Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Предательство Борна

   Нет, не зря он зарекался сотрудничать с парнями из Лэнгли! Только желание отыскать и спасти друга, вышедшего на след опасной террористической группировки и пропавшего без вести, заставило Джейсона Борна откликнуться на призыв директора ЦРУ. И вновь, как бывало уже не раз, все силы этой могущественной организации обратились против него самого. Тем временем в руки других противников Борна, исламских террористов, попадает столь желанное ими ядерное оружие…
   Впервые на русском языке!


Роберт Ладлэм, Эрик Ван Ластбадер Предательство Борна

   Памяти Адама Холла (Эллестона Тревора), литературного наставника

Пролог

   Ревя двигателями, «Чинук» карабкался вверх в кроваво-красное небо. Большой вертолет сильно трясло в турбулентных завихрениях, особенно опасных на большой высоте, в разреженном воздухе. Паутина облаков, подсвеченных сзади угасающим солнцем, быстро проплывала мимо, словно шлейф дыма, оставленный горящим самолетом.
   Мартин Линдрос прильнул к иллюминатору боевого вертолета, который поднимал его к самой высокой точке горного хребта Сымен. Хотя ему вот уже четыре года не приходилось заниматься оперативной работой – с тех пор как Старик назначил его своим ближайшим помощником, первым заместителем директора ЦРУ, – Линдрос тщательно следил за тем, чтобы не растерять былые навыки. Не меньше трех раз в неделю он по утрам занимался на полосе препятствий в учебном центре управления в Квантико, а по четвергам в десять вечера смывал усталость однообразного изучения отчетов и утверждения планов операций, проводя полтора часа на стрельбище, где практиковался со всеми образцами стрелкового оружия всех стран мира, как со стоящими на вооружении, так и с новейшими разработками. Все это позволяло ему хоть как-то приглушить ощущение того, что он остался не у дел. Однако все это изменилось, когда Старик одобрил предложенный Линдросом план создания «Тифона».
   В отсек военного «Чинука», переоснащенного в соответствии с требованиями ЦРУ, проник пронзительный скорбный вой. Линдроса тронул за плечо Андерс, командир «Скорпиона-1», группы из пяти оперативников. Линдрос обернулся. Выглянув в иллюминатор, он увидел сквозь разрывы в облаках северный склон Рас-Дашана, терзаемый свирепыми ветрами. Определенно, в этой горе высотой четыре с половиной тысячи метров, высочайшей вершине хребта Сымен, было что-то зловещее. Возможно, все дело в местных преданиях, с которыми ознакомился Линдрос, – преданиях о д́ухах, древних и злобных, якобы живущих на вершине.
   Завывание ветра усилилось до рева, словно гора пыталась оторваться от корней.
   Пора.
   Кивнув, Линдрос направился вперед, к пилотской кабине, где сидел в кресле надежно пристегнутый ремнями летчик. Заместителю директора было лет под сорок. Рослый светловолосый выпускник университета Брауна, он был приглашен на работу в ЦРУ, еще когда оканчивал аспирантуру Джорджтаунского университета по специальности «Международные отношения». Умный, проницательный и бесконечно преданный делу, Линдрос идеально подходил на должность заместителя директора Центрального разведывательного управления. Согнувшись пополам, чтобы его было слышно сквозь рев двигателей, Линдрос сообщил летчику точные координаты места посадки, которые, из соображений безопасности, до самого последнего момента держал при себе.
   Операция продолжалась всего чуть больше трех недель. За это время Линдрос уже потерял двух человек. Жуткая цена. «Допустимые потери», – сказал бы Старик, и Линдросу, для того чтобы добиться успеха, требовалось заставить себя мыслить такими же категориями. Однако как оценить человеческую жизнь? Этот вопрос Линдрос часто обсуждал с Джейсоном Борном, но им так и не удалось найти приемлемый ответ. Сам Линдрос втайне считал, что это один из тех вопросов, на которые приемлемого ответа не существует.
   И все же, когда агентам приходилось действовать в боевой обстановке, все это принимало совершенно другой оборот. С «допустимыми потерями» приходилось мириться. И с этим ничего нельзя поделать. Так что – да, гибель этих двоих агентов нужно принимать, потому что в ходе операции получили подтверждение слухи о том, что некая террористическая организация, действующая где-то в районе Африканского рога, заполучила в свои руки целый ящик возбуждаемых искровых разрядов (ВИРов). ВИРы – это небольшие, очень мощные переключатели, которые используются для коммутации огромных напряжений; по сути дела, это высокотехнологичные предохранительные клапаны, защищающие такие электронные компоненты, как микроволновые трубки и медицинские измерительные приборы. Кроме того, ВИРы используются для приведение в действие ядерной бомбы.
   Начав в Кейптауне, Линдрос шел по запутанному следу, ведущему из Ботсваны в Замбию и далее через Уганду в Амбикаву, крохотную эфиопскую деревушку – горстка домов, церковь и питейное заведение, – затерявшуюся среди альпийских лугов на склоне горы Рас-Дашан. Там ему удалось получить один из ВИРов, который он немедленно специальным курьером отправил Старику.
   И тут произошло нечто – нечто совершенно неожиданное, пугающее, жуткое. В убогом питейном заведении с земляным полом, покрытым слоем навоза и спекшейся крови, Линдрос услышал рассказ о том, что террористическая организация переправляет из Эфиопии не только ВИРы. И если этот рассказ соответствовал истине, из него вытекали ужасающие последствия не только для Америки, но и для всего мира, так как он означал, что в распоряжении террористов есть инструмент, с помощью которого они могут низвергнуть в кошмар весь земной шар.
   Через семь минут «Чинук» совершил посадку в эпицентре пылевой бури, поднятой собственными несущими винтами. Маленькое плато оказалось совершенно пустынным. Прямо впереди возвышалась древняя каменная стена – согласно местным преданиям, врата в жуткую обитель демонов, поселившихся за ней. Линдрос знал, что за проломом в полуразвалившейся стене начинается крутая, чуть ли не отвесная тропа, ведущая к огромному каменному поясу, надежно охраняющему вершину Рас-Дашана.
   Линдрос и бойцы «Скорпиона-1» быстро спрыгнули на землю. В вертолете остался один только летчик. Двигатели продолжали работать на холостых оборотах, громадные лопасти несущих винтов медленно вращались. У всех глаза закрыты очками-консервами, защищающими от вихрящейся пыли и града мелких камешков, поднятых в воздух приземлившимся вертолетом, около губ крохотные беспроводные микрофоны и засунутые в ухо наушники, упрощающие общение среди рева двигателей. Каждый вооружен облегченной автоматической винтовкой «Экс-эм-8», способной выпустить в минуту семьсот пятьдесят пуль.
   Линдрос первым двинулся по неровной поверхности плато. Напротив каменной стены возвышалась неприступная скала, в которой зияло черное отверстие входа в пещеру. Все остальное вокруг было бурым, рыжим, ржаво-красным – дьявольский ландшафт чужой негостеприимной планеты, дорога в ад.
   Андерс расставил своих людей в боевом порядке: сначала они проверили наиболее вероятные места устройства засады, затем рассредоточились по периметру, готовые к обороне. Двое подошли к каменной стене и осмотрели, что скрывается с противоположной стороны. Другие двое направились к пещере: один остался у входа, другой убедился, что внутри никого нет.
   Ветер, который начинал зарождаться над устремившейся ввысь вершиной, нещадно терзал открытое место, забираясь под одежду. Скалы или обрывались отвесно вниз, или возвышались вокруг, зловещие, могучие, обнаженные, в разреженном воздухе высокогорья кажущиеся еще более грозными. Линдрос задержался у кострища, которое тотчас же заинтересовало его.
   Андерс, не отходящий от него, внимательно следил за сообщениями своих людей, как и подобает хорошему командиру. За каменной стеной никого. Андерс встрепенулся, услышав доклад второй группы.
   – В пещере труп, – доложил Линдросу командир. – Получил пулю в голову. Убит наповал. Кроме него, вокруг все чисто.
   Линдрос услышал в ухе голос Андерса.
   – Мы начнем вот здесь, – сказал он, указывая на кострище. – Единственный след человека, оставленный в этом проклятом богом месте.
   Они присели на корточки. Андерс поворошил угли и золу затянутой в перчатку рукой.
   – Тут небольшое углубление. – Командир разгреб угли. – Видите? Дно затвердело от огня. Это означает, что здесь горел не один костер. Вероятно, на протяжении последних месяцев, а то и целого года здесь их разжигали постоянно.
   Кивнув, Линдрос поднял вверх большие пальцы.
   – Похоже, мы попали туда, куда нужно.
   Его охватила тревога. Становилось все более очевидно, что услышанный им рассказ соответствует истине. Вопреки всему, Линдрос до последнего надеялся, что это лишь выдумки, слухи, что он поднимется сюда и ничего не найдет. Потому что любой другой исход был просто немыслим.
   Достав из подсумка на поясе два прибора, Линдрос включил их и поднес к кострищу. Одним из этих приборов был детектор альфа-частиц, другим – счетчик Гейгера. Он искал сочетание альфа– и гамма-излучений, надеясь их не обнаружить.
   Оба прибора над кострищем ничего не зарегистрировали.
   Линдрос продолжал искать. Используя кострище в качестве центра, он двигался концентрическими кругами, не отрывая взгляда от приборов. На третьем круге, метрах в ста от кострища детектор альфа-частиц ожил.
   – Проклятие! – выругался себе под нос Линдрос.
   – Нашли что-нибудь? – спросил Андерс.
   Линдрос сдвинулся с радиуса, и детектор альфа-частиц тотчас же умолк. Счетчик Гейгера тоже продолжал хранить молчание. Ладно, это уже хоть что-то. На такой высоте альфа-излучение может исходить от чего угодно, в том числе и от самой горы.
   Линдрос вернулся в ту точку, где детектор зафиксировал альфа-излучение. Подняв взгляд, он увидел, что находится прямо напротив входа в пещеру. Линдрос медленно направился к нему. Показания детектора альфа-частиц оставались постоянными. Затем, метрах в двадцати от входа в пещеру, они стремительно рванули вверх. Остановившись, Линдрос вытер с верхней губы капельки пота. О господи, он только что был вынужден признать, что в крышку гроба земного шара вколочен еще один гвоздь. И все же – пока что гамма-излучения нет. «Гамма-излучения пока что нет», – пытался успокоить себя Линдрос. Это хоть что-то. За эту надежду он держался еще двенадцать метров. Затем ожил и счетчик Гейгера.
   О господи, гамма-излучение в сочетании с альфа-частицами. Именно та сигнатура, которую так надеялся не обнаружить Линдрос. Он почувствовал, как по спине побежала струйка пота. Холодного пота. Ничего подобного Линдрос не ощущал с тех самых пор, как впервые на оперативной работе убил человека. В рукопашной схватке, лицом к лицу, полный отчаянной решимости, как и его противник, прилагавший все силы, чтобы убить его. Подчиняясь инстинкту самосохранения.
   – Свет. – Линдрос с огромным трудом выдавил это слово. Его голосовые связки застыли в смертельном ужасе. – Мне нужно осмотреть труп.
   Кивнув, Андерс отдал распоряжение Брику, бойцу, который первым осмотрел пещеру. Тот зажег ксеноновый фонарь. Втроем они вошли в полумрак.
   Неровный каменный пол пещеры не был покрыт ни опавшей листвой, ни слоем органического грунта. Массивные своды, казалось, физически давили сверху. Линдрос вспомнил то ощущение удушья, которое испытал, когда впервые вошел в гробницу фараона в недрах пирамиды под Каиром.
   Яркий луч ксенонового фонаря играл на голых каменных стенах. В этом унылом окружении труп выглядел чем-то само собой разумеющимся. Брик перевел луч света, разгоняя тени. В неестественном пятне ксенонового света труп казался начисто лишенным живых красок: не человеческие останки, а зомби из фильма ужасов. Он лежал в позе полного умиротворения, словно отдыхал, но это ощущение опровергало аккуратное входное пулевое отверстие посреди лба. Лицо было отвернуто в сторону, словно убитый хотел оставаться в темноте.
   – Это не самоубийство, тут никаких вопросов быть не может, – Андерс высказал вслух то, что явилось отправной точкой размышлений Линдроса. – Самоубийцы выбирают что-нибудь попроще: самый распространенный случай – пуля в рот. Этого человека убил профессионал.
   – Но почему? – отрешенным тоном спросил Линдрос.
   Командир пожал плечами:
   – Имея дело с этими людьми, это может быть любая из тысячи…
   – Назад, черт побери!
   Линдрос заорал в микрофон так громко, что Брик, который медленно приближался к трупу, испуганно отскочил назад.
   – Прошу прощения, сэр, – виновато произнес он. – Я просто хотел показать вам кое-что странное.
   – Посвети фонариком, – распорядился Линдрос.
   Но он уже догадался, что его ждет. Как только они вошли в пещеру, стрелки обоих детекторов принялись выделывать пугающую пляску.
   «О господи, – подумал заместитель директора. – О господи…»
   Труп принадлежал необычайно тощему и очень молодому парню, которому не исполнилось еще и двадцати. Можно ли сказать, что у него семитские черты лица? Вряд ли, но определить это наверняка было практически невозможно из-за…
   – Матерь божья!
   Теперь это увидел и Андерс. У трупа отсутствовал нос. Вся середина его лица была словно съедена. Отвратительная рана чернела свернувшейся кровью, которая медленно вытекала, пенясь, словно тело еще продолжало жить. Словно что-то пожирало его изнутри.
   «На самом деле, – подумал Линдрос, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту, – именно это и происходит».
   – Черт побери, что это может быть? – хрипло произнес Андерс. – Токсин, разлагающий ткани? Вирус?
   Линдрос повернулся к Брику:
   – Ты прикасался к трупу? Отвечай, ты к нему прикасался?
   – Нет, я только… – опешил тот. – Я что, заразился?
   – Господин заместитель директора, прошу прощения, сэр, но в какую чертовщину вы нас втянули? Я привык во время совершенно секретных операций оставаться в полном неведении, но в данном случае, по-моему, это уже переходит всякие границы.
   Опустившись на колено, Линдрос открутил крышку небольшого металлического контейнера и пальцем затянутой в перчатку руки соскоблил с камня рядом с трупом немного грязи. Крепко завинтив крышку, он поднялся на ноги.
   – Нам нужно уходить отсюда, – сказал он, глядя прямо в глаза Андерсу.
   – Господин заместитель директора…
   – Не беспокойся, Брик. С тобой все будет в порядке, – решительным тоном, не допускающим возражений, остановил его Линдрос. – Все, больше ни слова. Уходим.
   Когда они достигли выхода из пещеры и оказались среди голых кроваво-красных скал, залитых клонящимся к закату солнцем, Линдрос произнес в микрофон:
   – Андерс, с этой минуты в пещеру ни шагу. Передай этот приказ всем своим людям. Чтобы даже не вздумали ходить туда мочиться. Это понятно?
   Командир заколебался. У него на лице явственно отразились ярость и забота о своих людях. Наконец он словно мысленно пожал плечами.
   – Так точно, сэр.
   Следующие десять минут Линдрос потратил на то, чтобы обойти маленькое плато с детектором и счетчиком Гейгера. Ему очень хотелось понять, каким образом сюда попало радиоактивное заражение – какой дорогой пришли сюда люди, принесшие его. Не было смысла искать, каким путем они отсюда ушли. Убийство парня без носа красноречиво свидетельствовало о том, что остальные члены группы узнали об утечке радиации – причем самым жутким образом. Несомненно, они герметично укупорили свою ношу перед тем, как тронуться дальше. Но теперь удача отвернулась от Линдроса. Вдали от пещеры следы альфа– и гамма-излучения полностью отсутствовали. Не осталось даже слабого намека на след, по которому можно было бы идти.
   Наконец он вернулся к Андерсу.
   – Командир, уходим отсюда.
   – Ребята, вы все слышали! – крикнул Андерс, трусцой направляясь к ожидающему вертолету. – Мальчики, по коням!

   – Ва’и, – сказал Фади. «Он знает».
   – Не может такого быть, – возразил стоявший рядом Аббуд ибн Азиз.
   Пригибаясь, они прятались за камнями на вершине высокой скалы, которая возвышалась метров на триста над плато, – передовой отряд группы из двадцати человек, притаившихся у них за спиной.
   – Вот в эту штуку мне все видно. Произошла утечка.
   – Почему нас не известили?
   Ответа не последовало. В этом не было необходимости. Им ни о чем не сообщили из чувства животного страха. Фади, узнай он правду, перебил бы всех – всех до одного носильщиков-амхарцев. Такова расплата за абсолютный страх.
   Фади, поднеся к глазам мощный полевой бинокль 12х50 российского производства, перевел взгляд вправо, чтобы не выпускать из вида Мартина Линдроса. Бинокль предоставлял невыносимо крохотное поле зрения, зато с лихвой искупал это большим разрешением, позволяющим различить мельчайшие подробности. Фади увидел, что предводитель маленького отряда – заместитель директора ЦРУ – использует детектор альфа-частиц и счетчик Гейгера. Этот американец знает, что к чему.
   Фади, высокий, широкоплечий мужчина, определенно излучал харизматичное обаяние. Когда он начинал говорить, все присутствующие умолкали. У него было красивое, сильное лицо; смуглая от рождения кожа еще больше потемнела под палящим солнцем пустыни и пронизывающими горными ветрами. Длинные волосы и борода иссиня-черного цвета безлунной полночи слегка вились. Губы были широкими и полными. Когда Фади улыбался, его подчиненным казалось, что само солнце спускается с небес, чтобы озарить их своим сиянием. Ибо Фади возложил на себя обязанности мессии: нести надежду тем, кто расстался с надеждой, истреблять тысячами членов саудовской королевской семьи, стирая эту скверну с лица земли, освободить свой народ, распределить поровну нечестивое состояние деспотов, восстановить истинный порядок в своей любимой Аравии. Он понимал, что для начала необходимо разрушить симбиоз саудовской королевской семьи и правительства Соединенных Штатов Америки. А для этого нужно нанести по Америке удар, сделать ясное заявление, долгосрочное и несмываемое.
   Но только ни в коем случае нельзя недооценивать способность американцев терпеть боль. Это заблуждение по какой-то причине широко распространено среди собратьев-террористов; именно из-за него у них возникают неприятности, именно оно больше чего бы то ни было становится причиной жизни, прожитой без надежды.
   Но Фади не был глупцом. Он старательно изучал мировую историю. Больше того, он учился на ее уроках. Когда Никита Хрущев угрожал Америке: «Мы вас похороним!» – он верил в это всем своим сердцем, всей своей душой. Однако кого похоронили в конечном счете? Советский Союз.
   Когда товарищи-экстремисты говорили Фади: «У нас много жизней, чтобы похоронить Америку», они имели в виду нескончаемый поток молодых парней, достигающих совершеннолетия, из которых можно выбирать мучеников, готовых положить свою жизнь в священной борьбе. Однако при этом они совсем не думали про смерть этих ребят. Да и с какой стати? Мученики попадают прямиком в рай, где их встречают с распростертыми объятиями. И все же что на самом деле достигнуто? Разве Америка живет без надежды? Нет. Эти террористические акты подтолкнули Америку к жизни без надежды? Опять же нет. Так где же ответ?
   Фади верил всем своим сердцем и всей своей душой – но в первую очередь всем своим незаурядным умом, что ему наконец удалось этот ответ найти.
   Наблюдая за заместителем директора ЦРУ в мощный бинокль, Фади пришел к выводу, что тому не хочется покидать это место. Озирающийся вокруг американец был похож на хищную птицу. Самоуверенные американские солдаты поднялись на борт вертолета, однако их командир – разведка Фади не была настолько совершенной, чтобы выяснить его фамилию, – не собирался оставлять предводителя на плато одного, без охраны. Это был хитрый и проницательный человек. Быть может, он учуял носом то, что не видели его глаза; а может быть, он просто действовал, повинуясь впитавшейся в кровь дисциплине. В любом случае, глядя на двух американцев, которые стояли рядом, разговаривая, Фади решил, что лучшей возможности ему не представится.
   – Начинай, – тихо шепнул он Аббуду ибн Азизу, не отрывая глаз от окуляров.
   Аббуд ибн Азиз поднял с земли ручной реактивный гранатомет «РПГ-7» советского производства. Коренастый и круглолицый, Аббуд с рождения имел бельмо на левом глазу. Быстро и уверенно он вставил гранату с оперением на длинном хвосте в пусковую трубу. Хвостовое оперение придавало гранате вращательное движение, обеспечивая высокую точность выстрела. При нажатии на спусковой крючок первичный заряд выбросит гранату из трубы со скоростью сто семнадцать метров в секунду. Эта свирепая вспышка энергии, в свою очередь, воспламенит реактивный двигатель в хвостовой части гранаты, который разгонит боеголовку до двухсот девяносто четырех метров в секунду.
   Аббуд ибн Азиз прильнул правым глазом к оптическому прицелу, установленному прямо над рукояткой со спусковым крючком. Отыскав «Чинук», он мимолетно подумал о том, какая жалость терять такую великолепную боевую машину. Однако лучше даже не мечтать об этом. В любом случае брат Фади скрупулезно рассчитал все, вплоть до цепочки преднамеренно оставленных улик, которые заставили заместителя директора ЦРУ покинуть свой кабинет и привели его долгим, мучительным путем в северо-западную часть Эфиопии, почти к самой вершине Рас-Дашана.
   Аббуд ибн Азиз направил «РПГ-7» на передний несущий винт. Теперь он слился в единое целое со своим оружием, с боевой задачей всего отряда. Он ощутил непреклонную решимость своих товарищей, нахлынувшую на него неудержимой приливной волной, готовой выплеснуться на берег и смыть всех врагов.
   – Не забудь, – прошептал Фади.
   Но Аббуду ибн Азизу, мастерски умеющему обращаться с любым видом оружия, получившему от брата Фади познания в современной военной технике, напоминание не требовалось. Единственный недостаток советского ручного гранатомета заключается в том, что при выстреле граната оставляет за собой характерный дымовой след. Они тотчас же выдадут свое местонахождение врагу. Однако и это также было учтено.
   Аббуд почувствовал плечом легкое прикосновение пальца Фади, означающее, что цель на месте. Его палец обвил спусковой крючок. Аббуд сделал глубокий вдох и медленно выпустил воздух.
   Последовала отдача – ураган раскаленного воздуха. Затем сверкнула яркая вспышка, через мгновение донесся грохот взрыва, взметнулось облако дыма, и в разные стороны разлетелись искореженные лопасти несущего винта. Не успели еще затихнуть громоподобные отголоски и тупая боль в плече Аббуда ибн Азиза, как люди Фади в едином порыве вскочили и бросились к возвышению. В ста метрах к востоку от них Фади и Аббуд ибн Азиз на корточках отползали в сторону от того места, откуда уходил предательский дымовой след гранаты. Как их и учили, бойцы открыли ураганный огонь, обрушивая на врага святую ярость правоверных.
   Аль-хамду лил-алла! Хвала Аллаху! Атака началась.
   Мгновение назад Линдрос объяснял Андерсу, почему ему необходимо задержаться здесь еще на пару минут, и вдруг он словно получил по голове удар пневматическим отбойником. Заместителю директора потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он лежит, распластавшись на земле, а рот его набит песком. Линдрос приподнял голову. В густых клубах дыма во все стороны разлетались по безумным траекториям пылающие обломки, но звука не было – ничего, кроме странного давления на барабанные перепонки, какого-то внутреннего шелеста, словно в голове гулял ленивый ветерок. По щекам струилась кровь, горячая, будто слезы. Ноздри заполнил резкий, удушливый запах горелой резины и пластмассы, к которому примешивалось еще что-то: тяжелый привкус паленого мяса.
   Попытавшись откатиться в сторону, Линдрос обнаружил, что его придавил лежащий сверху Андерс. Пытаясь его защитить, командир отряда принял на себя б́ольшую часть энергии взрыва. Лицо Андерса и обнаженное плечо под прогоревшей насквозь формой обуглились и дымились. Волосы на голове сгорели, оставив голый череп. Линдроса вырвало. Судорожным движением плеч он сбросил с себя труп и поднялся на четвереньки. Его снова вырвало.
   После чего его слух начал различать какое-то ворчание, неестественно приглушенное, словно доносящееся издалека. Обернувшись, Линдрос увидел, что бойцы «Скорпиона-1» выпрыгивают из обломков «Чинука», стреляя на ходу.
   Один из них упал, сраженный убийственным градом очереди из крупнокалиберного пулемета. Следующее движение Линдроса было чисто инстинктивным. Он по-пластунски подполз к убитому, забрал у него автоматическую винтовку и начал стрелять.
   Закаленным в боях коммандос было не занимать ни мужества, ни опыта. Они знали, как стрелять самим и как укрываться от вражеского огня. И все же, полностью сосредоточив внимание на неприятеле перед собой, они оказались совершенно не готовы к тому, что попали под перекрестный огонь. Один за другим бойцы пали, сраженные пулями, причем каждому их досталось не меньше десятка.
   Линдрос продолжал сражаться даже после того, как остался один. Удивительно, в него никто не стрелял: ни одна пуля не пролетела даже рядом с ним. Но только он начал об этом задумываться, как патроны у него кончились. Заместитель директора поднялся в полный рост, сжимая в руках винтовку. Враги, спустившись с господствующей вершины, направились к нему.
   Молчаливые, они были все до одного худые, словно тот изуродованный труп в пещере, с глубоко запавшими глазами, повидавшими слишком много пролитой крови. Отделившись от общей толпы, двое забрались в дымящийся остов вертолета.
   Линдрос вздрогнул, услышав выстрелы. Один из боевиков вывалился из открытого люка «Чинука», но через мгновение второй вытащил из вертолета окровавленного летчика.
   Линдросу очень хотелось узнать, летчик мертв или же просто потерял сознание, однако его обступили со всех сторон плотным кольцом. Он увидел в глазах боевиков болезненно-желтый огонь фанатизма, пламя, погасить которое сможет только их собственная смерть.
   Линдрос отбросил бесполезную винтовку, и ему тотчас же с силой заломили руки за спину. Несколько боевиков принялись собирать валяющиеся на земле тела убитых и стаскивать их в «Чинук». Затем к искореженному вертолету приблизились двое с огнеметами. С равнодушным старанием они подожгли вертолет и сложенных в нем убитых и раненых.
   Линдрос, оглушенный, покрытый кровью, текущей из многочисленных поверхностных ранок и ссадин, молча следил за безукоризненно согласованными действиями. Его захлестнуло смешанное чувство изумления и восхищения. И страха. Тот, кто устроил эту западню, кто обучил этих людей, был не простым террористом. Воспользовавшись тем, что все от него на мгновение отвернулись, Линдрос незаметно снял с пальца перстень и уронил его на каменистую осыпь, после чего наступил на него. Те, кто придет сюда вслед за ним, должны будут узнать, что он был здесь, что его не убили вместе с остальными.
   Вдруг кольцо людей расступилось, и Линдрос увидел, как к нему приближается высокий араб атлетического телосложения, с жестким, волевым лицом, изваянным суровой жизнью в пустыне, и большими проницательными глазами. В отличие от других террористов, которых приходилось допрашивать Линдросу, этот нес на себе печать цивилизации. Современный мир прикоснулся к нему; он испил из его чаши технического прогресса.
   Араб остановился перед Линдросом, и они скрестили взгляды.
   – Добрый день, господин Линдрос, – сказал по-арабски предводитель террористов.
   Не моргнув глазом, Линдрос продолжал смотреть ему в глаза.
   – Молчаливый американец, куда же подевалась ваша хваленая общительность? – Улыбнувшись, предводитель добавил: – Притворяться бессмысленно. Мне известно, что вы владеете арабским. – Он отобрал у Линдроса детектор альфа-частиц и счетчик Гейгера. – Я должен исходить из предположения, что вы нашли то, что искали. – Ощупав карманы заместителя директора, он достал металлическую колбу. – Ну да. – Отвинтив крышку, предводитель высыпал содержимое Линдросу под ноги. – Сожалею, но след настоящих улик давно простыл. Разве вам не хотелось бы узнать, куда они исчезли. – Последнее предложение было произнесено не как вопрос, а как насмешливое утверждение.
   – Разведка у вас поставлена на высшем уровне, – на безукоризненном арабском ответил Линдрос.
   На боевиков это произвело впечатление – на всех за исключением самого предводителя и одного верзилы с бельмом на глазу, как предположил Линдрос, его ближайшего помощника.
   У предводителя на лице снова появилась улыбка.
   – Отвечаю вам тем же самым комплиментом.
   Молчание.
   Внезапно предводитель со всей силой ударил Линдроса по лицу, так что у того щелкнули зубы.
   – Меня зовут Фади, «спаситель» – запомни это, Мартин. Надеюсь, ты ничего не будешь иметь против того, что я стану звать тебя Мартином. Видишь ли, в течение следующих нескольких недель нам с тобой предстоит очень сблизиться друг с другом.
   – Я не намерен ничего тебе говорить, – сказал Линдрос, переходя на английский.
   – То, что ты намереваешься делать, и то, что ты будешь делать, – две совершенно разные вещи, – на таком же безупречном английском возразил Фади.
   Он едва заметно кивнул, и Линдрос поморщился от боли, ощутив, как ему грубо заломили руки за спину, едва не вывернув их из плечевых суставов.
   – Ты предпочел пропустить этот раунд. – Разочарование Фади казалось искренним. – Какое заносчивое самомнение, право, какая бесконечная глупость. Но, в конце концов, ты ведь американец. А всем американцам свойственно заносчивое самомнение, да, Мартин? Так же, как бесконечная глупость.
   И снова у Линдроса мелькнула мысль, что перед ним не обычный террорист: этому Фади известно, как его зовут. Несмотря на невыносимую боль, разливающуюся по рукам, заместитель директора изо всех сил старался сохранить лицо непроницаемым. Ну почему у него во рту нет капсулы с цианистым калием, замаскированной под зуб, как это бывает у шпионов в детективных романах? Линдрос подозревал, что рано или поздно ему придется очень пожалеть об этом. И все же он был готов сохранять лицо, пока хватит сил.
   – Да, прячься за стереотипами, – сказал Линдрос. – Вы обвиняете нас в том, что мы вас не понимаем, однако сами вы понимаете нас еще меньше. Ты меня совсем не знаешь.
   – Ха, вот тут ты, Мартин, ошибаешься, как и во многом другом. На самом деле я знаю тебя довольно хорошо. На какое-то время я сделал тебя – как это называется у американских студентов? – ах да, я сделал тебя своим наставником. В антропологических исследованиях или в реалистической политике? – Он пожал плечами, словно они были коллегами, ведущими дружеский спор. – Впрочем, это лишь вопрос семантики.
   Улыбка Фади стала еще шире. Он поцеловал Линдроса в обе щеки.
   – Итак, теперь мы переходим ко второму раунду. – Когда он отстранился от него, у него на губах была кровь. – На протяжении нескольких недель ты искал меня; а вместо этого я нашел тебя.
   Фади не стал вытирать со своих губ кровь Линдроса. Вместо этого он ее слизнул.

Книга первая

Глава 1

   – Мистер Борн, когда именно вас начало мучить это воспоминание? – спросил доктор Сандерленд.
   Не в силах усидеть на месте, Джейсон Борн расхаживал по удобному, уютному помещению, похожему скорее на личный кабинет в жилом доме, чем на приемную врача. Кремовые стены, обшитые красным деревом, антикварный письменный стол из мореного дуба на гнутых ножках, два кресла, небольшой диванчик. Стена за спиной доктора Сандерленда была увешана многочисленными дипломами и впечатляющей коллекцией международных наград за выдающиеся достижения в психологии и психофармакологии, связанные с его основной специализацией: человеческой памятью. Внимательно изучив их, Борн остановил свой взгляд на фотографии в серебряной рамке на письменном столе.
   – Как ее зовут? – неожиданно спросил он. – Вашу жену?
   – Катя, – после некоторого колебания ответил доктор Сандерленд.
   Психиатры всегда с неохотой раскрывают информацию личного характера о себе и своих близких. «Но в данном случае…» – подумал Борн.
   На снимке Катя была в горнолыжном костюме. На голове вязаная полосатая шапочка с помпончиком. Светловолосая, очень красивая. Глядя на ее позу, Борн почему-то подумал, что она чувствовала себя перед объективом фотоаппарата очень уверенно. Катя улыбалась, и в ее глазах отражалось солнце. Морщинки в уголках глаз делали ее совсем беззащитной.
   Борн почувствовал, что у него наворачиваются слезы. Раньше он сказал бы, что это слезы Дэвида Вебба. Но эти две враждующие личности – Дэвид Вебб и Джейсон Борн, день и ночь его души, наконец слились воедино. И хотя Дэвид Вебб, в прошлом профессор лингвистики Джорджтаунского университета, действительно все глубже погружался в тень, ему удалось смягчить самые безумные, антиобщественные черты Борна. Борн не мог существовать в мире Вебба, в нормальном мире, точно так же, как Вебб не смог выжить в жестоком теневом мире Борна.
   Его размышления прервал голос доктора Сандерленда:
   – Пожалуйста, мистер Борн, сядьте.
   Борн послушно сел. Расставшись с фотографией в серебряной рамке, он испытал какое-то странное облегчение.
   На лице доктора Сандерленда застыло выражение искреннего сочувствия.
   – Эти воспоминания, мистер Борн, – насколько я понимаю, они начались после смерти вашей жены. Такое сильное душевное потрясение не могло не…
   – Нет, не тогда, – поспешно остановил его Борн.
   Однако это была ложь. Осколки воспоминаний поднялись на поверхность в ту самую ночь, когда он увидел Мари. Они разбудили его – кошмары, не покинувшие его даже после того, как он зажег яркий свет.
   Кровь. Кровь у него на руках, на груди. Кровь на лице женщины, которую он держит на руках. Мари! Нет, не Мари! Какая-то другая женщина, бледная кожа шеи, проступающая сквозь потоки крови. Он бежит по пустынной улице, а живительная влага, вытекая из страшной раны, обливает его, капает на булыжную мостовую. Несмотря на ночную прохладу, он обливается потом, дышит учащенно. Где он? Почему он бежит? Боже милосердный, кто эта женщина?
   Вскочив с кровати, он оделся и, выскользнув из дома, побежал по просторам канадских полей, хотя на дворе стояла ночь. Он бежал до тех пор, пока у него не защемило в груди. Призрачно-белый лунный свет преследовал его вместе с кровавыми осколками воспоминаний. Ему не удалось оторваться ни от одного, ни от другого.
   И вот сейчас он лжет врачу. Черт побери, а почему бы и нет? Борн не верил доктору Сандерленду, хотя его посоветовал ему Мартин Линдрос, заместитель директора ЦРУ и его близкий друг. Линдрос показал Борну впечатляющие рекомендации психолога. Его фамилию он узнал из списка, составленного аппаратом директора ЦРУ. Борн понял это и не спрашивая друга: его предположение подкрепило имя Анны Хельд внизу каждой страницы. Анна Хельд была помощником директора ЦРУ, его неизменной правой рукой.
   – Мистер Борн? – подтолкнул его доктор Сандерленд.
   Впрочем, какое это имело значение? Борн видел лицо Мари, бледное и безжизненное, ощущал рядом присутствие Линдроса, слышал голос коронера, говорившего по-английски с заметным французским акцентом:
   «Вирусное воспаление легких распространилось слишком далеко, мы не смогли спасти вашу жену. Вы должны утешать себя тем, что она совсем не страдала. Просто заснула и больше не проснулась. – Коронер перевел взгляд с умершей на ее убитого горем мужа и его друга. – Если бы она только вернулась из этой лыжной прогулки чуточку пораньше…»
   Борн прикусил губу.
   «Мари заботилась о детях. Джеми на последнем спуске подвернул ногу. Элисон ужасно испугалась».
   «Она не обратилась к врачу? А если бы речь шла о растяжении связок – или даже переломе?»
   «Вы ничего не понимаете. Моя жена… вся ее семья живет за городом, они фермеры, люди крепкие. Мари с самых ранних лет научилась сама заботиться о себе в лесной глуши. Она ничего не боялась».
   «Иногда, – заметил коронер, – немного страха совсем не помешает».
   «Вы не имеете права судить Мари!» – воскликнул Борн, давая выход гневу и горю.
   «Вы слишком много времени проводите с мертвыми, – осуждающе промолвил Линдрос. – Вам следует подучиться общаться с живыми людьми».
   «Приношу свои извинения».
   У Борна перехватило дыхание. Повернувшись к Линдросу, он сказал:
   «Мари позвонила мне, она решила, это обыкновенная простуда…»
   «Совершенно естественное предположение, – ответил друг. – В любом случае все ее мысли были поглощены детьми».
   – Итак, мистер Борн, когда начались эти воспоминания? – В произношении доктора Сандерленда определенно проскальзывали нотки румынского акцента.
   Это был мужчина с высоким, широким лбом, волевым подбородком и приметным носом, внушающий доверие, вызывающий на откровенность. У него были очки в стальной оправе, а его волосы по-старомодному зализаны назад. Никаких персональных компьютеров, никакой бегущей строки с вопросами. И в первую очередь полная сосредоточенность. На докторе Сандерленде были строгий костюм-тройка из плотного твида, белая сорочка и красный галстук в белый горошек.
   – Ну же, ну же. – Доктор Сандерленд склонил набок свою массивную голову, что придало ему сходство с совой. – Надеюсь, вы меня простите, но я не сомневаюсь в том, что вы – как бы это получше выразить? – скрываете правду.
   Борн тотчас же насторожился.
   – Скрываю?..
   Достав дорогой бумажник из крокодиловой кожи, доктор Сандерленд вытащил из него стодолларовую купюру. Положив ее на стол, он сказал:
   – Готов поспорить, что воспоминания начались после того, как вы похоронили свою жену. Однако наше пари не будет иметь силу, если вы не пожелаете сказать мне правду.
   – Кто вы такой – детектор лжи в человеческом обличье?
   Доктор Сандерленд мудро промолчал.
   – Уберите деньги, – наконец сказал Борн. Он вздохнул. – Разумеется, вы правы. Воспоминания начались в тот самый день, когда я последний раз видел Мари.
   – В какой форме это произошло?
   Борн поколебался.
   – Я смотрел на нее – в погребальной конторе. Сестра и отец уже опознали Мари, и ее тело забрали от коронера. Я смотрел на нее – и совершенно ее не видел…
   – А что вы видели, мистер Борн? – Голос доктора Сандерленда был мягкий, беспристрастный.
   – Кровь. Я видел кровь.
   – И?
   – Ну, на самом деле крови не было. Никакой крови. Это было внезапно всплывшее воспоминание – без предупреждения, без…
   – Но именно так всегда и происходит, правда?
   Борн кивнул.
   – Кровь… она была свежая, блестящая… в свете уличных фонарей она казалась голубоватой. Она покрывала это лицо…
   – Чье лицо?
   – Не знаю… лицо какой-то женщины… но это была не Мари. Это была… какая-то другая женщина.
   – Вы можете ее описать? – спросил доктор Сандерленд.
   – В том-то все и дело. Не могу. Я ее не знаю… И в то же время я ее знаю. Я знаю, что я ее знаю.
   Последовала непродолжительная пауза, которую доктор Сандерленд нарушил еще одним вопросом, казалось не имеющим никакого отношения к разговору:
   – Скажите мне, мистер Борн, какое сегодня число?
   – Таких проблем с памятью у меня пока что нет.
   Доктор Сандерленд склонил голову набок.
   – И все же, будьте добры, уважьте мою просьбу.
   – Сегодня вторник, третье февраля.
   – Прошло четыре месяца со дня похорон, с тех пор, как вас начали мучить воспоминания. Почему вы ждали так долго, прежде чем обратились за помощью?
   И снова наступило молчание.
   – На прошлой неделе произошло одно событие, – наконец сказал Борн. – Я увидел… я увидел своего старого друга.
   Алекса Конклина, идущего по улице Старого города в Джорджтауне, куда Борн вывез Джеми и Элисон. Теперь он не скоро отправится куда бы то ни было вместе со своими детьми. Они вышли из кафе-мороженого, дети держали в руках пломбиры в вафельных стаканчиках, и вдруг откуда ни возьмись появляется Конклин собственной персоной. Алекс Конклин, наставник, человек, сотворивший личность Джейсона Борна. Невозможно представить, чем бы он был сегодня, если бы не Конклин.
   Доктор Сандерленд поправил очки.
   – Простите, не понимаю…
   – Этот самый друг умер три года назад.
   – Однако вы его увидели.
   Борн кивнул.
   – Я окликнул его по имени, а когда он обернулся, я разглядел, что у него на руках что-то… точнее, кто-то. Женщина. Окровавленная женщина.
   – Та самая окровавленная женщина.
   – Да. В тот момент мне показалось, что я схожу с ума.
   Именно тогда он решил отправить ребят домой. Сейчас Элисон и Джеми живут в Канаде вместе с сестрой и отцом Мари на огромном семейном ранчо. Для них так лучше, хотя Борн страшно по ним скучает. Однако не стоит, чтобы они видели отца в таком состоянии.
   Сколько раз с тех пор он переживал заново те самые мгновения, которых боялся больше всего: видел бледное безжизненное лицо Мари, забирал ее вещи из больницы, стоял в полумраке погребального зала вместе с директором похоронной конторы, глядя на тело Мари, на ее застывшее, восково-белое лицо, покрытое густым слоем грима, хотя сама она почти не пользовалась косметикой. Склонившись над ней, Борн протянул руку, и директор дал ему носовой платок, которым он вытер помаду и румяна. После этого он поцеловал Мари, и холод ее губ пронзил его электрическим разрядом: «Она умерла, она умерла. А это значит, нашей совместной жизни пришел конец». Борн с глухим стуком опустил на гроб крышку и, повернувшись к директору, сказал: «Я передумал. Гроб будет закрытый. Я не хочу, чтобы ее видели такой – особенно дети».
   – И все же вы последовали за ним, – настаивал доктор Сандерленд. – В высшей степени любопытно. Учитывая ваше прошлое, амнезию, психологическая травма, вызванная внезапной кончиной супруги, подтолкнула появление этих необычных воспоминаний. Вы не можете предположить, каким образом ваш покойный друг может быть связан с этой окровавленной женщиной?
   – Нет.
   Но, разумеется, это была ложь. Борн подозревал, что переживает заново одно старое задание – на которое Алекс Конклин послал его много лет назад.
   Доктор Сандерленд сплел пальцы.
   – Ваши воспоминания могут вызываться самыми разными чувствами – главное, чтобы они были достаточно сильными: зрительным образом, запахом, тактильным ощущением. Обычно такое происходит во сне. В вашем случае все отличие заключается в том, что ваши «сны» реальны. Это ваши воспоминания; все это происходило на самом деле. – Он взял чернильную ручку с золотым пером. – Несомненно, первой в этом списке идет пережитая вами травма. Поверить в то, что вы видели человека, про которого вам достоверно известно, что он умер, – стоит ли удивляться, что эти воспоминания являются вам все чаще и чаще.
   Справедливо сказано, однако стремительное увеличение кошмаров привело к тому, что психическое состояние Борна стало просто невыносимым. В тот день в Джорджтауне он ведь бросил своих детей. Хоть и на минуту, но все же… Тогда, осознав то, что с ним случилось, Борн пришел в ужас; он до сих пор не мог прийти в себя.
   Мари больше нет – жуткая, бессмысленная реальность. А теперь его терзали не только воспоминания о Мари, но и те древние молчаливые улицы, злорадно глядящие на него, улицы, обладающие какими-то знаниями, которых у него не было, знающие о нем что-то такое, о чем он сам не мог даже догадаться. Кошмар принимал такую форму: накатывались воспоминания, и он просыпался в холодном поту. После чего долго лежал в темноте, абсолютно уверенный в том, что больше не сможет заснуть. Но рано или поздно сон все-таки приходил – тяжелый, наркотический. И, поднимаясь из этой бездонной пучины, Борн поворачивался в кровати, еще не проснувшийся окончательно, и, как всегда, искал рядом с собой теплое, восхитительное тело Мари. А затем снова ощущал удар – товарный поезд, на полном ходу врезающийся ему прямо в грудь.
   Мари умерла. Она умерла, ее больше нет…
   Из черного забытья Борна вывел сухой, ритмичный скрип золотого пера по бумаге.
   – Эти воспоминания буквально сводят меня с ума.
   – Тут нет ничего удивительного. Ваша страсть раскопать собственное прошлое поглощает все ваши силы. Ее можно даже назвать одержимостью – определенно, лично я употребил бы именно этот термин. А одержимость нередко лишает тех, кто ею страдает, возможности вести то, что можно назвать нормальной жизнью, – хотя сам я терпеть не могу это выражение и употребляю его крайне редко. В любом случае, думаю, я смогу вам помочь. – Доктор Сандерленд развел руки. У него были большие мозолистые ладони. – Позвольте для начала объяснить природу вашего недуга. Воспоминания вызываются, когда под действием электрических импульсов синапсы головного мозга испускают нейротрансмиттеры – говоря нашим жаргоном, синапсы «выстреливают». Этот процесс производит временное воспоминание. Для того чтобы сделать воспоминание постоянным, должен произойти процесс под названием консолидация. Не буду утомлять вас подробным рассказом о нем. Достаточно сказать, что для консолидации требуется синтез новых белков, вследствие чего этот процесс происходит в течение нескольких часов. И в любой момент он может быть прерван или изменен – самыми различными вещами, например серьезной травмой или потерей сознания. Именно это и произошло с вами. Пока вы находились в бессознательном состоянии, ваш головной мозг, функционируя ненормально, превратил ваши постоянные воспоминания во временные. Белки, рождающие временные воспоминания, распадаются очень быстро. Через считаные часы, а то и минуты эти временные воспоминания исчезают.
   – Однако мои воспоминания время от времени всплывают на поверхность.
   – Это происходит потому, что травма – физическая, эмоциональная или сочетание того и другого – может очень быстро затопить отдельные синапсы нейротрансмиттерами, тем самым, скажем так, возродив уже утерянные воспоминания. – Доктор Сандерленд улыбнулся. – Все это я рассказал для того, чтобы вас подготовить. Идея полного стирания памяти, хотя теперь она и стала близка, как никогда, по-прежнему остается уделом научной фантастики. Однако в моем распоряжении имеются самые совершенные процедуры, и я могу с уверенностью заявить, что в моих силах заставить ваши воспоминания всплыть навсегда. Но вы должны дать мне две недели.
   – Я даю вам только сегодняшний день, доктор Сандерленд.
   – Я настоятельно рекомендую…
   – Сегодняшний день, – еще более решительно повторил Борн.
   Доктор Сандерленд долго смотрел на него, задумчиво постукивая ручкой по нижней губе.
   – В данных обстоятельствах… надеюсь, мне удастся подавить воспоминания. Это далеко не то же самое, что их стереть.
   – Понимаю.
   – Ну хорошо. – Доктор Сандерленд хлопнул себя по бедрам. – Пройдемте в смотровой кабинет, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь. – Он поднял длинный указательный палец, призывая к осторожности. – Полагаю, мне не нужно вам объяснять, что человеческая память является ужасно скользкой тварью.
   – Не нужно, – подтвердил Борн, ощущая новую волну тревоги, нахлынувшую на него.
   – Следовательно, вы понимаете, что я не даю никаких гарантий. С огромной долей вероятности можно утверждать, что мои методы дадут желаемый результат, но вот только на какой срок… – Он пожал плечами.
   Кивнув, Борн встал и прошел следом за доктором Сандерлендом в соседнее помещение. Оно оказалось просторнее рабочего кабинета. Пол устилал безликий линолеум, какой можно встретить в любой больнице; вдоль стен тянулись шкафчики из нержавеющей стали, заполненные различными медицинскими приборами. Один угол занимала небольшая раковина, под которой стояло мусорное ведро из красной пластмассы с предостерегающей надписью «БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ». Центральную часть помещения занимало нечто похожее с виду на очень удобное футуристическое кресло из зубоврачебного кабинета. С потолка к нему спускались плотным кругом несколько механических рук. На тележках с резиновыми колесиками стояли два медицинских аппарата неизвестного Борну назначения. В целом помещение имело деловой, стерильно чистый вид операционной.
   Усевшись в кресло, Борн подождал, пока доктор Сандерленд отрегулирует высоту и угол наклона спинки. Затем врач подкатил одну тележку и подсоединил восемь проводов, отходящих от аппарата, к различным точкам у Борна на голове.
   – Сейчас я проведу две серии анализа волн вашего головного мозга, сначала – когда вы будете в сознании, затем – когда вы будете в бессознательном состоянии. Мне очень важно правильно определить активность процессов и в первом, и во втором случае.
   – А что потом?
   – Все будет зависеть от того, что я найду, – ответил доктор Сандерленд. – Но лечение будет заключаться в воздействии на определенные синапсы головного мозга специальными сложными белковыми соединениями. – Он склонился над Борном. – Видите ли, ключом является миниатюризация. Это как раз то, в чем я специализируюсь. Нельзя работать с белками на таком элементарном уровне, не будучи экспертом в миниатюризации. Вам приходилось слышать о нанотехнологиях?
   Борн кивнул:
   – Создание электронных устройств микроскопических размеров. В первую очередь, крохотных компьютеров.
   – Совершенно верно. – У доктора Сандерленда блеснули глаза. Казалось, он был очень рад широте познаний своего пациента. – Эти сложные белки, эти нейротрансмиттеры ведут себя как наноузлы, связывая и укрепляя синапсы в тех участках вашего головного мозга, куда я их направлю, тем самым блокируя или восстанавливая воспоминания.
   Внезапно Борн сорвал с себя электроды, вскочил с кресла и, не сказав ни слова, выскочил из кабинета. Быстрым шагом, переходящим в бег, он пересек отделанный мрамором коридор, постукивая по каменным плитам пола так, словно за ним гналось какое-то многоногое животное. Что он делает, позволяя кому-то копаться у себя в голове?
   Две двери туалетных комнат рядом. Распахнув настежь дверь с буквой «М», Борн ворвался внутрь и застыл перед белой фарфоровой раковиной, упираясь в нее напряженными руками. В зеркале он увидел свое лицо, призрачно-бледное. А за ним – кафельную плитку, как в погребальной конторе. Борн увидел Мари – неподвижную, руки сложены на плоском, атлетическом животе. Казалось, она качается на лодке, плывет по быстрой реке, которая стремительно уносит ее прочь от него.
   Борн прижался лбом к зеркалу. Шлюзовые ворота открылись, навернувшиеся на глаза слезы свободно потекли по щекам. Он вспомнил Мари такой, какой она была, ее развевающиеся по ветру волосы, кожу на шее, нежную, словно атлас. Вспомнил то, как спускались они на плоту по вспененной паводком Снейк-ривер, как сильные, почерневшие на солнце руки Мари погружали весло в бурлящую воду, как в ее глазах отражалось бескрайнее западное небо. Вспомнил, как предложил ей выйти за него замуж на строгой гранитной лестнице Джорджтаунского университета; Мари была в черном платье в полоску, поверх которого была накинута шубка из стриженой овчины, они шли, держась за руки и смеясь, на факультетскую рождественскую вечеринку. Вспомнил, как принесли они друг другу клятву верности; солнце опускалось за остроконечные заснеженные вершины Канадских скалистых гор, они стояли, сплетя руки с новенькими обручальными кольцами, прижимаясь губами к губам, а их сердца бились в едином ритме. Борн вспомнил рождение Элисон. За два дня до праздника Всех Святых Мари сидела за швейной машинкой, дошивая маскарадный костюм пирата-призрака для Джеми, и вдруг у нее отошли воды. Роды получились долгими и очень тяжелыми. В конце у Мари началось кровотечение. Тогда Борн чуть ее не потерял. Он крепко сжимал ее руку, усилием воли призывая ее не уходить. И вот теперь он потерял ее навсегда…
   Борн поймал себя на том, что всхлипывает, не в силах остановиться.
   А затем, подобно неумолимому вурдалаку, из глубин памяти снова поднялось окровавленное женское лицо, заслоняя образ любимой Мари. Капала кровь. Безжизненные глаза смотрели на него невидящим взором. Что ей нужно? Почему она его преследует? В отчаянии стиснув виски, Борн застонал. Ему безумно хотелось покинуть этот этаж, это здание, но он понимал, что не может это сделать. Только не сейчас, когда его мучает собственный мозг.
   Доктор Сандерленд ждал у себя в кабинете, поджав губы, терпеливый, словно каменное изваяние.
   – Итак?..
   Борн, все еще не в силах избавиться от окровавленного лица перед глазами, сделал глубокий вдох и кивнул:
   – Начинайте.
   Он уселся в кресло, и доктор Сандерленд снова закрепил у него на голове электроды. Затем он щелкнул тумблером на аппарате и начал крутить ручки настройки, одни быстро, другие медленно, осторожно, чуть ли не робко.
   – Не волнуйтесь, – мягко успокоил Борна доктор Сандерленд. – Вы ровным счетом ничего не почувствуете.
   И Борн действительно ничего не почувствовал.
   Наконец доктор Сандерленд щелкнул другим тумблером, и из щели поползла длинная полоска бумаги, подобная той, какие используются для записи электрокардиограмм. Врач всмотрелся в распечатку волн головного мозга бодрствующего Борна.
   Не высказывая вслух никаких замечаний, он лишь кивал, соглашаясь с собственными мыслями, а на лбу у него тем временем сгущались грозовые тучи. Борн не мог определить, хороший это знак или нет.
   – Ну ладно, – наконец произнес доктор Сандерленд.
   Отключив устройство, он откатил тележку в сторону и подкатил вместо нее другую.
   Из кюветы, стоящей сверху сверкающего хромированными поверхностями устройства, доктор Сандерленд взял шприц. Борн успел заметить, что шприц уже наполнен прозрачной жидкостью.
   Доктор Сандерленд посмотрел ему в глаза.
   – Этот укол не отключит ваше сознание полностью, а только погрузит в глубокий сон. Меня интересуют дельта-волны, самые медленные из волн головного мозга. – Откликнувшись на отточенное до совершенства движение большого пальца врача, из иголки брызнула капелька жидкости. – Мне нужно посмотреть, нет ли в рисунке ваших дельта-волн каких-либо необычных всплесков.
   Борн кивнул и, как ему показалось, тотчас же проснулся.
   – Ну, как себя чувствуете? – спросил доктор Сандерленд.
   – Кажется, лучше, – ответил Борн.
   – Хорошо. – Доктор Сандерленд показал ему распечатку. – Как я и подозревал, в характере ваших дельта-волн была аномалия. – Он указал на дернувшуюся вверх кривую. – Вот видите? И вот здесь тоже. – Он протянул Борну вторую распечатку. – А теперь взгляните на рисунок ваших дельта-волн после лечения. Аномалия существенно уменьшилась. Судя по этим диаграммам, можно с высокой степенью вероятности предположить, что в течение следующих дней десяти ваши воспоминания полностью прекратятся. Хотя я должен вас предупредить: не исключено, что в ближайшие сорок восемь часов они значительно ухудшатся – это время потребуется синапсам для того, чтобы адаптироваться к курсу лечения.
   Когда Борн вышел из клиники, массивного здания из известняка на К-стрит, построенного в духе греческого Возрождения, короткие зимние сумерки уже переходили в ночь. Ледяной ветер с Потомака, пахнущий фосфором и гнилью, вцепился в полы его пальто, закручивая их вокруг голеней.
   Отвернувшись от пронизывающего вихря пыли и мелких камешков, Борн увидел свое отражение в витрине цветочного магазина – на фоне пестрого обилия ярких цветов, так похожих на цветы на похоронах Мари.
   Затем, чуть правее, открылась отделанная бронзой дверь магазина, и вышла женщина с красиво упакованным букетом в руках. Борн ощутил аромат… чем же таким пахнуло от букета? Ах да, гардениями. Это действительно были гардении, тщательно укутанные от зимней стужи.
   Теперь Борн мысленно нес на руках ту самую женщину из его неведомого прошлого, ощущал ладонями ее теплую, пульсирующую кровь. Женщина оказалась моложе, чем он предполагал раньше, лет двадцати, не больше. Вдруг у нее зашевелились губы, и у него по спине пробежала холодная дрожь. Женщина еще жива! Она искала взглядом его лицо. Из полуоткрытого рта потекла струйка крови. И вырвались слова, сдавленные, невнятные. Борн напряг слух, стараясь их разобрать. Что она говорит? Пытается что-то ему сказать? Кто она?
   Новый порыв пронизывающего ветра вернул Борна в промозглые вашингтонские сумерки. Жуткое видение исчезло. Неужели оно было вызвано из глубин его памяти ароматом гардений? Есть ли здесь какая-то связь?
   Борн развернулся, готовый направиться обратно к доктору Сандерленду, хотя тот и предупреждал его, что первое время ему может стать еще хуже. В этот момент у него зазвонил сотовый телефон. Мгновение Борн размышлял, не оставить ли звонок без внимания. Затем раскрыл аппарат и поднес его к уху.
   Он очень удивился, поняв, что это Анна Хельд, помощник директора ЦРУ. Он мысленно представил себе эту высокую, изящную брюнетку лет тридцати пяти, с классическими чертами лица, пухлыми губками, похожими на бутон розы, и ледяными серыми глазами.
   – Здравствуйте, мистер Борн. Директор хочет с вами встретиться.
   У нее было среднеатлантическое произношение – то есть нечто промежуточное между британским английским ее родины и акцентом Америки, ставшей ей вторым домом.
   – А у меня нет никакого желания его видеть, – холодно ответил Борн.
   Анна Хельд вздохнула, судя по всему стараясь взять себя в руки.
   – Мистер Борн, после Мартина Линдроса никто лучше меня не знает о том антагонизме, который вы питаете к Старику – и к Центральному разведывательному управлению в целом. Видит бог, вы имеете на то достаточно причин: вас несчетное число раз бесцеремонно использовали, после чего без сожаления бросали, чем вызвали ваш справедливый гнев. Однако сейчас вам действительно нужно прийти к нам.
   – Сказано весьма красноречиво. Однако мое решение не поколеблет все красноречие мира. Если директор ЦРУ желает мне что-то сказать, он может передать это через Мартина.
   – Старик хочет поговорить с вами как раз о Мартине Линдросе.
   Борн поймал себя на том, что стиснул телефон мертвой хваткой. Ледяным голосом он произнес:
   – Что случилось с Мартином?
   – В том-то все и дело. Я ничего не знаю. Никто ничего не знает, кроме Старика. Еще до обеда он заперся в центре связи и с тех пор не выходил оттуда. Даже я его не видела. Три минуты назад он меня вызвал и приказал доставить вас к нему.
   – Именно так он и выразился?
   – Дословно он сказал вот что: «Мне известно, как близки между собой Борн и Линдрос. Вот почему он мне нужен». Мистер Борн, прошу вас, приезжайте. У нас код «Скала».
   На жаргоне ЦРУ код «Скала» означал чрезвычайную ситуацию.
   Дожидаясь вызванного такси, Борн размышлял о Мартине Линдросе.
   Сколько раз за последние три года он обсуждал с Мартином интимную, нередко болезненную тему потери памяти. С Мартином Линдросом, заместителем директора ЦРУ – человеком, который, казалось, меньше всего подходил для роли исповедника. Кто бы мог предположить, что он станет близким другом Джейсона Борна? Уж определенно не сам Борн, обнаруживший, что его подозрительность и мания преследования достигли апогея, когда почти три года назад Линдрос впервые появился в офисе Вебба. Разумеется, рассудил Борн, он заявился сюда для того, чтобы еще раз попытаться завербовать его в разведку. И это предположение было вполне естественным. В конце концов, Линдрос использовал свою новообретенную власть, чтобы преобразовать ЦРУ в более мускулистую, более чистую организацию, способную иметь дело с растущей угрозой, которую представлял радикальный, фундаменталистский ислам.
   Такие перемены были просто немыслимы всего пять лет назад, когда Старик правил Центральным разведывательным управлением железной рукой. Но сейчас директор ЦРУ действительно состарился – стал полностью соответствовать своему прозвищу. Поползли слухи, что он теряет хватку, что настала пора ему самому с почетом уйти на покой, пока его не выгнали. Борну очень бы этого хотелось, однако велика вероятность, что подобные слухи распускал сам Старик, чтобы вывести на чистую воду врагов, которые, как ему было прекрасно известно, прятались в чащобах внутри Кольцевой магистрали[1]. На самом деле у старого ублюдка еще оставался порох в пороховницах; его связи с влиятельными стариками, составлявшими незыблемый фундамент Вашингтона, по-прежнему были крепки.
   …К тротуару подъехало красное с белым такси; Борн сел в машину и назвал водителю адрес. Устроившись на заднем сиденье, он мыслями снова ушел в себя.
   К его полному изумлению, во время того разговора тема привлечения на службу так и не была поднята. За ужином Борн начал узнавать в Линдросе совершенно другого человека, не имеющего ничего общего с тем, с кем он вместе трудился на оперативной работе. Сам факт преобразований ЦРУ изнутри превратил его в изгоя в собственном ведомстве. Линдрос пользовался абсолютным, непоколебимым доверием Старика, видевшего в нем себя в молодости, однако главы семи отделов его боялись, потому что он держал в кулаке их будущее.
   У Линдроса была близкая подруга по имени Мойра, но, кроме нее, друзей у него больше не было. И он проникся особым сочувствием к судьбе Борна. «Ты не можешь вспомнить свою жизнь, – сказал Линдрос за первым из многих ужинов, которые они провели вместе. – А у меня нет жизни, которую я мог бы вспомнить…»
   Вероятно, их бессознательно влек друг к другу тот глубокий, неизгладимый удар, который пришлось пережить обоим. Из обоюдной неполноты родились дружба и доверие.
   Наконец неделю назад Борн по состоянию здоровья на время покинул Джорджтаун. Он позвонил Линдросу, но его друг бесследно исчез. Никто не смог ему ответить, куда тот пропал. Борну недоставало того тщательного, рационального анализа, которому его друг подвергал нарастающую иррациональность рассудка Борна. И вот сейчас Мартин Линдрос оказался в центре таинственной загадки, которая перевела все ЦРУ в чрезвычайный режим.
   Как только Костин Вейнтроп – человек, называвший себя доктором Сандерлендом, – получил подтверждение того, что Джейсон Борн действительно покинул пределы здания, он быстро и аккуратно сложил свое оборудование в наружный карман черного кожаного портфеля. Из главного отделения, разделенного пополам, Вейнтроп достал портативный компьютер и тотчас же его включил. Это не был обычный компьютер; Вейнтроп, специалист по миниатюризации, дополнению к его основному ремеслу – изучению человеческой памяти, лично переделал его под собственные нужды. Подключив к последовательному порту цифровой фотоаппарат с высоким разрешением, он вывел на экран четыре подробных снимка лаборатории, сделанные с различных ракурсов. Сравнивая их с тем, что было у него перед глазами, Вейнтроп позаботился о том, чтобы все снова стало в точности таким же, как было, когда он вошел в кабинет за пятнадцать минут до появления Борна. Покончив с этим, Вейнтроп погасил свет и прошел в кабинет.
   Взяв со стола фотографию, он бросил долгий взгляд на женщину, которую назвал своей женой. Ее действительно звали Катя, и она была его женой. Именно полная откровенность помогла ему завоевать доверие Борна. Вейнтроп относился к тем, кто верит в силу достоверности. Вот почему он поставил на стол фотографию своей жены, а не незнакомой женщины. Создавая себе «легенду», превращавшую его в другого человека, Вейнтроп считал крайне важным добавлять в нее крупицы того, во что верил он сам. Особенно если приходилось иметь дело с таким опытным человеком, как Джейсон Борн. Так или иначе, фотография Кати произвела на Борна желаемый эффект. К несчастью, снимок также напомнил Вейнтропу, где она сейчас находится и почему он не может с ней встретиться. На мгновение его пальцы согнулись, сжавшись в такие крепкие кулаки, что побелели суставы.
   Встряхнувшись, Вейнтроп быстро взял себя в руки. Хватит этой болезненной жалости к самому себе; его ждет работа. Поставив компьютер на край письменного стола настоящего доктора Сандерленда, Вейнтроп вывел на экран увеличенные фрагменты цифровых фотографий кабинета. Как и прежде, он тщательно проверил каждую мелочь, убеждаясь в том, что все в кабинете осталось в точности таким же, как он застал. Ни в коем случае нельзя было оставлять следы своего пребывания здесь.
   Запищал сотовый телефон с расширенным диапазоном, и Вейнтроп поднес его к уху.
   – Все сделано, – сказал он по-румынски. Вейнтроп мог бы воспользоваться и арабским, родным языком своего заказчика, но по обоюдному согласию было решено, что румынский будет меньше привлекать к себе внимание.
   – Ты удовлетворен? – Голос был другой, ниже и грубее властного голоса человека, который нанял Вейнтропа, человека, привыкшего добиваться беспрекословного повиновения своих неистовых последователей.
   – В высшей степени. Я отточил процедуру до совершенства на тестовых примерах, которыми вы меня обеспечили. Все обговоренное на месте.
   – Доказательства этого проявятся в самое ближайшее время. – Доминирующие интонации нетерпения были приправлены едва различимым оттенком беспокойства.
   – Наберитесь терпения, друг мой, – сказал Вейнтроп, оканчивая разговор.
   Вернувшись к работе, он убрал компьютер, цифровой фотоаппарат и соединительный кабель, затем надел твидовое пальто и фетровую шляпу. Взяв портфель, лжедоктор Сандерленд напоследок еще раз внимательно оглядел кабинет. В его узкоспецилизированном ремесле не было места для ошибок.
   Удовлетворившись, Вейнтроп щелкнул выключателем и в полной темноте вышел из кабинета. В коридоре он взглянул на часы: 16.46. Он задержался на три минуты дольше намеченного, но все равно с большим запасом уложился во временной интервал, установленный заказчиком. Сегодня действительно был вторник, третье февраля, как и сказал Борн. По вторникам у доктора Сандерленда приема не было.

Глава 2

   Здание штаб-квартиры Центрального разведывательного управления, расположенное на Двадцать третьей улице в северо-западной части Вашингтона, на планах города указывается относящимся к Министерству сельского хозяйства. Для того чтобы усилить эту иллюзию, оно окружено безукоризненно ухоженными лужайками с декоративными деревьями, между которыми петляют вымощенные гравием дорожки. Но само здание обладает максимально безликой внешностью – насколько только это возможно в городе, кичащемся монументальной архитектурой своих административных зданий. С северной стороны к нему примыкают массивные сооружения, в которых размещаются Государственный департамент и Управление медицины и хирургии Военно-морского флота, а с восточной – Национальная академия наук. Из кабинета директора ЦРУ открывался отрезвляющий вид на Мемориал ветеранам войны во Вьетнаме, а также на самый краешек сверкающего белого памятника Линкольну.
   Анна Хельд нисколько не преувеличивала. Прежде чем получить доступ во внутренний коридор, Борну пришлось пройти через целых три отдельных контрольно-пропускных пункта. Все они были развернуты в открытом для широкой публики наружном вестибюле, защищенном от пожаров и взрывов бомб и, по сути дела, превращенном в бункер. За декоративными мраморными плитками облицовки и колоннами скрывались стены толщиной в полметра из особо прочного железобетона, усиленные сеткой из стальных прутьев и кевларовым покрытием. Стекло, которое могло бы разбиться, полностью отсутствовало, а все освещение и электропроводка были надежно защищены. На первом посту Борна попросили назвать пароль, меняющийся три раза в день; на втором его проверили с помощью сканера, анализирующего отпечатки пальцев. На третьем посту Борн прижался правым глазом к окуляру матово-черного устройства зловещего вида, которое сделало цифровой снимок сетчатки и сравнило его с уже имеющимся в базе данных. Этот третий, дополнительный уровень высокотехнологичной защиты приобрел в последнее время особое значение, потому что появились способы подделывать отпечатки пальцев с помощью специальных силиконовых полосок, закрепленных на подушечках пальцев. И уж кто-кто, а Борн это знал: ему самому несколько раз приходилось прибегать к подобной уловке.
   Еще один пост был развернут в холле с лифтами, а последний – наспех устроенный в соответствии с кодом «Скала» – на пятом этаже, прямо перед в входом в кабинет директора.
   Пройдя за массивную стальную дверь, отделанную деревом, Борн увидел Анну Хельд. Что совершенно несвойственно ей, она была не одна: вместе с ней находился мужчина с бледным лицом и топорщащимися под пиджаком мышцами.
   Анна встретила Борна натянутой улыбкой.
   – Я только что виделась с директором. Он выглядит так, словно разом постарел на десять лет.
   – Я пришел не ради него, – ответил Борн. – Во всем управлении Мартин Линдрос – единственный человек, до которого мне есть дело, которому я доверяю. Где он?
   – Последние три недели Линдрос был на оперативной работе, занимался одному богу известно чем. – Как всегда, Анна была одета с иголочки: темно-серый костюм от Армани, огненно-красная шелковая блузка, туфли от Маноло на трехдюймовых шпильках. – Но я готова поспорить на что угодно, что причиной всей этой необычной суеты стала информация, полученная директором сегодня утром.
   Мужчина с бледным лицом молча повел Анну и Борна из одного коридора в другой – по этому умышленно запутанному лабиринту посетителей каждый раз водили другим путем, – и наконец они подошли к двери в святая святых директора ЦРУ. Сопровождающий отступил в сторону и явно не собирался уходить. «Еще одно свидетельство кода „Скала“», – подумал Борн, фальшиво улыбаясь крохотному глазку видеокамеры наблюдения.
   Через мгновение, повинуясь команде с пульта дистанционного управления, щелкнул электронный замок.
   Директор Центрального разведывательного управления стоял в дальнем конце просторного кабинета размером с футбольное поле. В одной руке он держал папку, в другой зажженную сигарету, тем самым нарушая закон, запрещающий курение в государственных учреждениях. «Когда это Старик успел снова начать курить?» – удивился Борн. Рядом с директором стоял еще один мужчина – высокий, широкоплечий, с вытянутым угрюмым лицом и короткими светлыми волосами. От него веяло какой-то опасной отчужденностью.
   – А, наконец-то ты пришел.
   Старик быстрым шагом направился к Борну, громко стуча каблуками сделанных на заказ ботинок по полированному деревянному полу. Его высоко поднятые плечи были на уровне ушей – казалось, он защищался от пронизывающего ветра. Когда директор подошел ближе, оказавшись в пятне яркого света с улицы, обнажились движущиеся образы былых событий, словно записанные у него на лице мягкими белыми взрывами.
   Старик выглядел старым и усталым; его щеки были рассечены морщинами, словно склоны Скалистых гор, глаза ввалились, под ними набухли тяжелые желтоватые мешки. Директор сунул сигарету в губы цвета ливерной колбасы, тем самым показывая, что не собирается пожимать Борну руку.
   Второй мужчина последовал за директором, всем своим видом подчеркивая собственную независимость.
   – Борн, познакомься, это Мэттью Лернер, мой новый заместитель. Лернер, а это Джейсон Борн.
   Они как бы нехотя пожали друг другу руки.
   – А мне казалось, заместителем директора является Мартин, – озадаченно промолвил Борн, обращаясь к Лернеру.
   – Тут все очень сложно. Мы…
   – После нашего разговора Лернер введет тебя в курс дела, – вмешался Старик.
   – Если это потребуется, – нахмурился Борн, внезапно охваченный беспокойством. – Что с Мартином?
   Директор замялся. Былая неприязнь никуда не делась – она никогда не исчезнет. Борн это понимал и принимал, как Священное Писание. Однако не вызывало сомнений, что сложившаяся ситуация вынуждает Старика сделать то, что он поклялся не делать ни за что: попросить Джейсона Борна о помощи. С другой стороны, директор ЦРУ является законченным прагматиком. Только благодаря этому он и смог продержаться так долго на своем месте. Старик сделался невосприимчивым к камням и стрелам сложных и, как правило, двусмысленных с точки зрения морали компромиссов. Проще говоря, таким был мир, в котором он существовал. И вот сейчас ему был нужен Борн, и он был взбешен этой необходимостью.
   – Мартин Линдрос пропал вот уже почти семь суток назад. – Внезапно директор ЦРУ сделался как-то меньше; казалось, костюм вот-вот с него свалится.
   Борн застыл, оглушенный этим известием. Неудивительно, что от Мартина нет никаких вестей.
   – Черт побери, что произошло?
   Прикурив новую сигарету от тлеющего кончика предыдущей, Старик смял окурок в хрустальной пепельнице. Его рука заметно тряслась.
   – Мартин выполнял одно задание в Эфиопии.
   – Почему он снова занялся оперативной работой? – изумился Борн.
   – Я задал тот же самый вопрос, – вставил Лернер. – Но это было его детище.
   – Люди Мартина отметили внезапный всплеск активности переговоров на определенных частотах, используемых террористами. – Директор наполнил легкие дымом, затем выпустил его с легким свистом. – Его аналитики мастерски наловчились различать стоящее дело от дезинформации, из-за которой контртеррористические отделы других ведомств гоняются за собственным хвостом и воют волком. – Он посмотрел Борну в глаза. – Мартин представил нам веские доказательства того, что эти переговоры – не пустая болтовня, что готовится удар по одному из трех главных городов Соединенных Штатов – Вашингтону, Нью-Йорку или Лос-Анджелесу. Что еще хуже, удар с использованием ядерного оружия.
   Взяв со стола пакет, директор протянул его Борну.
   Борн открыл пакет. Внутри лежал небольшой продолговатый металлический предмет.
   – Знаете, что это такое? – спросил Лернер, словно бросая вызов.
   – Это возбуждаемый искровой разряд. Такие применяются в промышленности для включения особо мощных двигателей. – Борн поднял взгляд. – Также они используются для взрыва ядерных устройств.
   – Совершенно верно. Особенно именно эта штуковина. – Старик с мрачным лицом протянул Борну папку с пометкой «Директору ЦРУ лично». В ней лежал один-единственный листок, на котором были приведены все технические характеристики этого конкретного устройства. – Обычно в возбуждаемых искровых разрядах для передачи электрического тока используются газы – воздух, аргон, кислород, фторид серы или их комбинация. В этом же проводник – твердое тело.
   – То есть он предназначен для однократного – и только однократного использования.
   – Точно. Что полностью исключает промышленное применение.
   Борн покрутил ВИР в пальцах.
   – Следовательно, единственная возможность его использования – ядерное оружие.
   – Ядерное оружие в руках террористов, – угрюмо подтвердил Лернер.
   Забрав ВИР у Борна, директор постучал по нему указательным пальцем с обгрызенным ногтем.
   – Мартин шел по следу контрабандных поставок этих ВИРов, который привел его в горы на северо-западе Эфиопии, откуда, как он полагал, их дальше переправляет некая террористическая группировка.
   – Конечное место назначения?
   – Неизвестно, – ответил директор.
   Борн был сражен наповал этим сообщением, но он предпочел оставить это чувство при себе.
   – Ну хорошо. Теперь давайте послушаем подробности.
   – Шесть дней назад, в 17.32 по местному времени, Мартин и группа «Скорпион-1» из пяти человек высадились с вертолета в верхней части северного склона горы Рас-Дашан. – Лернер протянул листок кальки: – Вот точные координаты.
   – Рас-Дашан – это высочайшая вершина горного массива Сымен, – добавил директор. – Тебе уже приходилось там бывать. Больше того, ты владеешь языком местных племен.
   – В 18.04 по местному времени мы потеряли радиоконтакт со «Скорпионом-1», – продолжал Лернер. – В 11.06 по восточному поясному времени я приказал группе «Скорпион-2» вылететь в точку с этими координатами. – Он забрал кальку у Борна. – Сегодня в 10.46 мы получили сообщение от Кена Джеффриса, командира «Скорпиона-2». Его группа обнаружила обгоревший остов «Чинука» на небольшом плато в точке с этими самыми координатами.
   – Это стало последним, что мы услышали от «Скорпиона-2», – сказал директор. – И с тех пор больше ничего ни от Линдроса, ни от кого бы то ни было.
   – Группа «Скорпион-3» находится в Джибути и готова к вылету, – добавил Лернер.
   Он буквально отшатнулся назад, избегая взгляда Старика, полного отвращения.
   Но Борн, не обращая внимания на Лернера, мысленно прокручивал различные варианты, что помогало ему хотя бы на время забыть беспокойство за судьбу друга.
   – Произошло одно из двух, – наконец решительно промолвил он, – или Мартин погиб, или он захвачен в плен, где его подвергают изощренным допросам. Несомненно, отправка еще одной группы – это не выход.
   – «Скорпионы» набираются из наших лучших и самых опытных агентов – закаленных работой в Сомали, Афганистане и Ираке, – заметил Лернер. – Поверьте, их огневая мощь придется вам очень кстати.
   – Огневая мощь двух «Скорпионов» никак не смогла решить ситуацию на Рас-Дашане. Я пойду один – или вообще не пойду.
   Борн четко обозначил свою позицию, но заместитель директора не собирался сдаваться без боя.
   – Борн, там, где вы видите так называемую «гибкость», организация видит безответственность и неприемлемую опасность для всех, кто вас окружает.
   – Послушайте, это вы пригласили меня сюда. Вы просите меня об одолжении.
   – Отлично, забудем о «Скорпионе-3», – сказал Старик. – Я знаю, что ты работаешь в одиночку.
   Лернер закрыл папку.
   – Взамен вы получите всю информацию, все средства транспорта, всю помощь, которая вам потребуется.
   Директор шагнул к Борну:
   – Я уверен, что ты не откажешься от возможности отправиться на поиски своего друга.
   – В этом ты прав. – Борн спокойно направился к двери. – Черт побери, делайте что хотите с теми, кто у вас под началом. Что же касается меня, я буду искать Мартина без вашей помощи.
   – Подожди! – Голос Старика раскатился по всем углам просторного кабинета. В нем проскочили призвуки свистка локомотива, идущего ночью по пустынной местности. Ядовитая смесь цинизма и грусти. – Подожди, ублюдок.
   Борн не спеша обернулся.
   В глазах директора сверкнула враждебная злоба.
   – Уму непостижимо, как только Мартин ладит с тобой. – Сплетя руки за спиной, он по-военному прошел к окну и остановился, глядя на безукоризненный газон внизу и Мемориал ветеранам войны во Вьетнаме. Развернувшись, он прошил Борна насквозь неумолимым взглядом. – Твоя заносчивость вызывает у меня отвращение.
   Борн молча выдержал его взгляд.
   – Ну хорошо, никакого поводка не будет, – отчеканил директор ЦРУ. Его затрясло от едва сдерживаемой ярости. – Лернер позаботится о том, чтобы ты получил все необходимое. Но я скажу тебе вот что: ты уж, черт возьми, верни Мартина Линдроса назад!

Глава 3

   Выйдя вместе с Борном из кабинета директора ЦРУ, Лернер провел его до конца коридора в свой собственный кабинет. Он сел за стол и, увидев, что Борн предпочел остаться стоять, откинулся назад.
   – То, что я вам сейчас расскажу, ни при каких обстоятельствах не должно покидать пределы этой комнаты. Старик назначил Мартина главой секретного оперативного отдела под кодовым названием «Тифон», в задачи которого входит исключительно противодействие мусульманским экстремистским террористическим группировкам.
   Борн восстановил в памяти, что имя Тифон пришло из греческой мифологии: так звали вселявшего ужас стоголового отца безжалостной Гидры.
   – Но у нас уже есть контртеррористический центр.
   – КТЦ понятия не имеет о существовании «Тифона», – сказал Лернер. – Больше того, даже у нас в управлении об этом отделе известно только тем, кому это необходимо.
   – То есть этот ваш «Тифон» – вдвойне засекреченное ведомство.
   Лернер кивнул.
   – Мне понятен ход ваших мыслей: ничего подобного не было у нас со времен «Тредстуона», школы убийц. Но на то имеются веские причины. «Тифон», скажем так, явление в высшей степени противоречивое, насколько это беспокоит могущественные реакционные элементы в президентской администрации и в Конгрессе. – Он поджал губы. – Выражусь более откровенно. Линдрос создал «Тифон» с нуля. Это не подразделение нашего ведомства; по сути дела, это совершенно независимое ведомство. Линдрос настоял на том, чтобы быть полностью свободным от бюрократического контроля. Кроме того, по самой своей природе «Тифон» осуществляет свою деятельность по всему земному шару – Линдрос уже открыл отделения в Лондоне, Париже, Стамбуле, Дубае, Саудовской Аравии и еще в трех местах на Африканском роге. Главная его цель – проникнуть в террористические ячейки, чтобы уничтожить всю сеть изнутри.
   – Проникнуть в ячейки, – повторил Борн. Значит, вот что имел в виду Мартин, когда говорил ему, что, если не считать самого директора, он во всем управлении совершенно одинок. – Святая чаша Грааля контртеррористической борьбы, но пока что никому не удавалось даже приблизиться к цели.
   – Потому что во всех подобных ведомствах мусульман можно по пальцам пересчитать, а арабистов еще меньше. В ФБР из двадцати тысяч сотрудников только тридцать три человека обладают хотя бы ограниченными познаниями в арабском языке, причем ни один из них не работает в тех подразделениях Бюро, которые занимаются проблемами терроризма на территории нашей страны. И на то есть свои причины. Ведущие лица администрации по-прежнему крайне неохотно привлекают к сотрудничеству мусульман и арабистов – им просто не доверяют.
   – Глупая близорукость, – заметил Борн.
   – Однако такие люди существуют, и Линдрос потихоньку их вербовал. – Лернер поднялся из-за стола. – Итак, общее направление я вам указал. Следующей остановкой, насколько я понимаю, будет знакомство с самими сотрудниками «Тифона».
   Как и подобало вдвойне засекреченному контртеррористическому ведомству, «Тифон» скрывался глубоко под землей. Подвальные помещения здания ЦРУ были переоборудованы и заново отделаны строительной фирмой, всех до одного сотрудников которой досконально проверили на благонадежность, после чего заставили подписать конфиденциальное соглашение, которое обеспечивало им двадцатилетнее пребывание в закрытом федеральном учреждении в том случае, если жадность или глупость толкнет их нарушить молчание. А все оборудование, которое заполняло подвалы раньше, было отправлено в ссылку в пристройку.
   По пути из кабинета заместителя директора Борн на минуту заглянул в царство Анны Хельд. Вооружившись именами двух агентов, перехвативших тот самый разговор, из-за которого Мартин Линдрос отправился на противоположный конец земного шара по следу контрабандных ВИРов, он сел в кабину специального лифта, осуществлявшего прямое сообщение пятого, директорского, этажа с подвалом.
   Когда кабина, вздохнув, остановилась, на левой створке дверей ожила жидкокристаллическая панель – электронный глаз, придирчиво изучивший крошечный черный восьмиугольник, который Анна закрепила Борну на лацкане пиджака. На восьмиугольнике была нанесена цифровая кодовая комбинация, видимая только сканеру. И лишь после этого стальные двери раскрылись.
   Мартин Линдрос преобразил подвал в одно огромное пространство, заполненное мобильными рабочими станциями, от каждой из которых к потолку поднимались жгуты кабелей. Эти кабели были подвешены к специальным рельсам и могли перемещаться вместе со станциями и обслуживающим персоналом в соответствии с новыми заданиями. В дальнем конце Борн заметил несколько комнат для совещаний, отделенных от основного зала матовым стеклом, перемежающимся со стальными панелями.
   Как и подобает ведомству, названному в честь чудовища с двумя сотнями глаз, все пространство «Тифона» было заполнено мониторами. На самом деле сами стены представляли собой мозаику плоских плазменных экранов, на которые выводилось ошеломляющее разнообразие цифровых изображений: снимки поверхности Земли, полученные с разведывательных спутников, картины камер видеонаблюдения, установленных в оживленных местах, в первую очередь транспортных узлах, таких как аэропорты, автовокзалы, железнодорожные вокзалы, многоуровневые развязки автомагистралей, пригородные железнодорожные линии, станции метро самых разных городов мира – Борн узнал Нью-Йорк, Лондон, Париж, Москву. Люди всех цветов кожи, вероисповеданий и национальностей куда-то спешили, стояли в нерешительности, кого-то ждали, курили, садились и сходили с поездов и автобусов, говорили друг с другом, не обращали внимания друг на друга, не отрывали глаз от экранов портативных компьютеров, делали покупки, целовались, обнимались, бормотали себе под нос, что-то оживленно говорили в прижатые к уху сотовые телефоны, скачивали сообщения из почтового ящика и картинки с порнографических сайтов, понурые, веселые, трезвые, пьяные, накачавшиеся наркотиками; вспыхивали драки и вспыхивали щеки сладостным румянцем первого свидания. Хаос неотредактированных видеоизображений, из которого аналитикам требовалось выделить определенный рисунок, цифровые знамения, электронные предостережения.
   Судя по всему, Лернер предупредил тех двух сотрудников о приходе Борна, потому что при его появлении привлекательная молодая женщина лет тридцати с небольшим оторвалась от экрана и направилась к нему. Ее шаги не были ни слишком длинными, ни слишком короткими, ни слишком быстрыми, ни слишком медленными. Выражаясь одним словом, ее походка была анонимной. Поскольку у каждого человека своя индивидуальная походка, неповторимая, как отпечатки пальцев, это один из лучших способов выделить противника в толпе пешеходов, даже если в остальном его перевоплощение выполнено на высшем уровне.
   У женщины было сильное и гордое лицо, острый форштевень стремительного корабля, способного рассекать волны, сулящие погибель другим, не таким совершенным судам. Большие темно-голубые глаза казались драгоценными камнями в обрамлении матовой светло-коричневой кожи ее арабского лица.
   – Насколько я понимаю, вы – Сорайя Мор, – сказал Борн, – старший сотрудник, ведущий дело.
   Появившаяся на мгновение у женщины на лице улыбка тотчас же скрылась за облаком смущения и холодной резкости.
   – Вы совершенно правы, мистер Борн. Сюда, пожалуйста.
   Сорайя провела Борна через просторное, многолюдное помещение ко второй слева комнате для совещаний. Открыв дверь с матовым стеклом, она пропустила его вперед, продолжая разглядывать с тем же самым странным любопытством. Впрочем, если учесть его непростые отношения с ЦРУ, наверное, в этом не было ничего странного.
   В комнате их уже ждал мужчина, моложе Сорайи по крайней мере на несколько лет. Он был среднего роста, атлетического телосложения, с соломенными волосами и светлой кожей. Мужчина сидел за овальным стеклянным столом, работая на переносном компьютере. На экране было что-то наподобие необычайно сложного кроссворда.
   Мужчина оторвал взгляд от компьютера, только когда Сорайя кашлянула, привлекая его внимание.
   – Тим Хитнер, – не поднимаясь с места, представился он.
   Усевшись за стол вместе с двумя сотрудниками «Тифона», Борн обнаружил, что кроссворд, который пытался решить Хитнер, на самом деле представляет собой шифр – и довольно мудреный.
   – У меня чуть больше пяти часов до отлета в Лондон, – сказал Борн. – Возбуждаемые искровые разряды – расскажите мне все, что нужно о них знать.
   – Наряду с самим расщепляющимся веществом ВИРы являются наиболее строго охраняемыми объектами в мире, – начал Хитнер. – Если быть точным, в списке нашего правительства их насчитывается ровно две тысячи шестьсот сорок один.
   – Значит, эта наводка, которая вызвала такое возбуждение Линдроса, что он не смог удержаться и снова лично занялся оперативной работой, имела отношение к контрабанде ВИРов?
   Хитнер склонился к экрану компьютера, опять занявшись вскрытием шифра, поэтому рассказ продолжала Сорайя:
   – Все началось в Южной Африке. Если точнее, в Кейптауне.
   – Почему именно в Кейптауне?
   – В эпоху апартеида страна превратилась в настоящий рай для контрабандистов, в основном по необходимости. – Сорайя говорила быстро, четко, с безошибочной беспристрастностью. – Теперь, когда Южная Африка перешла в «белый список», американские производители получили возможность поставлять туда ВИРы на законном основании.
   – Затем они там «теряются», – вставил Хитнер, не отрывая взгляда от букв на экране.
   – Теряются – это то самое слово, – кивнула Сорайя. – Контрабандистов вывести труднее, чем тараканов. Как можно догадаться, по-прежнему продолжает работать разветвленная сеть с центром в Кейптауне, но сейчас эти ребята прибегают к очень изощренным методам.
   – А откуда поступила наводка? – спросил Борн.
   Не глядя на него, Сорайя протянула несколько страниц, распечатанных на компьютере.
   – Контрабандисты общаются между собой с помощью сотовых телефонов. Они пользуются «огарками», дешевыми аппаратами, которые можно приобрести в любом магазине с тарифным планом повременной оплаты. Такой телефон используется всего один день, максимум неделю, если удается заполучить другую СИМ-карту. После чего его выбрасывают и покупают новый.
   – Вы не поверите, проследить такие телефоны практически невозможно. – Тело Хитнера было напряжено. Он вкладывал все силы в раскрытие шифра. – И все же способ есть.
   – Способ есть всегда, – сказал Борн.
   – Особенно если ваш дядя работает в телефонной компании. – Украдкой бросив взгляд на Сорайю, Хитнер улыбнулся.
   Молодая женщина сохраняла ледяное выражение лица.
   – Дядя Кингсли эмигрировал в Кейптаун тридцать лет назад. По его словам, Лондон оказался для него чересчур мрачным. Ему было нужно место, полное обещаний. – Она пожала плечами. – Так или иначе, нам повезло. Мы перехватили разговор, в котором шла речь о переправке вот этой партии товара – его расшифровка приведена на второй странице. Главарь сообщает одному из своих людей, что груз не может быть отправлен по обычным каналам.
   Борн поймал на себе взгляд Хитнера, полный любопытства.
   – И самое примечательное в этой «потерявшейся» партии то, – сказал Борн, – что она совпала по времени с конкретной угрозой в адрес Соединенных Штатов.
   – Это, а также то, что контрабандист у нас в руках, – добавил Хитнер.
   Борн провел пальцем по второй странице расшифровки разговора.
   – Разумно ли было его задерживать? Не исключено, что тем самым вы спугнете его клиента.
   Сорайя покачала головой:
   – Маловероятно. Эти люди используют источник один-единственный раз, затем переходят к следующему.
   – Значит, вам известно, кто приобрел ВИРы.
   – Скажем так: у нас есть очень сильные подозрения. Вот почему Линдрос лично отправился на место.
   – Вам когда-нибудь приходилось слышать о «Дудже»? – спросил Хитнер.
   Борн обратился к своей памяти.
   – Группировке «Дуджа» приписывают по крайней мере десяток террористических актов в Иордании и Саудовской Аравии, из которых последним по времени является взрыв в соборной мечети в городе Ханакине, в девяноста милях к северо-востоку от Багдада, в результате которого погибло девяносто пять человек. Если я правильно помню, именно «Дуджу» подозревают в убийстве двух членов саудовского королевского семейства, министра иностранных дел Иордании и главы национальной безопасности Ирака, хотя никаких доказательств этого нет.
   Сорайя забрала у него расшифровку телефонного разговора.
   – Кажется невероятным, не правда ли, что столько нападений на счету всего одной группировки. Однако это действительно так. И у всех терактов есть одно общее: все они были направлены против саудовцев. В соборной мечети Ханакина происходила тайная деловая встреча с участием высокопоставленных саудовских эмиссаров. Министр иностранных дел Иордании был личным другом королевской семьи; глава иракской службы безопасности открыто выступал в поддержку Соединенных Штатов.
   – Я ознакомился с секретными материалами, – сказал Борн. – Все эти нападения были тщательно продуманы и осуществлены на высочайшем техническом уровне. В большинстве случаев это был не простой взрыв бомбы террористом-смертником; ни один из исполнителей не был схвачен. Кто стоит во главе «Дуджи»?
   Сорайя убрала листок с расшифровкой обратно в папку.
   – Его зовут Фади.
   – Фади. По-арабски «спаситель», – сказал Борн. – Несомненно, это имя он взял себе сам.
   – Все дело в том, что мы больше ничего не знаем об этом человеке, – понуро вставил Хитнер. – В том числе даже его настоящее имя.
   – И все же кое-что нам известно, – возразил Борн. – Во-первых, все акции «Дуджи» настолько тонко и тщательно спланированы, что напрашивается вывод: или этот Фади получил образование на Западе, или у него с Западом очень тесные контакты. Во-вторых, его группировка необычайно хорошо вооружена самым современным оружием, чего, как правило, нельзя сказать про другие террористические группировки исламских фундаменталистов.
   Сорайя кивнула.
   – Мы как раз прорабатываем этот аспект. «Дуджа» является представителем нового поколения террористических группировок, объединивших силы с организованной преступностью, наркоторговцами Южной Азии и Латинской Америки.
   – Если хотите знать мое мнение, – подхватил Хитнер, – заместителю директора Линдросу удалось так быстро уломать Старика одобрить создание «Тифона», поскольку он убедил его в том, что нашей первостепенной задачей будет установить, кто такой Фади, выйти на него и ликвидировать. – Он оторвал взгляд от экрана компьютера. – С каждым годом «Дуджа» становится все более сильной и более влиятельной группировкой среди мусульманских экстремистов. Наши данные показывают, что они в небывалых количествах стекаются к Фади.
   – И все же до настоящего времени ни одному контртеррористическому ведомству не удалось выйти хотя бы на первую линию, – заметила Сорайя. – И нам в том числе.
   – Впрочем, наш отдел организован совсем недавно, – добавил Хитнер.
   – Вы уже установили контакты с саудовскими спецслужбами? – спросил Борн.
   Сорайя издала горький смешок.
   – Один из наших осведомителей утверждает, что саудовцы разрабатывают ниточку, ведущую к «Дудже». Сами саудовцы это отрицают.
   Хитнер поднял взгляд.
   – Они также отрицают то, что их запасы нефти начинают истощаться.
   Закрыв папки, Сорайя аккуратно их сложила.
   – Я знаю, что в оперативной работе есть те, кто прозвал вас Хамелеоном за легендарное умение перевоплощаться. Но настоящим хамелеоном является Фади – кем бы он ни был. Хотя у нас есть заслуживающие доверия данные о том, что Фади не только осуществляет планирование операций, но и лично принимает в них самое непосредственное участие, мы до сих пор не смогли получить ни одной его фотографии.
   – Ни даже составить фоторобот, – с нескрываемым отвращением добавил Хитнер.
   Борн нахмурился.
   – Почему вы решили, что именно «Дуджа» приобрела эту партию ВИРов?
   – Нам известно, что поставщик недоговаривает о самом главном, – указал на экран компьютера Хитнер. – Вот это зашифрованное сообщение мы обнаружили в одной из пуговиц его рубашки. А «Дуджа» из всех известных нам террористических группировок единственная пользуется такими сложными шифрами.
   – Я хочу допросить этого человека.
   – Здесь у нас главная Сорайя, – сказал Хитнер. – Спросите у нее.
   Борн повернулся к молодой женщине.
   Сорайя колебалась лишь мгновение. Встав, она указала на дверь:
   – Идемте.
   Борн тоже встал:
   – Тим, распечатайте шифрованное сообщение, дайте нам пятнадцать минут и приходите.
   Оторвавшись от экрана, Хитнер, прищурившись, посмотрел на Борна, словно от того исходило яркое свечение.
   – Да я через пятнадцать минут и близко не подойду к разгадке.
   – Подойдете. – Борн открыл дверь. – По крайней мере вы всем своим видом продемонстрируете, что подошли.
   Для того чтобы попасть к камерам временного содержания, требовалось спуститься по короткой лестнице со ступеньками из перфорированных стальных листов. Разительный контраст с просторным, залитым светом рабочим помещением «Тифона», здесь было темно и тесно, словно сама земля, на которой построен Вашингтон, с крайней неохотой расставалась со своими владениями.
   Когда они спустились вниз, Борн остановил Сорайю.
   – Я вас чем-либо обидел?
   Она долго смотрела на него, словно не в силах поверить в то, что у нее перед глазами.
   – Его зовут Хирам Севик, – наконец сказала Сорайя, подчеркнуто оставляя без ответа его вопрос. – Сорок один год, женат, трое детей. Родился и вырос в Турции, в возрасте восемнадцати лет перебрался на Украину. Последние двадцать три года жил в Кейптауне. Владелец небольшой экспортно-импортной компании. По большей части бизнес законный, но, судя по всему, мистер Севик занимается совсем другими вещами. – Сорайя пожала плечами. – Быть может, у его любовницы страсть к бриллиантам, быть может, он крупно проигрывает в Интернете.
   – В нынешние времена трудно сводить концы с концами, – заметил Борн.
   Казалось, Сорайе захотелось рассмеяться, но она сдержалась.
   – Я редко работаю по правилам, – продолжал Борн. – И если я что-то говорю, все происходит именно так, как я сказал. Это понятно?
   Какое-то мгновение Сорайя смотрела ему прямо в глаза. Борну захотелось узнать, что она там хочет найти? И вообще, что с ней?
   – Мне знакомы ваши методы, – наконец ледяным тоном промолвила Сорайя.
   Севик сидел на полу в своей клетке, прислонившись к стене, и курил сигарету. Увидев, что Сорайя пришла не одна, он выпустил облако дыма и спросил:
   – Вы вызвали на помощь кавалерию или это инквизитор?
   Пока Сорайя отпирала решетчатую дверь, Борн молча смотрел на него.
   – Значит, инквизитор. – Бросив окурок на пол, Севик растоптал его каблуком. – Надо было сразу вас предупредить, что моей жене прекрасно известно про мою страсть к азартным играм – и про всех моих любовниц.
   – Я здесь не для того, чтобы вас шантажировать.
   Борн шагнул в клетку. Он ощущал у себя за спиной Сорайю, ставшую словно частью его самого. У него по затылку пробежали мурашки. Агент «Тифона» имела при себе пистолет и была готова им воспользоваться, если ситуация выйдет из-под контроля. Борн чувствовал, что его провожатая привыкла не оставлять без внимания ни одной мелочи.
   Оторвавшись от стены, Севик встал, держа руки по швам, с чуть согнутыми пальцами. Высокого роста, он обладал широкими плечами игрока в регби и золотистыми кошачьими глазами.
   – Судя по вашей отменной атлетической форме, речь идет о физическом воздействии.
   Борн обвел клетку взглядом, пытаясь прочувствовать, каково в ней находиться. Краткая вспышка чего-то не до конца вспомнившегося, приступ легкой тошноты.
   – Так я ничего не добьюсь. – Борн произнес эти слова, стараясь освободиться от неприятного ощущения.
   – Совершенно верно.
   И это не было пустой бравадой. Простая констатация факта рассказала Борну о Севике больше, чем час упорных допросов. Он остановил свой взгляд на торговце из Южной Африки.
   – И как нам решить эту дилемму? – Борн развел руками. – Вы хотите отсюда выбраться. Мне нужна информация. Все очень просто.
   С тонких губ Севика сорвался смешок.
   – Если бы все было так просто, друг мой, меня бы уже давно здесь не было.
   – Меня зовут Джейсон Борн. Сейчас ты разговариваешь со мной. Я тебе не тюремщик, не враг. – Борн помолчал. – Конечно, если только ты сам этого не хочешь.
   – У меня вряд ли возникнет такое желание, – сказал Севик. – Я о вас наслышан.
   Борн махнул рукой.
   – Тогда иди со мной.
   – Мне эта мысль совсем не нравится. – Сорайя решительно встала в дверях, отгораживая собой остальной мир.
   Борн сделал нетерпеливый жест рукой.
   Она подчеркнуто проигнорировала его.
   – Не может быть и речи о том, чтобы так грубо нарушить требования безопасности.
   – Я уже начинаю терять терпение, – сказал Борн. – Я вас предупредил. Уйдите с дороги.
   Борн и Севик направились к двери. Сорайя поднесла к уху сотовый телефон. Но она звонила не Старику, а Тиму Хитнеру.
   Несмотря на то что уже стемнело, яркий свет прожекторов превращал лужайку и петляющие по ней дорожки в оазис чистого серебра, среди которого многорукими силуэтами торчали лишенные листьев деревья. Борн шел рядом с Севиком. Сорайя Мор держалась в пяти шагах позади них, словно прилежная дуэнья. У нее на лице было написано неприкрытое недовольство, рука лежала на кобуре пистолета.
   В глубинах подземелья Борна внезапно охватило непреодолимое влечение, вспыхнувшее от мимолетного воспоминания – техника ведения допросов, которая используется в отношении тех, кто обладает особой устойчивостью перед обычными методами пыток и воздействий на чувства. Борн неожиданно для себя понял, что если Севик глотнет свежего воздуха, ощутит вокруг себя свободное пространство после пребывания в тесной клетке на протяжении многих дней, это позволит ему прочувствовать, что он выиграет, искренне ответив на вопросы Борна. И что потеряет.
   – Кому ты продал эти ВИРы? – спросил Борн.
   – Я уже говорил это той, которая идет следом за нами. Не знаю. Это был лишь голос, который я слышал по телефону.
   – И ты всегда торгуешь ВИРами по телефону? – скептически поинтересовался Борн.
   – Если речь идет о пяти миллионах – да.
   Правдоподобно, но правда ли?
   – Мужской голос или женский? – спросил Борн.
   – Мужской.
   – Произношение?
   – Британское, как я уже говорил.
   – Постарайся получше.
   – Вы что, не верите мне?
   – Я прошу тебя подумать еще раз, подумать хорошенько. Не торопись, расскажи мне все, что помнишь.
   – Я больше ничего не… – Севик остановился в тени голой декоративной яблони. – Подождите. Может быть – повторяю, может быть, в голосе был намек еще на что-то, на что-то более экзотическое, наверное, на Восточную Европу.
   – Ты много лет прожил на Украине, не так ли?
   – В самую точку. – Севик почесал щеку. – Я хочу сказать, возможно, акцент был славянским. В нем было что-то… может быть, южноукраинское. Знаете, в Одессе, это на берегу Черного моря, где я провел довольно много времени, говор несколько отличается.
   Разумеется, Борну это было известно, но он промолчал. Мысленно он отсчитывал время до того момента, как подоспеет с «расколотым» шифром Тим Хитнер.
   – Ты по-прежнему продолжаешь лгать, – сказал Борн. – Ты должен был видеть покупателя, когда он забирал товар.
   – Однако я его не видел. Я оставил ВИРы в тайнике.
   – Имея дело с голосом по телефону? Ну же, Севик, не принимай меня за дурака.
   – Но это святая правда. Этот человек назначил мне определенное время и место. Я оставил там половину партии, а час спустя вернулся за половиной от пяти миллионов. На следующий день таким же в точности способом мы завершили сделку. Я никого не видел – и, поверьте, никого и не хотел видеть.
   «И опять, – подумал Борн, – такое весьма вероятно, очень разумное решение. Если это правда».
   – Человеческие существа рождаются с чувством любопытства.
   – Возможно, и так, – кивнув, согласился Севик. – Но у меня нет ни малейшего желания умереть. Этот человек… его люди следили за тайником. Они пристрелили бы меня на месте. И вы, Борн, это прекрасно понимаете. Такая ситуация вам знакома.
   Вытряхнув из пачки сигарету, Севик угостил и Борна, но тот отказался. Южноафриканский торговец прикурил от спички из почти пустой книжечки. Заметив удивленный взгляд Борна, он сказал:
   – Поскольку поджигать в этой дыре все равно нечего, спички мне оставили.
   Борн словно услышал в голове эхо, голос, звучащий вдалеке.
   – То было тогда, теперь все будет по-другому, – сказал он, отнимая у Севика спички.
   Тот, расставшись без сопротивления с книжечкой, набрал в легкие дым и выпустил его с тихим шелестом, какой производят автомобильные покрышки, проезжающие по мокрому асфальту.
   «Поджигать в этой дыре все равно нечего». Эти слова метались у Борна в голове, словно шарики в лототроне.
   – Скажите, мистер Борн, вам когда-либо приходилось сидеть в тюрьме?
   «Поджигать в этой дыре все равно нечего». Фраза, один раз всплыв в памяти, возвращалась снова и снова, блокируя мысли и рассудок.
   Чуть ли не застонав от боли, Борн подтолкнул Севика, и они продолжили путь: Борну захотелось поскорее выйти на свет. Краем глаза он увидел спешащего к ним Тима Хитнера.
   – Вы знаете, что это такое, когда тебя лишают свободы? – Севик смахнул с нижней губы крошку табака. – Прожить всю жизнь в бедности. Быть бедным – это все равно что смотреть порнографию: попробовав один раз, уже никогда не остановиться. Понимаете, жизнь без надежды подобна наркотической зависимости. Вы не согласны?
   У Борна нестерпимо разболелась голова; каждое повторение каждого слова обрушивалось ударом молотка на внутреннюю стенку черепной коробки. С огромным трудом он понял, что Севик пытается получить хотя бы частичный контроль над ситуацией. Основополагающее правило ведения допроса заключается в том, что следователь никогда не должен отвечать ни на один, даже самый безобидный вопрос. Сделав это, он потеряет свою абсолютную власть.
   Борн нахмурился. Он собирался что-то сказать, но что именно?
   – Не заблуждайся. Мы держим тебя там, где хотим.
   – Меня? – удивленно поднял брови Севик. – Да я ничто, посредник, и только. Вам нужно найти моего покупателя. Какой вам толк от меня?
   – Нам известно, что ты можешь вывести нас на покупателя.
   – Нет, не могу. Я же говорил вам…
   Через чернильные тени и подернутый пеленой свет к ним приближался Хитнер. Что здесь делает Хитнер? Борн с трудом восстановил это в памяти под непрестанный грохот в голове. Казалось, ответ уже был у него в руке, затем выскальзывал, словно скользкая рыба, чтобы тотчас же вынырнуть снова.
   – Шифр, Севик. Мы его раскололи.
   Великолепно разыграв свою роль, подошедший Хитнер протянул Борну листок бумаги. Тот едва его не выронил, настолько его одолевал нескончаемый гул в ушах.
   – Да, заковыристая попалась штучка, – произнес запыхавшийся Хитнер. – Но мне в конце концов удалось ее причесать. Пятнадцатый алгоритм, который я применил, оказался…
   Конец его фразы превратился в пронзительный крик шока и боли: Севик воткнул ему прямо в левый глаз тлеющий кончик сигареты. В тот же самый момент он развернул Хитнера, прижимая его спиной к своей груди, и просунул ему локоть левой руки под подбородок.
   – Если кто-нибудь приблизится ко мне хотя бы на один шаг, – зловещим тоном произнес Севик, – я сверну ему шею.
   – Ты труп, я прикончу тебя прямо сейчас. – Мельком взглянув на Борна, Сорайя надвигалась на Севика, сжимая пистолет в вытянутой руке, второй поддерживая его под рукоятку. Дуло рыскало из стороны в сторону, выискивая возможность. – Севик, ты же не хочешь умереть. Подумай о своей жене и троих детях.
   Борн стоял на месте как вкопанный. Севик, увидев это, оскалился.
   – Подумай о пяти миллионах, – ответил он.
   Взгляд его золотистых глаз на мгновение метнулся к Сорайе. Но Севик уже пятился назад, прочь от нее и от Борна, крепко прижимая к груди истекающий кровью человеческий щит.
   – Бежать тебе некуда, – уже более рассудительным тоном промолвила Сорайя. – Нас со всех сторон окружают наши люди. А с ним ты быстро бежать не сможешь.
   – Я думаю о пяти миллионах. – Севик пятился прочь от них, прочь от яркого света натриевых прожекторов. Он направлялся в сторону Двадцать третьей улицы, на которой возвышалось здание Национальной академии наук.
   Там многолюдно – даже вечером полно туристов, и агентам будет очень нелегко его преследовать.
   – В тюрьму я больше не вернусь. Ни на один день.
   «Поджигать в этой дыре все равно нечего». Борну захотелось кричать. И вдруг внезапный взрыв памяти стер даже эти слова: он бежал по старинной стертой брусчатке, ему в ноздри бил ветер, пропитанный резким запахом морской соли. Ноша у него на руках стала невыносимо тяжелой. Опустив взгляд, он увидел Мари – нет, окровавленное лицо той незнакомой женщины! Кровь повсюду, она льется ручьями, а он тщетно пытается ее остановить…
   – Не будь идиотом, – говорила Севику Сорайя. – Кейптаун? Тебе ни за что не удастся спрятаться от нас. Ни там, ни где бы то ни было еще.
   Севик склонил голову набок.
   – Но посмотри, что я сделал с ним.
   – Он искалечен, но не мертв, – сквозь стиснутые зубы процедила Сорайя. – Отпусти его.
   – Только после того, как ты отдашь мне свой пистолет, – насмешливо усмехнулся Севик. – Нет? Видишь? В твоих глазах я уже труп, разве не так, а, Борн?
   Борн мучительно медленно выкарабкивался из кошмара. Он увидел, как Севик вышел на Двадцать третью улицу, волоча за собой Хитнера, словно капризного ребенка.
   В тот самый момент, когда Борн бросился на него, Севик оттолкнул на них Хитнера.
   Все остальное произошло одновременно. Хитнер отлетел вперед, едва удержавшись на ногах. Завизжал тормозами проезжавший мимо черный «Хаммер». Ехавший следом за ним трейлер, загруженный новенькими мотоциклами «Харлей-Дэвидсон», круто вильнул в сторону, избегая столкновения. Оглушительно гудя клаксоном, он чуть не врезался в красный «Лексус», водитель которого, в ужасе выкрутив руль, наскочил на две другие машины. Какую-то долю секунды казалось, что Хитнер споткнулся о бордюр тротуара, но затем у него из груди вырвался фонтан крови, и он повалился вперед, увлекаемый энергией пули.
   – О, господи, – простонала Сорайя.
   Черный «Хаммер», покачавшись на рессорах, подъехал ближе. Его переднее стекло было чуть опущено, за ним на мгновение зловеще мелькнул навинченный на дуло пистолета глушитель. Сорайя успела выпустить две пули, но тут ответный огонь вынудил их с Борном искать укрытие. Задняя дверь «Хаммера» распахнулась, и Севик нырнул внутрь. Огромная машина рванула с места еще до того, как он успел захлопнуть за собой дверь.
   Убрав пистолет, Сорайя подбежала к своему напарнику и, опустившись перед ним на корточки, положила его голову себе на колено.
   Борн, услышав в памяти отголоски выстрелов, ощутил, как он освобождается из бархатной темницы, где все вокруг было приглушенным, нечетким. Перескочив через Сорайю и распростертое тело Хитнера, он выбежал на Двадцать третью улицу, следя одним глазом за удаляющимся «Хаммером», а другим – за трейлером с мотоциклами. Водитель трейлера, придя в себя, переключил передачу, трогаясь с места. Борн рванул к прицепу, ухватился за цепь, перегородившую съездной пандус, и забрался наверх.
   Не обращая внимания на беспорядочно носящиеся мысли, он вскарабкался на платформу, на которой ровными рядами, словно солдаты на параде, стояли скованные цепями мотоциклы. Дрожащий язычок пламени, разорвавший темноту, огонь спички: прикуривая, Севик преследовал две цели. Во-первых, разумеется, он обеспечивал себя оружием. Во-вторых, подавал сигнал. Черный «Хаммер» ждал наготове. Бегство Севика было тщательно спланировано.
   Но кем? И как можно было наперед знать, где он окажется и в какой именно момент?
   Сейчас времени искать ответы не было. Борн видел «Хаммер» прямо впереди. Машина не набирала скорость, не петляла в транспортном потоке; водитель пребывал в блаженной уверенности в том, что ему удалось оторваться от погони.
   Освободив от цепи ближайший к заднему пандусу мотоцикл, Борн вскочил в седло. Где ключ зажигания? Низко нагнувшись и прикрывая огонек своим телом, Борн чиркнул спичкой из книжки, которую швырнул ему Севик. Несмотря на все меры, пламя продержалось лишь одно мгновение, и все же он успел разглядеть ключ, приклеенный скотчем к сверкающему черному бензобаку.
   Вставив ключ в замок зажигания, Борн завел мощный двигатель «Твин-кэм-88Б». Дав полный газ, он сместил вес своего тела назад. Задрав переднее колесо, мотоцикл рванул вниз по пандусу.
   Пока Борн еще находился в свободном падении, машины, ехавшие следом за трейлером, резко затормозили, опасно пойдя юзом. В момент удара об асфальт Борн наклонился вперед. Подскочив один раз, мотоцикл поймал обеими покрышками сцепление с дорогой. Под визг тормозов, среди вони паленой резины, Борн выписал крутой разворот и помчался вдогонку черному «Хаммеру».
   После мгновения тревоги, показавшегося ему бесконечно долгим, он увидел машину на запруженной транспортом площади, расположенной на пересечении Двадцать третьей улицы и Конститьюшен-авеню. Она направлялась на юг, к мемориалу Линкольна. Безошибочно узнав массивный профиль «Хаммера», Борн включил повышенную передачу и проскочил перекресток на желтый свет, петляя среди машин под новый аккомпанемент визжащих тормозов и надрывных клаксонов.
   Он неотступной тенью проследовал за «Хаммером», который свернул направо, медленно описал четверть дуги вокруг освещенного прожекторами мемориала. Это дало Борну возможность сократить разделявшее их расстояние. Когда «Хаммер» начал подниматься на Арлингтонский мемориальный мост, он дал газ и слегка подтолкнул передним колесом справа по заднему бамперу. Тяжелая машина отмахнулась от маневра мотоцикла, будто слон от мухи. Прежде чем Борн успел чуть отстать, водитель резко нажал на тормоза. Мотоцикл наткнулся на массивную заднюю часть машины, и Борн отлетел к парапету, за которым внизу чернели воды Потомака. Мчащийся прямо на него «Фольксваген», гудящий клаксоном, едва не завершил дело, начатое «Хаммером», но в самый последний момент Борну удалось удержать равновесие. Увернувшись от «Фольксвагена», он помчался следом за набирающим скорость «Хаммером», петляя между машинами.
   Над головой послышался характерный рев, и Борн, подняв взгляд, увидел черное насекомое с ярко горящими глазами: вертолет ЦРУ. Сорайя снова успела переговорить по сотовому телефону.
   Словно в ответ на его мысли, у него зазвонил сотовый телефон. Взяв аппарат, Борн услышал знакомый низкий голос Сорайи:
   – Я прямо над тобой. Посреди острова Колумбия, прямо впереди кольцевая развязка. Позаботься о том, чтобы «Хаммер» туда попал.
   Заложив вираж, Борн обогнал минивэн.
   – Что с Хитнером?
   – Тим умер из-за тебя, сукин ты сын.
   Вертолет приземлился на кольцевой развязке в центре острова. Пилот перевел двигатель на холостые обороты, и адский грохот резко утих. Черный «Хаммер» как ни в чем не бывало катил вперед. Борн, обогнув последние машины, отделявшие его от «Хаммера», снова приблизился к нему вплотную.
   Он увидел, как из вертолета выскочили Сорайя и еще двое сотрудников ЦРУ, в шлемах с забралами, вооруженные ружьями. Резко вильнув, Борн поравнялся с «Хаммером» и локтем выбил переднее левое стекло.
   – Остановись! – крикнул он. – Остановись перед развязкой, или будет открыт огонь на поражение!
   Со стороны Потомака показался второй вертолет. Накренившись вперед, он быстро приближался. Подкрепление.
   Но «Хаммер» и не думал снижать скорость. Не отрывая взгляда от дороги, Борн раскрыл кожаную сумку на багажнике. Его пальцы нащупали гаечный ключ. Он понимал, что у него будет только один шанс. Рассчитав вектор и скорость, Борн швырнул гаечный ключ. Тяжелый кусок железа попал в переднюю часть арки заднего левого колеса. Быстро вращающееся колесо, наскочив на гаечный ключ, со страшной силой швырнуло его в заднюю подвеску.
   Тотчас же «Хаммер» начал вилять из стороны в сторону, отчего гаечный ключ застрял в подвеске еще прочнее. Затем что-то хрустнуло – вероятно, лопнувшая полуось, и «Хаммер» закружился на месте. По инерции его протащило еще немного вперед и выбросило через бордюр на тротуар, где он наконец остановился. Мощный двигатель продолжал работать как часы.
   Сорайя и двое агентов, рассыпавшись в цепочку, медленно двинулись к «Хаммеру», держа ружья направленными на место водителя. Подойдя достаточно близко, Сорайя двумя прицельными выстрелами спустила передние колеса. Один из агентов сделал то же самое с задними колесами. Теперь «Хаммер» никуда не двинется отсюда до тех пор, пока грузовик ЦРУ не оттащит его на экспертизу в криминалистическую лабораторию.
   – Ну хорошо! – громко крикнула Сорайя. – А теперь выходите из машины, все до одного! Быстро из машины!
   Наблюдая за агентами, смыкавшими кольцо вокруг «Хаммера», Борн отметил, что все они в бронежилетах. После гибели Хитнера Сорайя больше не рисковала.
   Они были уже в десяти метрах от остановившейся машины, когда у Борна вдруг защипало затылок. Тут что-то было не так, но он никак не мог понять, что именно. Борн снова осмотрелся по сторонам: вроде бы все как надо; цель окружена, агенты осторожно приближаются к ней, второй вертолет застыл над головой, уровень шума нарастает по экспоненте…
   И тут до него дошло.
   «О господи!» – подумал Борн, яростно выкручивая ручку газа. Он закричал во весь голос, обращаясь к агентам, но не было никакой надежды на то, что те услышат его за ревом двух вертолетов и его собственного мотоцикла. Сорайя была впереди, подходила к водительской двери, а остальные, разойдясь в стороны, держались сзади, готовые в случае необходимости поддержать своего командира огнем.
   Все выглядело замечательно, больше того, безукоризненно, однако на самом деле это было не так.
   Склонившись к рулю, Борн направил мотоцикл к круговой развязке. Ему предстояло проехать около ста метров по прямой, проходящей чуть левее сверкающего бока «Хаммера». Оторвав правую руку от руля, он лихорадочно махал агентам, но все их внимание, как и полагается, было приковано к цели.
   Борн выкрутил газ до отказа, и низкий утробный рев мотоцикла наконец перекрыл тяжелый ритмичный гул лопастей несущего винта зависшего в воздухе вертолета. Один из агентов в конце концов обратил внимание на приближающегося Борна, увидел его отчаянные жесты. Он окликнул своего товарища, и тот, обернувшись, успел заметить мотоцикл, с ревом пронесшийся к «Хаммеру».
   Казалось, происходящая сцена взята из учебников ЦРУ, однако это было не так, потому что двигатель «Хаммера» работал на холостых оборотах, остывал, – еще пока машина ехала. Невозможно.
   Сорайя находилась меньше чем в пяти метрах от водительской двери. Она стояла пригнувшись, все ее тело было в напряжении. Увидев Борна, Сорайя широко раскрыла глаза. Он был уже совсем рядом.
   Захватив молодую женщину вытянутой правой рукой, Борн усадил ее за собой и рванул вперед. Один из агентов, распластавшихся на земле, предупредил второй вертолет, потому что тот резко взмыл вверх, уходя в усыпанную звездами ночь.
   Тиканье, которое услышал Борн, производилось вовсе не работой двигателя. Это вел свой отсчет часовой механизм.
   Взрыв разорвал «Хаммер» на части, превратив его узлы и детали в дымящуюся шрапнель, с визгом разлетевшуюся в стороны. Борн, разогнав мотоцикл до максимальной скорости, почувствовал, как руки Сорайи впились ему в ребра. Низко склонившись к рулю, он ощущал ее мягкую грудь, вжавшуюся ему в спину: молодая женщина буквально припаялась к нему. Воющий ветер обдал их жаром доменной печи; небо, на мгновение озарившееся оранжевым сиянием, тотчас же затянулось маслянистым черным дымом. Вокруг грохотал и свистел град раскаленного искореженного металла, вспахивающего землю, впивающегося в асфальт, с шипением падающего в воду.
   Джейсон Борн, чувствуя за спиной тепло прижавшейся к нему Сорайи, набирал скорость, мчась в сторону Вашингтона.

Глава 4

   Яков Сильвер и его брат вынырнули из ночной темноты в то время, когда даже такие города, как Вашингтон, пустеют или по крайней мере приобретают какой-то уныло-одинокий вид, словно голубая меланхолия прогоняет с улиц все живое. Когда они вошли в приглушенную роскошь гостиницы «Конститьюшен» на северо-восточном углу Двадцатой улицы и Ф-стрит, Томас, дежурный администратор, поспешил к ним навстречу по дорогой ковровой дорожке мимо расширяющихся кверху мраморных колонн.
   И у него была веская причина для подобной суеты. Он, как и остальные дежурные администраторы, получил от Льва Сильвера, брата Якова Сильвера, хрустящую стодолларовую бумажку, когда братья заселялись в гостиницу. Эти два еврея, торговцы бриллиантами из Амстердама, были очень богаты: тут не могло быть никаких сомнений. К братьям Сильверам следовало относиться с бесконечными вниманием и уважением, подобающими их высокому статусу.
   Томас, маленький человечек с вечно влажными ладонями, похожий на мышку, отметил, что у Якова Сильвера раскраснелось лицо, словно он только что одержал крупную победу. А работа Томаса как раз и заключалась в том, чтобы угадывать желания самых важных постояльцев гостиницы.
   – Мистер Сильвер, меня зовут Томас. Рад видеть вас, сэр, – сказал он. – Могу я что-нибудь для вас сделать?
   – Можете, Томас, – ответил Яков Сильвер. – Приготовьте бутылку лучшего шампанского, какое только у вас есть.
   – И пусть ее принесет тот пакистанец, – добавил Лев Сильвер, – как там его зовут?..
   – Омар, мистер Сильвер.
   – Ах да, Омар. Он мне нравится. Попросите его принести шампанское в номер.
   – Хорошо. – Томас согнулся в поясе, почтительно кланяясь. – Будет исполнено, мистер Сильвер.
   Он поспешил к своему столику, а братья Сильверы вошли в лифт. Обитая плюшем кабина бесшумно подняла их на пятый этаж, отведенный самым почетным гостям.
   – Ну, как все прошло? – спросил Лев Сильвер.
   И Яков Сильвер ответил:
   – Все прошло в точности так, как было запланировано.
   Закрыв за собой дверь номера люкс, он скинул с себя плащ и пиджак и направился прямиком в ванную, зажигая по дороге весь свет. За спиной в гостиной заработал телевизор. Яков Сильвер стащил промокшую от пота рубашку.
   В ванной комнате, отделанной розовым мрамором, все уже было готово.
   Раздевшись по пояс, Яков Сильвер склонился над мраморной раковиной и вынул свои золотистые глаза. Высокий, обладающий телосложением бывшего игрока в регби, он был совершенен, как олимпиец: похожий на стиральную доску упругий живот, мускулистые плечи, мощные конечности. Захлопнув пластмассовую коробочку, в которую он аккуратно уложил золотистые контактные линзы, Яков Сильвер посмотрел на себя в зеркало. За собственным отражением он увидел значительную часть номера, отделанного в кремовых и серебряных тонах. В гостиной слышалось тихое бормотание диктора Си-эн-эн. Затем телевизор переключился на канал новостей «Фокс ньюс», потом на информационный выпуск Эн-би-си.
   – Ничего, – донесся из комнаты звонкий тенор Муты ибн Азиза. Мута ибн Азиз сам выбрал себе это вымышленное имя – Лев. – Ни в одном выпуске новостей ничего нет.
   – И не будет, – сказал Яков Сильвер. – ЦРУ мастерски владеет искусством манипулирования средствами массовой информации.
   Теперь в зеркале появился сам Мута ибн Азиз, ухватившись одной рукой за дверной косяк ванной, другую держа за спиной. Черноволосый и темноглазый, с классическим семитским лицом, на котором застыла неистовая и неутолимая решимость, он был младшим братом Аббуда ибн Азиза.
   Пододвинув стул, Мута уселся напротив туалета. Взглянув на свое отражение в зеркале, он заметил:
   – Без бород мы выглядим какими-то голыми.
   – Это же Америка. – Яков Сильвер отрывисто кивнул. – Возвращайся в комнату.
   Оставшись один, он позволил себе думать, как Фади. Личину Хирама Севика Яков Сильвер отбросил в тот момент, когда они с Мутой выскочили из черного «Хаммера». Мута, как и было заранее обговорено, оставил полуавтоматический пистолет «беретта» с неуклюжим глушителем М-9СД на переднем сиденье. Выстрел его попал точно в цель, но никто и не сомневался в меткости Муты ибн Азиза.
   «Хаммер» снова рванул вперед, а они быстро скрылись из виду, забежав за угол, а затем прошли по Двадцатой улице до Ф-стрит и, подобно двум призракам, исчезли за ярко освещенным фасадом гостиницы.
   А тем временем, меньше чем в миле от них, Ахмад, оставшийся один в кабине «Хаммера», заполненной взрывчаткой «Си-4», уже принял мученическую смерть и отправился прямиком в рай. Герой, прославивший свою семью и свой народ.
   «Твоя задача заключается в том, чтобы забрать с собой как можно больше врагов», – напутствовал Ахмада Фади, когда тот добровольно вызвался принести себя в жертву. На самом деле желающих было много, и между ними не было почти никакой разницы. Положиться он мог на каждого. Фади остановил свой выбор на Ахмаде, потому что тот приходился ему двоюродным братом. Разумеется, одним из многих, но у Фади был небольшой долг перед его дядей, за который он своим решением расплатился сполна.
   Сунув руку в рот, Фади достал фарфоровые зубные коронки, с помощью которых он расширил челюсть Хирама Севика. Вымыв коронки водой с мылом, он положил их на место в твердую коробочку, в каких торговцы перевозят драгоценные камни и ювелирные украшения. Мута предусмотрительно пристроил ее на широкий край ванны, чтобы все было под рукой: ящичек с многочисленными полочками и отделениями, заполненными разнообразным театральным гримом, растворителями, резиновыми деснами, париками, цветными контактными линзами и всевозможными накладками для изменения формы носа, подбородка и ушей.
   Выдавив на широкое хлопчатобумажное полотенце растворитель, Фади тщательно смыл грим с лица, шеи и рук. Его естественная, потемневшая на солнце кожа, добрых десять дней скрытая от людских глаз, проступала полосами. Наконец он увидел в зеркале Фади таким, каким его знал. На краткий миг он стал самим собой, бесценным сокровищем, попавшим в самое логово врага. Затем они с Мутой ибн Азизом уйдут, скроются в облаках, чтобы попасть в следующее место.
   Вытерев лицо и руки полотенцем, Фади вернулся в гостиную. Мута, стоя перед телевизором, смотрел сериал «Клан Сопрано».
   – Я прихожу к выводу, что эта тварь Кармела, жена главаря, вызывает у меня омерзение, – сказал он.
   – И неудивительно. Только взгляни на ее обнаженные руки.
   Кармела стояла в открытых дверях своего неприлично огромного особняка, наблюдая за тем, как ее неприлично огромный муж забирается в неприлично огромный «Кадиллак».
   – А их дочь жила половой жизнью до замужества. Ну почему Тони не убил ее, как того требует закон? Расправившись с нею собственной рукой, он бы спас свою честь и честь своей семьи, которая теперь оказалась втоптанной в грязь. – В порыве отвращения Мута ибн Азиз шагнул к телевизору и выключил его.
   – Мы стремимся привить нашим женщинам мудрость пророка Мохаммеда и Корана, истинную веру, которая должна стать им путеводной нитью в жизни, – заметил Фади. – А эта американка – она неверная. У нее ничего нет, и сама она – ничто.
   Раздался робкий стук в дверь.
   – Это Омар, – сказал Мута. – Я займусь им сам.
   Молча кивнув, Фади скрылся в ванной.
   Пройдя по глубокому ковру, Мута открыл дверь, впуская Омара. Это был высокий, широкоплечий мужчина лет сорока, не больше, с обритой головой, быстрой улыбкой и страстью отпускать непонятные шутки. На плече он держал серебряный поднос с бутылкой шампанского в громадном ведерке, двумя фужерами и тарелкой с нарезанными фруктами. Мута отметил, что Омар заполнил собой весь дверной проем, как это было бы и с Фади, поскольку оба были приблизительно одного роста и телосложения.
   – Ваше шампанское, – торжественным тоном произнес Омар.
   Пройдя в номер, он поставил свою ношу на стеклянную крышку столика для коктейлей. Когда Омар вынимал бутылку из ведерка, кубики льда зашуршали, вызывая мурашки.
   – Я откупорю сам, – сказал Мута, забирая тяжелую бутылку шампанского у коридорного.
   Когда Омар достал кожаную книжечку с квитанциями, Мута окликнул:
   – Яков, принесли шампанское. Ты должен расписаться.
   – Скажи Омару, пусть пройдет в ванную.
   Даже после этих слов Омар посмотрел на Муту с сомнением.
   – Идите же, – на лице Муты ибн Азиза появилась обезоруживающая улыбка. – Уверяю вас, он не кусается.
   Держа кожаную книжицу перед собой, словно подношение, Омар направился на звук голоса Фади.
   Мута уронил бутылку обратно на ложе из кубиков льда. Он понятия не имел, каково шампанское на вкус, и у него не было ни малейшего желания это узнать. Услышав донесшийся из ванной резкий громкий звук, Мута с помощью пульта дистанционного управления включил телевизор и прибавил громкость. Поскольку «Клан Сопрано» уже закончился, он стал переключать каналы и остановился только тогда, когда узнал лицо Джека Николсона. Номер наполнился голосом актера.
   – Это же Джонни! – нараспев произнес Николсон в дыру в двери ванной комнаты, которую только что проделал топором.
   Омар сидел, привязанный к стулу, поставленному в ванну. Его руки были связаны за спиной. Большие, подвижные карие глаза не отрывались от Фади. На подбородке наливался отвратительный синяк.
   – Ты не еврей, – сказал на урду Омар. – Ты мусульманин.
   Не обращая на него внимания, Фади продолжал заниматься своим делом, каковым в настоящее время являлась смерть.
   – Ты мусульманин, такой же, как я, – повторил Омар. К своему собственному удивлению, ему было нисколько не страшно. Казалось, он пребывает во сне, как будто с самого своего рождения ему судьбой была предписана эта встреча. – Ну как ты можешь пойти на такое?
   – Скоро ты примешь мученическую кончину за правое дело, – также на урду ответил Фади. Отец обучил его этому языку еще в детстве. – На что же ты жалуешься?
   – Это «правое» дело, – спокойно возразил Омар, – оно твое. Оно не мое. Ислам – религия мира, а вы развязали страшную, кровавую войну, которая опустошает семьи, выкащивает целые поколения.
   – Американские террористы не оставили нам выбора. Они присосались к нашему нефтяному вымени, но и этого им недостаточно. Они хотят владеть нефтяным выменем. Поэтому они изобретают ложь и вторгаются на нашу землю. Американский президент утверждает, разумеется, лживо, что с ним разговаривал сам господь бог. Американцы возродили эпоху крестовых походов. Они стали предводителями неверных всего мира – и следом за ними идет Европа, иногда охотно, иногда помимо своей воли. Америка уподобилась огромной машине, которая катится по всему земному шару, а ее жители перемалывают в дерьмо все, что им попадается на пути. Если мы их не остановим, американцы станут нашей погибелью. Именно к этому они стремятся. Нас приперли к стене. Мы оказались втянуты против своей воли в войну, и речь теперь идет о самом нашем выживании. У нас систематически отбирают власть, силу, собственное достоинство. Сейчас американцы задумали оккупировать весь Ближний Восток.
   – Твоя речь наполнена бесконечной ненавистью.
   – Это подарок, доставшийся от американцев. Необходимо полностью очиститься от разлагающего влияния Запада.
   – Как я уже сказал, до тех пор, пока вами будет двигать одна только ненависть, вы обречены. Ослепленный ненавистью, ты видишь только тот мир, который выдумал сам.
   По всему телу Фади пробежала дрожь едва сдерживаемой ярости.
   – Я ничего не выдумывал! Я защищаю то, что нужно защищать. Ну почему ты никак не можешь увидеть, что пошатнулись устои нашего образа жизни?
   – Это ты ничего не видишь. Существуют и другие пути.
   Фади откинул голову назад. Его голос наполнился желчью:
   – Ах да, Омар, теперь ты открыл мне глаза. Я отвернусь от своего народа, от нашего прошлого. Стану таким, как ты, слугой, который ублажает упаднические прихоти изнеженных американцев и довольствуется крошками с их стола.
   – Ты видишь только то, что хочешь видеть. – Лицо Омара наполнилось печалью. – Достаточно только посмотреть на пример Израиля, и ты поймешь, чего можно добиться напряженным трудом и…
   – За спиной Израиля стоят деньги и военная мощь Америки, – прошипел ему в лицо Фади. – И еще у него есть атомная бомба.
   – Ну разумеется, ты видишь только это. Но среди израильтян много лауреатов Нобелевской премии по физике, экономике, химии, литературе. Их труды определяют развитие современной квантовой вычислительной техники, термодинамики черных дыр, теории цепей. Именно израильтяне основали такие компании, как «Паккард Белл», «Оракл», «Сэн-диск», «Аками», «Меркурий интерактив», «Чекпойнт», Ай-си-кью.
   – Ты несешь полный вздор, – устало произнес Фади.
   – Да, для тебя это вздор. Потому что ты умеешь только разрушать. А эти люди создали жизнь для себя, для своих детей, для детей своих детей. Вот образец, которому нужно следовать. Оглянись назад, помоги своему народу, дай ему образование, позволь добиться чего-нибудь в жизни.
   – Да ты просто спятил! – в бешенстве воскликнул Фади. – Этому не бывать! Никогда! Кончено!
   Он рубанул воздух рукой. В ней было зажато сверкающее лезвие, которое рассекло Омару горло от уха до уха.
   Бросив напоследок еще один взгляд на маниакально ухмыляющееся лицо Николсона, Мута ибн Азиз прошел следом за Омаром в необъятную ванную, отделанную розовым мрамором, напоминавшим, на его взгляд, освежеванную плоть. Омар был там, сидел на стуле, который поставил в ванну Мута. Склонившись над Омаром, Фади изучал его лицо, словно стараясь запечатлеть его в памяти. В предсмертных судорогах Омар зацепил ногой ящичек с гримом, опрокинув его. Повсюду валялись баночки, разбитые флаконы, накладки. Хотя это теперь не имело значения.
   – У него такой печальный вид, он как-то весь съежился, сжался, – заметил Мута.
   – Он уже вне печали, – возразил Фади. – Он вне боли и радости.
   Мута заглянул в остекленевшие глаза Омара. Расширившиеся в смерти зрачки были неподвижны.
   – Ты сделал его. Так чисто, так аккуратно.
   Фади присел на край ванны. Поколебавшись мгновение, Мута поднял с кафельного пола электрическую машинку для стрижки волос. Фади закрепил на стене с помощью присосок зеркало. Глядя в него, внимательно следя за каждым движением Муты, он стал смотреть на то, как его стригут.
   Когда работа была закончена, Фади встал. Он изучил свое отражение в зеркале над раковиной, затем снова перевел взгляд на Омара. Фади повернулся к зеркалу боком, и Мута развернул голову Омара так, чтобы была видна та же сторона. Затем другая.
   – Вот здесь еще немного… – Фади указал себе на макушку, – …там, где Омар уже начал лысеть.
   Удовлетворившись стрижкой, он стал мастерить себе нос Омара, его неровный прикус с чуть выступающими передними зубами, удлиненные мочки ушей.
   Вдвоем они сняли с Омара форменную одежду, носки, ботинки. Фади не забыл и нижнее белье, надев его на себя в первую очередь. Необходимо было добиться полной достоверности.
   – Ла ила ил-алла[2]. – Мута ухмыльнулся. – Теперь ты вылитая копия этого пакистанца-слуги.
   Фади кивнул.
   – В таком случае пора.
   Пройдя через номер, он взял поднос, принесенный Омаром. Выйдя в коридор, Фади спустился на первый этаж на служебном лифте. Достав портативный экран, он вывел на него план гостиницы. На то, чтобы отыскать помещение, где находились выключатели систем вентиляции и кондиционирования, электроснабжения и пожаротушения, ему потребовалось меньше трех минут. Проникнув внутрь, Фади вскрыл панель выключателей системы пожаротушения и заменил провода, относящиеся к пятому этажу. На первый взгляд цветная маркировка проводов покажется правильной, однако на самом деле автоматические огнетушители пятого этажа теперь были отключены.
   Фади вернулся на пятый этаж тем же путем, каким уходил. На втором этаже в служебный лифт вошла горничная, и он обратился к ней, старательно подражая голосу Омара. Горничная вышла на четвертом этаже, ничего не заподозрив.
   Возвратившись в номер Сильверов, Фади прошел в ванную. Из нижнего ящика шкафчика он достал маленький баллончик с пульверизатором и две металлические канистры с дисульфидом углерода. Содержимое одной канистры Фади вылил на гостеприимно раздвинутые колени Омара, и тотчас же воздух наполнился запахом тухлых яиц. Пройдя в спальню, он полил из второй канистры пол под окном, где оканчивалась кромка тяжелых штор. После чего Фади побрызгал на шторы из баллончика веществом, которое превратило ткань из негорючей в легковоспламеняющуюся.
   Вернувшись в гостиную, Фади спросил:
   – У тебя есть все, что нужно?
   – Я ничего не забыл, Фади.
   Нырнув в ванную, Фади поджег катализатор. В адском пекле горящего катализатора от трупа не останется буквально ничего – ни костей, ни плоти, которые можно было бы опознать. Затем под пристальным взглядом Муты Фади запалил снизу шторы, и они быстро вышли из номера. В коридоре они сразу же расстались: Мута ибн Азиз направился к лестнице, а Фади снова воспользовался служебным лифтом. Две минуты спустя он вышел из боковой двери: у Омара перекур. Через сорок три секунды к нему присоединился Мута.
   Они едва успели свернуть с Двадцатой улицы на Эйч-стрит, под защиту массивных зданий университета имени Джорджа Вашингтона, как с громоподобным ревом из окна пятого этажа гостиницы вырвалось пламя, спешащее охватить все три комнаты номера люкс Сильверов.
   Они шли по улице под аккомпанемент криков, голосов, нарастающего воя сирен. В ночной темноте расцветало мерцающее багровое зарево, пышущее жаром, – зловещие отсветы катастрофы и смерти.
   Фади и Муте ибн Азизу это зрелище было очень хорошо знакомо.
   Казалось, на противоположном конце земного шара, в совершенно другом мире, вдали от роскоши и международного терроризма, Северо-восточный сектор жил своей собственной жизнью. Здесь зрели свои, домашние катастрофы, порожденные нищетой, беспросветной бедностью, полным отсутствием гражданских прав – токсическими составляющими бытия, так хорошо знакомого Фади и Муте ибн Азизу.
   Вся территория принадлежала бандам; сильные и лишенные морали промышляли наркотиками и азартными играми. Ни одной ночи не проходило без стычек противоборствующих группировок, выясняющих между собой отношения, без перестрелок и бушующих пожаров. Ни один полицейский не осмеливался появиться здесь без мощного вооруженного прикрытия. То же самое относилось и к патрульным машинам, экипаж которых без исключения состоял из двух человек; иногда, в особенно кровавые ночи или в полнолуние, экипаж увеличивался до трех и даже до четырех копов.
   Борн и Сорайя неслись по этим зловещим улицам, погруженным в темноту. Оглянувшись, Борн уже второй раз заметил сзади черный «Камаро».
   – Мы подцепили «хвост», – бросил он через плечо.
   Сорайя даже не потрудилась обернуться.
   – Это «Тифон».
   – А ты откуда знаешь?
   Сквозь вой ветра Борн услышал характерный металлический щелчок выкинутого лезвия. Острие прижалось к его горлу.
   – Остановись у обочины, – произнесла ему в ухо Сорайя.
   – Да ты с ума сошла! Убери нож.
   Она лишь сильнее вдавила лезвие в кожу.
   – Делай, как говорю.
   – Не надо, Сорайя.
   – Это тебе нужно подумать о том, что ты наделал.
   – Я понятия не имею, о чем ты…
   Сорайя с силой ткнула его в спину.
   – Черт побери, остановись же!
   Борн послушно сбросил скорость. Черный «Камаро» с ревом приблизился к нему слева, прижимая к тротуару. Сорайя с удовлетворением отметила это, но тут Борн с силой вонзил большой палец в нервный узел у нее на внутренней стороне запястья. Ее рука непроизвольно раскрылась, Борн подхватил выпавший нож за рукоятку, закрыл его и убрал в карман.
   «Камаро», действуя строго по инструкции, обогнал мотоцикл и встал под углом к тротуару, перегораживая дорогу. Пока машина еще качалась на рессорах, открылась передняя правая дверь, и оттуда выскочил вооруженный агент. В этот момент Борн выкрутил руль. Двигатель взревел, и мотоцикл рванул вправо, через выжженную лужайку, скользнув в узкий переулок между двумя домами.
   Сзади послышались крики, звук захлопнувшейся двери, сердитый рев «Камаро», но все это было бесполезно. Переулок оказался слишком узким для машины. Она не могла преследовать мотоцикл. Конечно, можно было попытаться перехватить его с противоположной стороны, но у Борна имелся ответ и на это. Эта часть Вашингтона была ему прекрасно знакома, и он мог поспорить, что его преследователи очутились здесь в первый раз.
   С другой стороны, ему приходилось иметь дело с Сорайей. Хоть он и отобрал у нее нож, молодая женщина по-прежнему могла использовать в качестве оружия все части своего тела. Что она и сделала, с максимальной экономией движений и эффективностью. Сорайя воткнула кулаки Борну в почки, заколотила его локтем по спине и даже попыталась выцарапать ему глаз большим пальцем, несомненно желая расквитаться за то, что произошло с беднягой Тимом Хитнером.
   Все эти нападки Борн переносил с угрюмым стоицизмом, по возможности отбиваясь от Сорайи, при этом не забывая управлять мотоциклом, который ракетой несся вперед, зажатый с двух сторон грязными стенами. Наиболее частыми препятствиями, которые ему приходилось объезжать на полной скорости, были мусорные баки и валяющиеся на земле пьяные.
   Вдруг впереди, в конце переулка появились трое подростков. Двое зловеще размахивали бейсбольными битами. Третий, стоявший чуть сзади, направил на приближающийся мотоцикл пистолет.
   – Держись! – крикнул Сорайе Борн.
   Почувствовав, как молодая женщина крепко обвила его руками за талию, он откинулся назад, резко смещая центр тяжести, и одновременно до отказа выкрутил ручку газа. Переднее колесо мотоцикла оторвалось от земли. Они понеслись на бандитов, словно вставший на задние лапы лев, готовый броситься на добычу. Борн услышал звук выстрела, однако корпус мотоцикла был надежной защитой. И тотчас же они оказались в самой гуще врагов. Выхватив биту из рук юнца слева, Борн ударил ею по руке третьего бандита, и пистолет отлетел в сторону.
   Мотоцикл выскочил из переулка. Борн наклонился вперед, опуская его на два колеса как раз вовремя, чтобы сделать крутой поворот направо, на улицу, заполненную мусором и бродячими собаками, которые лаем проводили с ревом промчавшийся мимо «Харлей-Дэвидсон».
   – Ну а теперь можно выяснить… – начал было Борн.
   Он так и не закончил. Сорайя обвила ему рукой гортань, стискивая ее удушающей хваткой.

Глава 5

   – Будь ты проклят, будь ты проклят, будь ты проклят! – твердила Сорайя, словно заклинание.
   Борн с трудом ее слышал, слишком поглощенный тем, чтобы остаться в живых. Мотоцикл несся по пустынной улице на скорости сто километров в час, причем, как выяснилось, по встречной полосе. Ему удалось увернуться от мчащегося под оглушительный сигнал клаксона «Форда», водитель которого обложил его последними ругательствами. Но при этом мотоцикл зацепил «Линкольн», стоявший у противоположной обочины. Он отскочил, оставив на переднем бампере длинную царапину. Гортань Борна, практически полностью пережатая удушающим захватом Сорайи, пропускала в легкие самое минимальное количество воздуха. Перед глазами у него начинали мелькать звезды, и он то и дело отключался на несколько микросекунд.
   И тем не менее Борн осознал, что «Линкольн» ожил и, резко развернувшись на месте, помчался вдогонку за мотоциклом. А впереди надвигался огромный грузовик, перегородивший собой почти всю улицу.
   Резко рванув вперед, «Линкольн» поравнялся с мотоциклом. Непроницаемо-черное стекло опустилось, и показалось круглое лицо негра, извергающего отборные проклятия. Затем появилось ненасытное дуло обреза ружья.
   – Я тебе покажу, твою мать!
   Но прежде, чем круглолицый успел нажать на спусковой крючок, Сорайя выбросила вверх левую ногу. Мысок ботинка попал по дулу ружья. Оно резко дернулось вверх, и заряд дроби ушел в кроны деревьев, которыми была обсажена улица. Воспользовавшись этим, Борн дал полный газ и понесся прямо навстречу огромному грузовику. Увидев этот самоубийственный маневр, водитель запаниковал и выкрутил руль в сторону, одновременно переключаясь на пониженную передачу и нажимая что есть силы на тормоз. Протестующе взвыв, грузовик пошел юзом, встав поперек дороги.
   Сорайя, увидев стремительно приближающуюся смерть, закричала по-арабски. Отпустив шею Борна, она снова крепко обвила его руками за талию.
   Борн закашлял, наполняя горящие легкие сладостным воздухом, свесился вправо и заглушил двигатель за мгновение до столкновения с грузовиком.
   Крик Сорайи оборвался на середине. Упав набок, мотоцикл, в облаке искр и капель крови из разодранной правой ноги Борна, проскользнул между бешено вращающимися осями грузовика.
   Оказавшись с противоположной стороны, Борн оживил двигатель и, использовав момент инерции и совокупный вес их тел, вернул мотоцикл в вертикальное положение.
   Сорайя, слишком оглушенная, чтобы тотчас же возобновить атаку, пробормотала:
   – Остановись! Пожалуйста, остановись…
   Борн пропустил ее слова мимо ушей. Он знал, куда ехать.

   Директор ЦРУ принимал у себя в кабинете Мэттью Лернера, пришедшего с докладом об обстоятельствах бегства Хирама Севика и его бурных последствиях.
   – Если не считать Хитнера, – говорил Лернер, – потери минимальные. У двух агентов ссадины и порезы – один также получил легкую контузию при взрыве. Еще один агент пропал без вести. «Птичка» на земле получила минимальные повреждения, – он имел в виду вертолет, – а та, что висела в воздухе, вообще не пострадала.
   – Это же было людное место, – сказал Старик. – Там же в этот час полно народу, твою мать.
   – О чем только думал Борн, черт бы его побрал, когда выводил Севика на улицу?
   Директор поднял взгляд на портрет президента, висящий на стене. Напротив висел портрет его предшественника. «Твой портрет напишут только тогда, когда тебя самого повесят сушиться», – мрачно подумал он. Годы давили на него, и бывали дни – как, например, сегодня, – когда он ощущал вес каждой песчинки из песочных часов, медленно, но необратимо хоронивших его. Великан Атлас с поникшими плечами.
   Порывшись в бумагах, директор достал один листок.
   – Звонил директор Федерального бюро, мать-перемать, расследований. – Его взгляд сверлил Лернера насквозь. – И знаешь, Мэттью, что они хотели? Они хотели знать, могут ли они чем-либо нам помочь. Как тебе это нравится? Лично я просто без ума от восторга.
   Затем позвонил президент и тоже спрашивал, что за чертовщина происходит, не напали ли на нас террористы и не пора ли ему направляться в «страну Оз». – Еще одно название Защищенного центра управления, глубоко запрятанного укрытия, откуда президент и его аппарат могут руководить страной во время полномасштабного кризиса. – Я заверил его, что все находится под контролем. Но теперь этот же самый вопрос я задаю тебе, и, видит бог, мне нужен исчерпывающий ответ.
   – В конечном счете, все возвращается к Борну, – сказал Лернер, читая составленные наспех замечания, которые помощник сунул ему в руку прямо перед тем, как он отправился к директору. – Однако новейшая история ЦРУ пестрит случаями сумятиц и катастроф, в центре которых почему-то неизменно оказывается Джейсон Борн.
   Мне очень больно говорить это, но я вас предупреждал, что всего этого удалось бы избежать, если бы Мартин Линдрос оставался здесь. Мне известно, что в свое время он был хорошим оперативным агентом, но то было давно. Административные заботы быстро ослабляют звериное чутье. У Линдроса была своя епархия. Кто будет заведовать ею, если он погибнет? Провал с Севиком явился прямым следствием того, что «Тифон» остался без руководителя.
   – Да знаю я все это, черт возьми! Я рву на себе волосы при мысли, что поддался на уговоры Мартина. И началось: сначала одна за другой катастрофы на Рас-Дашане, затем вот это. По крайней мере, на этот раз Борну не удастся исчезнуть.
   Лернер покачал головой.
   – Но меня не покидает тревога, достаточно ли будет одного этого.
   – Что ты хочешь сказать?
   – Существует очень большая вероятность, что Борн приложил руку к бегству Севика.
   Брови Старика сошлись вместе.
   – У тебя есть доказательства?
   – Сейчас как раз работаю над этим, – ответил Лернер. – Но все сходится. Побег был подготовлен заранее. Подручным Севика требовалось только, чтобы его выпустили из клетки, и Борн тут им очень помог. Что-что, а если он берется за какое-то дело, его можно считать сделанным, это мы уже давно уяснили.
   Старик с силой хлопнул ладонью по столу.
   – Если это Борн стоит за побегом Севика, даю слово, что я сдеру с него кожу с живого!
   – О Борне я позабочусь.
   – Терпение, Мэттью. Пока что он нам нужен. Мы должны вернуть Мартина Линдроса, и тут Борн – наша единственная надежда. Оперативный отдел долго размышлял и в конце концов отправил следом за «Скорпионом-1» «Скорпион-2», и в результате мы потеряли обе группы.
   – Я уже говорил, что, задействовав свои связи, смогу собрать небольшую команду…
   – Вольных стрелков из числа бывших сотрудников Управления национальной безопасности, которые сейчас работают в частных компаниях. – Директор ЦРУ покачал головой. – Эта идея была мертворожденной. Я никогда не дам свое согласие на то, чтобы такая чувствительная операция была поручена банде наемников, людей, которых я не знаю, которые мне не подчиняются.
   – Но Борн – проклятие, вы же знакомы с его прошлым, и вот сейчас история повторяется снова. Он делает то, черт побери, что считает нужным, тогда, когда это его устраивает, а на все остальное ему плевать.
   – Каждое твое слово – истинная правда. Лично я терпеть не могу этого человека. Он олицетворяет собой все то, что меня научили считать смертельной угрозой такой организации, как ЦРУ. Но я твердо знаю одно: Борн предан тем, к кому привязан. А Мартин один из них. Если кто-то и может найти и вернуть его, то только Борн.
   В этот момент распахнулась дверь, и в кабинет просунула голову Анна Хельд.
   – Сэр, у нас возникли внутренние проблемы. Меня лишили допуска. Я звонила в службу электронной безопасности, и мне ответили, что это не ошибка.
   – Совершенно верно, Анна. Это часть реорганизационного плана, предложенного Мэттью. Он решил, что для той работы, которую я тебе поручаю, высшая степень допуска не нужна.
   – Но, сэр…
   – Техническому персоналу требуется допуск к одним документам, – остановил ее Лернер. – Оперативным работникам – к другим. Все чисто и аккуратно, и никаких двусмысленностей. У вас еще есть какие-нибудь вопросы, мисс Хельд?
   Анна была в бешенстве. Она посмотрела было на Старика, но сразу же поняла, что с этой стороны помощи ждать нечего. В его молчании, в его согласии Анна увидела предательство тех взаимоотношений, которые она выковывала так долго и с таким трудом. Она была полна решимости защищать себя, но понимала, что сейчас не время и не место для этого.
   Анна уже собиралась закрыть дверь, но тут у нее за спиной появился курьер из оперативного отдела. Обернувшись, она взяла у него листок бумаги и снова повернулась к директору.
   – Сэр, только что пришли данные на пропавшего агента, – сказала она.
   Настроение директора ЦРУ существенно ухудшилось за последние несколько минут.
   – Кто это? – резко спросил он.
   – Сорайя Мор, – ответила Анна.
   – Вот видите, – неумолимо промолвил Лернер, – еще одна из тех, кто был выведен из-под моей юрисдикции. Ну как я могу заниматься своим делом, когда те, кто мне совершенно не подчиняется, постоянно откалывают какие-то штучки? Все это напрямую связано с Линдросом, сэр. Если вы поручите мне командование «Тифоном» до тех пор, пока его не найдут или не будет подтверждена его гибель…
   – Сорайя вместе с Борном, – сказала своему боссу Анна Хельд, прежде чем Лернер успел произнести еще хоть слово.
   – Проклятие! – взорвался директор ЦРУ. – Как, черт побери, такое произошло?
   – Похоже, никто не знает, – ответила Анна.
   Директор ЦРУ поднялся из-за стола, его лицо побагровело от ярости.
   – Мэттью, я тоже считаю, что «Тифону» нужен временный руководитель. И сейчас этим человеком будешь ты. Иди без промедления займись этим делом.

   – Останови мотоцикл! – крикнула Борну в ухо Сорайя.
   Тот покачал головой:
   – Мы еще не успели далеко…
   – Быстро. – Она приставила ему к горлу лезвие ножа. – Я не шучу.
   Свернув в переулок, Борн подъехал к тротуару и опустил подножку. Они слезли с мотоцикла, и он повернулся к молодой женщине.
   – Итак, черт побери, что происходит?
   Ее глаза горели едва сдерживаемой яростью.
   – Ты убил Тима, сукин сын!
   – Что? Ну как ты могла подумать…
   – Это ты предупредил дружков Севика, куда его приведешь.
   – Ты с ума сошла?
   – Да? Это ведь ты предложил вывести Севика из камеры. Я пыталась тебя остановить, но…
   – Я не убивал Хитнера.
   – Тогда почему ты стоял на месте, когда его расстреляли?
   Борн промолчал, потому что у него не было ответа на этот вопрос. Он вспомнил, что в тот момент его мучили какой-то звук и – он потер лоб – сводящая с ума головная боль. Сорайя права. Бегство Севика, смерть Хитнера. Как он мог допустить все это?
   – Побег Севика был тщательно спланирован, и момент времени был выбран самый подходящий. Но как такое могло быть? – говорила Сорайя. – Откуда подручные Севика узнали, где он будет находиться? Как могли они это узнать, если только ты их не предупредил? – Она покачала головой. – Мне следовало бы внимательнее прислушиваться к рассказам о твоих художествах. Во всем управлении были всего двое, кого ты мог водить за нос: один мертв, а другой пропал без вести. Определенно, тебе нельзя доверять.
   Сделав над собой усилие, Борн вернулся к реальности.
   – Существует еще одна возможность.
   – Это было бы очень неплохо.
   – Я никому не звонил ни пока мы находились в тюрьме, ни когда вышли на улицу…
   – Ты мог подать знаки рукой – мало ли что.
   – Ты права насчет способа, но ошибаешься относительно посланника. Помнишь, как Севик зажег спичку?
   – Ну как можно такое забыть? – с горечью произнесла Сорайя.
   – Это был последний сигнал ждущему «Хаммеру».
   – Как раз об этом я и говорю: «Хаммер» уже ждал. Ты знал об этом, потому что сам все подстроил.
   – Если это моих рук дело, зачем мне рассказывать тебе об этом? Задумайся, Сорайя! Ты позвонила Хитнеру и предупредила его о том, что мы выходим на улицу. Это Хитнер связался с подручными Севика.
   Ее смех был резким и презрительным.
   – И что, затем один из подручных Севика пристрелил Тима? Зачем, черт возьми, это понадобилось?
   – Для того, чтобы полностью замести следы. Хитнер мертв, и теперь можно не опасаться, что его возьмут в оборот и заставят говорить.
   Сорайя упрямо тряхнула головой:
   – Я уже давно знала Тима. Он не предатель.
   – Как правило, Сорайя, именно такие и оказываются виновными.
   – Замолчи!
   – Быть может, он стал предателем не по своей воле. Быть может, его каким-то образом вынудили к этому.
   – Не говори больше ни одного слова про Тима. – Она угрожающе взмахнула ножом. – Ты просто пытаешься спасти свою шкуру!
   – Послушай, ты абсолютно права в том, что бегство Севика было спланировано заранее. Но я понятия не имел, где он содержится, – черт возьми, я даже не знал, что у вас в руках вообще кто-то есть, пока ты сама не сказала мне об этом за десять минут до того, как проводить меня к Севику.
   Эти слова стали для Сорайи холодным душем. Она как-то странно посмотрела на Борна – это был тот самый взгляд, которым она встретила его, когда впервые увидела его в центре «Тифона».
   – Если бы я был твоим врагом, зачем стал бы спасать тебя во время взрыва?
   Молодую женщину охватила дрожь.
   – Я и не притворяюсь, что у меня есть ответы на все вопросы…
   Борн пожал плечами.
   – Раз ты сама еще не определилась, наверное, мне не стоит еще больше сбивать тебя с толку правдой.
   Сорайя сделала глубокий вдох, широко раздувая ноздри.
   – Я не знаю, чему верить. С того самого момента, как ты пришел в «Тифон»…
   Молниеносным движением Борн вскинул руку, разоружая ее. Сорайя широко раскрыла глаза, увидев, как он возвращает ей нож, протягивая его рукояткой вперед.
   – Если бы я был твоим врагом…
   Она долго смотрела на нож, затем, переведя взгляд на Борна, взяла его и сунула в неопреновые ножны сзади на поясе.
   – Ну хорошо, итак, ты не враг. Но и Тим не был врагом. Обязательно должно быть какое-то другое объяснение.
   – В таком случае мы найдем его вместе, – сказал Борн. – Мне нужно обелить свое имя, тебе – имя Хитнера.
   – Дай мне свою правую руку, – попросила его Сорайя.
   Схватив Борна за запястье, она перевернула его руку ладонью вверх. Затем другой рукой прижала лезвие плоской стороной к кончику указательного пальца Борна.
   – Не двигайся.
   Одним умелым движением она двинула лезвие вперед, вдоль кожи. Но вместо капельки крови на пальце появился крошечный овал из полупрозрачного материала, настолько тонкий, что Борн его не замечал и не чувствовал.
   – Ну, вот и все. – Сорайя показала Борну овал в ярком свете уличного фонаря. – Эта штуковина называется НЭМ. Согласно заверениям ребят из ДАРПА[3], наноэлектронный маячок. Это устройство создано на основе нанотехнологий – оно состоит из микроскопических серверов. Именно с помощью него я так легко выследила тебя на вертолете.
   У Борна еще тогда мелькнула мысль, как вертолету ЦРУ удалось настолько быстро выйти на него, но он предположил, что летчик сначала заметил характерный силуэт «Хаммера». Он задумался: теперь ему отчетливо припомнилось, как странно посмотрел на него Тим Хитнер, протягивая страничку с расшифровкой телефонного разговора Севика. Вот каким образом ему закрепили НЭМ.
   – Сукин сын! – Борн проследил за тем, как Сорайя бросила НЭМ в маленькую пластмассовую баночку и завинтила крышку. – Значит, за мной собирались следить до самого Рас-Дашана, не так ли?
   Сорайя кивнула:
   – Приказ директора ЦРУ.
   – А я-то поверил его обещанию не сажать меня на поводок! – с горечью промолвил Борн.
   – Теперь ты спущен с поводка.
   Он кивнул.
   – Благодарю.
   – Как насчет того, чтобы отплатить мне за эту услугу?
   – И каким же образом?
   – Позволь мне помочь тебе.
   Борн решительно покачал головой.
   – Если ты действительно хорошо меня знаешь, тебе должно быть известно, что я работаю в одиночку.
   Казалось, Сорайя собиралась что-то сказать, но затем передумала.
   – Послушай, как ты сам сказал, со Стариком ты уже на ножах. Тебе понадобится кто-то внутри. Кто-то, кому ты можешь полностью доверять. – Она шагнула к мотоциклу. – Потому что тебе известно так же хорошо, как то, что мы сейчас стоим здесь, что Старик найдет способ хорошенько оттрахать тебя отсюда и до завтра.

Глава 6

   Ким Ловетт смертельно устала. Больше всего на свете ей хотелось вернуться домой, к мужу, с которым она не прожила еще и шести месяцев. Он совсем недавно переехал в тот район, где они жили, и еще не успел завести там знакомых, поэтому ему было особенно тяжело переживать частые разлуки, обусловленные работой его молодой жены.
   Усталость Ким была непреходящей. Отдел расследования пожаров округа Колумбия не знал, что такое нормированный рабочий день и выходные. В результате такие следователи, как Ким, умные, опытные и знающие свое дело, вызывались на работу в любое время дня и ночи, подобно хирургам в зоне вооруженного конфликта.
   Ким позвонили из Пожарного управления округа Колумбия, когда у нее выдалась короткая передышка в однообразной рутине бумажной работы, связанной с расследованием бесконечной череды поджогов, – в одну из тех немногих минут за последние несколько недель, когда она позволила себе подумать о своем муже, представить себе его широкие плечи, сильные руки, запах его обнаженного тела. Сладостные мечты длились недолго. Захватив чемоданчик с инструментами и принадлежностями, Ким поспешила к гостинице «Конститьюшен».
   Она включила сирену, и дорога от пересечения Вермонт-авеню и Одиннадцатой улицы до северо-восточного угла Двадцатой улицы и Ф-стрит заняла не больше семи минут. Здание гостиницы было со всех сторон окружено полицейскими и пожарными машинами, но к этому времени пожар уже был полностью побежден. Из зияющей раны в конце пятого этажа струилась вода. Кареты «Скорой помощи», приехав, тотчас же уехали, и вокруг царила нервная, хрупкая атмосфера тлеющих углей и схлынувшего адреналина, говоря словами отца Ким.
   Брандмейстер О’Грейди уже ждал ее. Выйдя из машины, Ким показала свое удостоверение и прошла за оцепление.
   – Здравствуйте, Ловетт, – проворчал О’Грейди.
   Это был крупный, грузный мужчина с короткой щеткой непокорных светлых волос и ушами, формой и размерами напоминающими два толстых ломтя свиной вырезки. Его печальные водянистые глаза настороженно наблюдали за Ким. Брандмейстер принадлежал к тому большинству, которое считало, что женщинам не место в пожарном управлении.
   – Что мы имеем?
   – Взрыв и пожар. – О’Грейди указал подбородком на зияющую рану.
   – Никто из наших не погиб, не пострадал?
   – Нет, но спасибо за то, что поинтересовались. – О’Грейди вытер лоб грязным бумажным полотенцем. – Однако по крайней мере один погибший есть – предположительно постоялец номера люкс, хотя по тем крохотным фрагментам, которые мне удалось обнаружить, уверяю вас, установить его личность будет невозможно. Кроме того, полицейские доложили, что пропал один из сотрудников. Для такого зрелищного фейерверка это немного, так что, можно считать, все обошлось благополучно.
   – Вы сказали, предположительно постоялец.
   – Совершенно точно. Пламя было необычайно жарким, и сражаться с ним было дьявольски нелегко. Вот почему мы обратились в ОРП.
   – Есть какие-нибудь мысли насчет того, что вызвало взрыв? – спросила Ким.
   – Ну, можно точно сказать, что это был не паровой котел, мать его так, – отрезал брандмейстер. Он шагнул к Ким, и от него повеяло запахом углей и горелой резины. Когда О’Грейди заговорил снова, его голос был тихим, деловым: – У вас будет около часа, после чего полиция передаст все Управлению внутренней безопасности. А вы сами знаете, что произойдет, когда эти ребята начнут топтаться на месте преступления.
   – Я все поняла, – кивнула Ким.
   – Вот и хорошо. Поднимайтесь наверх. Следователь Овертон ждет вас.
   Он удалился вперевалочку, широко расставляя ноги.
   В вестибюле гостиницы суетились полицейские и пожарные. Полицейские, устроившись в разных углах, образовав там центры притяжения, брали показания у сотрудников и постояльцев. Огнеборцы тащили свое снаряжение по почерневшему от копоти мраморному полу. Здесь царила атмосфера беспокойства и отчаяния, какая бывает в переполненном вагоне метро, застрявшем в тоннеле.
   Поднявшись на лифте, Ким вышла в обгорелый и изуродованный коридор пятого этажа, где, кроме нее, не было больше ни одной живой души. На пороге сгоревшего номера она нашла Овертона, сутулого следователя с вытянутым печальным лицом, который, прищурившись, изучал свои записи.
   – Черт побери, что здесь произошло? – спросила Ким, представившись. – Есть какие-нибудь мысли?
   – Возможно. – Следователь Овертон раскрыл блокнот. – В угловом номере люкс проживали Яков и Лев Сильверы. Братья. Торговцы бриллиантами из Амстердама. Они вернулись в гостиницу приблизительно в семь сорок пять. Это известно достоверно, потому что братья остановились на пару слов с дежурным администратором… – он перевернул страницу, – …по имени Томас. Один из них заказал бутылку шампанского, чтобы отметить какое-то событие. Больше Томас их не видел. Он клянется, что из гостиницы они не выходили.
   Они прошли в номер.
   – Вы можете сказать, что вызвало взрыв? – спросил Овертон.
   – Именно ради этого я и пришла сюда.
   Натянув перчатки из латекса, Ким принялась за работу. Прошло двадцать минут, в течение которых она исследовала эпицентр взрыва, а затем двинулась по концентрическим окружностям от него. Как правило, она исследовала образцы ковровых покрытий: если используется катализатор, скорее всего, это бывает какая-нибудь легковоспламеняющаяся жидкость на основе углеводородов, такая как скипидар, ацетон, лигроин или что-либо подобное. Два красноречивых признака: жидкость просочится в толщу ковра и даже достигнет основы. Кроме того, обязательно будет то, что в просторечии называется «пустотой» – сокращением от газовой хроматографии пустого пространства, метода, позволяющего уловить признаки выделявшихся при горении катализатора газов. Поскольку каждое вещество оставляет свой неповторимый «отпечаток пальца», с помощью «пустоты» можно определить не только то, использовался ли катализатор, но и, если использовался, какой именно.
   В данном случае, однако, пламя было такой силы, что оно сожрало и ковер, и основу. Неудивительно, что О’Грейди и его людям пришлось так помучиться.
   Ким внимательно изучала каждый кусочек металла, каждую щепочку. Открыв чемоданчик, она подвергла обгоревшие частицы мириадам тестов. Остальное Ким тщательно собрала в стеклянные емкости, закупорила их герметичными крышками и поместила в пенопластовые ниши в чемоданчике.
   – Теперь я могу с полной уверенностью заявить о том, что был использован катализатор, – сказала она, продолжая собирать улики. – Определить, какой именно, можно будет только после того, как я вернусь в лабораторию, но уже сейчас не вызывает сомнений вот что: тут речь идет о чем-то особенном. Высокая температура, степень разрушения…
   – Но взрыв… – прервал ее следователь Овертон.
   – Я не обнаружила никаких следов взрывчатого вещества, – сказала Ким. – Катализаторы обладают такой точкой воспламенения, что нередко взрываются сами по себе. Но, опять же, точный ответ я смогу дать только после того, как проведу лабораторные исследования.
   К этому времени расширяющийся круг увел ее уже достаточно далеко от места взрыва.
   Вдруг она откинулась на пятки и спросила:
   – Вы выяснили, почему не сработала система пожаротушения?
   Овертон полистал блокнот с записями.
   – Так получилось, что огнетушители включились на всех этажах за исключением этого. Спустившись в подвал, мы установили, что с системой пожаротушения кто-то поработал. Пришлось вызывать электрика, но окончательный вывод следующий: огнетушители пятого этажа были отключены.
   – Значит, все это было подстроено умышленно.
   – Яков и Лев Сильверы – евреи. Официант, принесший им шампанское, – тот самый, который исчез, – пакистанец. Вследствие чего я обязан передать ублюдка Управлению внутренней безопасности.
   Ким оторвалась от работы.
   – Вы подозреваете официанта в том, что он террорист?
   Овертон пожал плечами:
   – Лично я склоняюсь к тому, что с братьями Сильверами расправились конкуренты, но все же пусть окончательный вывод сделает УВБ.
   Ким покачала головой:
   – Для простого террориста все это слишком сложно.
   – Бриллианты навсегда.
   Она поднялась на ноги.
   – Давайте взглянем на тело.
   – Слово «тело» вряд ли подходит к тому, что у нас есть.
   Овертон провел ее в ванную, и они посмотрели на кусочки обугленных костей, разбросанные по фарфоровой ванне.
   – Нет даже скелета, – задумчиво произнесла Ловетт. Кивая собственным мыслям, она развернулась на триста шестьдесят градусов. – Итак, перед нами остатки или Якова, или Льва Сильвера. Но где второй брат?
   – А он не мог превратиться в пепел, а?
   – При такой жаре – вполне возможно, – сказала Ким. – Мне потребуется несколько дней, а то и недель, чтобы перебрать все угли в поисках пепла человеческой плоти. Но опять же не исключено, что я так ничего и не найду.
   Понимая, что Овертон уже тщательно прочесал весь номер, она тем не менее сама заглянула в каждый закуток и в каждую щелочку.
   Когда они вернулись в ванную, Овертон с беспокойством взглянул на часы.
   – Долго еще? У меня совсем нет времени.
   Ким забралась в ванну, наполненную кусочками обугленных костей.
   – Почему вы так невзлюбили Управление внутренней безопасности?
   – Да так. Просто я… – Он пожал плечами. – Я пять раз подавал заявление о приеме в УВБ. И пять раз меня заворачивали. Вот моя ставка в этом деле. Если я покажу, на что способен, в следующий раз меня обязаны будут взять.
   Ким ползала по дну ванны со своим оборудованием.
   – Здесь также присутствовал катализатор, – наконец сказала она, – как и в комнате. Понимаете, фарфор, который получается при очень высокой температуре, выносит сильное нагревание даже лучше многих металлов. – Она передвинулась на другое место. – Катализаторы тяжелые, поэтому они стекают вниз. Вот почему мы ищем их в основе ковровых покрытий и в щелях деревянного пола. В данном случае катализатор устремился в нижнюю часть ванны. То есть стек в слив.
   Ким промокнула содержание слива, проникая все глубже каждой новой губкой, которые доставала из чемоданчика. Вдруг она застыла на месте. Вытащив губку, положила ее в пакет и убрала. Затем направила в отверстие луч ксенонового фонарика.
   – Ага, а это у нас что такое?
   Ким просунула в слив пассатижи с заостренными губками. Через мгновение вытащила их обратно. Между стальными губками было зажато нечто такое, что показалось Ким и Овертону очень знакомым.
   Следователь Овертон наклонился, перевешиваясь через край ванны.
   – Это челюсти одного из братьев Сильверов.
   Ким внимательно осмотрела их, поворачивая в холодном, проникающем свете фонарика.
   – Возможно.
   Она нахмурилась. «Опять же возможно, и нет», – мысленно закончила она.

   Выкрашенный в оливковый цвет дом на Седьмой улице, в Северо-восточном секторе, внешне ничем не отличался от своих соседей: грязный, старый, отчаянно нуждающийся в новом крыльце. Справа от него торчал остов здания, более или менее сохранившийся, но все остальное давным-давно погибло при пожаре. На покосившейся веранде толпилась группа подростков; из видавшего виды приемника доносились звуки рэпа. Все это освещал одинокий гудящий фонарь, в котором давно уже требовалось заменить лампу.
   Как только мотоцикл остановился перед оливковым домом, все как один подростки выскочили из веранды, но Борн приветливо помахал им рукой. Они с Сорайей устало слезли с мотоцикла.
   Борн, не обращая внимания на разорванную правую штанину, пропитанную кровью, ткнул кулаком в кулак самого высокого из подростков.
   – Ну, как дела, Тайрон?
   – Да так, – ответил Тайрон. – Сам знаешь.
   – Познакомься, это Сорайя Мор.
   Тайрон окинул Сорайю с ног до головы взглядом больших черных глаз.
   – Дерон страшно разозлится. Ты должен был прийти один.
   – Беру все на себя, – сказал Борн. – С Дероном я все улажу.
   В этот момент входная дверь оливкового дома открылась, и на крыльцо вышел высокий стройный красивый мужчина с кожей цвета какао.
   – Джейсон, какого черта? – Нахмурившись, Дерон спустился с крыльца и направился к Борну. Он был в джинсах и хлопчатобумажной рабочей рубашке с закатанными рукавами. Его высокомерие граничило с ледяным холодом. – Ты же знаешь порядки. Ты сам установил их, еще когда имел дело с моим отцом. Никто, кроме тебя, не имеет права сюда приходить.
   Борн встал между Дероном и Сорайей.
   – У меня есть чуть больше двух часов, чтобы успеть на рейс до Лондона, – тихо промолвил он. – Я вляпался в дерьмо по самую шею. И мне нужна помощь, ее и твоя.
   Дерон приблизился большими, вялыми шагами. Когда он оказался совсем рядом, Сорайя разглядела, что у него в руке пистолет. И не простой пистолет: «магнум» 357-го калибра.
   Увидев, что она непроизвольно отступила назад, Дерон продекламировал на безукоризненном британском английском:
Ах, кто здесь? Друг иль враг, приди ко мне.
Скажи, кто победитель: Йорк иль Уорик?
К чему вопрос? Израненное тело,
И кровь, и слабость – все мне говорит,
Что прах свой должен я отдать земле
И с гибелью моей – врагам победу.

   На что Сорайя ответила:
Взгляни, кто это. – Бой теперь окончен;
Друг он иль враг, пускай ему помогут.[4]

   – Вижу, вы знакомы с Шекспиром, – улыбнулся Дерон.
   – «Король Генрих Шестой», часть третья, в школе одно из моих любимых произведений.
   – Но действительно ли окончен бой?
   – Покажи ему НЭМ, – попросил Борн.
   Сорайя протянула Дерону маленькую пластмассовую коробочку.
   Засунув «магнум» за пояс, Дерон протянул руку с изящными длинными пальцами хирурга – или вора-карманника.
   – Ага! – У него зажглись глаза. Вытащив маячок, он с любопытством его осмотрел.
   – Новейший поводок ЦРУ, – объяснил Борн. – Сорайя выковыряла этого чертенка из меня.
   – Сразу видно работу ДАРПА, – заметил он, буквально облизываясь от радости. Больше всего на свете ему нравились новые технологии.
   Пока они шли следом за хозяином к оливковому дому, Борн сообщил Сорайе, что Дерон не хирург и не вор-карманник. На самом деле он подделывал картины и в своем ремесле считался одним из лучших в мире. Специализировался Дерон на Вермеере – у него был дар воспроизводить игру света и тени, – но на самом деле он мог воспроизвести буквально все, чем и занимался за астрономические суммы. Но все до одного его клиенты утверждали, что работа Дерона стоит своих денег. Он гордился тем, что все его заказчики остаются довольны.
   Проведя своих гостей в дом, Дерон плотно закрыл входную дверь. Сорайя вздрогнула, услышав неожиданно тяжелый металлический лязг. Однако это была не обычная дверь; таковой она лишь казалась снаружи. Изнутри в теплом свете ламп блеснула стальная обшивка.
   Молодая женщина огляделась вокруг, пораженная увиденным. Прямо перед ней уходила вверх извивающаяся лестница из тигрового дуба; слева был коридор. Справа находилась просторная гостиная. Полированные деревянные полы были покрыты дорогими персидскими коврами, на стене висели шедевры мировой живописи: полотна Рембрандта, Вермеера, Ван Гога, Моне, Дега и многих других художников. Разумеется, все это были подделки, не так ли? Сорайя с любопытством осмотрела картины, и хотя она не была специалистом, все работы ей очень понравились. Несомненно, если бы она увидела их в музее или на аукционе, у нее не возникло бы сомнений в их подлинности. Сорайя присмотрелась внимательнее. Некоторые из полотен действительно были оригиналами.
   Обернувшись, она увидела, что Дерон стиснул Борна в теплых объятиях.
   – У меня до сих пор не было возможности поблагодарить тебя за то, что ты пришел на похороны, – сказал Борн. – Для меня это значило очень много. Я знаю, как ты занят.
   – Дорогой мой друг, в жизни есть вещи поважнее работы, – печально улыбнулся Дерон, – какой бы неотложной и прибыльной она ни была. – Он подтолкнул Борна к двери. – Но сначала займемся твоей ногой. Поднимись наверх, вторая дверь направо. Ты сам знаешь, что к чему. И приведи себя в порядок. Наверху ты найдешь новые шмотки. – Дерон ухмыльнулся. – У Дерона всегда лучший выбор модной одежды.
   Сорайя прошла следом за Дероном по желтому коридору, через просторную кухню в помещение, в котором, судя по всему, когда-то располагалась кладовка. Здесь на шкафчиках, накрытых крышками из нержавеющей стали, стояли компьютеры и различные непонятные электронные приборы.
   – Я знаю, что он ищет, – произнес Дерон, разговаривая сам с собой.
   Сорайя словно перестала для него существовать. Он принялся методично раскрывать шкафчики и выдвигать ящики, доставая отсюда какой-нибудь предмет, оттуда целую пригоршню.
   Молодая женщина, заглянув ему через плечо, была поражена, увидев множество всевозможных носов, ушей и зубов. Протянув руку, она взяла один нос и с любопытством осмотрела его со всех сторон.
   – Не беспокойтесь, – заметил Дерон, – все это сделано из латекса и фарфора. – Он взял нечто напоминающее зубной мост. – Однако выглядит очень правдоподобно, вы не находите? – Дерон перевернул мост обратной стороной. – Надо сказать, между протезом и вот этой штукой разницы практически никакой. Все отличие здесь, внутри. У протеза углубление очень небольшое, чтобы надеваться на сточенные зубы. А это, как видите, лишь фарфоровая оболочка, которая надевается на нормальные зубы.
   Сорайя не смогла удержаться – она надела латексный нос, и Дерон рассмеялся. Пошарив в другом ящике, он протянул ей новый нос, значительно меньших размеров. Этот действительно подошел лучше. Для большей наглядности Дерон закрепил его с помощью гримерного клея.
   – Разумеется, в реальной жизни клей нужно будет использовать другой. И еще придется наложить грим, маскируя края протеза.
   – А не возникнет никаких проблем, если, скажем, человек начнет потеть или… не знаю, ну, станет купаться?
   – Это вам не косметика от «Шанель», – рассмеялся Дерон. – Для того чтобы ее смыть, нужно воспользоваться специальным растворителем.
   Сорайя оторвала накладной нос, и как раз в этот момент вернулся Борн. Рана на ноге была обработана и забинтована; он был в новых брюках и рубашке.
   – Сорайя, нам с тобой надо поговорить, – сказал Борн.
   Они прошли на кухню и остановились у громадного холодильника из нержавеющей стали, подальше от двери в лабораторию Дерона.
   Борн повернулся к молодой женщине.
   – В мое отсутствие вы с Дероном мило провели время?
   – Ты хочешь сказать, не пытался ли он выкачать из меня какую-нибудь информацию?
   – А ты имеешь в виду, просил ли я его это сделать?
   – Верно.
   – Так вот: не просил.
   Сорайя кивнула.
   – А он и не пытался.
   Она выжидательно умолкла.
   – Не буду ходить вокруг да около. – Борн всмотрелся в ее лицо. – Вы с Тимом были близки?
   Сорайя отвела взгляд и прикусила губу.
   – А тебе какое дело? Для тебя он предатель.
   – Сорайя, выслушай меня. Предатель либо я, либо Тим. Я знаю, что это не я.
   Ее лицо оставалось подчеркнуто враждебным.
   – В таком случае скажи, зачем ты повел Севика на улицу?
   – Я хотел, чтобы он вкусил свободы, которой был лишен.
   – Вот как? Я тебе не верю.
   Борн нахмурился. Не в первый раз после смерти Мари у него мелькнула мысль, не повлияла ли каким-либо образом последняя травма на его способность рассуждать.
   – Боюсь, это правда.
   – Забудем о том, что я тебе не верю, – отрезала Сорайя. – Как ты собираешься оправдываться перед Стариком?
   – Какая разница? Старик терпеть не может вольных стрелков.
   Уставившись себе под ноги, молодая женщина покачала головой. Сделав глубокий вдох, она медленно выдохнула.
   – Это я порекомендовала Тима в «Тифон», и вот он погиб.
   Борн молчал. Он воин, чего она от него ждала? Слез и сострадания? Нет, но разве он умер бы, проявив хоть капельку чувств? Но тут Сорайя вспомнила, что у него самого недавно умерла жена, и ей тотчас же стало стыдно.
   Она кашлянула, прочищая горло, однако чувство осталось.
   – Мы с Тимом вместе учились в школе. Он был из тех ребят, над которыми вечно смеются девчонки.
   – А почему ты над ним не смеялась?
   – Я была не такой, как остальные. Я сразу же разглядела, что Тим человек добрый и ранимый. И было еще что-то. – Сорайя пожала плечами. – Тим любил рассказывать о своем детстве; он родился в сельском районе штата Небраска. Для меня это было все равно что слушать рассказы про другую страну.
   – Он не подходил для работы в «Тифоне», – резко заметил Борн.
   – Он не подходил для оперативной работы, это правда, – так же резко подтвердила Сорайя.
   Борн сунул руки в карманы.
   – Итак, что все это нам дает?
   Сорайя откликнулась на его слова так, словно он кольнул ее острием ее собственного перочинного ножа.
   – Что «все это»?
   – Мы спасли друг другу жизнь, ты дважды пыталась меня убить. Итоговая черта: мы друг другу не доверяем.
   Глаза молодой женщины, большие и влажные от навернувшихся слез, смотрели Борну прямо в лицо.
   – Я рассказала тебе про НЭМ, ты привел меня сюда, к Дерону. Тогда что ты понимаешь под доверием?
   – При задержании Севика вы его фотографировали? – помолчав, спросил Борн.
   Сорайя кивнула, замерев в ожидании завершающего удара. Что сейчас потребует от нее Борн? И что именно нужно от него ей? Разумеется, на этот вопрос ответ у нее был, но настолько болезненный, что она не могла признаться себе самой, не говоря уж о том, чтобы сказать Борну.
   – Отлично, свяжись с «Тифоном». Пусть сбросят фотографии на твой сотовый. – Он направился по коридору, и молодая женщина последовала за ним, стараясь шагать в ногу. – Затем попроси сбросить то шифрованное сообщение, которое отобрал у Севика Хитнер.
   – Ты забываешь о том, что все ЦРУ до сих пор полностью замуровано. Это относится и ко всем передачам данных.
   – Сорайя, ты сможешь достать то, о чем я прошу. Я в тебя верю.
   На мгновение у нее в глазах мелькнуло удивление, которое тотчас же бесследно исчезло, точно его не было и в помине. Они вернулись в лабораторию Дерона, Г-образное помещение, образованное из бывшей кухни и кладовки. Художественную мастерскую Дерон устроил наверху, в одной из спален, где было больше света. Сорайя связалась по телефону с «Тифоном». Дерон тем временем сидел за верстаком, изучая НЭМ.
   Во время чрезвычайного положения ни один сотрудник «Тифона», за исключением руководителя отдела, не имел доступа к оперативным данным. Сорайя понимала, что ей придется поискать в другом месте, чтобы удовлетворить просьбу Борна.
   Услышав голос Анны Хельд, она назвала себя.
   – Слушай, Анна, мне нужна твоя помощь.
   – Вот как? Ты даже не хочешь открыть, где сейчас находишься!
   – Это неважно. Никакая опасность мне не угрожает.
   – Что ж, отрадно это слышать. Почему перестал передавать сигналы маячок?
   – Не знаю. – Сорайя постаралась сохранить голос ровным. – Быть может, произошел какой-то сбой.
   – Поскольку ты по-прежнему вместе с Борном, тебе будет нетрудно это выяснить.
   – Ты что, с ума сошла? Так близко к нему я подойти не смогу.
   – И тем не менее ты просишь меня об одолжении. Я тебя слушаю.
   Сорайя изложила свою просьбу.
   Молчание. Наконец:
   – Ну почему ты никогда не просишь о чем-нибудь простом?
   – С этим я могу обращаться и к другим.
   – Тоже верно. – Затем: – Если я на этом попадусь…
   – Анна, кажется, у нас есть ниточка, ведущая к Севику, но нам нужна информация.
   – Ну хорошо, – сдалась Анна. – Но взамен ты обязательно выяснишь, что произошло с маячком. Мне необходимо будет выдать Старику хоть что-нибудь. Он жаждет крови, и я хочу позаботиться, чтобы это была не моя кровь.
   Сорайя задумалась, но так и не смогла ничего придумать. Ей придется выложить Анне что-нибудь более определенное, более правдоподобное.
   – Ну хорошо. Надеюсь, мне удастся что-нибудь придумать.
   – Вот и отлично. Да, кстати, Сорайя, во всем, что касается нового заместителя директора, я бы на твоем месте держала ухо востро. Лернер недолюбливает Линдроса и терпеть не может «Тифон».
   – Спасибо, Анна. Большое спасибо.
   …– Готово, – сообщила Сорайя. – Информация успешно перекачана.
   Забрав у нее сотовый телефон, Борн передал его Дерону. Тот неохотно оторвался от новой игрушки и, подключив телефон к компьютерной сети, загрузил файлы.
   Лицо Севика появилось на одном из множества мониторов.
   – Развлекайтесь. – С этими словами Дерон вернулся к изучению НЭМа.
   Усевшись в кресло, Борн долго всматривался в фотографии. Он чувствовал, что Сорайя стоит у него за спиной справа. У него возникло – что? – тень воспоминания. Борн потер виски, отчаянно заставляя себя вспомнить, однако лучик света погас, растворившись в темноте. Мысленно выругавшись, он вернулся к изучению лица Севика.
   В этом лице было что-то такое – не какая-то конкретная черта, а общее впечатление, – что плавало в сознании Борна тенью невидимой рыбины, скользящей у самой поверхности воды. Он увеличивал одну за другой различные области изображения лица Севика – рот, нос, бровь, висок, уши. Однако ассоциативное воспоминание лишь загонялось в самые глубины сознания. Наконец Борн дошел до глаз – до золотистых глаз. Ему показалось, что в левом есть что-то странное. Увеличив масштаб изображения, он увидел на наружном крае радужной оболочки крошечный полумесяц света. Борн еще больше увеличил масштаб, но это уже был предел разрешения, и изображение стало расплывчатым. Он стал уменьшать масштаб до тех пор, пока сияющий полумесяц снова не стал резким. Он был очень крошечным. Возможно, в нем ничего нет, – это лишь отражение света лампы. Но почему на самом краю радужной оболочки? Если бы свет отражала сама оболочка, это был бы маленький блик ближе к зрачку, там, где поверхность глазного яблока наиболее выпуклая. Однако этот полумесяц расположен с краю, там, где…
   Борн беззвучно рассмеялся.
   В этот момент у Сорайи зажужжал сотовый телефон. Молодая женщина молча выслушала звонившего, затем сказала Борну:
   – Судя по предварительному заключению криминалистов, этот «Хаммер» был доверху набит взрывчаткой.
   Борн повернулся к ней.
   – Вот почему водитель не отвечал на приказ остановиться.
   – Севик и его команда были террористами-самоубийцами.
   – Может быть, и нет. – Развернувшись к монитору, Борн указал на светлый полумесяц. – Видишь? Это отражение света от края контактной линзы, которая чуть выступает над поверхностью глазного яблока. А теперь посмотри вот сюда. Обрати внимание на крошечную золотистую точку слева на зрачке. Единственное объяснение этому – у Севика были цветные контактные линзы. – Он пристально посмотрел на Сорайю. – Зачем Севику менять свою внешность, если только на самом деле он вовсе не Севик? – Он подождал ответа. – Сорайя, что скажешь?
   – Я думаю.
   – Перевоплощение, тщательное планирование, умышленный взрыв бомбы.
   – В джунглях, – наконец задумчиво промолвила молодая женщина, – одного хамелеона может разглядеть лишь другой хамелеон.
   – Точно, – подтвердил Борн, уставившись на монитор. – Кажется, у нас в руках был не кто иной, как сам Фади.
   Еще одна пауза, на этот раз короче. Мозг Сорайи работал так напряженно, что Борн буквально это слышал.
   – В таком случае высока вероятность, что Севик не погиб при взрыве, – наконец сказала молодая женщина.
   – Я готов на это поспорить. – Борн помолчал. – У него было совсем немного времени, чтобы выбраться из «Хаммера». Я потерял машину из виду только тогда, когда заводил мотоцикл. То есть где-то до пересечения Двадцать третьей улицей с Конститьюшен-авеню.
   – Его наверняка поджидала другая машина.
   – Это можно проверить, но, если честно, я в этом сомневаюсь, – сказал Борн. Теперь ему стало понятно, почему Фади воспользовался таким заметным «Хаммером». Он хотел, чтобы сотрудники ЦРУ преследовали машину и в конце концов ее окружили. Он хотел нанести максимальный урон. – Фади никак не мог знать заранее, где именно ему потребуется помощь.
   Сорайя кивнула.
   – Я прикажу прочесать все вокруг, начиная от того места, где «Хаммер» подобрал Фади. – Она уже набрала номер «Тифона». – Две бригады начнут работу немедленно. – Отдав распоряжения, молодая женщина некоторое время молча слушала с мрачным лицом, затем окончила связь. – Джейсон, должна тебе сообщить, что у нас в конторе сгущаются тучи. Директор взбешен бегством Севика. И во всем он винит тебя.
   – Естественно, – покачал головой Борн. – Если бы не Мартин, я бы не имел больше никаких дел ни с ЦРУ, ни с «Тифоном». Но Мартин мой друг – он поверил мне, дрался за меня тогда, когда управление жаждало моей крови. И я не отвернусь от него. Однако клянусь, что я последний раз работаю на ЦРУ.

   Для Мартина Линдроса тени превратились в нижний край облаков, отраженных в застывших водах озера. Оставалось смутное ощущение боли – такую испытываешь, когда стоматолог сверлит подвергнутый заморозке зуб. Эта боль, где-то у самого горизонта, нисколько не беспокоила Линдроса. Все его внимание было поглощено форелью на крючке его удочки. Намотав леску, он поднял удилище высоко вверх, так что оно изогнулось, словно натянутый лук, затем снова намотал леску. Как и учил его отец. Только так можно вытянуть рыбину, даже самого упорного бойца. Терпение и порядок – и любая рыбина, попавшая на крючок, будет вытащена из воды.
   Казалось, тени сгущаются прямо над ним, заслоняя солнце. Усилившаяся прохлада вынудила Мартина Линдроса полностью сосредоточиться на рыбе.
   Отец научил Мартина многим вещам, помимо рыбной ловли. Человек незаурядных дарований, Оскар Линдрос в одиночку создал фирму «Волтлайн», со временем превратив ее в ведущую мировую компанию на рынке частных охранных услуг. Клиентами «Волтлайна» были транснациональные конгломераты, деловые интересы которых нередко заставляли их посылать своих сотрудников в самые неспокойные уголки земного шара. И тогда охрану этих людей обеспечивал сам Оскар Линдрос или один из его оперативников, обученных лично им.
   Перевесившись через борт лодки, Линдрос видел мелькающую под водой серебристо-радужную спину форели. Да, рыбина была большая. Больше всего того, что он вылавливал до сих пор. Несмотря на метания форели, Линдрос разглядел ее треугольную голову, раскрывающуюся и закрывающуюся костистую пасть. Он потянул удочку, и форель наполовину показалась из воды, обрызгав его с ног до головы.
   Еще в молодости у Мартина Линдроса развился интерес к разведке. Можно не говорить, что эта страсть несказанно обрадовала его отца. Поэтому Оскар Линдрос решил научить сына всему тому, что знал сам о своем тайном ремесле. И главным и первостепенным было умение выжить в плену, под пыткой. Оскар Линдрос не переставал твердить сыну, что в этом деле все зависит от сознания. Необходимо научиться полностью отключаться от окружающего мира. Затем нужно научиться отключаться от тех областей головного мозга, которые воспринимают боль. Для этого необходимо выдумать место и время и превратить все это в реальность – такую, какая только может восприниматься всеми пятью органами чувств. В эту реальность надо погрузиться и оставаться в ней столько, сколько потребуется. В противном случае или человека сломают, или он сойдет с ума.
   Именно здесь сейчас и находился Мартин Линдрос, именно здесь он и пребывал с тех самых пор, как попал в руки «Дуджи», как его привезли сюда, где теперь дергалось в судорогах его окровавленное тело.
   Там, на озере, Линдросу наконец удалось вытащить форель из воды. Рыбина трепыхалась на дне лодки, судорожно раскрывая пасть, уставившись немигающим взглядом на своего пленителя. Нагнувшись, Линдрос вытащил зазубренный крючок из жесткого хряща вокруг пасти. Сколько рыбин он уже поймал с тех пор, как попал на это озеро? Определить это было невозможно, потому что они, очутившись на дне лодки, быстро исчезали; снятая с крючка форель больше не интересовала его.
   Насадив на крючок наживку, Линдрос забросил удочку. Надо продолжать в том же духе, надо и дальше ловить рыбу. В противном случае боль, неясное облачко на горизонте, обрушится на него с яростью урагана.

   Устроившись в кресле бизнес-класса самолета, совершающего ночной рейс в Лондон, Борн поднял табличку «не беспокоить» и раскрыл полученный от Дерона портативный компьютер, оснащенный расширенной памятью и экраном сверхвысокого разрешения. Жесткий диск был заполнен новыми вещичками, которые смастерил Дерон. Пусть подделка произведений искусств позволяла ему жить безбедно; истинным призванием Дерона было изобретение всевозможных миниатюрных устройств – отсюда его интерес к НЭМу, который сейчас благополучно покоился на дне чемодана Борна.
   Дерон снабдил Борна тремя разными паспортами в дополнение к дипломатическому, выданному ЦРУ. На всех этих паспортах Борн выглядел совершенно разным человеком. С собой он взял грим, цветные контактные линзы и прочие атрибуты для изменения внешности, а также пистолет нового поколения, сделанный Дероном из пластмассы, обернутой резиной. По заверениям конструктора, выпущенная из такого пистолета резиновая пуля в кевларовой оболочке при попадании в нужную точку могла остановить бегущего слона.
   Борн вывел на экран фотографию Хирама Севика. Сколько еще личин надевал за последние годы этот гений терроризма? Наверняка видеокамеры наблюдения, установленные в общественных местах, неоднократно запечатлевали его лицо, однако он, несомненно, каждый раз выглядел по-другому. Борн посоветовал Сорайе просмотреть все видеозаписи и фотоснимки, сделанные вблизи мест атак террористов «Дуджи» непосредственно до и после них, сверяя лица заснятых на них людей с фотографией Севика, хотя у него и не было почти никакой надежды что-либо обнаружить. Его самого на протяжении многих лет постоянно фиксировали всевозможные камеры наблюдения, однако Борна это нисколько не беспокоило, потому что каждый раз Хамелеон выглядел иначе. Никто не мог обнаружить никакого сходства; он был абсолютно в этом уверен. И то же самое можно сказать про Фади, хамелеона.
   Борн долго вглядывался в лицо на экране. Наконец усталость взяла свое, и он заснул…
   Мари подходит к нему. Вокруг вымощенные булыжником улицы, обсаженные высокими акациями. В воздухе висит терпкий запах соли, словно неподалеку волнуется море. Влажный ветерок поднимает прядь волос с ушей Мари, и та вьется следом за ней, словно вымпел.
   Он обращается к Мари:
   – Ты можешь дать мне то, что я хочу. Я в тебя верю.
   В ее глазах страх, но также мужество и решимость. Мари выполнит все, о чем он ее просит, невзирая на опасность, – он в этом уверен. Он кивает на прощание, и она исчезает…
   Он оказывается на той же самой улице среди развесистых акаций, которую только что вызывал в памяти. Впереди чернеет вода. Затем он спускается вниз, паря в воздухе, словно на парашюте. Он бежит по берегу. Кругом ночь. Слева темнеет цепочка киосков. Он несет… у него в руках что-то есть. Нет, не что-то. Кто-то. Повсюду вокруг кровь, мышцы напряжены. Бледное лицо, глаза закрыты, одна щека лежит у него на левом бицепсе. Он бежит по берегу, чувствуя себя совершенно беззащитным. Он нарушил соглашение, заключенное с самим собой, и поэтому все они умрут: он, тело, которое он держит в своих руках… молодая женщина, вся в крови. Она что-то ему говорит, но он не может разобрать ни слова. Позади него слышится звук бегущих шагов, и у него мелькает мысль, отчетливая, словно луна, повисшая низко над горизонтом: «Нас предали…»

   Когда Мэттью Лернер вошел в приемную кабинета директора ЦРУ, Анна Хельд подняла взгляд не сразу. У нее не было никакой срочной работы. Больше того, в настоящий момент у нее не было вообще никакой работы, однако важно было показать Лернеру, что она занята. Мысленно Анна сравнивала приемную кабинета Старика со рвом вокруг замка, а себя саму видела зубастым хищником, плавающим в нем.
   Решив, что Лернер прождал достаточно долго, Анна оторвалась от бумаг и холодно улыбнулась.
   – Вы говорили, что директор хочет меня видеть.
   – На самом деле это я хотела вас видеть. – Встав из-за стола, Анна провела руками по бедрам, разглаживая складки, которые могли образоваться, пока она сидела. Безукоризненно ухоженные ногти сверкнули перламутром. – Не желаете чашечку кофе? – добавила она, направляясь в противоположный угол приемной.
   Лернер удивленно поднял брови.
   – А мне казалось, что вы, англичане, предпочитаете чай.
   Анна открыла дверь, предлагая ему пройти.
   – Еще одно из серии ваших заблуждений на мой счет.
   В отделанной металлом кабине лифта, спускающегося в столовую ЦРУ, воцарилась тишина. Анна смотрела прямо перед собой, в то время как Лернер, несомненно, ломал голову, что бы это могло означать.
   Столовая ЦРУ нисколько не походила на подобные заведения в других правительственных ведомствах. Здесь все звуки были приглушенными, полы застелены толстыми темно-синими коврами. Стены белые, банкетки и кресла обтянуты красной искусственной кожей. Под потолком закреплены акустические перегородки, надежно поглощавшие все звуки, в особенности голоса. По широким проходам между столиками деловито и беззвучно сновали официанты в жилетах. Одним словом, столовая ЦРУ напоминала скорее благородный клуб.
   Старший официант, сразу же узнав Анну, проводил ее вместе со спутником к круглому директорскому столику в углу, практически полностью окруженному банкеткой с высокой спинкой. Не успели Анна и Лернер занять места, как принесли кофе, после чего их оставили в полном одиночестве.
   Лернер неторопливо помешал сахар в чашечке.
   – Итак, что все это означает?
   Отпив глоток черного кофе, Анна подержала напиток во рту, словно марочное вино, затем, удовлетворившись вкусом, проглотила его и поставила чашку.
   – Пейте, Мэттью. Это настоящий эфиопский кофе. Очень крепкий и насыщенный.
   – Напоминаю вам еще об одном моем требовании, мисс Хельд. По именам у нас друг к другу не обращаются.
   – Вся проблема крепкого кофе, – продолжала Анна, не обращая внимания на его слова, – заключается в том, что он может быть довольно кислым. Избыток кислоты обратит крепость против самой себя, расстроит всю пищеварительную систему. Кислота даже способна прожечь дыру в стенке желудка. Такой кофе нужно без сожаления выбрасывать.
   Лернер откинулся назад.
   – То есть? – Он понимал, что она говорит не о кофе.
   Анна на мгновение задержала взгляд на его лице.
   – Когда вас назначили заместителем директора? Пять, шесть месяцев назад? Перемены всем даются нелегко. Но есть некоторые вещи, которые просто нельзя…
   – Переходите ближе к делу.
   Она отпила еще один глоток кофе.
   – Мэттью, очень нехорошо отзываться о Мартине Линдросе так, как это делаете вы.
   – Да? И чем же он такой особенный?
   – Если бы вы дольше проработали на своем месте, вы бы об этом не спрашивали.
   – Почему мы говорим о Линдросе? Высока вероятность, что его больше нет в живых.
   – Этого никто не знает, – отрезала Анна.
   – В любом случае, мисс Хельд, мы ведь на самом деле говорим не о его владениях, ведь так?
   Не сдержавшись, Анна вспыхнула.
   – У вас не было никаких оснований понижать мою степень допуска.
   – Что бы вы ни думали о правах, вытекающих из вашей должности, это не так. Вы не более чем одна из обслуживающего персонала.
   – Я являюсь правой рукой директора ЦРУ. Если ему требуется какая-то информация, я ее добываю.
   – Я перевожу О’Рейли из оперативного отдела. Отныне он будет проводить для Старика все изыскания. – Лернер вздохнул. – Вижу выражение вашего лица. Не принимайте это как личную обиду. Таковы общие требования. Кроме того, если к вам будут относиться по-особенному, остальным сотрудникам это не понравится. А обида порождает недоверие, чего мы не можем допустить ни в коем случае. – Он отодвинул чашку с кофе. – Хотите верьте, мисс Хельд, хотите нет, но управление медленно умирает. На протяжении вот уже многих лет. Ему необходимо сделать клизму. И я и есть эта клизма.
   – Мартин Линдрос как раз занимался возрождением управления, – ледяным тоном промолвила Анна.
   – Назначение Линдроса было одной из слабостей Старика. То, что предлагал он, было в корне неправильно. – Усмехнувшись, Лернер встал. – Да, и еще одно. Впредь больше никогда меня не обманывайте. Вспомогательному персоналу не позволяется заставлять заместителя директора тратить время на кофе и обмен мнениями.

   Ким Ловетт работала в своей лаборатории центрального управления ОРП на Вермонт-авеню. Приближалась решающая стадия тестов. Предстояло перенести остатки твердого вещества, собранного в номере люкс на пятом этаже гостиницы «Конститьюшен», из герметично закупоренных пробирок в газовый хроматограф. Теория гласила следующее: поскольку все известные катализаторы горения являются летучими жидкими углеводородами, выделяющиеся газы нередко остаются на месте пожара в течение нескольких часов. Задача заключается в том, чтобы уловить газы, осевшие в порах твердого вещества, которое было пропитано катализатором: в кусочках обугленного дерева, в ковровых волокнах, в крупицах цементного раствора, выловленных Ким с помощью стоматологической иглы. Затем будет снята хроматограмма всех газов – определяющим фактором станет точка кипения, индивидуальная для каждого вещества. Таким образом будет получен неповторимый «отпечаток пальца» катализатора.
   Протыкая длинной иглой крышку каждой пробирки, Ким всасывала газ, образовавшийся над поверхностью твердого вещества, после чего впрыскивала его в цилиндр газового хроматографа, избегая контакта с воздухом. Убедившись в том, что прибор настроен правильно, она щелкнула тумблером, начиная процесс разделения и анализа.
   Ким записывала данные о дате, времени и номере исследуемого образца, когда дверь в лабораторию распахнулась. Обернувшись, она увидела следователя Овертона. Он был в болотно-сером плаще и держал в руках два бумажных стаканчика с кофе. Один из них Овертон поставил перед Ким. Та его поблагодарила.
   Следователь выглядел еще более угрюмым, чем прежде.
   – Какие новости?
   Ким с наслаждением пропустила сладкий, обжигающий напиток через рот и горло.
   – Через минуту нам будет известно, какой именно катализатор был использован.
   – И как это мне поможет?
   – По-моему, вы собирались передать это дело в Управление внутренней безопасности?
   – Небывалые ублюдки. Сегодня утром двое заявились в кабинет к моему начальнику и потребовали, чтобы я передал им все свои записи, – обиженным тоном произнес Овертон. – Хотя нельзя сказать, что я этого не ждал. Поэтому я загодя приготовил еще один комплект, поскольку я намереваюсь сам расколоть это дело и швырнуть его им в лицо.
   Прозвучал сигнал.
   – Ну вот и все. – Ким развернулась в кресле. – Результаты готовы. – Она всмотрелась в распечатку, выданную хроматографом. – Дисульфид углерода. – Молодая женщина кивнула. – Очень любопытно. Как правило, при поджогах такой катализатор не используется.
   – Тогда почему сейчас был выбран именно он?
   – Хороший вопрос. Мое предположение: потому что он при горении выделяет больше тепла и предел взрываемости у него пятьдесят процентов – значительно выше, чем у других катализаторов. – Ким снова развернулась в кресле. – Если помните, я обнаружила следы катализаторов в двух местах – в ванной и под окнами. Это меня заинтересовало, и сейчас у меня есть ответ, чем это было вызвано. Хроматограф выдал мне две разные распечатки. В ванной был использован только дисульфид углерода. Но в другом месте, в спальне под окном, я обнаружила иное вещество, весьма сложное и необычное.
   – Какое?
   – Это не взрывчатка. Нечто более странное. Мне пришлось провести кое-какие тесты, но в конце концов я пришла к выводу, что речь идет об углеводородном соединении, которое разрушает специальные противопожарные вещества, замедляющие распространение огня. Вот чем объясняется то, что шторы мгновенно занялись пламенем, вот чем объясняется то, что сразу же прогремел взрыв, выбивший стекла. Это обеспечило доступ в комнату кислорода, поддерживающего горение, а в сочетании с отключенной системой пожаротушения максимальный ущерб от пожара за минимальное время был практически обеспечен.
   – Вот почему нам не осталось ничего, даже нетронутого скелета или челюстей, по которым можно было бы достоверно опознать труп. – Овертон задумчиво почесал сизую щетину на подбородке. – Преступники подумали обо всем, так?
   – Быть может, не совсем. – Ким протянула две фарфоровые челюсти, извлеченные из слива ванны. Она очистила их от копоти и пепла, и теперь челюсти блестели, словно слоновая кость.
   – Верно, – согласился Овертон. – По нашим каналам в Амстердаме мы попробуем выяснить, не было ли у Якова или Льва Сильверов зубного моста. Если был, тогда мы сможем установить личность погибшего.
   – Видите ли, все дело в том, – сказала Ким, – что, как мне кажется, это совсем не зубной мост.
   Выхватив кусок фарфора у нее из руки, Овертон пристально изучил его в ярком свете лампы, но так и не обнаружил ничего необычного.
   – А что же это такое?
   – Я позвоню своей подруге. Быть может, она сумеет ответить на этот вопрос.
   – О, вот как? И чем же занимается ваша подруга?
   Ким посмотрела ему в лицо.
   – Она работает в разведке.

   Борн перелетел из Лондона в Аддис-Абебу, из Аддис-Абебы в Джибути. В дороге он почти не отдыхал, а спал еще меньше. Все его внимание было поглощено изучением всех шагов Линдроса. Эту информацию передала ему Сорайя. К несчастью, подробности оказались минимальными. В чем, впрочем, не было ничего удивительного. Линдрос шел по следу самой страшной террористической группировки в мире. Поддерживать связь в такой ситуации крайне трудно; кроме того, это могло сказаться на проблемах безопасности.
   Какое-то время Борн посвящал усвоению информации, а в перерывах снова и снова просматривал видеосюжеты, которые Анна Хельд перекачала на сотовый телефон Сорайи. Теперь все эти файлы находились на портативном компьютере Борна. Особое внимание он уделял попыткам Тима Хитнера расколоть шифр, который был обнаружен при обыске Севика. Однако теперь у Борна возникал новый вопрос: шла ли речь о настоящем зашифрованном сообщении или же оно было зачем-то специально подброшено, чтобы его обнаружили и дешифровали? Перед ним открывался запутанный лабиринт взаимоисключающих предположений. Отныне каждый шаг таил в себе опасность. Одна-единственная ложная гипотеза могла засосать, подобно зыбучим пескам.
   Как раз тогда Борн осознал, что он столкнулся с врагом необычайно коварным и хитрым, обладающим железной волей, с которым мог сравниться разве что только его заклятый соперник Карлос.
   Борн на минуту закрыл глаза, и тотчас же из памяти всплыл образ Мари. Жена была той самой незыблемой скалой, которая помогла ему выдержать мучительные испытания, свалившиеся на него в прошлом. Но Мари больше нет. С каждым уходящим днем Борн чувствовал, что ее образ тускнеет. Он пытался за него ухватиться, однако та его часть, которая олицетворяла Джейсона Борна, не знала пощады; она не позволяла задерживать внимание на сентиментальности, на горе и отчаянии. Все эти чувства оставались в его сердце, но это были лишь тени, которые сдерживали невероятное умение сосредоточиться, свойственное Борну, и неумолимая необходимость решить смертельно опасную задачу, справиться с которой не мог больше никто. Разумеется, Борн сознавал, в чем заключается живительный родник его необычайных способностей; он знал это еще до того, как доктор Сандерленд так сжато подвел итог: им движет жгучая необходимость раскрыть загадку того, кто он такой.
   В Джибути Борна уже ждал вертолет ЦРУ, заправленный и готовый к вылету. Сквозь влажный, бурлящий ветер Борн пробежал к винтокрылой машине по мокрому бетону под сердитыми небесами, заполненными рваными тучами, и забрался в кабину. Шли уже третьи сутки с тех пор, как он покинул Вашингтон. У него онемели руки и ноги, мышцы превратились в напряженные канаты. Борн изнывал от желания действовать, и его нисколько не радовал предстоящий четырехчасовой перелет до склонов Рас-Дашана.
   Ему подали завтрак на стальном подносе, и не успел вертолет подняться в воздух, как Борн набросился на еду. Однако он не чувствовал вкуса того, что ел, и ничего не видел вокруг, ибо оставался полностью погруженным в самого себя. В тысячный раз Борн исследовал шифр Фади, стараясь взглянуть на него в целом, потому что алгоритм, предложенный Тимом Хитнером, завел его в никуда. Если Фади действительно завербовал Хитнера – а никакого другого разумного объяснения Борн не видел, – у Хитнера не было никаких мотивов действительно пытаться вскрыть шифр. Вот почему Борну были нужны и сама шифрованная записка, и результаты работы Хитнера. Если бы он увидел, что на самом деле Хитнер лишь делал вид, что вскрывает шифр, это явилось бы доказательством его виновности. Но, разумеется, и в этом случае не было бы ответа на вопрос, не является ли записка умело состряпанной фальшивкой, направленной на то, чтобы сбить «Тифон» с толку и направить его в ложную сторону.
   К несчастью, Борн так и не смог приблизиться к раскрытию алгоритма шифрования и даже не определил, шел ли Хитнер по правильному следу. Он провел две беспокойные ночи, наполненные не сновидениями, а осколками воспоминаний. Его расстроило то, что лечение, проведенное доктором Сандерлендом, имело такой непродолжительный эффект; с другой стороны, его ведь об этом предупреждали. Страшнее, и намного, было ощущение надвигающейся катастрофы. Все осколки вращались вокруг высоких, развесистых акаций, соленого запаха морской воды, отчаянного бега по песку. Причем угроза нависала не только над самим Борном, но и еще над кем-то другим. Он безжалостно нарушил одно из своих основополагающих правил, и теперь приближался час расплаты. Что-то сдвинуло с места эту цепочку осколков памяти, и Борна не покидало чувство, что именно в этом кроется ключ к пониманию того, что произошло с ним раньше. Его сводило с ума то, что он лишен – по крайней мере частично – доступа к своему прошлому. Его жизнь представляет собой чистую грифельную доску, каждый день похож на тот, когда он только появился на свет. Он лишен информации – жизненно важной информации. Как он сможет начать узнавать себя, если у него отнято собственное прошлое?
   Вертолет, поднявшись ввысь, пронзил толстый слой облаков и полетел на северо-запад, направляясь к горному хребту Сымен. Расправившись с завтраком, Борн переоделся в специальный термокостюм и обул высокие ботинки на сверхтолстой подошве, утыканной стальными шипами, способными держать на льду и каменистой почве.
   Уставившись в изогнутый плексиглас лобового стекла, Борн снова погрузился мыслями внутрь себя, на этот раз вернувшись к своему другу Мартину Линдросу. Он познакомился с Линдросом после того, как был обнаружен убитым его бывший наставник Алекс Конклин. Тогда именно Линдрос вступился за Борна, поверил ему, в то время как Старик развернул за ним охоту по всему земному шару. С тех самых пор Линдрос оставался надежной опорой Борна в недрах ЦРУ. Борн тряхнул головой. Что бы ни произошло с Линдросом, жив он или мертв, Борн был полон решимости разыскать друга.
   Чуть больше чем через час вертолет подлетел к северным отрогам Рас-Дашана. Ослепительное солнце отбрасывало острые, как бритва, тени на склоны горы, одиноко поднимающейся над бурлящим морем облаков, в прорехах между которыми время от времени можно было разглядеть стервятников, парящих в восходящих воздушных потоках.
   Борн застыл справа от Девиса, пилота вертолета. Вдруг молодой летчик указал вниз. Там, на подушке из свежевыпавшего снега, лежали обломки обоих «Чинуков» – обгорелые, стальная обшивка содрана с остова и искорежена, словно вертолеты вскрыл огромным консервным ножом демон-маньяк.
   – Повреждения соответствуют попаданию ракет класса «земля – воздух», – заметил Девис.
   Значит, Сорайя была права. Это оружие очень дорогое, такую высокую стоимость может оплатить только союз с организованной преступностью. Вертолет подлетел ближе, и Борн внимательно всмотрелся вниз.
   – Но есть кое-какие отличия. Тот «Чинук», что слева…
   – Судя по тому, что осталось от опознавательных знаков, этот вертолет перевозил группу «Скорпион-1».
   – Взгляните на несущие винты. Похоже, этот вертолет был сбит при взлете. А второй «Чинук» ударился о землю с большой силой. Судя по всему, он был сбит при заходе на посадку.
   Девис кивнул:
   – Согласен. Да, повстанцы хорошо вооружены, с этим не поспоришь. Очень странно для этой забытой богом дыры.
   Борн не смог ничего возразить.
   Достав полевой бинокль, он попросил Девиса облететь вокруг места крушения двух вертолетов. Как только в фокусе показалась земля, Борна охватило чувство того, что все это он уже видел. Он уже бывал на этом склоне Рас-Дашана, в этом не было никаких сомнений. Но когда? И почему? Так, например, ему было известно, где искать скрывающихся врагов. Отдавая приказы летчику, Борн обследовал все расселины и скалы, все укромные места вокруг места высадки.
   Ему также было известно, что Рас-Дашан, высочайшая вершина горной цепи Сымен, находится на землях амхарцев, одного из девяти народов, населяющих Эфиопию. Амхарцы составляют тридцать процентов населения страны. Амхарский язык является государственным языком Эфиопии. После арабского он является вторым в мире по распространенности из группы семито-хамитских языков.
   Борн был знаком с укладом жизни племен амхарских горцев. Ни у одного из них не было финансовых и технических средств, для того чтобы причинить такие повреждения сбитым вертолетам.
   – Тех, кто это сделал, здесь больше нет. Садимся.
   Девис посадил вертолет немного севернее обломков. Шасси чуть скользнуло в сторону по наледи, скрытой слоем свежего снега, но летчик быстро выровнял машину. Как только вертолет замер на твердой земле, Девис протянул Борну спутниковый телефон. Только этот аппарат, размерами чуть больше обычного сотового телефона, и мог обеспечивать связь в этом отдаленном горном районе, где обычные сигналы Джи-эс-эм были недоступны.
   – Оставайтесь здесь, – сказал Борн, увидев, что летчик отстегивает ремень. – Что бы ни случилось, ждите меня. Я буду выходить на связь каждые два часа. Если от меня не будет никаких вестей в течение шести часов, вы отсюда улетаете.
   – Так не получится, сэр. Я еще ни разу никого не бросал.
   – На этот раз все будет по-другому. – Борн стиснул молодому летчику плечо. – Ты ни при каких обстоятельствах не должен идти следом за мной, это понятно?
   Девис не скрывал своего огорчения.
   – Так точно, сэр.
   Достав штурмовую винтовку, он открыл дверцу. В вертолет ворвался пронизывающий холод.
   – Хочешь чем-нибудь заняться? Держи под прицелом вход в пещеру. Увидишь что-нибудь движущееся, стреляй без предупреждения. Вопросы будем задавать потом.
   Борн соскочил на землю. Здесь было очень холодно. Высокогорные плато Рас-Дашана зимой не самое гостеприимное место. Снегу навалило довольно много, но он был настолько сухой, что непрерывный ветер гонял его из стороны в сторону, наметая снежные горы, размерами соизмеримые с барханами Сахары. В других местах снег был сдут начисто, и открывались пятна выжженной травы, из которой торчали неровные зазубренные скалы, похожие на гнилые зубы старика.
   Хотя Борн тщательно осмотрел место с воздуха, облетев его вокруг, к обломкам двух «Чинуков» он приближался осторожно. Больше всего его беспокоила пещера. В ней могло таиться как хорошее – раненые, выжившие в одной из катастроф, – так и плохое, а именно бойцы той самой террористической группы, которая расправилась с двумя подразделениями «Скорпион».
   Приблизившись к вертолетам, Борн разглядел внутри тела – на самом деле не более чем превратившиеся в уголь скелеты с уцелевшими кое-где клочками опаленных волос. Он подавил желание сразу же заняться поисками останков Линдроса. Первым делом необходимо обеспечить безопасность.
   Борн беспрепятственно добрался до входа в пещеру. Ветер, скользя сквозь каменные пальцы, издавал пугающий, жуткий вой, напоминающий крик человека под пытками. Черный зев пещеры бросал вызов, приглашая войти. Мгновение Борн стоял, прижимаясь к леденящей поверхности скалы, дыша глубоко и размеренно. Затем прыгнул в темноту, падая на землю и перекатываясь.
   Включив мощный фонарик, Борн направил луч в ниши и углы, где могли бы скрываться затаившиеся в засаде. Никого. Поднявшись на ноги, Борн шагнул вперед и тотчас же резко застыл на месте, раздувая ноздри.
   Когда-то давно в Египте местный проводник вел его по подземному лабиринту. И там он впервые ощутил этот запах, одновременно сладковатый и терпкий, непохожий на все то, с чем ему приходилось сталкиваться до этого. Когда Борн высказал вслух свой вопрос, проводник секунд на десять включил фонарик на батарейках, и Борн увидел высушенные тела, ожидающие погребения. Темная кожа была натянута, словно барабан.
   – Ты чувствуешь запах человеческой плоти, в которой больше не осталось жидкости, – объяснил проводник, выключая фонарик.
   Именно этот запах ощущал сейчас Борн в этой пещере, глубоко вонзившейся в северный склон Рас-Дашана. Запах иссушенной человеческой плоти и чего-то еще: тошнотворное зловоние разложения, загнанное в дальний угол пещеры, подобно болотному газу.
   Водя перед собой ярким лучом света, Борн двинулся вперед. Под ногами у него что-то громко хрустнуло. Посветив вниз, Борн обнаружил, что пол пещеры устлан костьми – звериными, птичьими, человеческими, валяющимися вперемешку. Он двинулся дальше и снова остановился, увидев что-то на фоне скалы. На полу сидела человеческая фигура, прислонившись к дальней стене пещеры.
   Присев на корточки, Борн оказался как раз напротив головы. Точнее, того, что от нее осталось. Яма начиналась прямо посреди лица, источая наружу яд, подобно вулкану, извергающему потоки лавы. Этот яд уничтожил сначала нос, затем глаза и щеки, сдирая кожу, пожирая скрытую под ней плоть. Теперь уже даже череп, твердые кости были источены и зазубрены той самой силой, которая сожрала мягкие ткани.
   Борн, чувствуя удары бешено колотящегося о грудную клетку сердца, поймал себя на том, что затаил дыхание. Ему уже приходилось видеть эту особую форму омертвения тканей. Ее может вызвать только одно: радиация.
   Это давало ответ на многие вопросы: почему Мартин Линдрос так внезапно вернулся к оперативной работе, почему такое большое значение имело это место, которое охранялось ракетами класса «земля – воздух» и бог знает еще каким оружием. У Борна внутри все оборвалось. Ради того, чтобы сохранить эту леденящую душу тайну, были безжалостно убиты все бойцы «Скорпиона-1» и «Скорпиона-2» – в том числе, вероятно, и Мартин. Террористы переправляли этим путем кое-что помимо возбуждаемых искровых разрядов: у них в распоряжении была урановая руда. Вот от чего умер неизвестный: от радиационного заражения, вызванного утечкой из контейнера с ураном, который он нес. Сам по себе желтый уран ничего не значит: он дешевый, его относительно легко достать и невозможно превратить в ядерное оружие, не имея завода площадью больше квадратного километра и высотой в четыре этажа, не говоря уже про практически неограниченные финансовые средства.
   Кроме того, желтый уран не оставляет радиационного следа. Нет, несомненно, в руки «Дуджи» каким-то образом попал порошок двуокиси урана, от которого всего один легкоосуществимый шаг до обогащенного урана, пригодного для изготовления ядерного устройства. И сейчас Борн задавал себе тот самый вопрос, который заставил Мартина Линдроса сорваться с места навстречу опасности: зачем террористической группировке двуокись урана и возбуждаемые искровые разряды, если только у нее где-то нет завода и обученного персонала, способного производить атомные бомбы?
   Что может означать только одно: эта «Дуджа» гораздо страшнее, чем это представляют в «Тифоне». Террористическая группировка является сердцем тайной международной ядерной сети. Именно такая сеть была прикрыта в 2004 году, когда пакистанский ученый Абдул Кадыр-хан признался в том, что продавал ядерные технологии Ирану, Северной Корее и Ливии. И вот теперь жуткий призрак ожил снова.
   Оглушенный этим открытием, Борн поднялся на ноги и попятился к выходу из пещеры. Обернувшись, он сделал несколько глубоких вдохов, хотя пронизывающий ледяной ветер врывался прямо в легкие, и поежился. Показав Девису знаком, что все в порядке, Борн направился к обломкам подбитых вертолетов. У него в голове беспорядочно метались мысли. Угроза Америке, выявленная «Тифоном», не только реальна – она имеет громадные масштабы и чревата просто катастрофическими последствиями.
   У Борна перед глазами возник образ одноразового возбуждаемого искрового разряда – дымящийся пистолет последнего расследования Мартина Линдроса. Если не остановить Фади, ядерному удару может подвергнуться один из крупнейших американских городов.

Глава 7

   Анна Хельд перехватила Сорайю, как только та вернулась в штаб-квартиру ЦРУ.
   – В туалет, – прошептала она. – Живо.
   Войдя в женский туалет, расположенный в конце коридора, Анна одну за другой проверила все кабинки, убеждаясь, что в них никого нет.
   – Начнем с моей части сделки, – сказала Сорайя. – НЭМ подвергся воздействию высокой температуры, и половина электрических цепей вышла из строя.
   – Что ж, это уже можно выдать Старику, – кивнула Анна. – Он жаждет крови Борна, и Лернер тоже.
   – Со Стариком все ясно, он взбешен бегством Севика. – Сорайя нахмурилась. – Но при чем тут Лернер?
   – Вот за этим-то я и позвала тебя сюда, – резко промолвила Анна. – Пока ты была с Борном, Лернер осуществил государственный переворот.
   – Что?
   – Он убедил Старика назначить его временно исполняющим обязанности начальника «Тифона».
   – О господи, – пробормотала Сорайя. – Как будто у нас и без этого мало бед!
   – Мне кажется, что ты еще ничего не знаешь. Лернер решительно настроен на то, чтобы полностью преобразовать ЦРУ, перевернув все вверх дном, и теперь, вонзив свои когти в «Тифон», он и вас хорошенько встряхнет.
   Кто-то попробовал войти в туалет, но Анна отразила попытку.
   – Здесь потоп, – решительно заявила она. – Сходите на другой этаж.
   Когда они снова остались одни, Анна продолжила:
   – Лернер будет травить всех, кому не доверяет. А поскольку ты была связана с Борном, готова поспорить на что угодно, в этом списке ты будешь первой. – Она прошла к двери. – Выше голову, малышка!

   Борн сидел на земле, обхватив голову руками, и пытался найти выход из сгущающегося кошмара. Вся беда заключалась в том, что он не располагал достаточной информацией. Ему не оставалось ничего другого, кроме как идти вперед, стараясь разыскать Линдроса, а если этому не суждено случиться, если его друга уже нет в живых, продолжить его дело и остановить Фади и «Дуджу», прежде чем они успеют осуществить свою угрозу.
   Наконец Борн поднялся с земли. Осмотрев «Чинуки» снаружи, он обошел тот, что лежал ближе ко входу в пещеру, и забрался в вертолет, на котором прилетел Линдрос.
   Внутри царил сюрреализм, словно сошедший с полотен Сальвадора Дали: расплавленная пластмасса, спекшаяся лужицами, металл, сплавившийся с металлом. И все немыслимо обгорело. Это заинтересовало Борна. На такой большой высоте воздух разрежен, и кислорода недостаточно для того, чтобы поддерживать такой интенсивный огонь долго – настолько долго, чтобы причинить подобные повреждения. Это пламя пришло из другого источника – из огнемета.
   Борн мысленно представил себе лицо Хирама Севика. За этой западней стоял Фади. Современное оружие, безукоризненная согласованность действий, высокий уровень тактики – вот что привело к гибели два отборных отряда специального назначения.
   Но душу Борна глодал другой вопрос. Зачем Фади отдался в руки ЦРУ? Возможных ответов было несколько. Наиболее правдоподобным было то, что тем самым террорист посылал ЦРУ сообщение: «Вы полагаете, что я у вас на мушке, но на самом деле вы даже не представляете себе, с кем имеете дело». Борн признавал, что в определенном смысле Фади прав: им действительно почти ничего не известно о противнике. Однако именно эта бравада и могла дать Борну отправную точку, в которой он так нуждался. Своим успехом он был обязан способности проникать в мысли врагов. Опыт научил Борна, что проделать это невозможно, если противник остается в тени. Но теперь Фади на миг промелькнул в поле зрения Борна. Открыл свое лицо. Впервые у Борна появился образец – хоть и грубый и неточный, с которого он мог начинать поиски.
   Борн полностью погрузился в изучение внутренности «Чинука». Он насчитал четыре обгоревших скелета. Это явилось настоящим откровением. Двух человек нет среди мертвых. Возможно ли, что они остались в живых? Возможно ли, что один из них – Мартин Линдрос?
   Группы «Скорпион» устроены по военному образцу. У всех бойцов при себе бирки, указывающие на принадлежность к несуществующему подразделению армейского спецназа. Борн торопливо собрал четыре бирки. Стерев с них снег, пепел и сажу, он прочитал фамилии погибших, выученные наизусть по списку, полученному от «Тифона». Мартина среди них не было! Кроме того, отсутствовал летчик – Джеми Коуэлл.
   Перейдя к месту последнего успокоения «Скорпиона-2», Борн обнаружил шесть трупов: пятерых бойцов и летчика. Судя по разбросанным повсюду костям конечностей, разумно было предположить, что падение «Чинука» застигло их врасплох. Эти люди так и не успели вступить в боевое соприкосновение с противником. Борн собрал бирки.
   Вдруг в полумраке внутреннего отсека он уловил тень движения, затем промелькнул глаз, и тут же голова отвернулась. Борн просунул руку в узкую щель за приборной панелью и тотчас же ощутил острую боль, и в этот момент на него набросилась тень, оттолкнувшая его назад.
   Поднявшись на ноги, Борн последовал за ней. Выскочив из корпуса вертолета, он неистово замахал рукой, показывая Девису, чтобы тот не стрелял. На тыльной стороне ладони появился кровавый полумесяц, оставленный зубами. Тень перемахнула через невысокую каменную стену на северо-восточном краю площадки.
   Взлетев в воздух, Борн приземлился ногами на стену и, сориентировавшись, прыгнул вниз на спину неизвестному.
   Оба упали и покатились по земле, но Борн крепко вцепился в волосы неизвестного, разворачивая его к себе лицом. Он увидел мальчишку лет одиннадцати.
   – Кто ты такой? – спросил Борн на местном диалекте амхарского. – Что ты здесь делаешь?
   Мальчишка плюнул ему в лицо и стал царапаться, пытаясь вырваться. Заломив ему руки за спину, Борн усадил его под защиту стены, укрываясь от завывающего ветра. Мальчишка был тощий, словно спица. Повсюду сквозь кожу выпирали кости.
   – Когда ты ел в последний раз?
   Ответа не последовало. По крайней мере мальчишка больше не плевался, но, вероятно, это было потому, что внутри у него царила сухость снега, хрустевшего под ногами. Свободной рукой Борн отстегнул от пояса фляжку и зубами открыл крышку.
   – Я тебя отпущу. Ничего плохого я тебе не сделаю. Хочешь пить?
   Мальчишка раскрыл рот, словно птенец в гнезде.
   – В таком случае обещай ответить на мои вопросы. Так будет справедливо.
   Мальчишка долго смотрел на него своими черными глазами, затем кивнул. Борн отпустил его запястья, он жадно схватил фляжку, опрокинул ее в рот и стал пить большими, судорожными глотками.
   Пока он пил, Борн соорудил вокруг стены из снега, чтобы хоть как-то сберечь тепло их тел. Он забрал фляжку.
   – Первый вопрос: ты знаешь, что здесь произошло?
   Мальчишка молча покачал головой.
   – Наверняка ты видел вспышки взрывов, дым, поднимающийся над горой.
   Непродолжительное колебание.
   – Да, видел. – Оказалось, у него высокий девчоночий голос.
   – И, естественно, тебе стало любопытно. Ты поднялся сюда, так?
   Отвернувшись в сторону, мальчишка прикусил губу.
   Так у него ничего не получится. Борн понял, что нужно найти другой подход.
   – Меня зовут Джейсон, – сказал он. – А тебя?
   И опять после колебания:
   – Алем.
   – Алем, тебе приходилось терять близкого человека? Который был тебе очень дорог?
   – А что? – подозрительно насторожился мальчишка.
   – Видишь ли, я потерял близкого человека. Своего лучшего друга. Вот почему я здесь. Он был в одной из этих сгоревших «птичек». Мне нужно знать, видел ли ты его, знаешь ли, что с ним сталось.
   Алем уже качал головой.
   – Его зовут Мартин Линдрос. Ты ни от кого не слышал это имя?
   Мальчишка снова прикусил губу, начинавшую дрожать, но, как решил Борн, не от холода. Он покачал головой.
   Нагнувшись, Борн набрал пригоршню снега и высыпал его на то место, где его укусил Алем. От него не укрылось, что мальчишка следит за каждым его движением.
   – Мой старший брат погиб полгода назад, – наконец сказал Алем.
   Борн продолжал накладывать на руку снег. «Лучше вести себя естественно», – рассудил он.
   – И что с ним случилось?
   Подобрав колени к груди, Алем обхватил их руками.
   – Его завалил оползень. А наш отец остался калекой.
   – Извини, – искренне произнес Борн. – Слушай, вернемся к моему другу. А что, если он жив? Разве ты хочешь, чтобы он умер?
   Мальчишка рассеянно провел пальцем по ледяной корке у основания стены.
   – Ты будешь меня бить, – пробормотал он.
   – С чего бы это?
   – Я кое-что подобрал. – Алем дернул головой в сторону обломков. – Вон там.
   – Алем, обещаю, меня интересует только мой друг.
   Еще раз недоверчиво взглянув на Борна, мальчишка достал перстень. Взяв перстень, Борн подставил его солнечному свету. Он сразу же узнал геральдический щит с раскрытыми книгами во всех четвертях – герб университета Брауна.
   – Это перстень моего друга. – Борн осторожно протянул перстень мальчишке. – Ты мне покажешь, где его нашел?
   Алем перелез через стену, затем побрел по сугробам к месту в нескольких сотнях ярдов от обгоревших обломков. Он опустился на колени, и Борн последовал его примеру.
   – Здесь?
   Мальчишка кивнул.
   – Он лежал под снегом, наполовину присыпанный.
   – Как будто его втоптали в землю, – закончил за него Борн. – И все же ты его нашел.
   – Я был здесь вместе с отцом. – Алем положил руки на острые колени. – Мы искали, чем бы поживиться.
   – А что нашел твой отец?
   Мальчишка пожал плечами.
   – Ты отведешь меня к нему?
   Алем долго смотрел на перстень, лежащий на грязной ладони. Затем сжал пальцы в кулак и убрал перстень в карман. Он поднял взгляд на Борна.
   – Я ему ничего не скажу, – тихо промолвил тот. – Обещаю.
   Алем кивнул, и они встали. Борн взял у Девиса антисептик и бинт, чтобы обработать руку. Затем мальчишка повел его вниз от этой маленькой, блеклой альпийской лужайки, по головокружительно крутой тропе, извивающейся по обледенелому каменистому склону Рас-Дашана.

   Анна не шутила, сказав, что Лернер жаждет крови. Когда Сорайя вышла из лифта на подземном этаже, отведенном «Тифону», ее уже ждали двое. Молодая женщина знала, что даже для того, чтобы спуститься сюда, им были нужны специальные пропуска. Дела плохи и становятся хуже с каждой секундой.
   – Исполняющий обязанности директора Лернер хочет поговорить с вами, – сказал тот, что слева.
   – Он попросил вас пройти с нами, – подхватил тот, что справа.
   Сорайя прибегла к легкомысленному голосу, проникнутому флиртом:
   – Мальчики, вам не кажется, что сначала мне нужно немного привести себя в порядок?
   Тот, что слева, высокий, сказал:
   – Немедленно. Так распорядился исполняющий обязанности директора.
   «Или стоики, или евнухи, или и то и другое». Пожав плечами, Сорайя отправилась следом за агентами. Сказать по правде, ничего другого ей и не оставалось. Идя по коридору между двумя ожившими столбами, молодая женщина старалась прогнать прочь беспокойство. Ей сейчас нужно сохранить голову ясной, в то время как все вокруг, похоже, сходят с ума. Несомненно, Лернер постарается ее уколоть, сделает все, что в его силах, чтобы прижать ее к стене. Сорайя уже вдоволь наслушалась про него разных жутких вещей, а ведь он проработал в ЦРУ всего – сколько, полгода? Лернер поймет, что она испытывает к нему неприязнь, и постарается сыграть на этом, подобно зубному врачу-садисту, ковыряющемуся в больном зубе.
   В самом конце коридора Сорайя остановилась перед закрытой дверью. Более высокий агент выбил по двери короткую военную дробь заскорузлыми костяшками пальцев. Затем он открыл дверь и отступил в сторону, приглашая Сорайю войти. Однако сам он со своим doppelganger задержался. Они вошли в кабинет следом за ней, закрыли дверь и, отступив назад, застыли у стены, словно подпирая ее своими могучими плечами.
   У Сорайи внутри все оборвалось. В одно мгновение Лернер полностью завладел кабинетом Линдроса, зашвырнул все личные вещи прежнего обладателя одному богу известно куда. Все фотографии уже были развернуты лицом к стене, словно отправленные в ссылку.
   Исполняющий обязанности заместителя директора сидел за столом Линдроса, опустив свою грузную задницу в кресло Линдроса, и листал бледно-зеленую папку с текущими делами, отвечая на звонки Линдросу так, словно они предназначались ему самому. Впрочем, они действительно предназначаются ему самому, напомнила себе Сорайя, и ее тотчас же охватило уныние. Ей очень захотелось, чтобы Линдрос возвратился; она мысленно помолилась о том, чтобы Борн как можно скорее его отыскал и вернул живым и невредимым. На какой еще исход ей можно надеяться?
   – А, мисс Мор. – Лернер положил трубку телефона. – Очень хорошо, что вы к нам присоединились. – Он улыбнулся, но сесть не предложил. Определенно, ему хотелось, чтобы она стояла перед ним, словно провинившийся ученик, которого отчитывает жестокий директор. – Позвольте спросить, где вы пропадали?
   Сорайя знала, что Лернеру уже все известно, поскольку предварительно позвонила по сотовому. Судя по всему, он хотел услышать личное признание. Молодая женщина почувствовала, что для него весь мир разбит на множество коробок одинакового размера, в которые он может втиснуть всё и всех, каждого в предназначенный именно для него аккуратный закуток. И при этом он мнит, что тем самым контролирует хаос реальности.
   – Я ездила в Мериленд, чтобы утешить мать и сестер Тима Хитнера.
   – Существуют определенные правила, – натянуто промолвил Лернер. – И их выдумали не зря. Вам это не приходило в голову?
   – Тим был моим другом.
   – Вы ошибаетесь, считая, что ЦРУ не может позаботиться о своих людях.
   – Я лично знакома с его родными. Я должна была сама сообщить им это скорбное известие. Чтобы хоть чуточку облегчить им боль утраты.
   – Вы имеете в виду, что солгали им, сказав, будто Хитнер был героем, а не бестолковым растяпой, невольно поспособствовавшим врагу?
   Сорайя отчаянно старалась сохранить равновесие. Она ненавидела себя за то, что робеет перед этим человеком.
   – Тим не был оперативным работником. – И тотчас же Сорайя поняла, что допустила тактический промах.
   Лернер взял бледно-зеленую папку.
   – Однако в вашем письменном отчете указано, что Хитнера привлек к операции непосредственно Джейсон Борн.
   – Тим бился над вскрытием шифрованной записки, обнаруженной при Севике, при человеке, под чьим обликом, как нам теперь известно, скрывался Фади. Борн хотел использовать это обстоятельство, чтобы заставить Севика говорить.
   Лицо Лернера стало твердым и натянутым, словно кожа барабана. Его глаза превратились в дула пистолетов: черные, смертоносные, готовые извергнуть пулю. Но в остальном его внешность была совершенно заурядной. Он мог бы сойти за продавца обувного магазина или нудного конторского служащего средних лет. Какой эффект, рассудила Сорайя, и требовался. Лицо хорошего оперативного работника должно забываться сразу же.
   – Мисс Мор, позвольте выразиться прямо: вы защищаете Джейсона Борна.
   – Именно Борн установил личность Фади. Он дал нам отправную точку.
   – Странно, что это так называемое установление личности произошло после гибели Хитнера и бегства Севика.
   Сорайя не могла поверить своим ушам.
   – Неужели вы не верите, что Севик и Фади – один человек?
   – Я только хочу сказать, что у вас нет ничего, кроме измышлений бывшего агента, которые ни в коем случае нельзя считать истиной в последней инстанции. Чертовски опасно позволять личным чувствам вставать на пути профессиональных суждений.
   – Не сомневаюсь, это не…
   – У кого вы получили разрешение на эту небольшую прогулку к семье Хитнера?
   Сорайя изо всех сил старалась сохранить равновесие среди всей этой стремительной смены тем.
   – А разве на это нужно было получить разрешение?
   – Отныне это является обязательным требованием. – Лернер театральным жестом захлопнул папку. – Позвольте дать вам один маленький совет, мисс Мор: впредь больше никогда не покидайте пределы резервации. Это понятно?
   – Понятно, – кратко ответила Сорайя.
   – Хотелось бы верить. Видите ли, вы отсутствовали последние несколько дней, поэтому пропустили одно важное собрание личного состава. Не желаете, чтобы я вкратце ввел вас в курс дела?
   – Я вас слушаю, – стиснув зубы, проскрежетала она.
   – В двух словах все сводится к следующему, – любезным тоном начал Лернер, – я меняю задачу «Тифона».
   – Что?
   – Видите ли, мисс Мор, нашему управлению нужно поменьше созерцать и побольше заниматься делом. Никого нисколько не интересует, что думают и чувствуют мусульманские террористы. Они желают нашей гибели. Следовательно, нам нужно решительно врезать им так, чтобы они отлетели до самого Красного моря. Все так просто.
   – Сэр, позвольте заметить, в этой войне нет ничего простого. Она нисколько не похожа на…
   – Мисс Мор, не заводитесь напрасно, – резко оборвал ее Лернер.
   У Сорайи внутри все забурлило. Этого не может быть! Все задумки Линдроса, вся кропотливая работа отправляется коту под хвост! Ну где же Линдрос, когда он так нужен? Жив ли он? Необходимо в это верить. Однако по крайней мере сейчас командует парадом это чудовище. Хорошо хоть, допрос окончился.
   Поставив локти на стол, Лернер сплел пальцы.
   – Мне хочется узнать, – сказал он, снова круто меняя тему разговора, – не могли бы вы прояснить еще один вопрос. – Он строго помахал бледно-зеленой папкой. – Во имя всего святого, ну как вам удалось наломать столько дров?
   Сорайя стояла не шелохнувшись, несмотря на бушующую внутри ярость. Лернер провел ее, заставив поверить в то, что разговор завершен. На самом деле он лишь начинался. Молодая женщина поняла, что узурпатор места Линдроса только сейчас переходит к истинной причине того, зачем он ее вызвал.
   – Вы позволили Борну выпустить Хирама Севика из клетки. Вы были на месте, когда Севик сбежал. Вы приказали вертолетам принять участие в операции. – Он бросил папку на стол. – Кажется, я пока что все излагаю правильно?
   Сорайя подумала было о том, чтобы хранить молчание, но затем решила не доставлять Лернеру этого удовлетворения.
   – Да, – глухо подтвердила она.
   – Это вы занимались Севиком. Вся ответственность лежит на вас.
   Отпираться бесполезно. Сорайя расправила плечи.
   – Да, на мне.
   – По-моему, это достаточное основание для того, чтобы вас уволить, мисс Мор, вы не находите?
   – Не знаю.
   – В этом вся беда. Вам следовало бы знать. Точно так же, как вам следовало бы знать, что Севика нельзя выпускать из клетки.
   Что бы она ни говорила, Лернер обращал это против нее.
   – Прошу прощения, но у меня был приказ директора ЦРУ оказывать Борну всяческое содействие.
   Лернер долго смотрел на нее, затем чуть ли не покровительственно махнул рукой.
   – Черт побери, а почему вы стоите? – спросил он.
   Сорайя уселась напротив.
   – По поводу Борна. – Лернер посмотрел ей в глаза. – Кажется, вы в этом вопросе вроде как эксперт.
   – Я бы так не сказала.
   – В вашем досье говорится, что вы работали вместе с Борном в Одессе.
   – Наверное, можно лишь сказать, что я знаю Борна чуть лучше других.
   Лернер откинулся назад.
   – Мисс Мор, определенно вы не можете сказать, что постигли все тонкости своего ремесла.
   – Вы правы, не могу.
   – В таком случае я абсолютно уверен, что мы с вами сработаемся, что со временем вы будете преданны мне так же, как были преданны Мартину Линдросу.
   – Почему вы говорите о Линдросе так, словно его больше нет в живых?
   Казалось, что Лернер пропустил ее слова мимо ушей, но она тут же поняла, что для него ее вопрос стал решающим.
   – Ну а пока что мне нужно разобраться с текущей ситуацией. Вы занимались делом Севика, и на вас лежит вся ответственность за провал. Следовательно, мне не остается ничего другого, кроме как попросить вас подать заявление об увольнении по собственному желанию.
   Сердце Сорайи, подпрыгнув в груди, застряло в горле.
   – Об увольнении? – с трудом выдавила она.
   Глаза Лернера превратились в буравчики.
   – Увольнение «по собственному желанию» в вашем личном деле будет смотреться гораздо лучше. Даже вы должны это понимать.
   Сорайя вскочила с места. Лернер обыграл ее, красиво и жестоко, что лишь еще больше ее взбесило. Она прониклась лютой ненавистью к этому человеку, и ей захотелось, чтобы он об этом знал. В противном случае от ее чувства собственного достоинства останется пшик.
   – Черт побери, кто вы такой, что заявились сюда и командуете налево и направо?
   – Мисс Мор, мы с вами закончили. Собирайте свои вещички. Вы уволены.

Глава 8

   Узкая тропинка, покрытая предательским ледком, по которой вел его Алем, тянулась так долго, что Борну уже начало казаться, будто она никогда не кончится. Однако, завернув за скалу, она спустилась по головокружительно крутому склону на альпийскую лужайку, размерами во много раз превосходящую ту, на которой лежали остовы двух сбитых «Чинуков». Эта лужайка была практически полностью свободна от снега.
   Деревенька представляла собой не более чем кучку убогих маленьких лачуг, разделенных сетью улочек, которые были вымощены, судя по всему, просто высохшим навозом. Коричневые козы, бродившие за околицей, подняли свои треугольные головы при приближении двух людей, но, вероятно узнав Алема, тотчас же успокоились и продолжили щипать редкие кустики бурой жесткой травы. Чуть дальше паслись лошади. Почуяв человеческий запах, они заржали, тряся головами.
   – Где твой отец? – спросил Борн.
   – Как обычно, в кабаке. – Алем поднял взгляд. – Но я вас к нему не поведу. Вы должны идти один. И не говорите ему, что я вам рассказал, как мы рылись в обломках.
   Борн кивнул:
   – Я дал слово, Алем.
   – Не говорите даже о том, что встретились со мной.
   – А как я узнаю твоего отца?
   – По ноге – левая нога у него очень худая и заметно короче правой. Его зовут Заим.
   Борн уже развернулся, когда Алем вложил ему в руку перстень Линдроса.
   – Алем, ты его нашел…
   – Этот перстень принадлежит вашему другу, – остановил его мальчишка. – Если я верну его вам, быть может, ваш друг останется в живых.

   Пришло время поесть. Снова. Оскар Линдрос объяснил сыну, что пленник может сопротивляться как угодно, но он не должен отказываться от еды. Необходимо поддерживать жизненные силы. Разумеется, пленного могут просто заморить голодом, но только в том случае, если хотят его смерти, однако «Дудже» Мартин Линдрос, очевидно, был нужен живым. Конечно, в пищу можно подмешать различные препараты, и, после того как физические пытки не дали результатов, похитители поступили с Линдросом именно так. Все тщетно. Рассудок Мартина был надежно заперт в сейф; об этом в свое время позаботился его отец. Так, например, пентотал натрия развязал ему язык, но он лишь лепетал, словно младенец, не сказав ничего ценного. Все то, что было нужно похитителям, оставалось в сейфе, не доступное никому.
   Все подчинялось строгому распорядку, так что теперь Линдроса более или менее оставили в покое. Его регулярно кормили, хотя иногда тюремщики демонстративно плевали в пищу. Один из них упорно не желал убирать за ним испражнения. Когда зловоние стало невыносимым, тюремщики принесли шланг. Мощная струя ледяной воды сбила Линдроса с ног и швырнула в каменную стену. Там он пролежал несколько часов, среди струек воды и крови, сливающихся в розовые ручейки, вытаскивая форель из безмятежной глади озера, одну за другой.
   Но все это было несколько недель назад – по крайней мере, так казалось Линдросу. Теперь ему стало лучше. Его даже показали врачу, который наложил швы на самые большие порезы, перебинтовал раны и дал ему антибиотики от лихорадки, непрестанно донимавшей его.
   

notes

Примечания

1

   Имеется в виду магистраль, проходящая вокруг Вашингтона, то есть речь идет о вашингтонских политиках.

2

   Нет бога, кроме Аллаха (арабск.).

3

   ДАРПА – Управление перспективного планирования оборонных научно-исследовательских работ, центральная научно-исследовательская организация Министерства обороны, основной задачей которой является выдача рекомендаций по внедрению принципиально новых технологий для военной промышленности.

4

   Перевод Е. Бируковой.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать