявил Хаук твердо. – Положи деньги обратно в их бумажники.
   – Эй, парень, – запротестовал Ди-Один. – Что тут личный в динеро… деньги? Я покупать что-нибудь от тебе, я платить. Ты покупать что-нибудь от мене, ты платить. Личный имущество – это что ты держать для себе, верно? А деньги никто не держать для себе, поэтому он не личный вещь.
   – Но они у тебя ничего не покупали!
   – А как нащет эти? – Ди-Один поднял пару брюк. – И эти, – указал он на башмаки.
   – Вы их украли!
   – Это жизн, чудик! Или, как ты говорить, это эстратегия, верно?
   – Мы зря теряем время, но я готов ответить хоть сейчас. Находясь под огнем противника, вы оба проявили из ряда вон выходящую инициативу, можно сказать, необыкновенную изобретательность. Это делает честь вашим мундирам, и я буду рекомендовать вас для представления к награде.
   – Это прикрасни!
   – Это значить ишшо динеро… Деньги, да?
   – Вернемся к этому вопросу позже, а сейчас – о деле. Где наш объект номер один?
   – Это тот тощий, что на фотография?
   – Верно, он, солдат!
   – Он там внутрь, а это такой дело, что, если я войдить туда, то мой мама и мой священник будет плюнуть на мене! – осенил себя крестным знамением Ди-Два. – Да, парень!
   – Что, плохое виски, сынок?
   – Плохой entretenimiento[51]. Как вы здесь сказать, repugnancia![52]
   – Не думаю, что бы я говорил так, сынок. Ты хочешь сказать: отвратительно?
   – Ну… один половина, но не другой половина.
   – Что-то я не пойму тебя, капрал.
   – Этот прыгать и прыгать. Вверх и вниз.
   – Вверх и?.. О, пресвятые орды Чингисхана, уже не хочешь ли ты сказать…
   – Я вот это хотеть сказать, чудик, слушай. Я прокрался, чтобы найтить гринго, который тебе не нравится… Он повесить трубка и пойти в большой кругли бар. И так все этот безумный люди танцевать – des nudo, senor!..[53] Совсем голый!..
   – И?
   – Он о’кей! Он смотреть на mujers[54], а не на nombres.[55]
   – О боже, что за игрища! Мы вовсе не должны брать в плен этого сукина сына, мы должны спасти его! В поход, солдаты!
   Внезапно, совершенно неожиданно, из скопища машин на стоянке у «Нэнси и так далее» вырвался маленький зеленый «Бьюик» и, заскрежетав тормозами, остановился в каком-то ярде от Хаука и его гвардии. Из машины выскочила хрупкая фигурка. Худощавое лицо незнакомца ничего не выражало, но в темных глазах сверкали молнии.
   – Думаю, вы зашли достаточно далеко! – изрек он.
   – Кто ты, черт бы тебя побрал, малыш? – закричал Маккензи Хаукинз.
   – Малыш?.. Ну что ж, мал золотник, да дорог, если вы понимаете, что я имею в виду.
   – Я сломать этот маленький старый гринго пополам, но не буду ранить его слишком сильно. О’кей, чудик? – предложил свои услуги Ди-Один, выступая вперед.
   – Я пришел к вам с миром, а не с войной, – произнес скороговоркой водитель «Бьюика». – Мне хотелось просто побеседовать с вами, как это принято у цивилизованных людей.
   – Подожди! – завопил Хаук, останавливая Ди-Один. – И затем обратился к странному человечку: – Еще раз повторяю вопрос: кто вы? И в связи с чем собираетесь вы тут устраивать со мной совещание?
   – Я Арон Пинкус.
   – Тот самый?
   – Да, тот самый, сэр. А вы, полагаю я, несмотря на ваш довольно глупо выглядящий парик, – знаменитый генерал Маккензи Хаукинз?
   – Так точно, сэр! – возгласил Мак и тотчас, сорвав театральным жестом камуфляжный убор со своей головы, щетинившейся посеребренными временем короткими волосами, явно подвергнутыми военного образца стрижке, встал навытяжку. Но и в такой позе от его широких плеч веяло угрозой. – Итак, что мы имеем сказать друг другу, сэр?
   – Думаю, очень многое, генерал! Мне хотелось бы, с вашего позволения, возвести себя в данный момент в один ранг с вами, ибо в той стычке, участниками коей являемся мы оба, я возглавляю противную сторону. Надеюсь, никаких возражений?
   – Признаю за вами такое право, командир Пинкус. Я полагал, что смело могу положиться на своих соратников, но оказалось, не отрицаю этого, что вы ловко обошли их с фланга.
   – Коль уж вы хотите объективно оценить ситуацию, то вам следует кардинальнейшим образом пересмотреть свои суждения, генерал: я не их обошел, а вас. Видите ли, вы находились на той шумной улице более часу, что позволило мне поставить спокойно свой «Бьюик» в сторонке, и когда вы последовали за лимузином Шерли, я столь же спокойно пристроился сзади к вашей машине.
   – Так-так, продолжайте… Я слушаю вас.
   – Ваши двое помощников действовали блестяще. Безусловно блестяще! Право же, я бы с радостью нанял к себе любого из них. Схватка в рыбном магазине, совещание в дверях по ту сторону улицы… Но что самое удивительное, так это то, что они завели машину без всяких ключей! Просто подняли капот и покопались! Вся моя пресловутая мудрость бессильна помочь мне в решении этой загадки. И как они только ухитрились это?
   – О, все так просто, comandanto![56] – вмешался Ди-Два, блестя глазами. – Видишь, здесь три проводочек. Они висель свободно. Я подсоединить их друг на друг, и…
   – Стоп! – завопил Хаук, пожирая глазами Арона Пинкуса. – Вы сказали, что обошли меня! Вы, старый ублюдок…
   – Я подозреваю, что мы одного возраста, – перебил его знаменитый бостонский юрист.
   – В нашем деле это не имеет значения!
   – Тогда, возможно, имеет значение шрапнель, засевшая у меня в позвоночнике еще с Нормандии? – произнес Пинкус ровным тоном.
   – Так вы были?..
   – В Третьей армии, генерал. Но не будем отвлекаться. Я обошел вас лишь потому, что заранее изучил ваш воинский послужной список и, таким образом, имел возможность ознакомиться с вашей неортодоксальной и весьма эффективной тактикой. И все это – ради Сэма.
   – Сэма? Сэм – как раз тот, кого я должен повидать!
   – Вы увидите его, генерал. Но в моем присутствии, чтобы я мог слышать каждое произнесенное вами слово.
   И снова совершенно бесшумно машина Пинкуса стронулась с места и помчалась вперед. Лишь после того, как она свернула с шоссе на стоянку, мощный двигатель издал громоподобный рев, возвещая в вагнеровской манере о прибытии лимузина. По-видимому, углядев из своего автомобиля «Бьюик» хозяина, Пэдди Лафферти резко завернул налево и, не щадя издававших жалобные стенания шин, швырнул легковушку на тротуар. Остановившись в десяти футах от стоявшей возле дома компании, он выпрыгнул из машины. Его шестидесятитрехлетнее, но все еще крепкое тело приготовилось к бою.
   – Отойдите, мистер Пинкус! – возопил он. – Не знаю, сэр, что там у вас происходит, но эта мразь к вам не прикоснется!
   – Твое стремление прийти мне на помощь весьма благородно, Пэдди, но силового вмешательства не требуется: наше совещание протекает в исключительно мирной, дружеской обстановке.
   – Совещание?..
   – Или, если хочешь, совет командиров… Мистер Лафферти, могу я представить вас великому генералу Маккензи Хаукинзу, о котором вы столь наслышаны?
   – Иисус, Мария и Иосиф! – прошептал шофер, онемевший от почтения.
   – Так этот псих действительно h’enerale grande?[57] – спросил Дези-Один, не менее впечатленный, чем Пэдди.
   – El soldado magnifico![58] – молвил тихо Дези-Два, с изумлением взирая на Хаука.
   – Вы не поверите мне, – произнес, задыхаясь, Пэдди, чуть не лишившийся от волнения голоса, – но всего несколько минут назад, сэр, я как раз думал о вас, потому что услышал ваше великое имя из уст высоко чтящего вас молодого человека, бывшего солдата. – Шофер принял стойку по команде «смирно!» и отсалютовал правой рукой: – Сержант-артиллерист Патрик Лафферти – в вашем распоряжении, сэр. Вновь служить под вашим началом – это счастье, о котором я не смел и мечтать!..
   Величественная риторика была неожиданно прервана отчаянными воплями. Приглушаемые сперва отдаленным транспортом, проносившимся по шоссе, они постепенно становились все громче, и вскоре к ним присоединился топот бегущих ног.
   – Пэдди, Пэдди! Я видел лимузин. Где ты, Пэдди? Христа ради, отзовись… Ответь мне, Лафферти!..
   – Да здесь я, Сэм! Маршируй побыстрее, солдат!
   – Что? – послышался из-за угла здания голос Дивероу и вдруг осекся, будто Сэму не хватило воздуха. Прежде чем он успел разглядеть, кто эти тени, Патрик Лафферти рявкнул типично по-сержантски:
   – Смирно, малыш! Я представляю тебя величайшему человеку нашего времени, генералу Маккензи Хаукинзу!
   – Привет, Сэм!
   Дивероу замер, словно его хватил паралич. Сил у него оставалось ровно на то, чтобы издавать глухие, клокочущие стоны. Рот его был широко разинут, глаза от ужаса выкатились из орбит. И вдруг, напоминая собой перепуганную цаплю, юрист, размахивая в панике руками, ринулся через площадку для парковки машин в сторону заходящего солнца.
   – За ним, солдаты мои!
   – Во имя бога, догони его, Пэдди!
   Помощники Хаука оказались проворней старого шофера Арона Пинкуса. Дези-Один схватил Сэма в опасной близости от кузова проносившегося мимо грузовика. Дези-Два вцепился Дивероу в голову и, сорвав с него галстук, заткнул его Сэму в рот.
   – Мальчик мой! – закричал сержант-артиллерист Патрик Лафферти, которого неожиданно осенила новая мысль. – Это просто позор, как ведешь ты себя! Неужто так выказывают уважение одному из величайших людей, которые носили когда-либо военную форму?
   – М-м-м! – протестующе промычал Сэмюел Лансинг Дивероу и закрыл глаза, чтобы не видеть своего поражения.

Глава 8

   – Славное помещеньице, командир Пинкус! Право, славное! – объявил Маккензи Хаукинз, выходя из спальни гостиничного номера, где возобновилась конференция «круглого стола». Прежний неописуемого вида серый габардиновый костюм генерала был заменен индейскими одеяниями из оленьих шкур, включая расшитую бисером куртку уопотами. Но головного убора из перьев на нем, однако, не было. – Похоже, вы действительно располагаете отличной в стратегическом отношении штаб-квартирой.
   – Я держу это место для деловых встреч, а также потому, что Шерли нравится, где оно расположено, – произнес Арон с отсутствующим видом, концентрируя внимание на бумагах, разбросанных во множестве на письменном столе перед ним. Его глаза за толстыми стеклами очков расширились в предвкушении интересного материала. После короткого молчания он заметил все тем же ровным тоном: – Это все невероятно!
   – Ну, сэр, побывав с Уинстоном в Чекерсе[59], я бы не стал утверждать этого, – не удержался Хаук, неправильно интерпретировав его фразу. – Я просто сказал, что здесь мило. Но не более того. Потолки, по правде говоря, не такие уж высокие, а развешанные по стенам гравюры на исторические темы далеко не высшего качества, не соответствуют обоям и обивке и не точны в деталях…
   – Мы в Бостоне стараемся познакомить туристов с нашим прошлым, генерал, – пробормотал Пинкус, пытаясь не отвлекаться от документов. – Что же касается точности, то она имеет мало общего с аутентичностью среды.
   – «Данте, переходящий через реку»…
   – Поглядите на «Бостонскую гавань», – посоветовал Арон, переворачивая лист, и тут же, снимая очки и устремляя свой взгляд на Маккензи, закричал возбужденно: – Где вы раздобыли это? Кто тот замечательный специалист в области права и истории, сумевший соединить эти две дисциплины? Кому обязан своим рождением этот документ?
   – Ему, – отозвался Хаук, указывая на Дивероу, сидевшего в близком к шоку состоянии на кушетке в десяти футах от них между своими телохранителями, Стошем и Кнутом. Руки и ноги у него были свободны, так что при желании он мог бы ими двигать, но рот был залеплен клейким пластырем шириной дюйма в три. Конечно, генерал Хаукинз настоял на том, чтобы во исполнение Женевской конвенции по обращению с военнопленными губы Сэма смазали вазелином. По правде говоря, никто не в силах был более выносить обличительные речи Дивероу, включая и боевитых адъютантов генерала Дези-Один и Дези-Два, вытянувшихся в струнку позади кушетки и упиравшихся по-военному руками в бока.
   – Это действительно сделал Сэмюел? – переспросил недоверчиво Арон Пинкус.
   – Ну, не он один. Но он вдохновлял всех на эту работу и поэтому вполне может быть назван автором данного документа.
   – М-м-м! – послышался заглушенный пластырем протестующий вопль. Дивероу рванулся вперед, но, зацепив за кушетку ногой, грохнулся на пол лицом вниз. Когда же, выражая гримасами чувство ярости, которое вызывал у него Хаук, Сэм встал на ноги, генерал отдал команду:
   – Адъютанты, занять позиции!
   Как настоящие командос, оба Дези, Один и Два, ловко перескочили через кушетку, использовав в качестве точки опоры один – ее край, а другой – голову Кнута, и мгновенно преодолели расстояние, отделявшее их от Сэма. Обездвижив его и прижав к полу, они посмотрели на Хаука в ожидании дальнейших указаний.
   – Прекрасно выполнено, джентльмены!
   – Ясно, что вы рекрутировали их из своего персонала, генерал, – сказал Пинкус с восхищением, вставая из-за стола. – Они из какого-то диверсионного подразделения?
   – Судя по их манере изъясняться, – ответил Маккензи, – они специалисты по охране аэропорта… Поднимите его, ребята, посадите на стул перед письменным столом и встаньте по бокам.
   – Послушайте, вы, двое, – мягко, но не без упрека проговорил Арон, обращаясь к озадаченным бостонским телохранителям Сэма. – Я не собираюсь вас осуждать, но мне кажется, что вы многому могли бы научиться, наблюдая, как умело действуют эти ребята. Их опыт был бы вам полезен, поскольку, судя по всему, это имеет прямое отношение к вашей работе. Солдаты генерала Хаукинза демонстрируют недюжинную смекалку, и их ненасильственная тактика, – например, освобождение вас от брюк, – весьма впечатляет.
   – Эй, команданте, – широко улыбнулся Хауку Ди-Два, – если ты снимать с гринго его штаны, он ведь не побежать на улица и не начинать кричать во весь глотка, верно?
   – Верно, капрал. Только вот что: казарменный юмор не уместен, когда речь идет о выведенном из строя противнике.
   – Прекрасно! – взвизгнул Ди-Один.
   – Генерал, – сказал Пинкус, – думается мне, что пора бы уже, если только вы сочтете это возможным, включить Сэмюела в состав участников нашего с вами совещания.
   – Сэр, я полностью разделяю вашу точку зрения! – отозвался Хаук. – Хотя наши дискуссии носят строго конфиденциальный характер, это вовсе не означает, что молодой человек не может принимать в них участие.
   – Не могли бы вы рассмотреть вопрос о том, сколь целесообразно привязывать его к стулу, как делал это прежде мистер Лафферти, – простите, сержант Лафферти?
   – В таком случае вы, должно быть, удаляли своего артиллериста на время беседы с Сэмом, не так ли?
   – Артиллериста?.. Ах, да… сержанта… Да, удалял.
   – Сейчас нет нужды привязывать его, потому что здесь я… Адъютанты, встать! Вы свободны пока!
   – Эй, чудак-человек, нам и тут неплохо!
   – А про жратву, капралы, забыли? Набейте себе брюхо и через час возвращайтесь назад. – Маккензи извлек из-под своих оленьих шкур пачку денег и передал несколько купюр бойцу под кличкой Ди-Один: – Ввиду ваших особых заслуг добавляю это к вашему ежедневному содержанию.
   – Это наш динеро?[60] – спросил Ди-Два, поглядывая хмуро на банкноты.
   – Дополнительная оплата, капрал. Сверх того, что вы получите позже. Слово генерала!
   – О’кей, grande h’enerale! – отозвался Ди-Один. – Мы брать все, но когда ты давать?
   – Не будем, парень, нарушать субординации, хотя наше столь тесное сотрудничество во время осуществления этой миссии и допускает известную степень товарищества, которое, впрочем, другим может показаться непонятным.
   – Прикрасно! Я тоже не понимать!
   – Ну, с богом! Поешьте и через час возвращайтесь. Вы свободны!
   Оба Дези – Ди-Один и Ди-Два – пожали плечами и направились к двери, но перед тем, как выйти, первый из них сверил время – по трем парам часов, украшавшим его левое запястье.
   Когда славные солдаты покинули помещение, Хаук кивнул Арону Пинкусу:
   – Будучи не только моим пленником, но и, что несколько противоречит традиции, моим хозяином, вы также можете отдать распоряжение своим войскам, командир.
   – Вы – кто и я – что?.. Ах да, понимаю. – Пинкус повернулся к Стошу и Кнуту, сидевшим сконфуженно на кушетке, и нерешительно, подыскивая подходящие слова, обратился к ним с речью: – Джентльмены, вы свободны от своих текущих обязанностей, и если будете так любезны, что придете завтра в офис – конечно, при условии, что это удобно вам, – то получите в кассе причитающееся вам вознаграждение, включая, естественно, и плату за сегодняшний вечер.
   – Я бы отправил их под арест! – закричал Хаук, засовывая в рот сигару. – Они идиоты! Пренебрежение своими обязанностями, полнейшая некомпетентность и бездействие во время огневого налета противника – да тут попахивает военным трибуналом!
   – Мы в гражданской жизни смотрим на вещи иначе, генерал. Пренебрежение обязанностями и некомпетентность – это непременные атрибуты рабочей силы низкого ранга. В противном случае начальство, которое нередко еще менее компетентно, но лучше говорит, никогда бы не оправдывало своего жалованья… Ступайте же, джентльмены! Я совершенно искренен, когда говорю, что вам не мешало бы подзаняться, чтобы хотя бы приблизиться по уровню профессионализма к своим противникам… Я имею в виду помощников генерала.
   Стош и Кнут быстро удалились со скорбными физиономиями, свидетельствовавшими об их глубоко уязвленных чувствах.
   – Итак, генерал, теперь мы одни, – резюмировал Арон.
   – М-м-м-м! – отозвался Дивероу, словно опровергая слова Пинкуса.
   – Я включил вас в список участников совещания, Сэмюел! Поскольку я взял на себя обязательство приглядывать за вами, мне придется не так-то легко.
   – М-м-м-м?
   – Прекрати ныть, сынок! – приказал Хаук. – Пока ты не перестанешь мычать, ты не поймешь, что руки твои свободны и ты можешь сам снять этот пластырь… Не надо так потеть: твой рот все еще на месте, о чем я искренне жалею.
   Сэм тут же принялся отдирать крепко схватившую его кожу липкую ткань. Сперва он делал это крайне осторожно, но потом, набравшись мужества, резко рванул пластырь и, издав вопль, начал сжимать и разжимать губы, как бы желая убедиться, что они действуют.
   – Ты похож на тощего поросенка в жару, – прокомментировал Маккензи.
   – А ты – на индейца из табачной лавки, только что сбежавшего из вигвама, находящегося на карантине! – завопил Дивероу, соскакивая со стула. – Чем ты, черт бы тебя побрал, собираешься стать? Идиотом вроде жертв неудачных операций на мозге? И ради чего ты заявил, будто это я – творец всей той галиматьи, что лежит на столе у Арона? Я уже несколько лет не видел и не слышал тебя, гнуснейшего из червей!
   – Выходит, малыш, ты все еще сохраняешь свое свойство слегка возбуждаться в стрессовой ситуации?
   – Позвольте сказать несколько слов в его защиту, генерал, – вступился за Сэма Пинкус. – В суде он всегда выдержан и холоден как лед, ну настоящий Джеймс Стюарт![61] Даже заикается он по расчету, когда это нужно.
   – В зале суда, – взорвался Сэм, – я, черт возьми, знаю, что делаю! Находясь же рядом с этим чертовым подпольщиком, с этим сукиным сыном, я никогда ничего не знал и не знаю, потому что он или не говорит мне ничего, или нагло лжет!
   – Неудачная терминология, молодой человек, глубоко ошибочная! Я называю это дезинформацией ради твоего же спасения.
   – А я называю это дерьмом, проявлением твоего стремления довести меня до самоубийства! А теперь ответь, почему это я должен считаться автором той писанины?.. Впрочем, нет, подожди!.. Что за документ ты приписываешь мне? И с какой стати буду я отвечать за любую глупость, которая пришла тебе на ум, если мы с тобой не разговаривали в течение нескольких лет?
   – Замечу объективности ради, – произнес Пинкус мягко, но уверенно, – генерал Хаукинз сказал, что ты являешься ритором того документа, только в том смысле, что вдохновлял других на его создание, оказал своего рода духовное воздействие на своих коллег, что, понятно, допускает самое широкое толкование, не исключающее и возможности ошибочной интерпретации, и, таким образом, ограничивает или полностью снимает с тебя юридическую ответственность за что бы то ни было и делает невозможным обвинение тебя в участии в работе над данным материалом.
   – Прекратите играть в адвоката этого мутанта-переростка, Арон. Он знает только одно право – то, которое позволяет выдавать закон джунглей за чаепитие в английском розарии. Это настоящий дикарь, не имеющий ни малейшего представления о нравственном долге!.. Сынок, тебе надо проверить давление крови!
   – А тебе – сдать свою башку в мастерскую таксидермиста: пусть сделает из нее чучело! Что же ты, черт тебя возьми, наговорил и при чем тут я?
   – Пожалуйста! – снова вмешался Пинкус, с извиняющимся видом пожимая плечами и выражая поднятием бровей свое несогласие с Хауком. – Позвольте мне, как юрист юристу, дать объяснение, генерал. Это приемлемо с вашей точки зрения?
   – Мы, командующие, знаем, как обращаться со своими подчиненными, сэр, – ответил Маккензи. – Откровенно говоря, я тешил себя надеждой, что вы наведете порядок в своих рядах и зашагаете вместе со мной под бой моих барабанов. Вот почему я, положа руку на сердце, раскрыл перед вами саму суть моей операции. Речь идет, разумеется, не о тактике или применяемых мною правилах игры, а о цели. Подобного рода исходная информация редко сохраняется в секрете между такими людьми, как мы с вами.
   – Вы замечательный стратег, генерал! Я восхищен вами!
   – Кем, им? – завопил все еще не оправившийся от шока Дивероу. – Да что он, черт побери, делает такого? Может, идет штурмовать Рим?
   – Это уже в прошлом, Сэм, – отозвался спокойно Хаук. – Припоминаешь, сынок?
   – Вот на эту тему прошу вас, генерал Хаукинз, не высказываться в моем присутствии, – холодно и веско произнес Арон.
   – Я думал, вы все знаете…
   – Вы считаете, что Сэмюел должен был рассказать мне?
   – Да нет, черт возьми! Просто вы могли попытаться заставить его выступить в роли камикадзе, и нервы у него сдали: он ведь не из крепких.
   – И каким бы образом удалось мне сделать это?
   – Это ирландский сержант описал вашу тайную хирургическую операцию в доме Сэма: артиллеристы всегда стараются произвести на командование впечатление точным изложением событий и готовностью сотрудничать.
   – Ну и?..
   – Вы упомянули, что ирландец привязывал мальчика к стулу. Я тотчас же предположил, что перед тем, как начать конфиденциальный разговор с Сэмом, вы высылали сержанта, и вы подтвердили это.
   – И что из того?
   – Зачем было привязывать его к стулу, если он не впал в истерику, как сейчас? Да и с чего бы это столь хладнокровный слуга закона, – хотя, по правде говоря, я не заметил в Сэме такой черты, как хладнокровие, – стал бы впадать в истерику, если только ваше присутствие не вызвало в нем почему-то страстного желания посвятить вас в то, что до той поры он тщательно скрывал ото всех?
   – Основываясь на вполне очевидных посылках, позволю себе заметить, что ваше дедуктивное мышление отличается остротой.
   – Все вышеизложенное, а также то, что Сэм бросил трубку, не поговорив со мной, показывает, что он-то подобным мышлением не обладает. Я слышал на линии еще один голос, который тоже не смог урезонить Сэма-малыша, и, когда мы с вами встретились на парковочной площадке, я понял, что это были вы, командир Пинкус. В тот день вы орали во всю глотку. Особенно о некой нашей операции, связанной с Ватиканом.
   – Сколь же много успели вы умозаключить! И в самом деле, первоклассное дедуктивное мышление! – признал свое поражение Арон, пожимая плечами.
   – Сколь же много вонючего дерьма! – взревел Дивероу. – Я здесь! Я существую! Если вы уколете меня, неужто не потечет кровь?..
   – Едва ли подобный эксперимент уместен, Сэмюел.
   – А почему бы и нет? Я слушаю пару больных, сбежавших из психушки. Мое будущее, моя карьера, да сама моя жизнь – все это вот-вот разобьется на тысячу осколков, словно упавшее на пол зеркало.
   – Очень мило, сынок! – перебил Хаук. – Выражено весьма художественно!
   – Сэм украл это у французского драматурга по имени Ануй, – пояснил прославленный бостонский юрист. – Сэмюел полон всяких сюрпризов, генерал!
   – Прекратите это! – заверещал Дивероу. – Я требую, чтобы меня выслушали!
   – Черт возьми, мальчуган, да тебя в Вашингтоне отсюда слышно! И, конечно же, и в армейском архиве «Джи-2», где хранятся все эти досье со сверхсекретной информацией.
   – В таком случае я имею право ничего не говорить, – пробормотал Сэм едва слышно, снова надувшись и падая на стул.
   – Тогда, может быть, мне будет разрешено высказать кое-какие мысли, коль скоро ты сам наложил на себя такое ограничение? – поинтересовался Пинкус.
   – М-м-м! – раздался ответ Сэма, так и не разжавшего губ.
   – Благодарю вас… Судя по твоему вопросу, Сэмюел, главное, что должно интересовать тебя, – это материал, который мне передал генерал Хаукинз. У меня не было времени ознакомиться с ним подробно, но и то, что успел я разглядеть опытным глазом, позволяет мне сделать вывод об уникальном характере этих документов, охватывающих приблизительно полстолетия. Редко мне доводилось читать столь грамотно, столь аргументированно составленный отчет, чем представленный мне многоуважаемым генералом. Историк, работавший над ним, разбирается в юридических тонкостях и обладает терпением, фантазией и способностью заострить внимание на неясных или упущенных в юридических дебатах аспектах, предполагая заранее, что где-то должны храниться оригинальные материалы, с помощью которых можно расширить представление об уже известном и восстановить недостающие звенья. Если собрать все эти данные вместе, то сделанного на их основании заключения нельзя будет опровергнуть ни при каких обстоятельствах, – разумеется, при условии подкрепления их копиями первоисточников и аутентичных текстов. И где же удалось вашему информатору раскопать все эти бесценные манускрипты, генерал?
   – Конечно, это только слухи, – ответил осторожно Хаук, как-то странно хмурясь при этом, – но я слышал, будто раскопать их можно в закрытых архивах Всеамериканского бюро по делам индейцев.
   – В закрытых архивах?.. – Взглянув сурово на генерала, Арон Пинкус присел торопливо на стул, схватил несколько листов и стал рассматривать их, поднося к самым глазам и изучая не столько их содержание, сколько фактуру. Потом прошептал взволнованно: – Великий Авраам, я же знаю эти водяные знаки!.. Копии бесподобные!.. Изготовлены на какой-то необыкновенно умной копировальной машине!
   – У нас все самое лучшее, командир! – отозвался Хаукинз и тут же умолк, по-видимому жалея о сказанном. Посмотрев внимательно на Сэма, ответившего ему таким же взглядом, он прочистил горло. – Думаю, эти интеллектуалы, из ученых, располагают самым совершенным оборудованием.
   – Такого практически никогда не бывает, – возразил Дивероу тихо, но с укоризной.
   – Не будем отвлекаться, генерал, – продолжал возбужденно Пинкус. – Многие из этих бумаг – я имею в виду те, что относятся к историческим документам, – представляют собою фактически репродукции фотостатических копий, или, говоря иначе, фотографии фотографий!
   – Прошу прощения? – Хаук начал терзать сигару во рту.
   – Если в те дни, когда еще не существовало современных копировальных машин, становилось просто невозможно разглядеть текст на старых, разрушенных временем пергаментных листах или восстановить надлежащим образом рассыпавшиеся на кусочки манускрипты, то с помощью направленного на документы пучка света делали факсимиле, а позже и фотокопии, которыми и заменяли в архивах приходивший в тлен материал.
   – Командир, право, меня не интересует эта техническая чушь…
   – И зря, генерал, – перебил Хаука Арон. – Ваш анонимный информатор, по-видимому, напал на какое-то собрание документов, относящихся к стародавнему, организованному много десятилетий тому назад заговору. Не исключено, что он похитил эти материалы, с незапамятных времен хранившиеся в интересах государственной безопасности в строго засекреченных правительственных архивах.
   – Что?! – пробормотал тупо Хаукинз, только теперь обратив внимание на то, что Сэм Дивероу буквально пожирает его взглядом.
   – В водяных знаках на этих фотостатических документах прослеживаются редкие вкрапления стальных волокон, позволяющих уберечь бумагу от гибельного воздействия времени и среды в подземных архивах. Насколько мне помнится, Томас Эдисон[62] сделал данное изобретение на рубеже столетий, и в тысяча девятьсот десятом или тысяча девятьсот одиннадцатом годах эта техника была применена в архивном деле, но в ограниченных пределах.
   – Почему же так? – неуверенно спросил Дивероу, по-прежнему не сводя неприязненного взора с Хаука.
   – Все относительно, Сэмюел. В ту эпоху на эти цели отводились мизерные средства, исчислявшиеся несколькими сотнями тысяч долларов, но и от таких цифр Потомак легко мог бы покрыться льдом. Вводить в бумагу стальные нити, заметные на этих фотокопиях, – процесс чрезвычайно дорогой, и распространение подобной техники на тысячи и тысячи исторических документов было бы равносильно ограблению государственной казны. Поэтому поневоле приходилось ограничиваться наиболее ценными материалами.
   – Какими именно, Арон?
   Пинкус повернулся к генералу Маккензи Хаукинзу с видом судьи, зачитывающего приговор:
   – Теми, которые правительство намеревалось хранить еще по крайней мере полтора столетия.
   – Надо же, черт возьми! – присвистнул Хаук и снова принялся терзать многострадальную сигару, похлопывая по расшитым бисером оленьим шкурам и поглядывая благожелательно на Сэма. – Ты не испытываешь чувства гордости, сынок, от сознания того, что оказал на своих коллег духовное воздействие, как изволил выразиться командир?
   – О каких таких коллегах идет речь? – едва не задохнулся Сэм от гнева. – И что это за чертово «духовное воздействие»?
   – Сэм, неужто забыл ты, как всегда говорил обо всех этих обездоленных на нашей земле и о том, что так мало делалось и делается, чтобы им помочь? Кое-кто мог бы назвать это левацкой чепухой, пустым писком и блевотиной, но только не я. Я хочу сказать, что по-настоящему уважал твои убеждения, сынок. Действительно уважал!
   – Ты никогда не уважал никого и ничего, что не грозило бы свести тебя в могилу!
   – Это вовсе не так, мальчуган, и ты сам это знаешь, – погрозил Хаук Сэму пальцем. – Помнишь все те споры, что вел ты с девочками? Эти милые леди не раз говорили мне о своем искреннем уважении к тебе и к твоим философствованиям о сострадании. Особенно Энни. Она…
   – Никогда не упоминай этого имени при мне! – взревел Сэм, закрывая руками уши.
   – Не понимаю, почему, сынок? Мы нередко беседуем с ней, – в частности, в тех случаях, когда она в очередной раз вляпывается в какую-нибудь историю, – и позволь мне высказать свое мнение, Сэм: она неравнодушна к тебе.
   – Как могла она взять себе в женихи Иисуса вместо меня! – задрожал Дивероу от ярости.
   – Великий Авраам! – заскулил Арон. – Я не хочу присутствовать при таком разговоре.
   Однако генерал пропустил его высказывание мимо ушей.
   – Это совсем иной коленкор, паренек, Иисус – орудие другого калибра, если ты простишь мне такое сравнение… Но послушай меня, малыш. Разыскав отверженный, попираемый системой народ, я приложил все силы к тому, чтобы исправить положение. Мне казалось, что ты будешь гордиться мной. Бог свидетель, я старался сделать все как лучше! – Утопив подбородок в расшитый бисером ворот своей куртки уопотами, Хаук уставился печально на устланный ковром пол гостиничного номера.
   – Прекрати молоть всю эту чепуху, Мак! Мне неизвестно, черт бы тебя побрал, чем ты там занимался и что пытался сделать! Единственное, что знаю я, так это то, что я ничего не хочу знать!
   – И все же, может быть, тебе следовало бы, Сэм, выслушать меня…
   – Постойте! Одну минуту, – вмешался Пинкус, устремив взгляд на не собиравшегося сдаваться Хаука. – Полагаю, мне пора уже извлечь из своего юридического багажа особую, редко применяемую на практике статью закона, чтобы напомнить вам: самовольное проникновение в закрытые правительственные архивы грозит тюремным заключением сроком до тридцати лет.
   – Такого не может быть! – выразил свое несогласие генерал, скользя взглядом по ковру, словно надеясь найти в его синем рисунке ответы на мучившие его вопросы.
   – Может, генерал! И хотя мое сообщение не произвело на вас особого впечатления, я тем не менее с радостью констатирую, что ваш поверенный имеет полное право изучать документы, относящиеся к этому иску.
   – Ничего подобного! – завопил Сэм. – Он их украл! Снова то же самое, что было и с «Джи-2»! Опять жалкие оправдания, ссылки на тактические просчеты и разные там байки, чтобы прикрыть простое хищение! Все повторяется! Я знаю это, потому что знаю его! Знаю этот гнусный взгляд якобы невинного младенца, а на деле – гадкого мальчишки, который убеждает вас, помочившись в постельку, будто под одеялом прошел дождик! Да весь этот отчет он один и состряпал!
   – Суждения, высказанные в горячечном всплеске эмоций, редко бывают здравыми, Сэмюел, – заметил резонно Пинкус, укоризненно качая головой.
   – Зато суждения, сделанные в холодном свете объективных наблюдений, производимых в течение длительного, мучительного периода времени, как правило, глубоко обоснованы, – парировал его замечание Дивероу. – Если в печенье был добавлен солод, а у сукина сына слиплись все пальцы, то можно не сомневаться, кто сожрал угощение. При сложившихся обстоятельствах неплохо бы вспомнить и такой издавна употребляемый в судебной практике при рассмотрении уголовных дел термин, как рецидивизм!
   – Итак, генерал, – уставился Арон на Хаука поверх очков, – обвинение как будто бы вполне правомочно подняло вопрос о возможности соотнесения ваших нынешних деяний с прошлыми, поскольку факт хищения папок с секретными документами был признан вами лично. Хотя поведенческая характеристика ответчика и далека от полноты, мы все же считаем целесообразным принять ее к рассмотрению.
   – Вот что, командир Пинкус, – начал Маккензи, искоса поглядывая на него словно в смущении, – вся эта юридическая казуистика вызывает у меня головокружение. По правде говоря, я и половины не понял из всего того, что вы наговорили тут.
   – Он лжет! – завизжал Сэм в той же тональности, в какой маленькие дети уличают в чем-то друг друга. – Старая песня: «Под одеялом идет дождик!.. Под одеялом идет дождь!..»
   – Сэмюел, успокойся! – попытался урезонить его старый юрист голосом, звеневшим от сознания собственной значимости, и затем снова повернулся к Хауку: – Я глубоко убежден, генерал, что мы сумеем уладить это дело, да так, что подадим другим достойный пример. Профессиональная этика не позволяла мне просить вас назвать имя своего невероятно одаренного поверенного, но теперь, боюсь, я вынужден настаивать на этом: ведь лишь он один может опровергнуть намек, высказанный в ваш адрес моим юным коллегой, и прояснить все дело!
   – Едва ли уместно требовать подобное от меня! – Хаук встал как по команде «смирно!» и придал своему лицу стоическое выражение. – Пристало ли одному командиру просить другого выдать ему сведения исключительно конфиденциального характера? Подобные вещи могут еще случаться у нижних чинов и у людей бесхребетных, ценящих честь не столь высоко, но никак не в нашей среде!
   – А теперь, генерал, заглянем в корень. Данный отчет, составленный, на мой взгляд, исключительно блестяще и убедительно, еще не прошел экспертизы на проверку достоверности приводимых в нем фактов. Между тем юридическим основанием для возбуждения судебного разбирательства он может стать лишь в том случае, если не встретит возражений со стороны представителей правительства и получит положительный отзыв от юриста-консультанта. – После короткой паузы Арон тихо рассмеялся. – Если бы ваш иск был принят к судопроизводству, мы бы давно уже знали об этом: в этом случае все наши судебные учреждения вкупе с министерством обороны, вместо того чтобы заниматься своими делами, выли бы от ярости во всю мощь. Так что сами видите, генерал Хаукинз, здесь нельзя ни выиграть, ни проиграть… – Внезапно благодушное выражение лица Пинкуса как бы застыло, а затем, потускнев, и вовсе рассеялось, уступив место смертельной бледности. Наблюдая широко раскрытыми глазами за бесстрастной физиономией Маккензи Хаукинза, он прошептал в отчаянии: – Великий Авраам, не покидай меня! Ведь иск-то, боже мой, был все-таки представлен в суд!
   – Говоря иными словами, он оказался в месте назначения.
   – И тем не менее не может же он быть рассмотрен в суде, если только речь не идет о грубых процессуальных нарушениях!
   – Не мало людей, командир, поддержали бы вашу оценку сложившейся ситуации.
   – И все же еще раз: был иск принят или нет?
   – Некоторые утверждают, что его приняли.
   – Но в средствах массовой информации ни слова об этом! А ведь журналисты, поверьте, буквально передрались бы из-за такого сенсационного материала, что кончилось бы катастрофой!
   – Подобное обстоятельство имеет свое объяснение!
   – И в чем же она, причина всеобщего молчания?
   – В Хаймане Голдфарбе!
   – Простите, Хайман… а дальше как?
   – Голдфарб.
   – Это имя вроде бы мне знакомо, но кто это, право же, я что-то не припомню…
   – Он был футболистом.
   Лицо Арона Пинкуса сразу же помолодело лет на двадцать.
   – Уж не Хайми ли Урагана вы имеете в виду? Еврейского Геркулеса? Вы что, действительно знаете его, Мак, – простите, генерал?
   – Знаю ли его? Да я сам вербовал эту «ермолку»!
   – Вы?.. В общем, он не только был величайшим игроком Национальной футбольной лиги, но и разрушил стереотипное представление о евреях как, скажем, весьма смирных и осторожных. Хайман представлялся нам Львом Иудеи, ужасом защиты в команде противников. Его смело можно сравнить с Моше Даяном, если при соизмерении их заслуг учитывать и специфику футбола!
   – Но Хаймана знали и как мошенника.
   – Пощадите! Он был моим героем, своеобразным символом для всех нас. Я гордился им, этим интеллигентным мускулистым гигантом. Что вы имеете в виду, называя его мошенником?
   – Хотя к судебной ответственности он никогда и не привлекался, в действительности имелись все основания усадить его на скамью подсудимых.
   – На скамью подсудимых?.. Да о чем это вы?
   – Хайман делает для правительства большое дело, неофициально, конечно. Собственно, это я направил его в соответствующий военный департамент.
   – Не выскажетесь ли, генерал, пояснее?
   – Если коротко, то был у нас некий тип, распустившийся до такой степени, что выбалтывал кое-какие подробности, касавшиеся технической характеристики нашего оружия. Нам никак не удавалось обнаружить источник утечки информации. И тогда я набрел на Голдфарба, создавшего консультативное бюро по мерам безопасности, – замечу, его фотография в нижнем белье напугала бы до смерти даже Годзиллу[63], – и предложил ему заняться нашим вопросом. Дело в том, что он и его мальчики могут проникнуть в такие места, куда для генеральной инспекции путь закрыт.
   – Простите, генерал, но какое отношение имеет Хайман Голдфарб к замалчиванию средствами массовой информации того факта, что ваше фантасмагорическое исковое заявление принято к рассмотрению в Верховном суде, хотя, казалось бы, и в печати, и в эфире должно было бы уже твориться черт знает что?
   – Поскольку дело происходит в Городе Чудес, все, за что бы ни брался Ураган, неизбежно вызывает цепную реакцию. Да и как же иначе? В свое время слава о нем разнеслась далеко вокруг со скоростью лесного пожара, и если бы вы попытались разыскать его в этом вертепе, то выяснили бы скоро, что в его услугах нуждаются буквально все, особенно по части компромата. Список его клиентов из государственных структур читается, как «кто есть кто» и «что есть что» на берегах Потомака. У него немало влиятельных друзей, которые никогда бы не признались, что слышали о нем, разве что под пыткой. Для этого типа нет ничего святого… Так что я знаю, о чем говорю, когда называю его мразью.
   – Мразью? – Арон, замотав головой, словно пытаясь прекратить звон цимбал в ушах, попросил умоляюще: – Не могли бы вы почетче выразить свою мысль?
   – Его люди устроили на меня самую настоящую охоту, командир Пинкус. Засели в засаду. А вообще, удайся их план, были бы захват в плен противника и вслед за тем – тишина. Но я прочел их как книгу.
   – Захват?.. Тишина?.. Книга?.. Охота за вами?
   – Да, они шли по моим стопам – после того, как в суд было представлено исковое заявление племени уопотами! А это значит, что к документу отнеслись серьезно. Даже просто сам факт наличия этого иска хранится в строжайшей тайне, ибо вспыхнувшее бы в противном случае пламя смогло бы опалить и луну. В поисках выхода из создавшегося положения и был нанят Хайми Ураган, которому вменялось в обязанность разыскать и схватить меня с целью последующей ликвидации! Но я вовремя раскусил их!
   – Но, генерал, имеются ведь и низшие ступени судебной машины – с делами, досье, журналами, где фиксируется буквально все. – Выражение лица Арона внезапно вновь резко изменилось. Он словно окаменел, а речь его перешла в невнятное бормотание: – О господи, может, этого ничего и не было?.. А?
   – Вы же сами знаете, командир: предъявляемый государству иск может быть представлен наверх, минуя низшие звенья, если только он серьезно аргументирован.
   – Нет!.. Вы не сумели бы сделать этого.
   – Боюсь, что уже сумел. Небольшой нажим на пару чувствительных клерков, и мы уже варимся в гигантском юридическом котле.
   – Какой еще там котел? – закричал вконец сбитый с толку Дивероу. – Что за чушь порет тут этот дегенерат?
   – К сожалению, все, о чем толкует он нам, может оказаться правдой, – едва слышно произнес Арон. – Не исключено, что ему и в самом деле удалось протолкнуть свое столь блестяще составленное исковое заявление, базирующееся на похищенных из закрытого архива секретных материалах, непосредственно в Верховный суд.
   – Да вы шутите?!
   – Хотел бы, ради всех нас, чтобы это и впрямь было шуткой! – заявил Пинкус, обретая прежний голос и осанку. – Теперь же нам остается только измерить всю глубину этого безумия… Кто там ваш официальный поверенный, генерал? Скрывать бесполезно: обычный телефонный звонок, и мы узнаем его имя.
   – Не уверен, что это так, командир.
   – Почему?
   – Потому что я сообщил туда его имя лишь сегодня утром.
   – Лишь сегодня утром?
   – Видите ли, тот индейский молодчик, с которым имел я ранее дело, потчевал меня все это время ложной информацией – просьба не путать с дезинформацией – в отношении того, что касалось сдачи им соответствующих экзаменов и вступления в коллегию адвокатов…
   – Пожалуйста, ответьте только на один вопрос, генерал: кто он, ваш поверенный?
   – Наш общий друг, командир! – заявил Хаук и показал на Сэма.

Глава 9

   Винсент Френсис Ассизи Манджекавалло, директор Центрального разведывательного управления, известный в некоторых особо избранных кругах как Винни Бам-Бам, а также под кличкой Рагу, бродил с расстроенным, смятенным видом по своему кабинету в Лэнгли, штат Вирджиния. До сих пор ничего не слышно! Никаких известий! Что там не сработало? План был исключительно простым, безупречным во всех отношениях и к тому же надежно защищенным от огласки: возможность утечки сводилась к нулю. Все должно было развиваться по формуле: «Эй» равняется «Би», «Би» равняется «Си», следовательно, «Эй» равняется «Си». Однако, доверившись этому уравнению, Хайман Голдфарб и его люди утратили где-то присущие им сметливость и хватку, а Винсент – и своего человека: непревзойденный мастер своего дела, неприметнейший из всех его телохранителей вдруг взял да и пропал! Что же, черт возьми, случилось с Ураганом? Кто вывернул наизнанку его столь широко разрекламированные мозги? И где тот жалкий слизняк, которого он, Винсент, спас от не столь уж маленького долга в Вегасе и устроил на приличное место в одном из государственных учреждений, предупредив мальчиков в казино, чтобы они о денежных обязательствах этого мерзопакостника и думать не смели, исходя из интересов национальной безопасности? Исчез, сбежал куда-то! Но почему?
   …Маленький Джо Саван был вне себя от радости, заслышав голос своего дружка, которого знал еще с тех достопамятных дней, когда выслеживал во благо всей шайки паразитов из бруклинских доков, чтобы препроводить их затем в один из модных манхэттенских клубов. Джо тогда был просто великолепен! Он мог встать посреди стадиона «Янки», и никто бы его не заметил даже при полном аншлаге. Так же, как и в любом другом месте, в помещении Малыш Джо Саван словно приклеивался к обоям, а в подземке растворялся в толпе. У него был редкий талант человека-невидимки. И если бы кто взялся вдруг описать его лицо, серое, невыразительное, то столкнулся бы с непреодолимыми трудностями…
   …Куда же запропастился этот чертов Малыш? Должен же он понимать, что со старым дружком Винсентом ему куда лучше, чем без мощной поддержки из Вашингтона: в конце концов о его долгах могут вспомнить, и тогда «смокинги» из казино устроят на него облаву… Все это бессмысленно! Полнейшая чушь!
   Из нижнего правого ящика директорского письменного стола раздался телефонный звонок. Манджекавалло сам устанавливал там аппарат среди ночи, воспользовавшись услугами профессионалов, значительно более опытных, чем так называемые эксперты из Управления системами секретной связи. Из членов правительства никто не знал его номера, известного только действительно важным людям, занимавшимся настоящим делом.
   – Да? – тявкнул директор ЦРУ, срывая трубку.
   – Это я. Маленький Джо Саван, Бам-Бам, – послышался тонкий писк.
   – Где ты, черт тебя побери, пропадаешь? Прошло уже почти тридцать шесть часов, или около полутора суток, как я не имел от тебя никаких известий!
   – Все это время я был вынужден оглядываться то и дело по сторонам и перебегать с одного места на другое, чтобы не упустить этих болванов, testa zucconie!..[64]
   – О чем ты?
   – Кроме того, ты не велел мне звонить тебе домой, – да у меня и номера-то твоего нет, – и, уж конечно, не мог же я связаться с тобой в твоем шпионском гнезде через коммутатор, верно ведь?
   – Да, верно. Ну и что дальше?
   – А вот что. Бог знает, сколько времени сновал я между самолетами и клерками в аэропорту, ни за что ни про что совал чаевые водителям такси, готовым плюнуть мне в лицо, и занимался подкупом вышедшего в отставку полицейского, который когда-то надел на меня ошейник. И все ради того, чтобы с помощью старых своих подельников произвести небольшое расследование и выйти в конце концов на один лимузин с забавными номерами и не менее странной лицензией. В общем, у меня не было ни минуты свободной…
   – О’кей! О’кей! Давай о главном. Обнаружил ли ты что-нибудь, что пригодилось бы мне?
   – Думаю, что да. И если ты не воспользуешься почему-либо этим, то уж я-то своего не упущу. Загадка складывается из многих составных, столь закрученных до безумия, что и салату с пастой не сравняться с ними. Словом, все это стоит намного дороже, чем мои долги в Вегасе.
   – Не забывай, Джо, твои долги исчисляются двенадцатью тысячами!
   – Но то, что раздобыл я, имеет вдвое большую цену, Бам-Бам.
   – Слушай, не называй меня так, хорошо? – произнес Манджекавалло просительным тоном. – Это как-то не вяжется с моим классным офисом.
   – Эй, Винни, может, сеньорам не следовало посылать тебя в школу: ты теряешь скромность и уважение к старым друзьям.
   – Зря ты это, Джо. Я всегда буду помнить о тебе. Клянусь могилой отца!
   – Но твой папа жив еще, Винни. Я видел его на прошлой неделе в «Цезаре». Он по-крупному играет в Вегасе, но не с твоей мамочкой.
   – Баста!.. Так он не в Лодердейле?
   – Хочешь узнать номер его телефона? Только вот что: если ответит шлюха, не вешай трубку!
   – Довольно, Джо, не отвлекайся! А не то эти парни в Лас-Вегасе получат по пятьдесят кусков каждый, а я и пальцем не пошевелю. Capisce?[65] Ну, и что же все-таки там произошло?
   – Ладно, ладно, все это так, для затравки. Понял, Винни?.. Ты вот спрашиваешь, что же произошло. А лучше было бы спросить, – о Иисусе, – чего там не происходило. – Маленький Джо Саван перевел дыхание. – Как ты и предполагал, Голдфарб направил свою банду в резервацию. Я это сразу понял, как только увидел, что Заступ скользнул в ворота в фальшивой изгороди, украшенной дурацким плакатом «Добро пожаловать в вигвам!», и прямиком прошествовал к прилавку с едой. Ну и жрет же этот верзила, парень!.. Рядом с ним стоял тощенький мужичонка. Он все время сморкался, но то, что оттопыривало его карман, не было пачкой сигарет. Затерявшись в толпе, я подслушал, как два дружка Заступа расспрашивали на забавном английском об этом вожде, Повелителе Грома, которым ты так интересуешься. И, замечу тебе, им не терпелось схватить его тепленьким… Ну, я подождал еще немного. Все четверо – один из них тот самый верзила – заскочили зачем-то в лавку с сувенирами, а затем заспешили по грязной дороге. Но вскоре они разделились, и каждый пошел по своей тропинке.
   – По тропинке? – изумился Манджекавалло. – Что, им на дороге грязи не хватало?
   – Бес мне в помощь, Бам-Бам, – ой, прости, Винченцо, – однако там не только грязь, но и кусты и деревья. В общем – настоящий лес. Ты понимаешь, о чем я это?
   – Черт возьми, на то это и резервация, если я не ошибаюсь!
   – Ну, я ждал, и ждал, и ждал, – произнес скороговоркой Маленький Джо.
   – А вот сейчас я жду, Джо! – бросил директор.
   – Хорошо, хорошо!.. Через какое-то время из леса выскакивает этот индеец – ну тот, что Повелитель Грома. Я сразу же узнал его, потому что на голове у него было полно перьев, свисавших, собственно говоря, до самого пояса. Он несся вприпрыжку по грязной дороге, а потом повернул направо и скрылся в огромном шалаше, на редкость нелепом. И вслед за тем я узрел то, о чем и хотел бы втолковать тебе, Винни. Я даже не поверил глазам! Спустя несколько минут индеец выходит из своей хибары, но только теперь это уже был совсем не тот парень.
   – Чего ты накурился, Крошка Джо?
   – Послушай, Вин, я же правду говорю! Это был тот же самый человек, хотя выглядел он совсем по-другому, словно бухгалтер: в обычном костюме, в очках и к тому же еще в дурацком парике, который вовсе не был рассчитан на его башку. В руках у него была большая дорожная сумка… Взглянув на его ношу, я, конечно же, тотчас смекнул, что мой подопечный надумал рвать когти, ну а из того, что он сменил одежку, и дураку стало бы ясно, что ему надоело ходить в индейцах.
   – Кажется, конец этой истории еще не близок, не так ли, Малыш Джо? – простонал жалобно Манджекавалло. – Постарайся-ка ближе к делу!
   – Тебе нужно, чтобы я отрабатывал свой долг, ну а мне хочется убедить тебя в том, что стою я значительно больше. О’кей?.. И все же, так уж и быть, попытаюсь сократить свой рассказ. Прежде всего, ни слова о том, как довелось мне добраться до аэропорта в Омахе, куда проследовал я за ним. Там он взял билет на ближайший рейс до Бостона. Я сделал то же самое. А сейчас – нечто необычайно важное, Бам-Бам. Пока кручусь у регистрационной стойки, подмечаю одну девочку. Сую ей один из моих поддельных служебных значков и говорю, что правительство интересует та дылда в шутовском парике. Думаю, парик сыграл свою роль. Во всяком случае, шлюшка мне очень помогла. Я объяснил ей, что все должно быть шито-крыто и полицию нам вмешивать ни к чему. Как бы то ни было, я узнал имя этого малого из его кредитной карточки.
   – Сообщи мне его, Джо! – воскликнул директор ЦРУ, нетерпеливо хватая карандаш.
   – А как же иначе, Вин! Так вот, слушай: большое «М», маленькое «а» и такое же «к». Далее следует фамилия – Хаукинз. А потом идут буквы «г», «с» и «н», точка, «США», заглавная буква «О», маленькие буквы «т» и «с». Я в точности переписал из карточки все, что было там, но что это значит, не знаю.
   – Это значит, что зовут того типа Хаукинзом и что он отставной генерал… Боже милостивый, генерал!..
   – Это еще не все, Винни! Дослушай до конца…
   – Конечно же! Продолжай!
   – Итак, я по-прежнему слежу за ним. В Бостоне и вовсе начинается какое-то безумие. В общем pazzo[66], и только! В аэропорту он вбегает в мужской туалет, где встречает пару латиноамериканцев в форме, которой я никогда раньше не встречал. Потом все трое выходят на стоянку, садятся в «Олдсмобиль» с номерами Огайо или Индианы и уезжают. Я ловлю свободное такси, сую водителю пятьдесят баксов и говорю ему, чтобы не отставал от «олдса», и вот тут-то мне показалось, будто я нахожусь в дурдоме!.. Этот странный тип – индейский вождь и одновременно бухгалтер – тащит поджаренных на солнышке своих спутников в парикмахерскую. А потом – да поможет нам бог, Бам-Бам! – они едут в какой-то парк у реки, где этот верзила заставляет этих двоих «энчилада»[67] маршировать по траве, словно они заводные куклы, и при этом орет на них во всю глотку. Зрелище, прямо скажу, впечатляющее.
   – Может, это отставной генерал из Восьмого отдела, как ты думаешь?
   – Тот самый, которого поперли из армии за то, что он подмешивал какое-то зелье в горючее для дирижаблей и салютовал проезжим грузовикам канистрами с бензином?
   – Подобное часто приходится нам читать. Так случается порой и с нашими сеньорами: чем выше они поднимаются, тем меньше заслуживают доверия. Помнишь Жирного Салерно из Бруклина?
   – Еще бы не помнить! Он хотел сделать цветок орегано[68] символом штата Нью-Йорк. Ввалился прямо в законодательную палату Олбани с воплями о дискриминации.
   – Об этом-то я как раз и подумал только что, Крошка Джо. Из-за этих большого «м» и маленьких «а» и «к». Ну а проще, из-за Мака Хаукинза, отставного генерала-психа, он же вождь индейцев Повелитель Грома, в чем я полностью с тобой согласен. Судя по всему, у нас в Вашингтоне появится скоро свой Жирный Салерно, который тоже будет вопить о дискриминации.
   – Он итальянец, Винни?
   – Нет, Джо. И даже не индеец. Но что же было потом?
   – А потом вся эта троица – вождь-бухгалтер и двое «энчилада» – снова расселись в «олдсе», и тогда мне пришлось сунуть уже отработавшему свою смену таксисту еще пятьдесят зелененьких. Мои поднадзорные проехали в деловую часть города и там остановились. Двое латиноамериканцев вышли и, посетив предварительно магазин мужской одежды, направились в большое здание. Придурковатый же вождь-очкарик остался сидеть в машине. Ну а я вынужден был расстаться еще с двумя бумажками по пятьдесят в пользу этого вшивого таксиста, заявившего на этот раз, и не безосновательно, что жена убьет его горячей сковородой, если он сейчас же не вернется домой. Примерно через час к тому зданию подкатил большой лимузин. Трое ребят влезли в него. Двое «энчилада», следившие за ними, подошли к своему «Олдсмобилю» и пустились в погоню. А затем я потерял их обоих из виду.
   – Потерял!.. Да что ты мелешь такое, Джо?
   – Не волнуйся, Бам-Бам…
   – Опять?
   – Ай, прости, – Винсент Френсис Ассизи…
   – И это ни к чему!
   – Верно, верно, прошу прощения от всего сердца…
   – Твое сердце скоро остановится, если ты не скажешь мне, почему это я не должен вдруг волноваться.
   – Хотя я и позволил тем идиотам затеряться в потоке машин, мне удалось все же разглядеть номер лицензии той большой темно-синей машины. К тому же, можешь поверить, я вспомнил имя бостонского полицейского, который двадцать лет тому назад засадил меня в кутузку. Я подумал: нынче ему, наверное, уже за шестьдесят, но волею Христа он, возможно, еще жив, потому что мы с ним примерно одного возраста…
   – Маленький Джо, я ненавижу длинные истории!
   – О’кей! О’кей!.. Так вот, я решил навестить своего старого приятеля. Дом у него не очень-то большой и на вид неказист. И это – после его долгой и верной службы обществу!.. Мы раздавили по стаканчику-другому в память о старых добрых временах…
   – Джо, ты сведешь меня с ума!
   – Хорошо, хорошо… Я упросил его пустить в ход деловые связи, подкрепив свою мольбу десятью бумажками по сто баксов, чтобы разузнать, кто владелец лимузина со столь забавной лицензией и причудливыми номерами, и выяснить, если представится такая возможность, куда направлялась машина, когда за нею ехал «олдс», и где она в данный момент… И, ты удивишься сейчас, он ответил на первый вопрос, не отрываясь от виски…
   – Джо, ты просто невыносим!
   – Спокойней, спокойней, Бам-Бам!.. Он сразу же сообщил мне, что лимузин принадлежит одному из величайших юристов в Бостоне, штат Массачусетс, – «ермолке» по имени Пинкус… Арон Пинкус. Его считают правильным парнем. Он пользуется огромным уважением среди мелкой и крупной рыбешки, у граждан законопослушных и у правонарушителей. И он безупречен во всех отношениях. Да простит меня бог, но все это, Винни, – сущая правда!
   – Ублюдок, паршивый слизняк – вот он кто, этот твой Пинкус!.. И что еще выяснил ты у своего копа?
   – То, что двадцать минут назад этот лимузин припарковался на Бойлстон-стрит, у отеля «Времена года».
   – А как насчет «олдса» и индейского псевдовождя? Где он, этот сукин сын?
   – Где «олдс», мы не знаем, Винни, но вот коп уверяет меня, что лицензия на нем с номерами со Среднего Запада. И еще он сказал… Но ты не поверишь: это просто фантастика!
   – И все-таки попробуй ввести меня в курс дела.
   – Это номера машины вице-президента!
* * *
   – Магдалина! – завопил вице-президент в своем кабинете, швыряя на рычаг телефонную трубку. – Где этот наш чертов «Олдсмобиль»?
   – Да тут, где всегда, любовь моя, – послышался из гостиной тоненький голосок второй леди страны.
   – Ты уверена, голубка?
   – Вполне, ягненочек! Только вчера звонила горничная и сказала, что помощник садовника с большим трудом смог проехать на нем по шоссе. Машина взяла да и остановилась посреди пути, и завести ее было невозможно.
   – Боже мой, так он ее там и оставил?
   – Да нет же, моя пышечка, упаси господи! Кухарка позвонила в гараж, и ее приволокли на буксире. А в чем дело?
   – Только что звонил этот кошмарный тип из ЦРУ, – ну тот, у которого такое имя, что я никак не могу его произнести, – и сообщил, будто бы нашу машину видели в Бостоне, на ней разъезжают какие-то подозрительные типы и что это я сам ссудил им свою машину. В общем, у нас могут быть крупные неприятности.
   – Ты просто дурачишь меня! – промурлыкала вторая леди, входя в кабинет с волосами, накрученными на розовые бигуди.
   – Должно быть, какой-то ублюдок угнал эту чертову машину! – зарычал вице-президент.
   – А ты уверен, что не дал ее на время своим никчемным приятелям? Ты же у нас простофиля!
   – Боже милостивый, конечно же, нет! Это только твои недотепы-друзья просят дать им на ней покататься!
* * *
   – Истеричные взаимные обвинения и оскорбления ни к чему не приведут нас, – заявил с достоинством Арон Пинкус, глубоко потрясенный разыгравшейся у него на глазах трагической сценой. Маккензи Хаукинз уперся коленями в плечи пригвожденного к полу Сэма Дивероу. Пепел с его сигары время от времени падал на искаженное судорогой лицо противника. – Я полагаю, давно пора нам поостыть, как говорит молодежь. И попробовать разобраться, в какой ситуации мы очутились.
   – А что там насчет расстрельного взвода после того, как меня выгонят из коллегии адвокатов и лишат права заниматься моим делом? – задыхался Дивероу.
   – Послушай, Сэм, – произнес Хаук успокоительным тоном, – они больше этого не делают: чертово телевидение положило этому конец.
   – Ох, я и забыл! Ты ведь однажды уже объяснял мне это. И все, мол, из-за вмешательства общественности! И еще добавил, что существуют другие способы избавляться от неугодных лиц. Например, охотиться на акул отправляются трое, возвращаются же домой только двое. А чем хуже охота на уток? Там, где устраивают ее, неожиданно появляется дюжина водяных щитомордников[69], хотя, всем известно, в этих краях не водилось их испокон веку. Премного благодарен тебе за подобные сведения, свихнувшийся мерзавец!
   – Я лишь старался держать тебя в курсе всего, что происходит, и делаю это для твоей же пользы, сынок, потому что мне небезразлична твоя судьба. Так же, как и Энни. Она по сей день интересуется тобой.
   – Я сказал уже: не упоминай при мне ее имени!
   – Право же, мальчик, ты совсем лишился рассудка.
   – Позвольте заметить, генерал, – промолвил из-за письменного стола Пинкус, – главное, чего лишен он в данный момент, так это способности ясно осознать реальное положение вещей, что было бы для него крайне важно.
   – Вы полагаете, в конце концов он сумеет понять что к чему, командир?
   – Думаю, надо попробовать… Ну как, Сэмюел, возьмешь себя в руки? Или, может, мне следует объяснить Шерли по телефону, что мы не появимся на пресловутой выставке искусства, поскольку ты присвоил себе ее лимузин, напихал туда полным-полно старых греков, а меня, своего работодателя, заставил участвовать в разрешении твоих личных трудностей, которые, в силу сложившихся обстоятельств, оказываются в юридическом отношении и моими?
   – Я предпочел бы лучше встретиться с расстрельным взводом, Арон!
   – Мудрое решение. Я тоже предпочел бы… это. Как мне кажется, Пэдди придется отдать в чистку бархатные занавески… Генерал, отпустите его и помогите ему встать. Пусть он сядет вот здесь, на этот стул.
   – Только не вздумай, Сэм, снова шалить! – предупредил своего юного друга Хаукинз, не спеша поднимаясь на ноги. – Насилием ничего не добьешься.
   – Но этот-то тезис и находится в вопиющем противоречии со всем твоим образом жизни, не так ли, мистер Истребитель? – Дивероу, приняв вертикальное положение, прохромал до письменного стола и тяжело опустился на указанный ему Пинкусом стул. Глаза его были устремлены на старого юриста. – И что же вы хотели сообщить мне, Арон, и зачем?
   – Я обрисую тебе общую картину, – ответил Пинкус и проследовал через комнату к утопленному в стене зеркальному бару. – И, кроме того, предложу приличного бренди тридцатилетней выдержки. Замечу, я полностью разделяю пристрастие твоей прелестной матушки к сему предмету роскоши, в котором так нуждаешься ты со своей нервной системой. Этот божественный напиток позволит тебе снять напряжение и немного расслабиться: недаром же мы с миссис Дивероу прибегли к его помощи перед тем, как приступить к осмотру твоей шато-берлоги. Я даже могу налить тебе щедрую порцию в расчете на то, что она не даст замутиться твоему юридического склада разуму после того, как узнаешь кое-что, о чем и не подозревал. – Арон наполнил хрустальный бокал темно-коричневым коньяком и поставил его на стол перед Сэмом. – Сейчас ты прочтешь нечто невероятное, после чего тебе придется принять наиважнейшее в твоей жизни решение. И то же самое должен буду сделать и я, да простит меня бог Авраам, который, как я глубоко убежден, – я имею в виду Авраама, – был царственно безумен!
   – Избавьте меня от этой метафизической чепухи, Арон. Итак, что же мне предстоит узнать? И не представите ли вы на мой суд свое резюме?
   – Вкратце, мой юный друг, все сводится к следующему. Правительство Соединенных Штатов отобрало у племени уопотами земли, законно принадлежавшие им. Сделано это было путем организации целой серии заговоров и с помощью различного рода махинаций, сопровождавшихся заключением договоров и щедрыми посулами. Впоследствии, однако, было принято решение, согласно которому этих соглашений как бы и не существовало. Что же касается соответствующих документов, то они были надежно спрятаны в закрытый архив Всеамериканского бюро по делам индейцев в Вашингтоне.
   – А кто, черт возьми, эти уопотами?
   – Это индейское племя, занимавшее территорию, простиравшуюся на север вдоль Миссисипи до самого форта Кэлхон, на запад, по берегам реки Плэтт, – до Сидар-Блафса, на юг – до Уипинг-Уотера и на восток – до города Ред-Оук, штат Айова.
   – Но я не вижу здесь никакой проблемы. Отчуждение территории исконного обитания этого племени было компенсировано, если придерживаться принятой в Верховном суде терминологии, деньгами того времени. Кажется, это произошло в тысяча девятьсот двенадцатом или тринадцатом году.
   – Как и всегда, Сэм, ты продемонстрировал изумительную фотографическую память. И все же ты кое-что упустил.
   – Неправда! Я никогда ничего не упускаю… Во всяком случае, когда дело касается юридических вопросов.
   – Ты основываешь свои заключения на официально опубликованных текстах документов, не более того.
   – А разве имеется что-то еще?
   – Да. Бумаги, скрытые от общественности, Сэм… Они тут перед тобой. Прочти их, мой юный друг, и через час или час с небольшим поделись с нами своим неординарным юридическим мнением об этих материалах. И, пока будешь знакомиться с документами, пей бренди, но в пределах допустимого, хотя, возможно, тебе и захочется прямо противоположного. Помни: не глотай его жадно, а лишь цеди маленькими глоточками. В правом верхнем ящике найдешь блокноты и карандаши: уверен, что ты пожелаешь сделать кое-какие пометки. Сводные данные, включенные в отчет, представлены стопкой бумаг слева от тебя. Материалы расположены в алфавитном порядке, листы пронумерованы. – Арон повернулся к Хауку. – Генерал, думаю, нам лучше оставить Сэма одного. Каждый раз, когда он смотрит на вас, у меня возникает такое чувство, будто с его головой происходит что-то неладное.
   – Должно быть, это из-за моего национального костюма индейцев племени уопотами.
   – Не сомневаюсь, какая-то связь тут есть. И, принимая во внимание своеобразие вашего одеяния, я осмеливаюсь спросить вас: что бы вы сказали, если бы Пэдди – простите, сержант Лафферти – отвез нас в маленький ресторанчик, который я посещаю во всех тех случаях, когда желал бы избежать встречи со слишком любознательными знакомыми?
   – Предложение принято, командир Пинкус! Но как быть с Сэмом? У него был тяжелый, проведенный в полевых условиях день. А в армии, как вы знаете, сытый желудок решает все.
   – Наш юный друг весьма ценит комфорт, генерал, о чем свидетельствуют счета, присланные ему из ресторана за доставку обедов на дом. А посему все необходимое он получит здесь, не выходя из кабинета. Хотя вроде бы сейчас ему не до еды.
   Так оно и было. Раскрыв рот, Дивероу напряженно вглядывался в первые страницы, занеся крепко зажатый в руке карандаш над стандартным желтым блокнотом, какие обычно используются в суде. Но изучение документов длилось недолго. Уронив карандаш, глухо шлепнувшийся о стол, Сэм прошептал:
   – Из нас никто не уцелеет! Они не допустят, чтобы мы остались в живых!
* * *
   В трех с лишним тысячах миль к западу от Бостона, штат Массачусетс, и немногим севернее пересекающей этот населенный пункт параллели расположен славный Сан-Франциско, штат Калифорния. И в том, что, как свидетельствует статистика, большинство переселенцев с Восточного побережья в сей чудо-град – бывшие жители Бостона, право же, нет ничего удивительного. Некоторые специалисты по демографии утверждают, что беглецов из Новой Англии влекла к себе величественная гавань, столь напоминавшая им стоянку легендарных «Больших кораблей». Другие же полагают, что притягательная сила Фриско обусловлена присущей ему атмосферой академизма, подтверждением чему служит бесчисленное множество университетских кампусов и заменяющих собою дискуссионные клубы кафе, столь типичных и для столицы штата Массачусетс. Но не все согласны с той или иной изложенной выше точкой зрения: находятся и такие, кто настаивает на том, будто главным все же является все возрастающая, достигающая порой степени некой одержимости терпимость к иному образу жизни, что выгодно отличает Сан-Франциско от погрязшего в косности Бостона, чьи почтенные граждане неоднократно и с завидным упорством отвергали во время выборов национальную идею, предпочитая и впредь идти против течения. Однако безотносительно к многочисленным теле– и радиобеседам и шоу, а возможно, и не безотносительно к ним, мы считаем необходимым заметить, что приведенные нами сведения не имеют никакого отношения к нашему повествованию. Единственное, что имеет для нас значение, так это то, что один из персонажей, с которым нам предстоит сейчас познакомиться, окончил ту же Школу права при Гарвардском университете, что и Сэмюел Дансинг Дивероу.
   Девушка, о коей пойдет речь, могла бы встретиться с Дивероу еще много лет назад, поскольку фирма «Арон Пинкус ассошиэйтс» проявила в свое время немалый интерес к ней и, соответственно, попыталась вызвать у нее адекватную реакцию. Но, к счастью или к несчастью, ее интересы лежали совершенно в иной плоскости, потому что она была по горло сыта изначально уготовленной ей ролью представительницы национального меньшинства и ей претило чуть ли не при каждом новом знакомстве озадачивать своей этнической принадлежностью бостонских профессионалов и ученых позеров. Она не была ни чернокожей, ни еврейкой, ни азиаткой, ни латиноамериканкой, и не было у нее корней среди выходцев из Средиземноморья, Бенгалии или арабских государств. Таким образом, по крови своей она не относилась ни к одной из тех групп населения, которыми практически исчерпывался юридически признаваемый список национальных меньшинств, боровшихся за выживание в бостонско-американском тигле. А это значило, что в стране не было ни клубов, ни учреждений, ни уличных тусовок, призванных обратить внимание общества на судьбу ее маленького народа, о котором никто не думал как об этносе, обеспокоенном перспективой своего исчезновения в результате все возрастающей социальной мобильности как следствия изменения в психологии коренного населения. Об индейцах широкой общественности было известно лишь, что они существовали где-то и занимались какими-то там своими делами.
   Она была индианкой.
   И звали ее Дженнифер Редуинг. Дженнифер заменило ей ее индейское имя Восходящее Солнце, которое, по словам ее дяди Орлиного Ока, было дано ей потому, что она появилась из материнской утробы с первыми лучами утреннего солнца, заглянувшими в окна Мидлендской муниципальной больницы Омахи. Уже в ранние годы ее жизни стало очевидным, что она, как и ее младший брат, были самыми одаренными отпрысками племени уопотами. Совет старейшин, собрав необходимые средства, предоставил ей возможность получить образование. Поскольку она в полной мере воспользовалась этой возможностью, чтобы всемерно развить свои таланты, она с нетерпением ожидала того времени, когда отправится на запад – на Дальний Запад, – где люди не думают, что индианки должны ходить в сари и украшать свой лоб красными точками.
   Ее переезд в Сан-Франциско носил скорее характер случайный, чем преднамеренный. Этому событию предшествовали ее возвращение в Омаху после получения ею высшего образования, вступление в коллегию адвокатов Небраски и устройство на службу в престижную фирму. Тогда же одному из клиентов фирмы, занимавшемуся пейзажной съемкой и фотографированием диких животных, было поручено редакцией журнала «Нэшнл джиогрэфик» побродить по индейской резервации и запечатлеть на пленке представителей местной фауны. Сделанные им снимки должны были соседствовать в журнале со старыми гравюрами. Подобная акция явно осуществлялась с целью продемонстрировать сокращение кормовой базы некогда столь богатого животного мира по вине тех, кого считают исконными обитателями субконтинента.
   Фотограф был опытным профессионалом, несколько склонным к съемкам экстравагантных, чтобы не сказать – порнографических, материалов, и отлично сознавал, что задание он получил не из легких: кому, черт возьми, интересно будет лицезреть умирающий мир живой природы, если рядом с его снимками разместятся репродукции романтических гравюр, изображающих плодородные равнины и леса – этот подлинный рай для охотника? Однако отчаиваться не было оснований. Ведь при наличии некоторой фантазии все можно повернуть иначе и то же самое показать уже под несколько иным углом. Если бы, скажем, ему удалось вдруг найти настоящего проводника-индейца, который украсил бы обликом своим все его фотографии! Конечно, лучше всего, чтобы этим проводником-индейцем оказалась полная жизненных соков женщина-гид. Он смог бы снимать ее в многообразных ситуациях, на разном фоне и так далее. И почему бы не взять ему на данную роль эту Ред[70] Редуинг – потрясную красотку-адвоката, чей кабинет рядом с кабинетом его поверенного? Для нее-то уж у фотографа найдется приманка!
   – Послушай, Ред, – молвил однажды утром фотограф, просовывая голову в кабинет женщины-адвоката и используя при обращении к ней несколько фамильярное ее прозвище, которое сослуживцы Редуинг произвели, естественно, от ее фамилии, поскольку волосы девушки – не огненно-рыжие, а черные и блестящие – не давали основания для подобного словотворчества. – Не хотела бы ты заработать пару сотен зеленых?
   – Если ты намекаешь на то, о чем я подумала, то тебе лучше было бы обратиться в «Дуги», – последовал ледяной ответ.
   – Эй, старушка, ты неправильно меня поняла!
   – Думаю, что правильно, если судить по слухам, которых навалом.
   – И все же ты не права, клянусь честью!
   – Да брось ты!
   – Нет, честно, это заказ от «Джиогрэфик».
   – Они то и дело показывают голых африканок, но я не помню, чтобы видела там обнаженных белых женщин, а я постоянно хожу на медосмотры к терапевту и дантисту и, следовательно, волей-неволей знакома с их публикациями.
   – Ты все никак не врубишься, леди. Я лишь ищу особо яркий типаж гида для эссе о тяжелых условиях жизни в резервациях. Юрист с гарвардским дипломом, оказывающийся вдруг членом индейского племени, заставит читателя с полным вниманием отнестись к публикуемому материалу, вместо того чтобы бегло перелистывать страницы, как обычно он делает это.
   – О?
   Итак, выстрел был метким, ему удалось ее зацепить. Хотя Ред Редуинг считалась многообещающим молодым адвокатом, в том, что касалось мира профессиональной фотографии, она была до смешного наивной. Горя искренним желанием помочь своему народу, она согласилась со сделанным фотографом выбором костюмов, но, отказавшись позировать в бикини с крохотной речной форелью в руках, не подумала о том, чтобы просмотреть предварительно фотографии, предназначавшиеся для публикации.
   Однако сотрудничала Ред с фотографом недолго. Заметив, что он снимает ее в то время, когда она склонилась над тушкой убитой электрическим током белки в позе, открывавшей часть ее полной груди под свободной деревенской блузкой, – гораздо большую, чем может позволить себе показать уважающий себя адвокат, – она пришла в такую ярость, что тут же с силой ударила его кулаком по физиономии и затем объявила, что позировать больше не будет. Не обращая внимания на кровоточащие губы, фотограф пал на колени, вопя:
   – Конечно, малышка, но, пожалуйста, прошу тебя, давай повторим эту сцену!
   После публикации статьи отдел подписки на журнал «Нэшнл джиогрэфик» буквально взорвался бурной деятельностью.
   Материал попался на глаза и Дэниелу Спрингтри, старшему партнеру расположенной в Сан-Франциско юридической фирмы «Спрингтри, Бэсл энд Карпас», в жилах которого текла и кровь навахо, и подвергся серьезному, скрупулезному изучению с его стороны. Позвонив Дженнифер Ред Редуинг в Омаху, он попросил ее взять на себя его дело, в основе которого лежало испытываемое им чувство вины за то, что он проявил слишком мало заботы о своих родственниках по отцовской линии. И вслед за тем в Омаху был послан реактивный самолет фирмы «Рокуэлл», чтобы доставить Редуинг в Сан-Франциско на предмет собеседования с нею. Когда Ред увидела семидесятичетырехлетнего Спрингтри, все еще влюбленного в свою жену пятидесяти лет, она решила, что самое время покинуть Небраску. Фирма в Омахе была расстроена ее решением, но не могла предъявить ей никаких претензий, поскольку с момента выхода в свет номера журнала «Нэшнл джиогрэфик» с вышеупомянутой статьей список клиентов этого юридического учреждения увеличился в три раза.
   В описываемое нами утро младший партнер фирмы «Спрингтри, Бэсл энд Карпас» по имени Редуинг – а к этому времени многие уже считали, что у «конторы» скоро появится новое название: «Бэсл, Карпас энд Редуинг», – занималась сугубо юридическими вопросами. Мысли девушки находились на расстоянии нескольких световых лет от проблем ее родного племени.
   Внезапно в ее кабинете загудел телефон внутренней связи.
   – На линии ваш брат! – провозгласила секретарша.
   – Чарли?
   – Он самый. Говорит, что у него что-то очень важное, и я верю ему: он даже не стал тратить время на то, чтобы сказать мне, что, судя по моему голосу, я необыкновенно красива.
   – Боже милостивый, он не подавал признаков жизни уже несколько недель!
   – Месяцев, мисс Ред, – поправила секретарша. – Я люблю, когда он звонит. Он разговаривает со мной как с равной. Он так же красив, как и вы? Я хочу сказать, это у вас семейное?
   – Соедините меня с братом, после чего можете потратить на обед лишние полчаса, – сказала Редуинг и дотронулась до светящейся кнопки на своем столе: – Чарли, дорогой, как ты? Я так давно не имела от тебя вестей… О, прошло ведь несколько месяцев!
   – Я был очень занят.
   – Канцелярщиной? Ну и как?
   – Да никак. С этим покончено.
   – Вот и хорошо…
   – Собственно говоря, я был все это время в Вашингтоне.
   – Замечательно!
   – Вовсе нет. Все идет так, что хуже не придумаешь.
   – Почему, Чарли? Хорошая фирма в округе Колумбия была бы для тебя прекрасной находкой… Я знаю, мне не следовало бы тебе говорить это, но через день-другой тебе и так все станет известно. Мне позвонил старый друг из адвокатуры Небраски и сообщил, что ты сдал экзамен, братишка, и к тому же – блестяще! Ну, что скажешь на это, наш гений?
   – Это уже не имеет значения, сестренка… Сейчас для меня больше ничто не имеет значения… Когда я сказал, что со всем покончено, то имел в виду и себя, и все то, что хоть как-то связано с моей карьерой в области права. В общем, со мной покончено.
   – Что ты мелешь?.. В деньгах, что ли, дело?
   – Нет.
   – Тогда что там у тебя? Девушка?
   – Нет, парень. Мужчина один.
   – Чарли, я и не подозревала!..
   – Боже мой, да это совсем не то, что ты думаешь!
   – Так что же?
   – Нам бы лучше пообедать вместе, сестренка.
   – В Вашингтоне?
   – Нет, здесь. Я тут – внизу, в коридоре. Я не хотел подниматься: чем меньше тебя будут видеть в моем обществе, тем лучше для тебя… Сначала я отправлюсь на Гавайи, потом поработаю на кораблях, и не исключено, что доберусь до Американского Самоа, куда, возможно, доходят, на мое счастье, далеко не все новости…
   – Оставайся на месте, садовая голова! Старшая твоя сестра спустится сейчас, чтобы выбить чушь из твоей башки!
* * *
   Дженнифер Редуинг смотрела растерянно на своего брата, сидевшего за столом напротив нее. Поскольку после услышанного она лишилась дара речи, Чарли решил взять инициативу на себя.
   – Славная погода в Сан-Франциско! – произнес он.
   – Идиот, дождь же идет!.. Скажи лучше, Чарли, почему ты не позвонил мне до того, как связался с этим психом?
   – Честно говоря, я думал об этом, Дженни, но я знаю, как ты занята, и, кроме того, сперва мне казалось все это игрой, своего рода шуткой. Мы все забавлялись происходящим. Этот шут гороховый тратил на нас немалые деньги, но кому от этого было плохо? Иногда, правда, мы начинали вдруг ссориться – так, по пустякам. А потом выясняется неожиданно, что шуткой тут и не пахнет, и в результате я – в Вашингтоне.
   – И заявился в Верховный суд под чужим именем! – возмутилась Ред. – Одного этого более чем достаточно!
   – Это было просто шоу. Игра, Дженни. Я, по сути, ничего и не делал. Только встретился с двумя судьями, да и то в неофициальной обстановке.
   – Встретился с судьями?!
   – Так, совершенно случайно. Уверен, они не запомнили меня.
   – Почему? И вообще, как ты встретился с ними?
   – Хаукинз просил меня послоняться по коридору, побродить там в национальной одежде нашего племени – в куртке и штанах из оленьих шкур. Признаюсь, я чувствовал себя идиотом. Как-то раз один из судей, чернокожий верзила, сказал, пожимая мне руку: «Я знаю, откуда вы, молодой человек», – а неделей позже я столкнулся в холле с итальянцем. Похлопав меня по плечу, он произнес печально: «Те из нас, кто прибыл сюда из-за моря, нередко, как и вы, страдают от жестокого по отношению к ним обращения».
   – Боже мой! – пробормотала Ред Редуинг.
   – Там было полно народу, сестренка, – заметил торопливо ее брат. – Целые толпы туристов и адвокатов!
   – Чарли, я уже достаточно опытный юрист. Даже выступала в Верховном суде, и тебе известно это! Так почему же ты не снял трубку и не позвонил мне?
   – Потому что боялся огорчить тебя и, кроме того, не хотел, чтобы ты ругала меня… Впрочем, наверное, это не совсем так, скорее всего, я попросту вообразил, будто смогу уговорить этого клоуна Мака отказаться от его замысла. Я пытался втолковать ему, что у него ничего не выйдет, учитывая занимаемое мною положение, делающее мое исковое заявление юридически неправомочным. Я объяснил этому психу, почему мне нельзя участвовать в процессе и что с равным успехом я мог бы выступить и в родео. Мне даже пришла было мысль о том, чтобы немедленно отозвать свое заявление под предлогом обнаружения новых данных и тем самым восстановить статус-кво: о такой возможности я узнал, пока бродил по залам суда с видом дефективного ребенка. Оказывается, чтобы закрыть это дело, Верховному суду нужен не более серьезный предлог, чем нашему дяде Орлиному Оку, решившему опрокинуть стаканчик.
   – И как же Хаукинз прореагировал на все это?
   – И не спрашивай! Мне никогда не воспроизвести полностью всего того, что наговорил он тогда. Он не признавал никаких аргументов. Орал как безумный, наконец, перед тем, как вернуть мою одежду – ту самую, на которую ты прислала мне деньги, когда я работал клерком…
   – А как очутилась она у него, твоя одежда?
   – О, это другая история!.. Но, как бы то ни было, я обрадовался, получив ее назад, и тут же бежал без оглядки. Правда, я хотел позвонить ему потом, на следующее утро, в надежде урезонить его.
   – Ну и как, удалось тебе это?
   – Нет. Когда я позвонил, его там уже не было. Смылся, видать, Джонни Телячий Нос… Ты помнишь такого?
   – А как же! Он до сих пор не вернул мне деньги, что я внесла за него, когда брала его на поруки.
   – Так вот, этот Джонни был при Маке чем-то вроде заместителя по вопросам безопасности. Он сказал мне, что Хаукинз убрался в Бостон. Если же Маку позвонят или на его имя поступит почта из Вашингтона, то Джонни должен будет немедленно связаться с ним по телефону. От него я и узнал номер Мака в Уэстоне, штат Массачусетс. Это пригород Бостона.
   – Мне известно, где это: недаром же я, как ты помнишь, провела несколько лет в Кембридже! Ну и что, ты разговаривал с ним?
   – Я звонил ему. Четыре раза. И все – впустую. Натыкался неизменно на какую-то женщину, разражавшуюся при одном упоминании имени Мака истерическими воплями, перемежавшимися нечленораздельными обвинениями, которые, насколько могу я судить, имели какое-то отношение к папе римскому…
   – В этом нет ничего удивительного. В Бостоне в основном проживают католики. И в стрессовых ситуациях многие из них ищут утешения в церкви. Ну и что было затем?
   – Да ничего. Как ни пытался я дозвониться потом, ничего не вышло. Слыша всякий раз сигнал «занято», я понял, что это безумная леди сняла трубку и больше ее не вешала.
   – Итак, Хаукинз в Бостоне… Точнее, в пригороде его… У тебя с собой номер Мака?
   – Да. Я успел уже выучить его наизусть. – Чарли назвал номер и тяжело вздохнул. – В общем, мне крышка!
   – Пока еще нет! – заявила твердо Восходящее Солнце, она же Дженнифер Ред Редуинг, устремляя взгляд на единоутробного брата. – Я тоже несу ответственность за то, что ты попал в такую переделку. Я твоя сестра и к тому же юрист, и независимо от того, что говорит закон, моя вина налицо. Ты славный малыш, и – да поможет мне бог! – я люблю тебя. – Сестра сделала знак официанту и, когда он тотчас же подошел, попросила его: – Марио, будьте любезны, принесите мне телефонный аппарат.
   – Сию минуту, мисс Редуинг! Я возьму его из соседней кабинки.
   – Ты не увидишь меня теперь долгие годы, – заныл брат. – Может быть, в Гонолулу или на Фиджи мне удастся найти работу на корабле и…
   – Заткнись, Чарли! – оборвала его сестра и, как только официант Марио принес телефонный аппарат и воткнул вилку в розетку, набрала номер. – Пегги, это я! Можешь потратить на ленч два часа, если сделаешь кое-что для меня. Прежде всего, выясни, как зовут абонента телефонного номера, который я сейчас тебе продиктую, и по какому адресу он проживает… Это где-то в Уэстоне, штат Массачусетс. – Ред сообщила номер, предусмотрительно написанный Чарли для нее на салфетке. – Потом купи мне билет на вечерний рейс в Бостон… Да, я сказала: в Бостон… Нет, завтра меня не будет. И, не дожидаясь твоего следующего вопроса, предупреждаю: я не собираюсь присылать своего брата вместо себя, потому что знаю – ты совратишь его… Ох, еще одно дело, Пег! Закажи мне номер в гостинице. Если удастся, то в отеле «Времена года». Кажется, это на Бойлстон-стрит. Там была как-то у нас встреча юристов.
   

notes

Примечания

1

   Колорадо – река, протекающая по территории США, Мексики.

2

   Скво – у североамериканских индейцев – женщина, жена.

3

   Нью-Бедфорд – портовый город на севере США, на берегу Атлантического океана.

4

   Ахав – упоминаемый в Библии царь Израиля, возлюбленный супруг Иезавели.

5

   Могауки – североамериканские индейцы, входящие в ирокезскую группу племен.

6

   Генрих V (1387—1422) – английский король из династии Ланкастеров. Во время Столетней войны нанес французам поражение при Азенкуре (1415 г.) и вскоре захватил север Франции с Парижем.

7

   Аннаполис – военно-морская база США в Чесапикском заливе.

8

   Чиппева – североамериканские индейцы из племени оджибве, проживающие в резервациях США и Канады.

9

   Ливенворс – городок в штате Канзас, где расположена крупная федеральная тюрьма.

10

   Не называем друзей-заседателей (лат.).

11

   Как явствует из последующего текста, имеется в виду Кейп-Код – полуостров на северо-востоке американского штата Массачусетс.

12

   Положение обязывает (лат.).

13

   Лиможский – здесь: изготовленный во французском городе Лимож, славящемся художественными изделиями из меди с росписью непрозрачной эмалью.

14

   Ваше здоровье (фр.).

15

   Имеется в виду произошедшее 26 августа 1346 года, во время Столетней войны, сражение под французским селением Креси (Креси-ан-Понтье), в результате которого войска английского короля Эдуарда III благодаря действиям лучников разгромили армию французского короля Филиппа VI.

16

   Существующее положение.

17

   Запретный город – внутренняя часть Пекина с императорским дворцом, куда когда-то был запрещен доступ простым людям под страхом смертной казни.

18

   Йом-киппурская война – четвертая по счету арабо-израильская война, названная так потому, что началом ее послужило нападение на Израиль египетских и сирийских войск в октябре 1973 года, в день иудейского праздника Йом-киппур.

19

   Генрих VIII (1491—1547) – английский король с 1509 года, из династии Тюдоров. При нем в 1536 и 1539 годах была экспроприирована собственность монастырей.

20

   Кьянти – легкое итальянское вино.

21

   Гувервилл – имеется в виду резиденция ФБР.

22

   Под любителями ермолок подразумеваются евреи.

23

   Джеронимо (ок. 1834—1909) – вождь индейского племени апачей.

24

   «Лига плюща» – объединение спортивных команд высших учебных заведений северо-восточных штатов США.

25

   Ануй Жан (род. 1910) – французский драматург.

26

   Ничего нет (фр.).

27

   Квазары – космические объекты, особо удаленные от Солнечной системы.

28

   Шаббат – суббота; праздничный день у иудеев.

29

   Прекрасный пастырь (англ.).

30

   Товарищество с ограниченной ответственностью – компания, несущая материальную ответственность лишь в пределах имеющегося в ее собственности капитала.

31

   Паттон Джордж Смит (1885—1945) – американский генерал.

32

   Начальные буквы от Маккензи Хаукинз.

33

   Шенандоа – приток реки Потомак, протекает по территории Вирджинии.

34

   Роммель Эрвин (1891—1944) – генерал-фельдмаршал. Командовал немецкими войсками в Северной Африке во время Второй мировой войны.

35

   Aфpикaнcкий корпус – подразделение английских сил в Северной Африке.

36

   Игра слов: «голд» по-английски – золото.

37

   Рано состарившийся ребенок (ит.).

38

   Проклятая семья (ит.).

39

   Глупые солдаты (исп.).

40

   Дурашливый приятель (исп.).

41

   Преторианцы – телохранители древнеримских императоров.

42

   Вечерком (фр.).

43

   Понятно? (исп.)

44

   Вполне! (исп.)

45

   Дурачество (исп.).

46

   Фашисты! (исп.)

47

   Дос – два (исп.).

48

   Уно – один (исп.).

49

   Амигос – друзья (исп.).

50

   Рустер – петух (англ.).

51

   Развлечение (исп.).

52

   Отвратительный (исп.).

53

   Голые, сеньор! (исп.)

54

   Женщины (исп.).

55

   Мужчины (исп.).

56

   Командир (исп.).

57

   Великий генерал (исп.).

58

   Прекрасный солдат (исп.).

59

   В поместье Уинстона Черчилля.

60

   Деньги (исп.).

61

   Джеймс Стюарт (род. 1928) – известный американский музыкант.

62

   Эдисон Томас (1847—1931) – американский изобретатель и предприниматель.

63

   Годзилла – фантастическое чудище, персонаж японских мультфильмов.

64

   Испытание для детей (ит.).

65

   Ясно? (ит.)

66

   Безумие (ит.).

67

   Энчилада – острое мексиканское блюдо.

68

   Оpeгaнo – растение, родственное мяте.

69

   Водяной щитомордник – один из видов ядовитых мокасиновых змей, или щитомордников, обитает в южной части Северной Америки.

70

   «Ред» – по-английски «красный». Здесь – игра слов: «Ред» – и первый слог фамилии девушки, и слово «красный», как намек на ее принадлежность к индейцам, или краснокожим.
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать