Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Возвращение Борна

   То, что произошло с профессором Дэвидом Веббом, не было шизофренией. Просто так раскинула карты судьба – и пуля, просвистевшая во дворе университетского городка, вновь превратила его в тайного агента Джейсона Борна.
   Кто и с какой целью втянул его в события, которые должны были потрясти мир? Может быть, это началось в руинах Грозного, когда Хасан Арсенов ценой предательства стал новым лидером чеченских боевиков? Или в тот миг, когда мечтавший о мировом господстве Степан Спалко наконец заполучил страшное оружие? Но думать об этом некогда – ведь по следам Борна идет смерть родом из его трагического прошлого, да и вчерашние коллеги из ЦРУ стремятся избавиться от опасного свидетеля…


Роберт Ладлэм, Эрик Ван Ластбадер Возвращение Борна

Пролог

   Халид Мурат, лидер чеченских боевиков, сидел неподвижно, словно каменное изваяние, в броневике, который в сопровождении еще двух таких же боевых машин пробирался по изрытым воронками улицам Грозного. БТР-60БП состоял на вооружении Российской армии, поэтому конвой из трех броневиков ничем не выделялся среди других таких же, рычавших моторами на улицах города. Вооруженные до зубов люди Мурата расположились в двух других бронемашинах, одна из которых двигалась впереди, а вторая – позади той, в которой находился их командир. Они направлялись к госпиталю номер девять – одному из нескольких убежищ, которые использовал Мурат, всегда на несколько шагов опережавший тщетно разыскивавших его российских солдат.
   У Мурата, которому уже подвалило под пятьдесят, была густая черная борода, широкое медвежье туловище, а в глазах горел огонь настоящего фанатика. Он давно усвоил, что править можно только с помощью железного кулака. Он был свидетелем того, как Джохар Дудаев пытался насаждать законы шариата и потерпел сокрушительное поражение. Он наблюдал начавшуюся в результате всего этого резню, когда окопавшиеся в Чечне заезжие полевые командиры, сподвижники Усамы бен Ладена, вторглись в Дагестан, устроили серию взрывов в Москве и Волгодонске, в результате чего погибло более двухсот человек. Затем вина за эти действия была лицемерно возложена на чеченцев, и русские начали массированные бомбежки Грозного, стеревшие с лица земли большую часть города.
   Небо над чеченской столицей было затянуто мутной пеленой, которая на протяжении последних месяцев не рассеивалась из-за постоянно взметающихся в воздух облаков пепла от пожарищ, пылавших столь ярко, что издалека они напоминали ядерные взрывы в миниатюре. На фоне мертвого горизонта тут и там полыхали высокие фонтаны огня. Это горела нефть.
   Мурат мрачно вглядывался в этот апокалиптический пейзаж сквозь затемненное стекло бронемашины. Она как раз проезжала мимо руин жилого некогда дома. Теперь от него остался лишь каркас без крыши, в обнаженных внутренностях которого догорали деревянные конструкции. Издав мучительный стон, Мурат повернулся к Хасану Арсенову, своему заместителю и ближайшему помощнику:
   – Когда-то Грозный был городом влюбленных, гулявших по широким, усаженным деревьями бульварам, домом для молодых матерей, катавших по зеленым скверам коляски с малышами. По вечерам открывался великолепный шатер цирка, залитый огнями, и на арену смотрели сотни радостных, смеющихся лиц, а архитекторы со всего мира чуть ли не паломниками приезжали сюда, чтобы только взглянуть на изумительные здания, из-за которых Грозный приобрел славу одного из самых красивых городов мира.
   Мурат грустно покачал головой и, дружески положив ладонь на колено товарища, воскликнул:
   – О, всемогущий Аллах! Взгляни, во что превратили русские все прекрасное, что здесь было! Они не оставили от города камня на камне!
   Хасан Арсенов согласно кивнул. Это был живой, энергичный человек, на добрый десяток лет моложе Мурата. Телосложение сразу выдавало в нем спортсмена: бывший чемпион по биатлону, он обладал широкими плечами и узкими бедрами. С тех пор как Мурат принял на себя руководство боевиками, Арсен неотлучно находился при нем. Сейчас он показал командиру на закопченный каркас дома, мимо которого они проезжали.
   – Раньше, до войны, когда Грозный еще считался одним из основных центров нефтепереработки, здесь был Институт нефти. Тут работал мой отец. А теперь вместо того, чтобы получать деньги за нашу нефть, мы имеем лишь фонтаны огня – коптящие, отравляющие наш воздух и нашу воду.
   Удручающий вид руин, тянувшихся по обе стороны дороги, заставил боевиков умолкнуть. Улицы были практически пусты, если не считать облезших бездомных псов да таких же бездомных горожан, рыскавших в безнадежных поисках пищи и крова над головой. Помолчав несколько минут, мужчины обменялись взглядами, и каждый увидел в глазах другого боль за свой несчастный, измученный народ. Мурат открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но тут же сомкнул губы, услышав характерный звук пуль, простучавших по бронированной обшивке их машины. Ему хватило секунды, чтобы сообразить, что их БТР обстреливают, но огонь явно велся из легкого стрелкового оружия, неспособного пробить тяжелую шкуру брони и нанести хоть какой-то ущерб находящимся внутри. Проворный, как всегда, Арсенов потянулся к переговорному устройству.
   – Я прикажу группе в передней машине ответить огнем на огонь.
   – Нет, – покачал головой Мурат. – Нет, Хасан. Подумай. Мы ведь одеты в российскую камуфляжную форму и едем в российских военных машинах. Поэтому, кто бы в нас ни палил, он нам скорее друг, нежели враг. Сначала нужно все выяснить, иначе мы можем обагрить руки невинной кровью.
   Он взял у Арсенова рацию и приказал конвою остановиться.
   – Лейтенант Гочияев, – проговорил он, – вышлите людей на рекогносцировку. Я хочу знать, кто в нас стреляет, но при этом – никого не убивать!
   Лейтенант Гочияев вывел своих бойцов из передней машины и приказал им занять позицию, укрывшись за броней БМП. Затем, ежась от холодного, пронизывающего ветра, они короткими перебежками двинулись вдоль улицы, заваленной битым кирпичом и арматурой. Используя язык жестов, Гочияев приказал бойцам зайти с двух сторон, обойдя с тыла то место, откуда велся огонь.
   Его люди были прекрасно подготовлены. В полном молчании они по-кошачьи перебежали от каменной глыбы к остаткам стены, затем – к груде перекрученных взрывом металлических конструкций. Они пригибались, чтобы не стать целью для невидимого стрелка. Но, как ни странно, выстрелы больше не гремели. Бойцы сделали последнюю, резкую, словно удар ножом, перебежку, намереваясь в следующую секунду застать врасплох неведомого врага и изрешетить его перекрестным огнем.
   Хасан Арсенов, остававшийся в средней машине, не спускал глаз с того места, где скрылись из вида бойцы, и ждал, когда раздадутся автоматные очереди. Однако они так и не прозвучали, а в следующий момент из-за руин в отдалении показались плечи и голова лейтенанта Гочияева. Повернувшись лицом к средней машине, он помахал в воздухе согнутой рукой, давая знак, что местность зачищена. Увидев этот сигнал, Халид Мурат протиснулся мимо Арсенова, выбрался из БМП и уверенным шагом двинулся по промерзшим руинам, направляясь к своим людям.
   – Халид! – в волнении окликнул его Арсенов, бросившись следом за своим командиром.
   Мурат невозмутимо шел мимо приземистых остатков обрушившейся стены, туда, откуда еще минуту назад звучали выстрелы. Он окинул взглядом кучи мусора. На одной из них лежал воскового цвета труп, с которого кто-то, видимо, еще совсем недавно снял всю одежду. Запах разлагающейся плоти бил в нос даже на изрядном расстоянии. Тут Мурата наконец догнал Арсенов и взял его под локоть.
   Возле стены их поджидали бойцы, выстроившись в две линии и держа оружие наготове. Завывая в лабиринте городских развалин, дул порывистый ветер. И без того мрачное свинцовое небо посерело еще больше. Пошел снег. Легкая поземка завертелась у ног Мурата, снежинки, оседая на его бороде, сделали ее похожей на паутину.
   – Лейтенант Гочияев, вы обнаружили нападавших?
   – Так точно!
   – Аллах направляет меня во всем, поможет он мне разобраться и в этом. Покажите мне их.
   – Но он только один, – ответил Гочияев.
   – Один? – недоуменно воскликнул Арсенов. – Кто он? Он знал, что мы – чеченцы?
   – Вы – чеченцы? – раздался вдруг тонкий детский голосок. Из-за стены появилось бледное лицо. Это был мальчик не старше десяти лет – в грязной вязаной шапке, заношенном свитере, натянутом поверх тонкой клетчатой рубашонки, залатанных штанах и рваных резиновых сапогах – слишком больших для мальчишки. По всей видимости, он снял их с того самого покойника.
   Совсем еще ребенок, он смотрел на них взглядом взрослого человека – недоверчивым и подозрительным. Он защищал неразорвавшийся российский фугас, который выкопал из-под руин, намереваясь продать его, чтобы хоть таким образом заработать себе на жизнь. Он был готов защищать свое сокровище до последнего, словно только эта железная болванка могла спасти его семью от голодной смерти. В левой руке мальчик сжимал автомат, правая оканчивалась культей – кисти не было.
   Мурат посмотрел на своего заместителя, но Арсенов не сводил глаз с парня.
   – Это фугас, – сообщил мальчик с хладнокровием, от которого даже взрослым мужчинам стало не по себе. – Его заложили русские подонки.
   – Да святится имя Аллаха! Что за великолепный маленький воин! – воскликнул Мурат, одарив мальчика самой ласковой, воодушевляющей улыбкой, на которую только был способен. Именно она, словно магнит, обычно притягивала к нему людей. – Пойдем со мной. – Он поманил парнишку рукой, а потом вытянул перед собой пустые ладони. – Видишь, мы – чеченцы, как и ты.
   – Если вы – такие же, как я, – спросил мальчик, – то почему разъезжаете на русских бэтээрах?
   – А разве можно придумать лучший способ спрятаться от русского волка? – подмигнул Мурат и громко рассмеялся, увидев, что в руке у парня – автомат «гюрза». – Вот и ты вооружен автоматом российских спецназовцев. Подобная храбрость должна быть вознаграждена, как ты полагаешь?
   Мурат опустился на одно колено рядом с мальчиком и спросил его имя, а услышав ответ, проговорил:
   – Азнор, ты знаешь, кто я? Меня зовут Халид Мурат, и я тоже мечтаю о том, чтобы сбросить с шеи нашего народа российское ярмо. Вместе у нас это получится, ты согласен?
   – Я никогда не стал бы стрелять в своих братьев-чеченцев, – проговорил Азнор. Искалеченной правой рукой он указал на машины конвоя. – Я просто решил, что это зачистка.
   Он имел в виду чудовищные карательные операции, регулярно проводившиеся российскими солдатами, целью которых являлось обнаружение повстанцев. В ходе зачисток были убиты более двенадцати тысяч чеченцев, две тысячи человек попросту исчезли без следа, а сколько мирных жителей были ранены, замучены, искалечены и изнасилованы.
   – Русские убили моего отца и его братьев. Если бы вы были русскими, я перебил бы вас всех до единого. – Лицо мальчика исказила судорога ненависти и горя.
   – Не сомневаюсь, ты поступил бы именно так, – торжественным тоном произнес Мурат. Сунув руку в карман, он извлек оттуда несколько купюр. Чтобы взять их, мальчику пришлось засунуть короткоствольный автомат за пояс. Наклонившись к парню, Мурат проговорил заговорщическим шепотом: – А теперь слушай меня внимательно. Я расскажу тебе, где можно разжиться патронами для твоей «гюрзы», чтобы, когда нагрянет новая зачистка, ты был во всеоружии.
   – Спасибо! – Лицо Азнора осветила улыбка.
   Халид Мурат прошептал мальчику на ухо несколько слов, а затем отступил и дружеским жестом потрепал его по голове:
   – Да пребудет с тобой Аллах, маленький воин, и да поможет он тебе во всем, к чему ты стремишься!
   Чеченский командир и его заместитель проводили мальчика взглядом, наблюдая за тем, как он взбирается по нагромождению каменных руин, прижимая к себе рукой неразорвавшийся российский фугас. Затем они вернулись к своим машинам. С раздраженным ворчанием Мурат захлопнул тяжелую бронированную дверь, и они оказались отрезаны от того мира, в котором остался Азнор.
   – Неужели тебя нисколько не волнует, что ты послал ребенка на верную смерть?
   Мурат смерил его взглядом. Снег на его бороде уже растаял, превратившись в дрожащие капли, и сейчас он был похож скорее на почтенного имама, нежели на полевого командира.
   – Этот ребенок должен кормить, одевать и, что еще более важно, защищать свою семью, как если бы он был взрослым. Так вот, я дал этому ребенку надежду, цель существования. Короче, я подарил ему смысл жизни.
   Лицо Арсенова превратилось в суровую, горькую маску, в глазах зажегся недобрый огонек.
   – Не сегодня завтра пули русских разорвут его в клочья.
   – Ты и впрямь так думаешь, Хасан? Считаешь его глупцом или растяпой?
   – Нет, но он всего лишь ребенок!
   – Если семя посажено, всходы взойдут – даже на самой неблагодатной почве. Так было всегда, Хасан. Вера и мужество человека неизбежно растут и крепчают, а вскоре вокруг него появляются десять, двадцать, сотня, тысяча таких же, как он.
   – И тем не менее наших соплеменников продолжают убивать, насиловать, избивать, морить голодом, загоняют за колючую проволоку, как скот. Этого недостаточно, Халид, совсем недостаточно!
   – Ты еще не избавился от юношеской нетерпеливости, Хасан. – Халид Мурат обнял товарища за плечо. – Впрочем, чему тут удивляться!
   Заметив сочувственное выражение во взгляде командира, Арсенов упрямо стиснул челюсти и отвернулся. Ветер вздымал вдоль дороги маленькие снежные смерчи, крутившиеся в исступленной пляске, подобно танцующим дервишам. Мурату почудилось, что это – некое одобрение свыше того, что он только что сделал.
   – Не теряй веру в Аллаха и в этого маленького отважного мальчика, – торжественно проговорил он.
* * *
   Несколькими минутами позже конвой остановился у госпиталя номер девять. Арсенов посмотрел на циферблат наручных часов.
   – Почти вовремя, – сказал он. Они с Муратом, чего не допускалось правилами безопасности, ехали в одной машине, но это было вызвано чрезвычайной важностью того звонка, который они ожидали с минуты на минуту.
   Подавшись вперед, Мурат нажал на кнопку, и тут же поднялась звуконепроницаемая перегородка, надежно отделившая их от водителя и четырех телохранителей, сидевших впереди. Привыкшие ко всему, те даже не шелохнулись, продолжая смотреть прямо перед собой сквозь пуленепробиваемые стекла.
   – Послушай, Халид, уж коли мы решили поговорить начистоту, скажи мне, какие запреты для тебя существуют?
   Мурат вздернул свои мохнатые брови, словно недоумевая, что Арсенов не понимает столь очевидных вещей.
   – Запреты? – переспросил он.
   – Неужели ты не хочешь получить то, что принадлежит нам по праву, то, что завещал нам Аллах?
   – Кровь слишком сильно бурлит в твоих жилах, мой друг. Мне это тоже хорошо знакомо. Мы много раз сражались плечом к плечу, каждый из нас обязан другому жизнью, ведь ты не станешь этого отрицать? Поэтому послушай меня очень внимательно. Мое сердце обливается кровью от боли за наш народ, его страдания наполняют меня ненавистью, которую мне с трудом удается сдерживать. Тебе это известно, наверное, лучше, чем кому бы то ни было. Но история учит нас опасаться именно того, чего мы желаем больше всего на свете. Последствия того, что нам предлагают…
   – Нет, того, что мы намерены осуществить!
   – Да, намерены, – согласился Халид, – но мы обязаны просчитать все возможные последствия.
   – Предосторожности! – с горечью произнес Арсенов. – Вечно эти предосторожности!
   – Послушай, дружище, – сказал Мурат, взяв собеседника за плечо, – я не хочу быть обманутым. Беспечность, опрометчивость – это верный путь к гибели, поэтому ты должен научиться терпению.
   – Терпение! – сказал, как выплюнул, Арсенов. – Ты почему-то не стал учить терпению того мальчишку. Ты дал ему денег и рассказал, где купить патроны. Ты еще больше настропалил его против русских. Каждый день отсрочки – это дополнительный шанс погибнуть, и для этого парня, и для тысяч таких, как он. От того, какой выбор мы сделаем сегодня, зависит будущее Чечни.
   Мурат прижал указательные пальцы к векам и круговыми движениями потер глаза.
   – Существуют и другие пути, Хасан. Из любой ситуации есть выход. Возможно, нам стоит подумать о том, чтобы…
   – У нас нет времени! Решение уже принято, и даже назначена дата. Шейх прав.
   – Шейх… – Халид Мурат покачал головой. – Вечно этот Шейх!
   В машине зазвонил телефон. Халид Мурат посмотрел на своего верного друга и хладнокровно снял трубку.
   – Да, Шейх, – почтительным тоном произнес он. – Мы – здесь, вместе с Хасаном, и ждем ваших инструкций.
* * *
   К парапету плоской крыши здания, к которому подъехали машины конвоя, припала фигура человека. Рядом с ним лежала «Sako TRG-41», многофункциональная снайперская винтовка финского производства – одна из многих, которые он модернизировал собственными руками. Корпус из алюминия и полиуретана делал ее легкой, как перышко, а некоторые изменения, внесенные стрелком в конструкцию, – смертоносно точной. Человек был одет в российскую камуфляжную форму, которая нисколько не контрастировала с тонкими чертами его азиатского лица. Поверх камуфляжа на нем был надет легкий кевларовый бронежилет, а в него – вделан прочный стальной карабин. В правой руке мужчина держал черную пластмассовую коробочку размером не больше сигаретной пачки. Это было беспроводное электронное устройство с двумя кнопками на корпусе. Вся картина была наполнена какой-то завораживающей неподвижностью и молчанием, словно стоп-кадр немого кино. Казалось, он умеет разговаривать с тишиной, вбирать ее, подчинять себе и использовать в качестве оружия.
   В его глазах поселилась целая вселенная, а улица и дома, на которые он сейчас смотрел, выглядели театральными декорациями. Мужчина считал чеченских солдат по мере того, как те выходили из боевых машин. Их оказалось восемнадцать, включая оставшихся в кабинах водителей, да еще тех, кто находился в центральном БТР, – четырех телохранителей и двух полевых командиров.
   Когда чеченцы вошли в главную дверь госпиталя, чтобы проверить, не поджидает ли там опасность, мужчина нажал на верхнюю кнопку пульта управления, и взрыв пластита С-4 обрушил конструкции центрального входа. По улице прокатилась ударная волна, подбросив даже стоявшие на ней многотонные бэтээры. Боевики, оказавшиеся в эпицентре взрыва, были либо разорваны на куски, либо погребены под рухнувшей частью здания, однако убийца знал, что хотя бы небольшая их часть – те, которые успели углубиться внутрь здания достаточно далеко, – могла выжить. Он учел и эту возможность.
   Не успела осесть пыль и умолкнуть грохот первого взрыва, как мужчина, залегший на крыше, взглянул на устройство у себя в руке и надавил на нижнюю кнопку. Улица впереди и позади конвоя вздыбилась, и оглушительный взрыв разметал тучи дорожного щебня, разлетевшегося в разные стороны наподобие снарядных осколков.
   Люди, оставшиеся внизу, метались, ошеломленные адом, который обрушил на их головы убийца, а тот, взяв в руки винтовку с оптическим прицелом, уничтожал их одного за другим – методично и хладнокровно. Винтовка была заряжена специальными патронами – самого малого калибра и с нарушенным центром тяжести. Глядя в оптический прицел инфракрасного видения, стрелок заметил трех боевиков, которым взрывы нанесли лишь легкие ранения. Они бежали по направлению к средней бронемашине, крича во все горло и призывая тех, кто находился внутри, поскорее выбираться наружу, пока очередной взрыв не уничтожил и их. Подбежав к бэтээру, чеченцы открыли правую дверь и помогли выйти Хасану Арсенову и одному из телохранителей, однако остальные трое охранников, водитель и Халид Мурат остались внутри.
   Стрелок взял на мушку голову Арсенова, на лице которого были написаны страх и растерянность. Плавным, отточенным движением он опустил ствол чуть ниже и прицелился в бедро чеченца. Грянул выстрел. Арсенов вскрикнул, схватился за ногу и рухнул наземь. Один из охранников кинулся к командиру, чтобы прикрыть его своим телом, а двое других, сразу определив, откуда раздался выстрел, бросились через улицу и вбежали в здание, на крыше которого засел убийца.
   Когда из боковой двери появились еще три боевика и также кинулись к центральному входу, убийца отбросил винтовку. Он наблюдал за тем, как бэтээр, в котором находился Халид Мурат, пытается дать задний ход. Внизу, все ближе и ближе, уже грохотали сапогами и кричали боевики, бегом поднимавшиеся на крышу. Все так же не торопясь мужчина приладил к своим ботинкам специальные накладки с титановыми шипами, а затем взял легкий пластиковый арбалет, зарядил его гарпуном, к которому был прикреплен прочный нейлоновый шнур, и выстрелил в направлении фонарного столба, возвышавшегося как раз позади среднего бэтээра. Затем он подергал шнур, проверяя его на прочность. Крики снизу становились все громче – боевики уже добрались до верхнего этажа.
   Машина с чеченским командиром была обращена к зданию передом, и убийца видел, как водитель прилагает неимоверные усилия, пытаясь маневрировать между огромными кусками бетона, гранита и грудами щебня, образовавшимися в результате взрывов. Он видел, как тускло поблескивают две панели лобового стекла. Одна из проблем, которую русским пока так и не удалось решить: пуленепробиваемый материал был настолько тяжелым, что лобовое стекло бронетранспортера приходилось делать из двух отдельных частей. Поэтому ахиллесовой пятой машины являлась центральная металлическая перемычка, соединявшая две эти панели.
   Он взял трос и пристегнул его к массивному стальному карабину, вделанному в бронежилет. Позади него, буквально в двух десятках метров, чеченцы уже лезли в дверь, ведущую на крышу. Увидев фигуру убийцы, они кинулись в его сторону и открыли ураганный огонь из автоматов, но в пылу погони не увидели тонкую бечевку, натянутую у них на пути. В следующую секунду взорвался последний заряд С-4 из тех, что убийца установил прошлой ночью.
   Даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть на устроенное им побоище, убийца еще раз подергал трос, а затем перебросил свое тело через парапет и заскользил вниз, вытянув ноги вперед – так, чтобы удар подошвами тяжелых армейских ботинок пришелся точно по центру лобового стекла бронемашины. Теперь все зависело от скорости и угла, под которым будет нанесен удар. Ошибись он хотя бы на дюйм, разделительная полоса выдержит, а сам он может запросто остаться без ног.
   Мощный удар пронизал болью все его тело, будто вогнал в позвоночник сотню раскаленных ножей, но титановые шипы сделали свое дело: они пробили металлический разделитель, как пустую консервную банку, и обе панели пуленепробиваемого стекла обрушились внутрь машины. Следом за ними, в фонтане стеклянных брызг, туда же влетел и убийца. Большой зазубренный кусок стекла врезался в шею водителя, почти начисто отделив его голову от туловища. Убийца метнулся влево, по направлению к сидевшему спереди телохранителю. Весь залитый кровью водителя, тот потянулся за оружием, но киллер схватил его голову и мощным рывком, раньше чем тот успел издать хоть какой-нибудь звук, сломал шею бедняги.
   Двое других телохранителей, располагавшиеся на откидных сиденьях позади шофера, одновременно разрядили свои пистолеты в убийцу, но тот, как щитом, прикрылся телом их товарища со сломанной шеей, и труп покорно принял в себя все пули, предназначавшиеся нападавшему. Укрывшись за убитым, тот воспользовался его же оружием и влепил по пуле точно в лоб каждому из охранников.
   Теперь в живых оставался только Халид Мурат. С лицом, искаженным ненавистью, чеченский командир пинком открыл дверь бэтээра и во все горло звал своих людей. Убийца набросился на Мурата и втащил здоровенного мужчину обратно с такой легкостью, словно тот был худеньким ребенком. Затем он сжал его горло и расчетливо, хладнокровно, даже с каким-то упоением, глядя ему в глаза, стал давить на кадык чеченца. Кровь немедленно заполнила горло Мурата, силы покинули его. Руки молотили по лицу и голове его убийцы, но – тщетно. Мурат захлебывался собственной кровью. Она наполнила его легкие, дыхание стало тяжелым и хриплым. Его вырвало кровью, и зрачки в глазах закатились.
   Отпустив безжизненное тело, убийца перелез на переднее сиденье и выбросил на дорогу труп водителя, а затем завел двигатель и выжал педаль газа, торопясь уехать, прежде чем смогут отреагировать те из чеченцев, кому посчастливилось остаться в живых. Подпрыгивая на каменных обломках и щебне, бронемашина рванулась вперед, как беговая лошадь из загона, и вскоре исчезла в колеблющейся дымке, будто провалилась в одну из воронок от взрывов.
   Оказавшись под землей, убийца еще прибавил хода, гоня машину по узкому пространству дренажного водостока, расширенного русскими, которые намеревались использовать его, чтобы незамеченными подбираться к укрытиям боевиков. Когда бронированные бока бэтээра на резких поворотах задевали бетонные стены, от них летели снопы искр. Но главное, он теперь находился в безопасности. Его план, разработанный до мельчайших подробностей, осуществлялся с идеальной точностью.
* * *
   После полуночи густые облака унесло ветром, и на небе наконец-то появилась луна – красноватая из-за носившейся в воздухе гари и пылавших тут и там пожарищ.
   Посередине стального моста стояли двое мужчин. Внизу, под мостом, в грязной воде колыхалось отражение безобразных руин, этих неразлучных спутников непрекращающейся войны.
   – Дело сделано, – сказал один. – Халид Мурат убит, причем таким образом, чтобы это вызвало максимальный эффект.
   – Другого я от вас и не ожидал, Хан, – ответил второй мужчина. – Кстати, не задумывались ли вы о том, что своей непревзойденной репутацией вы во многом обязаны тем заказам, которые получаете от меня?
   Говоривший был выше убийцы на добрых полголовы – длинноногий и с широкими квадратными плечами. Единственной деталью, которая портила его внешность, была странная – блестящая и абсолютно лишенная волос – кожа на левой стороне лица и шеи. Этот человек обладал харизмой прирожденного лидера, человека, с которым не рекомендуется шутить. Было очевидно, что он одинаково свободно чувствует себя и в коридорах высшей власти, и на публичных собраниях, и на бандитских сходках.
   Перед внутренним взглядом Хана все еще стояли глаза Мурата в момент его смерти. Каждый человек, умирая, смотрит совершенно особым образом. Хан давно уяснил, что иначе и быть не может, поскольку жизнь каждого человека уникальна, и, хотя все люди грешны, эта греховность накладывает на каждого свой, особый отпечаток – неповторимый, словно узор снежинки. Что было в предсмертном взгляде Мурата? По крайней мере, не страх, это уж точно. Удивление? Да. Ненависть? Несомненно. Но было и что-то другое, спрятанное еще глубже, – сожаление о том, что остается незаконченным дело всей его жизни. Хан подумал, что расшифровать предсмертный взгляд человека, наверное, не удастся никогда и никому. Интересно, догадался ли Мурат, что стал жертвой предательства? Понял ли он, кто заказал его убийство?
   Хан поднял глаза на Степана Спалко, протягивавшего ему конверт, набитый деньгами.
   – Ваш гонорар, – сказал тот. – И вдобавок премия.
   – Премия? – Поскольку речь зашла о деньгах, внимание Хана моментально переключилось на эту новую тему. – Насчет премии уговора не было.
   Спалко лишь пожал плечами. В рыжеватом лунном свете его щека и шея напоминали кровавую рану.
   – Халид Мурат стал двадцать пятым заказом, который вы от меня получили, так что можете считать это подарком по случаю юбилея.
   – Вы чрезвычайно щедры, господин Спалко. – Хан сунул конверт в карман, даже не заглянув внутрь. Это было бы невежливо.
   – К чему эти церемонии? Называйте меня просто Степаном. Ведь я же называю вас Ханом.
   – Это разные вещи.
   – Что вы имеете в виду?
   Хан стоял неподвижно. Вокруг них начала сгущаться тишина. Она проникала внутрь его, заставляя его выглядеть выше и мощнее.
   – Я не обязан исповедоваться перед вами, господин Спалко.
   – Да будет, будет вам! – ответил Спалко, сопроводив свои слова успокаивающим жестом. – Мы ведь с вами не чужие люди, если делим тайны столь интимного характера.
   Тишина, казалось, стала осязаемой. Где-то на окраине Грозного ночь разорвал мощный взрыв, а следом за ним послышалась автоматная стрельба, походившая издалека на хлопки пистонов в игрушечных детских пистолетах.
   Через какое-то время Хан заговорил:
   – Находясь в джунглях, я усвоил два урока, цена которым – жизнь или смерть. Первый: не доверять никому, кроме самого себя. И второй: постоянно наблюдать за всеми, даже самыми незначительными людьми, имеющими хоть какое-то влияние в цивилизованном мире, поскольку умение определить свое место в этом мире – единственная возможность оградить себя от анархии джунглей.
   Спалко долго смотрел на собеседника. В глазах Хана мерцал мрачный огонь, напоминающий отблеск догорающего костра, и это придавало ему какой-то дикарский вид. Спалко представил этого человека в джунглях – один на один с бесчисленными лишениями, преследуемого голодом, обуреваемого беспричинной кровожадностью. Джунгли Юго-Восточной Азии представляли собой совершенно особый, ни на что не похожий мир – варварский, несущий смерть край с собственными, дикими законами. Самой главной среди многих окружавших Хана тайн для Спалко являлось то, как тому удалось не только выжить, но и процветать в этом краю.
   – Мне бы хотелось надеяться на то, что мы друг для друга – больше, нежели просто заказчик и исполнитель.
   Хан покачал головой:
   – У смерти – особый запах. Я чувствую, как он исходит от вас.
   – А я – от вас. – На лице Спалко появилась едва заметная кривая ухмылка. – Вот видите, значит, нас действительно объединяет нечто общее.
   – Каждый из нас хранит множество тайн, – ответил Хан, – другого сходства между нами я не вижу.
   – Секта поклонников смерти, понимающих и почитающих ее власть, – кивнул Спалко. – Я принес то, что вы просили, – добавил он, протягивая собеседнику черную папку.
   Хан заглянул в глаза Спалко и уловил в них некое снисходительное выражение. Это он считал непростительным. Хан агрессивно улыбнулся в ответ – этому он научился уже давно, – пряча злость за непроницаемой ледяной маской. Еще один урок, усвоенный в джунглях: любые действия под влиянием момента и эмоций могут привести к непоправимым ошибкам, а для того, чтобы по-настоящему отомстить, необходимо терпение и хладнокровие. Он торопливо взял папку и открыл ее. Внутри находился единственный лист тонкой лощеной бумаги с тремя убористо напечатанными абзацами текста и фотографией красивого мужчины. Под ней значилось имя: «Дэвид Вебб».
   – И это все?
   – Да, это – вся информация об этом человеке, которую нам удалось раскопать. Причем добывалась она из многих источников.
   Спалко говорил так уверенно, что Хан понял: он отрепетировал этот ответ заранее.
   Пламя в глазах Хана разгорелось. Вдалеке были слышны удары минометов, после каждого из которых в небо вздымались фонтаны огня. Луна стала кровавой.
   Глаза Хана злобно сузились, правая рука сжалась в кулак.
   – Мне никак не удавалось напасть на его след. Я полагал, что он мертв.
   – В некотором смысле так оно и есть, – равнодушно ответил Спалко.
* * *
   Он провожал взглядом Хана, уходившего по мосту. Вытащив сигарету, зажег ее и, наполнив легкие дымом, неторопливо выдохнул его в ночной воздух. Когда же Хан растворился во тьме, Спалко вынул из кармана сотовый телефон и набрал международный номер. Услышав ответ, он проговорил:
   – Досье у него. У вас все готово?
   – Да, сэр.
   – Хорошо. В полночь по вашему времени приступайте к операции.

Часть первая

Глава 1

   Сгибаясь под тяжестью кипы курсовых работ, которые ему предстояло проверить, Дэвид Вебб – профессор, преподаватель лингвистики Джорджтаунского университета – торопливо шел по пахнущим плесенью боковым коридорам гигантского Хилли-Холла, одного из многочисленных университетских корпусов. Он направлялся в кабинет Теодора Бартона, заведующего кафедрой, на которой преподавал, и чудовищным образом опаздывал. Опаздывал, даже несмотря на то что шел самым коротким путем, используя давно разведанные им узкие, плохо освещенные проходы, о существовании которых большинство студентов даже не догадывалось.
   Его жизнь изменилась коренным образом – то ли к лучшему, то ли к худшему – с тех пор, как он оказался в плену у университета. Теперь каждый год его жизни строго определялся семестрами. Глубокая зима, когда начинался учебный год, с неохотой уступала дорогу неуверенной весне и заканчивался в жаре и влажности последних недель второго семестра. И все же какая-то часть Вебба противилась этой безмятежной размеренности, тосковала о его прошлой жизни тайного агента, работавшего на правительство США, и поэтому заставляла поддерживать дружеские отношения с его бывшим куратором Александром Конклином.
   Он уже собирался завернуть за угол, как вдруг услышал грубые голоса, издевательский смех и увидел пляшущие на стене зловещие тени.
   – Ах ты, чурка гребаная, мы сейчас тебя так отделаем, что твой поганый язык вывалится из задницы!
   Бросив кипу бумаг на пол, Борн ринулся вперед, завернул за угол и увидел троих молодых чернокожих в куртках ниже колен. Они угрожающе сгрудились вокруг парня с азиатской внешностью и прижали его к стене. Слегка согнутые в коленях ноги, поднятые и чуть отведенные назад руки, напряженные, изготовленные к бою тела не оставляли никаких сомнений относительно того, что сейчас должно было здесь произойти. С величайшим изумлением Борн увидел, что жертвой этой воинственной группы является не кто иной, как Ронгси Сив, его любимый ученик.
   – Ну что, гнида, – прорычал один из нападавших – вертлявый, с пустыми, вытаращенными глазами на нахальном лице, – мы сюда приходим, собрали барахлишко, чтобы обменять на рыжевье, а ты…
   – А ему всегда рыжевья мало, – сказал другой, с татуировкой в виде орла на щеке. Его руки были унизаны золотыми перстнями, а один – массивный, квадратной формы – он беспрестанно крутил на пальце. – Или ты не знаешь, что означает «рыжевье», чурка?
   – Ага, чурка и есть! – подхватил пучеглазый. – Он, похоже, вообще ни хрена не знает!
   – Он решил нам помешать, – проговорил татуированный, наклоняясь к Ронгси. – Ну и чё ты с нами сделаешь, чурка с глазами? Своим кунг-фу сраным до смерти искалечишь?
   Они дружно загоготали, изображая удары и размахивая кулаками под самым носом у Ронгси, который по мере их приближения еще сильнее вжался в стену.
   Третий чернокожий – мускулистый крепыш – вытащил из-под длинной куртки бейсбольную биту.
   – Давай, поднимай руки, гаденыш! Мы тебе сейчас пальцы будем ломать. – Он похлопал битой по ладони. – Хочешь все сразу или по одному?
   – Ха, – крикнул пучеглазый, – это не ему выбирать!
   Он также вытащил из-под куртки бейсбольную биту и угрожающе шагнул к Ронгси.
   Когда в руках у пучеглазого появилась бита, Вебб двинулся к ним. Он приближался настолько бесшумно, а парни были до такой степени захвачены предвкушением грядущей расправы, что не заметили его до тех пор, пока он не оказался прямо за их спинами.
   Бита пучеглазого уже опускалась на голову Ронгси, когда Вебб перехватил его руку. Татуированный, оказавшийся справа от Вебба, грязно выругался и попытался ударить его в бок рукой, усаженной остроугольными блестящими перстнями.
   В этот момент в каком-то далеком и темном уголке сознания Вебба проснулся Борн и мгновенно захватил контроль над его поведением. Правым бицепсом Вебб парировал удар татуированного, сделал шаг вперед и мощно ударил его локтем в солнечное сплетение. Схватившись руками за грудь, парень рухнул на пол.
   Третий нападавший, тот, что был покрупнее остальных, выругался, отбросил биту и, выхватив из кармана нож с выпрыгивающим лезвием, сделал выпад в сторону Вебба. Профессор отступил назад и в мгновенной контратаке нанес резкий удар по запястью противника. Нож упал на пол и откатился в сторону. Тогда Вебб зацепил ногой колено здоровяка, дернув на себя и вверх. Чернокожий рухнул на спину, перевернулся на живот и пополз прочь.
   Борн подхватил с пола биту, выпавшую из рук пучеглазого.
   – Гребаный легавый! – выругался тот. Его зрачки были расширены явно вследствие приема каких-то наркотиков. Он вытащил пистолет – какую-то дешевую модель – и направил его на Вебба.
   С убийственной точностью Вебб опустил биту прямо между глаз подонка. Пучеглазый икнул и отключился, а пистолет, вылетев из его руки, закувыркался в воздухе.
   Привлеченные криками, из-за угла выбежали двое университетских охранников. Даже не задержавшись возле Вебба, они бросились вдогонку за головорезами, которые удирали во все лопатки, помогая своему пучеглазому подельнику. Выскочив из бокового выхода под лучи полуденного солнца, они кинулись наутек, по пятам преследуемые охранниками.
   Вебб чувствовал, что Борн, несмотря на неожиданное вмешательство охранников, испытывает непреодолимое желание продолжить погоню за мерзавцами. Как быстро он восстал от долгого сна, с какой легкостью захватил над ним контроль! Может, так случилось потому, что Вебб и сам этого хотел? Сделав глубокий вдох, он постарался овладеть собой и только потом повернулся к Ронгси Сиву.
   – Профессор Вебб! – Голос Ронгси звучал хрипло. – Я не знаю…
   Похоже, он уже сумел прийти в себя. Выражение его лица, большие черные глаза за стеклами очков были, как обычно, невозмутимы, но зрачки расширились от панического страха.
   – Успокойся, все уже позади. – Вебб обнял юношу за плечи. Ему безмерно нравился этот парень, беженец из Камбоджи, но положение профессора обязывало к сдержанности и не позволяло давать волю эмоциям, – с этим он ничего не мог поделать. На долю Ронгси выпало множество бедствий, в ходе войны он потерял всю свою семью. Ронгси и Веббу довелось побывать в одних и тех же джунглях Юго-Восточной Азии, и Вебб, как ни старался, не мог до конца вытравить из себя тяжелые воспоминания о том жарком, пропитанном влажностью мире. Такие вещи, как, например, перемежающаяся лихорадка, остаются с тобой на всю жизнь. Вот и сейчас он ощутил что-то до боли знакомое, будто давний сон вдруг стал реальностью.
   – Лоак соксапбайи чи тэй? – «Как ты себя чувствуешь?» – спросил он по-кхмерски.
   – Хорошо, профессор, – ответил Ронгси на том же языке, – но я не понимаю, как вы…
   – А знаешь что, давай-ка выйдем на свежий воздух.
   Вебб после всего приключившегося уже точно опоздал на встречу с завкафедрой Бартоном, но теперь это его уже не волновало. Он поднял с пола валявшиеся там нож и пистолет. Проверив его механизм, Вебб обнаружил, что боек сломан, и отбросил никчемное оружие в сторону, зато нож предусмотрительно положил в карман.
   Они завернули за угол, и Ронгси помог ему собрать рассыпавшиеся курсовые работы. Профессор и его ученик молча шли по коридорам, которые по мере их приближения к выходу заполнялись невероятным количеством людей. Такое молчание было хорошо знакомо Веббу: так бывает всегда, когда после короткой, но смертельной схватки спрессованное время возвращается к своему нормальному состоянию. Такое присуще войне, такое бывает в джунглях, поэтому вдвойне странным и тревожным казалось то, что это случилось в людном студенческом городке американской столицы.
   Выбравшись из коридоров, они присоединились к шумному потоку студентов, вытекавшему из дверей Хилли-Холла. На полу, в центре огромного вестибюля, красовался священный герб Джорджтаунского университета. Подавляющее большинство учащихся старательно обходили его стороной, поскольку студенческая легенда гласила, что если ты наступишь на герб, то нипочем не окончишь университет. Ронгси был из их числа, поэтому он сделал большущий крюк, чтобы только не наступить на святыню. Что же касается Вебба, то он, чуждый каких-либо предрассудков, без малейших колебаний протопал прямо по гербу.
   Оказавшись снаружи, они стояли, греясь в желтых, как сливочное масло, солнечных лучах и вдыхая воздух, в котором угадывался аромат распускающихся цветов. Позади них возвышалась громадина Хилли-Холла с его внушительным георгианским фасадом из красного кирпича, слуховыми окошками XIX века, шиферной крышей и центральной двухсотфутовой башней с часами.
   Камбоджиец повернулся к Веббу:
   – Спасибо, профессор. Если бы не вы…
   – Ронгси, – мягко перебил его Вебб, – не хочешь поговорить об этом?
   Темные глаза парня были непроницаемы.
   – А о чем тут говорить?
   – Это уж тебе лучше знать.
   Ронгси только пожал плечами.
   – Я – в порядке, профессор. Честное слово! Меня не впервой обзывают.
   Вебб несколько секунд молча смотрел на своего ученика, и вдруг его охватило странное чувство, от которого у него даже защипало в глазах. Ему страстно захотелось обнять парнишку, прижать его к груди и пообещать, что с ним больше никогда не случится ничего плохого. Однако Вебб знал, что воспитанный в духе буддизма Ронгси не сможет ни понять, ни принять подобное проявление чувств. Разве разберешь, что на самом деле творится под этой непроницаемой маской спокойствия! Вебб видел многих таких, как Ронгси, – людей, душу которых война и межрасовая ненависть превратили в неприступную крепость. Людей, видевших смерть, крах своей цивилизации, трагедии, глубину и ужас которых большинство американцев даже не могут вообразить. Вебб почувствовал свое родство с этим парнем, рожденное некими общими узами, сотканными из глубочайшей грусти и душевных ран, которые уже не залечить никогда.
   Так они и стояли друг напротив друга, объединенные этим осознанным, но невысказанным чувством. Затем Ронгси грустно улыбнулся, еще раз поблагодарил Вебба, и они попрощались.
* * *
   Одинокий в шумной толпе студентов и преподавателей, Вебб все же чувствовал, что он – не один. Агрессивная личность Джейсона Борна вновь заявила о себе. Пытаясь подавить ее, загнать внутрь себя, он делал медленные вдохи и выдохи, пытался максимально сконцентрироваться, применяя психологические приемы, которым его учил друг, психиатр Мо Панов. Сначала Вебб сосредоточился на том, что его окружало: сине-золотых оттенках весеннего полудня, сером камне и красных кирпичных стенах стоявших вокруг зданий, снующих вокруг студентах, улыбающихся девичьих лицах, смехе парней, солидных разговорах преподавателей. Он впитывал в себя каждую мелочь, пытаясь расставить по местам время и место, в которых находился. Только после того, как ему это удалось, Вебб перенес мысли на другое.
   Много лет назад он работал на дипломатической службе в Пномпене. Он был женат, но не на своей нынешней жене Мэри, а на тайской женщине, которую звали Дао. У них было двое детей – Джошуа и Алисса, и их семья жила в доме на берегу реки. Америка тогда воевала с Северным Вьетнамом, но через некоторое время война добралась и до Камбоджи. Однажды, когда он был на работе, вся его семья купалась в реке, но тут появился самолет и на бреющем полете расстрелял их всех из пулемета.
   От горя Вебб едва не сошел с ума. Через некоторое время, бросив свой дом и покинув Пномпень, он объявился в Сайгоне – человек без прошлого и будущего. И именно Алекс Конклин подобрал на улицах Сайгона павшего духом, полубезумного Дэвида Вебба, чтобы превратить его в первоклассного тайного агента. В Сайгоне Вебб научился убивать, выпустил на свет божий бушевавшую в нем ненависть, превратив ее в смертоносное оружие. Когда один из членов группы Конклина по имени Джейсон Борн оказался вражеским шпионом, именно Вебб убил его, приведя в исполнение смертный приговор.
   Спустя годы, когда они вместе возвратились в Вашингтон, Конклин дал Веббу долгосрочное задание, а также взял имя Джейсона Борна – человека, который давно умер и всеми забыт. В течение трех лет Вебб на самом деле являлся Борном, превратившись в высококлассного киллера, главной целью которого стало выследить и уничтожить самого неуловимого и знаменитого из всех международных террористов – Ильича Рамиреса Санчеса, известного больше по кличке Карлос Шакал.
   Вебб ненавидел личину Борна, но иначе жить уже не мог. Джейсон Борн спасал жизнь беспомощного Вебба столько раз, что и не вспомнишь. И как ни дико было об этом думать, но дело обстояло именно так.
   Но как-то раз в Марселе все пошло наперекосяк. Борна подстрелили и, сочтя мертвым, бросили в воды Средиземного моря. Жизнь ему спасли рыбаки, а потом в порту, куда они его привезли, его долго выхаживал французский пьяница-доктор. Но главная беда состояла в том, что, находясь в состоянии глубокого шока, близкий к смерти, он почти начисто потерял память. Обрывки воспоминаний, которые постепенно возвращались к нему, принадлежали Борну. Лишь гораздо позже, с помощью Мэри, его нынешней жены, он сумел докопаться до истины и осознать, что на самом деле является Дэвидом Веббом. Однако к тому времени жившая внутри его личность Джейсона Борна успела основательно укорениться, окрепла и стала слишком хитрой, чтобы умереть за просто так.
   С тех пор в его телесной оболочке уживались одновременно две личности: профессор лингвистики Дэвид Вебб, имеющий новую жену и двоих детей, и Джейсон Борн, специальный агент, профессиональный киллер, умелый шпион, натасканный лично Алексом Конклином. Штучная продукция! Как-то раз у Конклина возникла нужда обратиться к опыту Борна, и Вебб хотя и с неохотой, но все же выполнил его просьбу. Но самое печальное – и об этом знали лишь единицы – заключалось в том, что Веббу плохо удавалось контролировать ту свою половину, которая носила имя Борн. Именно это произошло сейчас, когда на Ронгси напали трое уличных подонков. Несмотря на все усилия Вебба и Панова, Борн все же восстал к жизни.
* * *
   Хан внимательно наблюдал за тем, как на противоположной стороне квадратного университетского двора беседуют Дэвид Вебб и студент-камбоджиец, а затем нырнул в подъезд здания, стоявшего по диагонали от Хилли-Холла, и поднялся по ступеням на третий этаж. Он был одет так же, как большинство студентов, выглядел значительно моложе своих двадцати семи лет и поэтому ничем не выделялся среди окружающих. На нем были штаны цвета хаки, джинсовая куртка, а за плечами – большущий рюкзак. Ноги, обутые в кроссовки, не производили ни звука. Минуя одну за другой двери классных комнат, Хан прошел по коридору. В его памяти четко отпечаталась картина квадратного университетского двора со всем его содержимым. Он просчитывал углы стрельбы, принимая в расчет даже деревья с раскидистыми кронами, которые могли бы помешать обзору и взять на мушку мишень.
   Перед шестой дверью он остановился. Изнутри доносился голос преподавателя, излагавшего какие-то великомудрые теории на тему этики. На губах Хана зазмеилась саркастическая ухмылка. По своему богатому и разнообразному жизненному опыту он знал, что этика – столь же никчемная и мертвая вещь, как древняя латынь. Он прошел к следующей аудитории, которая, по его расчетам, должна была пустовать, и вошел внутрь.
   Движения его приобрели стремительность. Хан захлопнул и запер дверь, прошел мимо вереницы выходящих во двор окон, открыл одно из них и приступил к работе: скинул с плеч рюкзак, вытащил оттуда снайперскую винтовку Драгунова калибра 7,62 со складным прикладом, приладил к ней оптический прицел и положил ствол на подоконник. Поводив дулом в разные стороны, он нашел Дэвида Вебба. Теперь тот стоял посередине двора – уже в одиночестве. Слева от него располагалась группа деревьев. Каждые несколько секунд мимо Вебба проходили студенты, то и дело заслоняя его от стрелка. Хан сделал глубокий вдох, очень медленно выдохнул и прицелился в голову Вебба.
* * *
   Вебб помотал головой, отгоняя прочь нахлынувшие воспоминания, и огляделся. Деревья шелестели листвой, которую солнце окрасило в нежно-золотистый цвет. Рядом с ним какая-то девушка, прижимая к груди стопку книг, хохотала над шутками сокурсников. Откуда-то в отдалении из открытого окна доносились звуки рок-музыки. По-прежнему обдумывая, что он хотел бы сказать Ронгси, Вебб повернулся к крыльцу Хилли-Холла, и вдруг… В-ж-жиу…– что-то прожужжало у него возле уха. Молниеносно отреагировав, он отступил в тень деревьев.
   «В тебя стреляют!– прокричал в мозгу столь знакомый голос Борна. – Не стой на месте! Двигайся!» Тело повиновалось, метнувшись в сторону, и, как оказалось, вовремя, поскольку в следующую секунду вторая пуля вонзилась в кору дерева рядом с его щекой.
   «Сумасшедший стрелок…» Мысли Борна уже вовсю хозяйничали в его мозгу. Это была реакция тела на внезапную атаку.
   Вебба окружал привычный мир, но параллельно с ним в его сознании горящим напалмом пылал мир Борна – смертоносный, полный тайн и опасностей. В долю секунды он оказался вырванным из повседневной жизни Дэвида Вебба, оторванным от всего и всех, кто был ему дорог. Даже встреча с Ронгси, казалось, осталась в другой жизни. Находясь вне зоны видимости неведомого снайпера, он завел руки назад и нащупал отверстие, проделанное в стволе дерева пулей, а затем, обернувшись, посмотрел прямо на то окно, в котором засел Хан. Это Джейсон Борн, а не он, Дэвид Вебб, вычислил траекторию пули, сообразив, что стреляли из окна третьего этажа здания, которое находилось точно по диагонали от того места, где он стоял. Вокруг ходили, прогуливались, болтали, смеялись и о чем-то спорили студенты. Они, разумеется, ничего не видели, а если кто-то что-то и услышал, эти звуки для них ничего не означали и были тут же забыты.
   Вебб поспешно покинул свое убежище за деревом и протиснулся в гущу студентов, смешавшись с ними. Он торопился, но двигался так, чтобы не отделяться от людского потока. Сами того не подозревая, окружающие стали для него живым щитом, заслонив своими телами от снайпера.
   Со стороны Вебб казался полусонным лунатиком, но при этом его обострившиеся чувства улавливали и подмечали каждую мелочь. И неотъемлемой частью этого нового состояния было презрение к тем штатским, которые населяли обычный мир. Включая Дэвида Вебба.
* * *
   После второго выстрела Хан в замешательстве отпрянул назад. Такое случилось с ним впервые, и мысли разбегались, будучи не в состоянии разобраться в том, что же все-таки произошло: вместо того чтобы удариться в панику и побежать, словно перепуганная овца, в сторону Хилли-Холла, Вебб спокойно переместился под укрытие деревьев, исчезнув из поля зрения Хана. Это было странно и уж совсем нехарактерно для человека, описание которого содержалось в досье, полученном от Спалко. Более того, в следующий после выстрела момент, исследовав след от второй пули, Вебб без труда вычислил ее траекторию и теперь, используя в качестве прикрытия группу студентов, направлялся к зданию, где засел Хан. Невероятно, но, вместо того чтобы убегать, он собирался перейти в контратаку!
   Слегка разозленный неожиданным поворотом событий, Хан переломил винтовку и спрятал ее в рюкзак. Вебб уже вошел в здание и появится здесь с минуты на минуту.
* * *
   Отделившись от потока пешеходов, Борн метнулся в здание и, оказавшись внутри, кинулся по лестнице на третий этаж. Поднявшись, он повернул налево. Седьмая дверь слева – аудитория. Коридор был наполнен гулом голосов студентов, съехавшихся сюда со всех концов мира, – африканцев, азиатов, латиноамериканцев, европейцев. И каждое лицо, даже несмотря на плохое освещение, намертво отпечатывалось в памяти Джейсона Борна.
   Приглушенная болтовня студентов, взрывы их беззаботного смеха скрадывали ощущение опасности, таившейся где-то здесь, поблизости. Подойдя к двери, Борн раскрыл конфискованный недавно нож и зажал его в кулаке – так, что лезвие, словно штык, торчало между указательным и средним пальцами правой руки. Плавным движением Борн распахнул дверь и, сгруппировавшись, кувырком вкатился внутрь, приземлившись позади массивного дубового стола, стоявшего в паре метров от дверного проема. Лезвие было выставлено вперед и вверх, готовое ко всему.
   Осторожно поднявшись, он обнаружил, что находится в пустой аудитории, в которой, кроме него, лишь меловая пыль да солнечные пятна на полу. Несколько секунд Борн стоял неподвижно, озираясь по сторонам. Ноздри у него подрагивали, будто у дикого зверя, словно он пытался учуять запах снайпера и материализовать его из воздуха. Затем он пересек комнату и подошел к окнам. Четвертое слева было открыто. Вебб остановился возле него и стал смотреть на то самое место, где всего три минуты назад стоял он сам, беседуя с Ронгси. Снайпер стрелял именно отсюда! Борн словно наяву видел, как тот кладет ствол винтовки на подоконник, приникает глазом к мощному окуляру и сквозь оптический прицел осматривает двор. Игра света и тени, гуляющие студенты, внезапные взрывы смеха. Его палец – на спусковом крючке. Паф! Паф! Один выстрел, другой…
   Борн внимательно осмотрел подоконник. Оглядевшись, он подошел к желобку под классной доской, взял оттуда щепотку меловой пыли и, вернувшись к окну, аккуратно сдул ее с ладони на поверхность подоконника. Нет, ни единого отпечатка пальца! Подоконник тщательно вытерли. Борн встал на колени и осмотрел пространство у стены, под подоконником, но также ничего не обнаружил – ни небрежно брошенного сигаретного окурка, ни случайной ворсинки, ни стреляных гильз. Убийца был педантичен и исчез столь же волшебным образом, как появился.
   Сердце Борна гулко билось, мозг лихорадочно работал. Кому могла понадобиться его смерть? По крайней мере, никто из его нынешней жизни заказчиком убийства быть не мог. Самой большой неприятностью последнего времени, которую он мог припомнить, был спор, произошедший у него на прошлой неделе с Бобом Дрейком, заведующим кафедрой этики. Этот зануда обожал разглагольствовать о том, почему выбрал своим жизненным поприщем именно этику, и своей болтовней уже успел довести до белого каления весь университет.
   Нет, угроза исходила именно из мира Джейсона Борна. Уж там-то желающих поквитаться с ним хватало, но кому из них удалось протянуть ниточку от Джейсона Борна к Дэвиду Веббу? Именно этот вопрос тревожил его сейчас больше всего. Несмотря на то что какая-то часть Вебба стремилась отправиться домой и обсудить произошедшее с Мэри, он понимал: единственным человеком, знавшим абсолютно все о мрачном прошлом Джейсона Борна и способным помочь в сложившейся ситуации, является Алекс Конклин, который, подобно кудеснику, соткал его из воздуха.
   Борн пересек комнату, подошел к висевшему на стене телефону, снял трубку и ввел свой персональный пин-код. Выйдя на городскую линию, он набрал номер Алекса Конклина. Этот человек, ходячая легенда ЦРУ, уже оформлял пенсию и поэтому сейчас наверняка должен был находиться дома. И действительно, в трубке зазвучали короткие гудки.
   Оставалось либо ждать, пока Алекс «слезет» с телефона, что, учитывая его любовь поболтать, могло занять от получаса и более, либо отправиться прямиком к нему домой. Открытое окно, казалось, издевалось над Борном – оно знало о произошедшем здесь гораздо больше него.
   Он вышел из аудитории и стал спускаться по лестнице. Его глаза автоматически сканировали лицо каждого, кто попадался на пути, а мозг сравнивал их с теми, кто встретился ему по дороге сюда. Торопливо пройдя по территории кампуса, Борн вскоре оказался на автомобильной стоянке, но, уже собравшись было завести двигатель, вдруг передумал. Выйдя из машины, он быстро, но тщательно осмотрел ее днище, заглянул в двигатель и, только убедившись, что автомобиль не заминирован, повернул ключ в замке зажигания и выехал с территории кампуса.
* * *
   Алекс Конклин жил в сельском доме неподалеку от города Манассас в штате Вирджиния. К тому времени, как Вебб выехал за пределы Джорджтауна, небо уже начало темнеть. Кругом царила какая-то торжественная тишина, словно природа вдруг затаила дыхание.
   Алекса Конклина, как и Борна, Вебб одновременно и любил, и ненавидел. Тот был его отцом, исповедником, соучастником и вдохновителем всех его тайных акций. Эксплуататором, наконец! Алекс Конклин был хранителем ключей от прошлого Джейсона Борна. Поговорить с Конклином именно сейчас было для него жизненно необходимо, поскольку только этот человек мог знать, каким образом некто преследующий Джейсона Борна сумел выйти на Дэвида Вебба и обнаружить его в университетском городке Джорджтауна.
   Вашингтон уже остался позади, и к тому времени, когда Вебб подъехал к границе Вирджинии, день заметно потускнел. Солнце скрылось за плотными облаками, по зеленым пологим холмам рыскал ветер. Борн еще сильнее надавил на педаль акселератора, и машина, взревев мощным мотором, рванулась вперед.
   Летя по скоростному шоссе, забранному в бетонные ограждения, он вдруг подумал, что уже больше месяца не виделся с Мо Пановым. Мо, психолог ЦРУ, приставленный к нему Конклином, пытался «отремонтировать» его поврежденную психику, подавить личность Борна и помочь Веббу вернуть утраченную память. С помощью методики Мо Веббу удалось вновь обрести воспоминания, которые, как оказалось, дрейфовали в самых отдаленных уголках его подсознания. Но это была адова работа, и Мо нередко приходилось прерывать психотерапевтические сеансы раньше времени, чтобы пациент не свихнулся окончательно.
   Борн свернул со скоростной магистрали и по двухполосной щебеночно-асфальтовой дороге поехал на северо-запад. Почему именно сейчас ему вспомнился Панов? Борн давно научился доверять своим чувствам и интуиции, и тот факт, что он, как могло бы показаться, вдруг ни с того ни с сего вспомнил про Морриса, стал для него чем-то вроде сигнала тревоги. Что означает для него Мо? С ним связано много воспоминаний, это понятно, но что еще? Борн напряженно размышлял. Во время их последней беседы они говорили о тишине. Мо сказал, что тишина – очень важный инструмент, когда работаешь с памятью. Сознание, привыкшее к активной деятельности, не выносит молчания. Поэтому вполне возможно, что, если ты погрузишь свое сознание в абсолютную тишину, утраченные воспоминания вернутся, чтобы заполнить образовавшийся вакуум. «Ладно, – подумал Борн, – но почему мысли о тишине возникли именно сейчас?»
   Отгадка пришла только тогда, когда он свернул на длинную, красиво изгибающуюся подъездную дорожку перед домом Конклина. Убийца использовал глушитель, чтобы никто не услышал выстрелов и, следовательно, не заметил его самого. Однако у глушителя есть свои недостатки: при использовании дальнобойного оружия, вроде знаменитой во всем мире снайперской винтовки Драгунова, глушитель заметно снижает точность боя. Убийца, по идее, должен был целиться в тело Борна – мишень крупнее, и в нее проще попасть, но все же стрелял в голову. Если предположить, что снайпер намеревался его убить, это выглядело нелогичным. Но если тот хотел всего лишь напугать его, послать некое предупреждение, то концы сходились. Этот неизвестный стрелок, судя по всему, был тщеславен, однако явно не собирался становиться главным героем вечерних теленовостей и поэтому тщательно замел следы. И все же у него имелась определенная, четкая цель – в этом сомневаться не приходилось.
   Борн проехал мимо темного, уродливого старого сарая и нескольких хозяйственных построек, после которых его взгляду открылся и сам дом, стоявший в окружении высоких сосен, берез и голубых кедров – старых деревьев, росших здесь уже более шестидесяти лет. Они были по крайней мере на десять лет старше его. В свое время усадьба принадлежала ныне покойному армейскому генералу, который когда-то принимал активное участие в различных тайных операциях и прочих видах малопочтенной шпионской деятельности, поэтому и дом, и все поместье изобиловали потайными ходами, подземными, скрытыми от посторонних глаз тоннелями, входами и выходами. Борну всегда казалось, что Конклину страшно нравится жить в доме, напичканном секретами, в эдаком «замке с привидениями».
   Затормозив перед крыльцом, Борн увидел на парковочной площадке не только принадлежащий Конклину «BMW» седьмой серии, но и «Ягуар» Мо Панова, стоявший рядом с машиной хозяина дома. Борн шагал по голубовато-серому гравию и чувствовал, как на сердце становится легче. Там, в доме, – два его лучших друга, каждый из которых в той или иной степени является хранителем ключей от его прошлого. Вместе им непременно удастся разрешить загадку, как не раз случалось раньше.
   Он взошел на крыльцо и позвонил. Ответа не последовало. Прижав ухо к полированной поверхности двери из тикового дерева, Борн услышал внутри голоса, после чего подергал ручку. Дверь оказалась незапертой.
   В его мозгу зазвенел сигнал тревоги. Некоторое время он стоял у полуоткрытой двери, пытаясь уловить малейшие звуки, доносившиеся изнутри. Мало ли что может произойти в деревенской местности, пусть даже о преступлениях здесь уже давно и слыхом не слыхивали! Старые привычки никогда не умирают. Сверхосторожный Конклин запер бы дверь в любом случае – будь он дома или в отъезде.
   Вынув из кармана нож, Борн открыл его и осторожно вошел внутрь, отдавая себе отчет в том, что убийца – наверняка один из команды, посланной, чтобы разделаться с ним, – может прятаться где-то здесь.
   Вестибюль был освещен светом настенных ламп. Широкие ступени деревянной лестницы вели наверх, к открытой галерее, тянувшейся по всей длине просторного холла. Справа располагалась гостиная, слева – библиотека с баром и длинными кожаными диванами. Подальше находилась небольшая комната, которую Алекс превратил в свой кабинет.
   Двигаясь на звук голоса, Борн вошел в библиотеку. На экране большого телевизора, на фоне отеля «Оскьюлид», стоял красавец – до невозможного телегеничный комментатор телеканала Си-эн-эн. Карта в углу экрана поясняла, что репортаж ведется из Рейкьявика. «Сейчас здесь все только и говорят о том, что грядущий саммит, посвященный проблемам международного терроризма, окажется очень и очень непростым, – вещал он. – На повестке дня стоит так много вопросов, вызывающих…»
   Борн перестал слушать эту болтовню. В комнате не было ни одной живой души, но на журнальном столике стояли два старинных бокала. Борн взял один из них и понюхал. Сложный аромат любимого скотча Конклина на секунду сбил его с толку, заставил вернуться мыслями в прошлое, возродил в памяти воспоминания о Париже. Тогда стояла осень. Пламенеющие листья конских каштанов устилали Елисейские Поля, а он смотрел в окно кабинета…
   Борн боролся с собой, отгоняя это видение – столь яркое, что ему казалось, будто он снова оказался в Париже. Однако пришлось мрачно напомнить себе, что он находится в Манассасе, в доме Алекса Конклина, и здесь явно что-то не так. Борн постарался собраться, понимая, что должен сохранять бдительность, ясность мысли, но память, спущенная с цепи запахом виски, брала верх. Ему так хотелось вернуть недостающие куски воспоминаний, что он сдался и вновь оказался в прошлом, у окна парижского кабинета. Чьего? По крайней мере, не Конклина, поскольку у Алекса в Париже никогда не было собственной конторы. Но этот запах… Рядом с ним находился кто-то еще. Обернувшись на мгновение, Борн, словно в свете вспышки, увидел очертания полузабытого лица…
   Он одернул себя. Это сводило с ума – помнить свою жизнь лишь прерывистыми вспышками. Судорожно и тщетно вспоминать людей, события, которые происходили в прошлом. И все-таки он не должен допустить, чтобы это уводило его от главного. Что там говорил Мо? Воспоминания могут вернуться к жизни, будучи спровоцированы любым запахом, предметом, звуком, даже прикосновением. И если такое случится, это воспоминание можно восстановить, удержать в памяти, снова и снова возвращаясь к нему, напоминая себе о том, что именно вытащило его из подсознания. Да, все это так, но сейчас – не время для таких упражнений. Сейчас главное – найти Алекса и Мо.
   Борн взглянул вниз, увидел на столике маленький блокнот и взял его в руки. Тот оказался пустым. Верхний лист был вырван, но на следующем отпечатались какие-то знаки. Кто-то, вероятно, Конклин, написал: «NX-20». Борн сунул блокнот в карман.
   «Итак, отсчет начался, – вещал с телеэкрана сладкоголосый комментатор. – Через пять дней мир узнает, настанет ли новый день в жизни человечества, наступит ли новый мировой порядок, смогут ли законопослушные народы Земли жить в мире и гармонии».
   Репортаж закончился, и его сменил рекламный ролик.
   Нажав на кнопку дистанционного пульта управления, Борн выключил телевизор, и в комнате повисла тишина. А что, собственно, произошло? Вполне возможно, что Конклин и Мо просто вышли прогуляться вокруг усадьбы! Это был любимый способ Панова спустить пар в ходе конфликта, и он часто применял его, общаясь со Стариком. Но – незапертая дверь? Нет, тут явно было что-то не так!
   Тем же путем, которым он пришел сюда, Борн вернулся в холл и, перепрыгивая сразу через две ступеньки, взбежал на второй этаж. Обе гостевые спальни, располагавшиеся там, были пусты. Ни в них, ни в ванных комнатах он не смог обнаружить ни единого признака того, что этими помещениями недавно кто-либо пользовался. Спустившись снова в холл, Борн заглянул в личную спальню Конклина – комнату со спартанским убранством. Типичное логово старого солдата: узкая, не шире раскладушки, и твердая, как дерево, кровать была не убрана, и это говорило о том, что Алекс спал здесь прошлой ночью.
   Почти ничего тут не говорило о жизни хозяина комнаты. Впрочем, чего еще ожидать от признанного мастера секретов! Борн взял с тумбочки обрамленную в серебряную рамку фотографию женщины с длинными волнистыми волосами, ясными глазами и легкой, чуть насмешливой улыбкой. На заднем плане виднелись хорошо знакомые ему каменные изваяния царственных львов, фонтан на площади Сен-Сюльпис. Борн поставил фотографию на место и заглянул в ванную комнату. Нет, и тут – ничего.
   Снова – вниз! Часы в кабинете Конклина пробили два раза. Это были так называемые корабельные часы с боем, напоминающим звук морской рынды. Но Борну эти звуки почему-то показались угрожающими. Звон корабельного колокола черной волной растекся по всему дому. Сердце его забилось с удвоенной силой.
   Он пересек холл и, подойдя к двери кухни, приоткрыл ее и заглянул внутрь. На плите стоял чайник, разделочные поверхности из нержавеющей стали были идеально чистыми. В лотке для приготовления льда, вынутом из морозильника и стоявшем на кухонном столе, высилась горка подтаявших ледяных кубиков. И тут Борн увидел именно то, чего боялся, – трость Конклина: из полированного ясеня, с массивным серебряным набалдашником. В результате одной из кровопролитных заморских схваток его нога оказалась искалеченной, поэтому он не расставался с тростью ни на минуту.
   Кабинет находился рядом, а слева от кухни располагалась уютная, обшитая деревянными панелями угловая комната. Ее окна выходили на затененную деревьями лужайку и выложенную каменными плитками площадку, посередине которой журчал декоративный фонтан. Дальше начинался лес, занимавший большую часть территории усадьбы. Нервничая все больше, Борн направился к кабинету, и, когда он вошел туда, кровь застыла в его жилах.
   Он даже не предполагал, что раздвоенность его личности может быть столь сильной. Пробудившийся внутри его Джейсон Борн оставался абсолютно хладнокровным, превратившись в бесстрастного, стороннего наблюдателя. Его взгляд, словно объектив бездушной видеокамеры, зафиксировал следующую картину: Алекс Конклин и Мо Панов лежат на пестром персидском ковре с простреленными головами. Крови вытекло так много, что ковер уже не в состоянии впитать ее, и она образовала лужицы на лакированном паркете. Эти лужицы поблескивали, значит, кровь была совсем свежей.
   Мертвые глаза Конклина смотрели в потолок. Лицо его было красным и злым, словно вся желчность, которую он долгое время удерживал внутри себя, в последний момент выплеснулась наружу. Голова Мо была вывернута под неестественным углом, как если бы мужчина обернулся в ту самую секунду, когда его лишили жизни, и он, будто подрубленный, рухнул на пол. Его лицо исказила гримаса страха – перед тем как расстаться с жизнью, он, должно быть, успел увидеть подкравшуюся к нему смерть.
   «Алекс! Мо! Господи… Господи всемогущий!» В душе Бона прорвалась какая-то плотина. Он упал на колени, обезумев от горя и отчаяния. Алекс и Мо – мертвы! Их безжизненные тела лежали на расстоянии вытянутой руки, но он все равно не мог в это поверить. Ему уже никогда не поговорить с ними, не попросить у них совета. В мозгу Борна одно за другим всплывали воспоминания о том, что их объединяло: беззаботные часы совместного досуга, минуты, наполненные опасностью и грозящие внезапной гибелью, и, наконец, ощущение уюта, спокойствия и близости, возникающее, когда опасность миновала. Оборваны две жизни, и позади не осталось ничего, кроме ярости и страха. С жуткой необратимостью дверь в его прошлое захлопнулась – теперь уже навсегда. Им обоим – и Веббу, и Борну – хотелось плакать. Борн держался лучше. Отстраняясь от истеричной эмоциональности Вебба, он делал все, чтобы ни одна слезинка не вытекла из его глаз. Слезы были роскошью, которую он не мог себе позволить. Сейчас главное – подумать.
   Отбросив в сторону эмоции, Борн стал деловито осматривать место преступления, дотошно фиксируя в мозгу мельчайшие детали, пытаясь воссоздать картину того, что и как здесь произошло. Он подошел поближе к телам, не забывая о том, что ни к чему нельзя прикасаться, и тем более – наступать в лужи крови. Алекс и Мо были застрелены, и оружие убийства – в этом не могло быть сомнений – лежало на ковре между их телами. Каждый из них получил всего по одной пуле. Было очевидно, что работал профессионал, а не случайный грабитель. В мертвой руке Алекс все еще сжимал сотовый телефон. Судя по всему, в тот момент, когда его убили, он либо пытался кому-то позвонить, либо с кем-то разговаривал. Не исключено, что это произошло как раз в тот момент, когда Борн пытался дозвониться ему из Джорджтаунского университета. Не успевшая свернуться кровь, не остывшие еще тела – все это говорило о том, что несчастные были убиты не более часа назад.
   Внезапно ход его мыслей нарушил слабый звук, донесшийся откуда-то издалека. Полицейские сирены! Борн выбежал из кабинета и бросился к центральному окну холла. На подъездную дорожку выруливали, похоже, все полицейские машины штата Вирджиния – с включенными мигалками и сиренами. Борн оказался в мышеловке – в доме, где лежат два трупа, – и без какого-либо алиби. Его подставили! Он ощутил, как ловко расставленная ловушка захлопнулась за его спиной.

Глава 2

   Причудливые кусочки головоломки стали складываться в его мозгу в единую картину. Мастерские выстрелы, сделанные по нему в студенческом городке, были предназначены не для того, чтобы убить его, а чтобы направить в нужную сторону, заставить приехать к Конклину. Но Конклин и Мо к этому времени уже были мертвы. И кто-то все еще находился здесь, слушая и наблюдая, чтобы вызвать полицию сразу, как только сюда заявится Борн. Кто же все это устроил? Тот самый человек, который стрелял в него в кампусе?
   Не тратя более времени на раздумья, Борн вынул из мертвой руки Алекса сотовый телефон, выбежал в холл и нырнул в кухню. Оказавшись там, он открыл маленькую дверь, за которой начинались узкие ступени, ведущие в подвал, и посмотрел в чернильную темноту. До его слуха доносился треск полицейских раций, хруст гравия. Хлопнула входная дверь. Голоса полицейских, деловито переговаривающихся между собой, раздавались все ближе.
   Борн кинулся к кухонному шкафу и стал один за другим выдвигать ящики, лихорадочно роясь в их содержимом, пока не нашел карманный фонарик Конклина, а затем метнулся обратно к двери, ведущей в подвал, и нырнул в нее. Несколько секунд вокруг царил кромешный мрак, а затем упругий луч света вырвал из темноты ступени, и Борн начал спуск – быстро и бесшумно. Он ощущал запахи бетона, старого дерева и масляной краски. Когда ступени закончились, Борн нащупал в полу кольцо люка и потянул его на себя. Однажды холодным и снежным зимним днем Конклин показал ему этот подземный ход, ведущий к вертолетной площадке генерала, которую тот в свое время приказал соорудить возле конюшни.
   Над головой Борна скрипели половицы. Полицейские находились уже в доме и, возможно, успели обнаружить тела. Два трупа в доме и три машины перед ним – копам не понадобится много времени, чтобы выяснить, кто убит и кто – «убийца».
   Нырнув в провал, Борн оказался в узком тоннеле и тщательно приладил крышку люка на место. Он только сейчас – слишком поздно – вспомнил о старинном бокале, который брал в руки. «Когда им займутся эксперты, они мигом найдут мои отпечатки. Плюс – моя машина, стоящая возле крыльца…»
   Однако предаваться раздумьям было некогда. Пригнув голову, Борн двинулся по узкому проходу. Метра через три тоннель расширился, потолок стал выше, и появилась возможность идти нормально. В воздухе стала ощущаться сырость, где-то недалеко раздавались мерные звуки капающей воды. Из всего этого Борн сделал вывод, что он уже вышел за пределы фундамента дома, и ускорил шаг. Через три минуты он достиг подножия новой лестницы, поднялся по ступеням, толкнул плечом крышку еще одного люка и выбрался наружу, с наслаждением вдохнув полной грудью свежий воздух, наполненный стрекотанием насекомых и приглушенным светом догорающего дня.
   Он находился возле вертолетной площадки генерала. Повсюду здесь царил дух давнего запустения. Гудронное покрытие было усеяно мертвыми ветками и сучьями, под стоявшим поодаль навесом с покатой крышей обосновалось семейство енотов. Однако целью Борна была вовсе не вертолетная площадка. Повернувшись к ней спиной, он направился в глубь густого хвойного леса.
   В его планы входило сделать большой крюк, обойдя дом стороной, чтобы не наткнуться на полицейский кордон, который уже наверняка выставлен вокруг поместья. Но в первую очередь ему нужна была узенькая речушка, по диагонали пересекавшая территорию всего владения. Борн не сомневался: полицейские скоро привезут розыскных собак, и те мигом возьмут его след. Но если он будет двигаться по воде, даже служебные псы с их феноменальным нюхом окажутся бессильны.
   Продираясь сквозь колючие заросли кустарника, Борн взошел на невысокий пригорок, остановился между двумя кряжистыми кедрами и прислушался. Ему было необходимо самым тщательным образом зафиксировать все, вплоть до мельчайших звуков, присущих этой местности, чтобы любой новый заставил его насторожиться. Борн отдавал себе отчет в том, что враг – все еще поблизости. Мерзавец, убийца его друзей, которые только и связывали его с прежней жизнью. Желание настигнуть подонка и расправиться с ним боролось с пониманием того, что главная задача сейчас – не попасться в лапы полицейских. Как бы ни хотелось ему добраться до убийцы, Борн осознавал: сначала нужно выбраться отсюда, причем поскорее, пока ловушка не захлопнулась окончательно.
* * *
   В тот момент, когда Хан вошел в густые заросли хвойного леса на территории поместья Александра Конклина, у него возникло ощущение, будто он наконец-то оказался дома. Высоко над его головой сомкнулся густой зеленый купол, погрузив все окружающие предметы в зеленоватый полумрак. Через верхние ветви с трудом пробивались редкие лучи догорающего солнца, но здесь, внизу, все было темным и угрюмым.
   Он проследил за Веббом от университетского городка до дома Конклина. В течение своей карьеры ему не раз приходилось слышать об Александре Конклине, этом легендарном супершпионе. Хану было невдомек только одно: что могло понадобиться здесь Веббу? Откуда он вообще может знать Конклина? И как получилось, что буквально через несколько минут после появления здесь Вебба сюда нагрянула целая армия полицейских?
   В отдалении послышался собачий лай. Полиция, видимо, уже спустила с поводков ищеек. Впереди Хан увидел фигуру Вебба. Тот двигался по лесу так уверенно, будто ему здесь был знаком каждый уголок. Еще одна загадка, на которую нет ответа. Хан пошел вперед, размышляя о том, куда может направляться Вебб. Затем он услышал шум потока, и ему стало абсолютно ясно, что задумал противник.
   Хан поспешил и добрался до реки раньше Вебба. Теперь он знал наверняка: его жертва пойдет вниз по течению, в сторону, противоположную той, куда побегут ищейки. Чуть поодаль он увидел огромную иву, и на губах его заиграла улыбка. Раскидистое дерево с густой кроной – это как раз то, что ему нужно.
* * *
   Рыжий свет начинающегося вечера огненными иглами пробивался сквозь бреши в листве, и Борн невольно залюбовался золотистыми бликами, игравшими на резных краях листьев. По другую сторону пригорка почва была более влажная, хотя и каменистая. До его слуха донеслись мягкие звуки текущей воды, и он пошел по направлению к реке так быстро, как только мог.
   Таяние зимних снегов и обильные дожди ранней весны сделали свое дело: неширокая обычно речушка раздулась и превратилась в бурлящий поток. Борн без колебания вошел в ледяную воду и двинулся вниз по течению. Чем дольше он будет оставаться в воде, тем лучше, поскольку собаки потеряют его след, и чем большее расстояние он преодолеет по воде, тем сложнее им будет взять его снова.
   Чувствуя себя на данный момент в безопасности, Борн стал думать о своей жене Мэри. С ней необходимо связаться как можно скорее. Самому ему дорога домой теперь закрыта – тут сомнений быть не может. Объявись он дома, в опасности окажется вся его семья. Но он обязан поговорить с Мэри, предупредить ее. Разыскивая его, люди из ЦРУ наверняка нанесут ей визит, станут допрашивать, полагая, что ей известно его местонахождение. Однако существовала еще одна, гораздо более страшная вероятность: тот, кто подставил его, теперь может попытаться добраться до него через близких.
   При мысли об этом Борн покрылся холодным потом. Затем вытащил из кармана сотовый телефон Конклина и, набрав номер мобильника Мэри, послал ей SMS-сообщение, состоящее из одного только слова: «Алмаз». Это была часть кода, который они заранее разработали совместно с Мэри, чтобы пользоваться им в экстренных случаях. Слово «алмаз» являлось приказом немедленно забрать детей и перебраться в их второй дом – убежище, о существовании которого не знала ни одна живая душа. Там, в безопасности, не вступая ни с кем в контакты, они должны были оставаться до тех пор, пока он не пришлет другой сигнал: «Все чисто».
   Телефон Алекса зазвонил, и Борн прочитал на дисплее ответное сообщение от Мэри: «Повторите, пожалуйста». Такое их уговором не предусматривалось. Потом Борн сообразил: она просто растерялась, ведь он послал ей сообщение не со своего телефона, а с мобильника Конклина. Он послал сообщение повторно, на сей раз набрав слово прописными буквами: «АЛМАЗ». Он ждал, затаив дыхание, и с облегчением выдохнул лишь после того, как пришел ответ от Мэри: «ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ». Мэри все поняла. Сейчас она, должно быть, уже упаковывает вещи, собирает детей и увозит их прочь, оставляя привычную жизнь позади.
   И все же тревога не покидала Борна. Ему было бы гораздо легче, если бы он услышал ее голос, смог объяснить, что произошло, сказать, что с ним все в порядке. На самом же деле с ним было далеко не все в порядке. Человек, которого она знала, Дэвид Вебб, опять превратился в Джейсона Борна, которого Мэри боялась и ненавидела, причем с полным на то основанием. Вполне могло случиться так, что однажды Борн полностью и окончательно захватит контроль над телом Дэвида Вебба. И чьих рук делом это будет? Александра Конклина.
   Ему казалось странным, даже невероятным, что он мог одновременно любить и ненавидеть Алекса. Насколько загадочно человеческое сознание, способное в одно и то же время вмещать в себя столь противоречивые эмоции, способное оправдывать с помощью здравого смысла самые отвратительные качества и, несмотря ни на что, испытывать искреннюю привязанность к их носителю. Однако Борн знал: любить и быть любимым является одним из самых сильных императивов человека.
   Он продолжал размышлять об этом, бредя по воде – холодной, как лед, и прозрачной, словно чистейший хрусталь. Перепуганные нежданным вторжением, на его пути метались мелкие рыбешки. Пару раз воду серебряным ножом рассекла форель с раскрытым зубастым ртом, вероятно, преследуя добычу. Он дошел до места, где река делала изгиб, а над водой склонила свои печальные ветки большая раскидистая ива. Ее жадные до влаги корни вылезли из прибрежной почвы и спускались прямо в воду. Борн, хотя и был настороже, готовый отреагировать на любой неожиданный звук, не заметил ничего подозрительного. Разве что вода здесь бурлила сильнее.
   Атака последовала сверху. Борн ничего не услышал. Он лишь успел заметить какую-то промелькнувшую в воздухе тень, а затем на него обрушилась огромная тяжесть, и он ушел под воду. Тяжесть давила ему на спину, выжимая из легких воздух. Подняв голову, Борн пытался бороться, но нападавший схватил его за волосы и ударил лицом о речной булыжник. Затем вражеский кулак вонзился ему в почки, и скудные остатки воздуха, все еще остававшиеся в груди, вырвались наружу кровавыми пузырями.
   Вместо того чтобы напрячься и оказывать сопротивление, Борн приказал своему телу расслабиться, стать мягким и безвольным. Затем, даже не пытаясь вынырнуть, он прижал локти к бокам и в тот момент, когда его тело максимально расслабилось, Борн оперся ими о речное дно и перевернулся лицом к поверхности. А после, оттолкнувшись от дна, он бросил свое тело вперед и вверх и ударил вслепую, поняв только, что попал в цель. Тяжесть, придавливавшая его, исчезла, и Борн сел, хватая ртом благословенный воздух. С лица его стекала вода, мешая смотреть, поэтому он видел лишь размытые очертания своего противника. Он бросился на него, но поймал лишь воздух. Нападавший исчез так же молниеносно, как появился.
* * *
   Ловя ртом воздух и пытаясь побороть позывы к рвоте, Хан с трудом вскарабкался на крутой берег. Растерянный, взбешенный, он вошел в подлесок и вскоре исчез в густой чаще. Пытаясь восстановить нормальное дыхание, он массировал ладонью невыносимо болевший кадык, в который угодил кулак Вебба. Нет, это не было случайным попаданием. Это была профессиональная, мастерски просчитанная контратака. Хан был ошеломлен, в его душу даже закрался страх. Вебб оказался очень опасным противником. Гораздо опаснее, чем может – и имеет право – быть яйцеголовый «ботаник». Он сумел уклониться от пуль, вычислить траекторию выстрелов, безошибочно найти путь в дремучей чаще и даже – выиграть в рукопашной. Причем при первой же опасности он отправился к Алексу Конклину. Что же это за человек? – спрашивал себя Хан. Очевидно было одно: он опять недооценил Вебба. И все же он выследит его и одержит над ним верх! Перед тем как наступит неизбежный конец, Вебб должен проникнуться перед ним страхом. Настоящим страхом.
* * *
   Мартин Линдрос, заместитель директора Центрального разведывательного управления, приехал в поместье Александра Конклина в Манассасе ровно в 18:06. Его почтительно встретил один из главных детективов штата Вирджиния по имени Гаррис. Измученный работой, лысеющий человек, он был целиком занят разрешением конфликта между шерифом округа, полицией штата и ФБР. Каждая из сторон, узнав о том, кем были убитые, стала тянуть одеяло на себя, пытаясь заполучить эксклюзивное право на расследование громкого преступления. Выйдя из машины, Линдрос насчитал дюжину автомобилей, стоявших у входа. Помножив это число на три, можно было хотя бы приблизительно вычислить, сколько людей находится в доме. Судя по всему, здесь недоставало только порядка и понимания того, что происходит.
   Обменявшись с Гаррисом рукопожатием, он посмотрел ему в глаза и сказал:
   – Детектив Гаррис, хочу вам сообщить, что ФБР выведено из игры. Теперь этим двойным убийством будем заниматься только мы с вами.
   – Отлично, сэр! – кивнул Гаррис. – Большое спасибо.
   Он был высок, но, как бы пытаясь компенсировать это, сильно сутулился. Эта его черта, вкупе с большими водянистыми глазами и скорбным выражением лица, производила впечатление, что человек этот едва передвигает ноги.
   – Не благодарите меня, детектив. Гарантирую вам, мы раскроем это дело за пять минут. – Отвернувшись от собеседника, он велел своему помощнику соединиться с ФБР и офисом окружного шерифа. – Хоть какие-нибудь следы Дэвида Вебба обнаружены?
   Перед тем как он выехал на место преступления, люди из ФБР сообщили ему, что у входа в дом Алекса Конклина находится машина Вебба. Впрочем, на самом деле – не Вебба, а Джейсона Борна. Именно по этой причине директор ЦРУ приказал Линдросу взять расследование под личный контроль.
   – Нет, – отрапортовал Гаррис. – Пока нет. Но мы уже пустили по его следу разыскных собак.
   – Хорошо. Кордон по периметру поместья выставлен?
   – Я хотел выставить своих людей, но ФБР… – Гаррис горестно покачал головой. – Я пытался объяснить им, что в данной ситуации каждая секунда драгоценна.
   Линдрос посмотрел на часы.
   – Периметр составляет примерно полмили. Пусть ваши люди прочешут территорию по радиусу в четверть мили. Возможно, они выудят что-нибудь полезное. Если у вас есть такая возможность, вызовите дополнительные силы.
   Пока Гаррис вел переговоры по рации, Линдрос смотрел на него оценивающим взглядом.
   – Как вас зовут? – спросил он, когда детектив закончил отдавать приказы.
   Полицейский удивленно посмотрел на него и ответил:
   – Гарри.
   – Гарри Гаррис… Вы шутите?
   – Никак нет, сэр.
   – О чем только думали ваши родители?
   – По-моему, они вообще не думали, сэр.
   – Ладно, Гарри, давайте-ка осмотримся. Что мы тут имеем?
   Линдросу было под сорок. Красивый, светловолосый, член Лиги плюща[1], он был завербован ЦРУ, еще будучи студентом Джорджтаунского университета. Отец Линдроса был сильной личностью. Он имел собственное мнение по любому вопросу и оказывал решающее влияние на воспитание сына. Именно благодаря ему у юного Мартина сформировалась дьявольская изворотливость, которая при этом уживалась с обостренным чувством долга и исполнительностью. Линдрос искренне полагал, что именно эти качества привлекли к нему внимание ЦРУ.
   Гаррис повел его в кабинет убитого, но прежде Линдрос заглянул в библиотеку и обратил внимание на два старинных бокала, стоявших на журнальном столике.
   – Их кто-нибудь трогал?
   – Насколько я знаю, нет, сэр.
   – Называйте меня Мартин. У нас с вами нет времени для церемоний.
   Линдрос посмотрел на Гарриса и улыбнулся самой располагающей улыбкой, имевшейся в его арсенале. Он, представитель всемогущего ЦРУ, общается на равных с провинциальным шерифом! Это, а также то, что Линдрос сразу отсек от расследования все прочие ведомства, сразу сделало шерифа не просто его союзником, а скорее даже фанатичным поклонником. Очень полезное приобретение!
   – Надеюсь, вы уже приказали вашим криминалистам снять с них отпечатки пальцев?
   – Только что, сэр.
   – Отлично, а теперь давайте перекинемся парой слов с коронером.
* * *
   Выше по дороге, змеившейся вдоль холма, обозначавшего границу поместья, стоял крепко скроенный мужчина и следил за передвижениями Борна сквозь мощный прибор ночного видения. Широкое и круглое, словно арбуз, лицо выдавало его славянское происхождение, кончики пальцев на левой руке пожелтели от никотина – он курил одну сигарету за другой. Позади него стоял мощный спортивный автомобиль, так что со стороны этот господин мог показаться обыкновенным туристом. Переместив взгляд чуть левее, он обнаружил Хана, продиравшегося сквозь чащобу следом за Борном. Не спуская с него глаз, мужчина вынул из кармана сотовый телефон и на ощупь набрал международный номер.
   Степан Спалко ответил сразу.
   – Ловушка сработала, – доложил наблюдатель. – Объект ударился в бега. Пока ему удается уворачиваться и от полиции, и от Хана.
   – Черт бы его побрал! А какого дьявола медлит Хан?
   – Вы хотите, чтобы я у него это выяснил? – ледяным тоном осведомился собеседник Спалко.
   – Держитесь от него подальше, – велел тот. – А еще лучше было бы, если бы вы вообще убрались оттуда.
* * *
   Выбравшись на берег реки, Борн сел на землю и откинул мокрые волосы с лица. Все его тело болело, легкие горели, словно были охвачены огнем, перед глазами то и дело взрывались красные вспышки, возвращая его во вьетнамские джунгли Там Квана, где он выполнял задания по приказу Алекса Конклина и с тайного одобрения командования Сайгона, в чем оно никогда не призналось бы. Задания столь безумные, столь сложные и опасные, что никому не пришло бы в голову связать их проведение с военнослужащими США.
   Купаясь в солнечном свете весеннего вечера, Борн размышлял о том, что сейчас он, по всей видимости, оказался точно в такой же ситуации. Он находился в «красной зоне» – на территории, контролируемой противником. Проблема заключалась в том, что Борн не имел представления, кто этот противник и чего он добивается: все еще играет в какие-то свои игры, как тогда, когда стрелял в него в университетском городке, или перешел к осуществлению нового этапа своего плана?
   Вдалеке заслышался собачий лай, а затем где-то совсем рядом хрустнула сухая ветка. Кто это – животное или враг? Борн немедленно вспомнил о своей первоочередной задаче – во что бы то ни стало не попасться в сети полиции. Но теперь эта задача осложнялась тем, что ему нужно было защитить себя еще и от таинственного противника. Врага нужно найти раньше, чем тот сможет предпринять еще одну атаку. Это был, несомненно, все тот же человек, но теперь стало ясно, что он не только великолепный стрелок, но еще и мастерски владеет приемами войны в условиях джунглей. Осознание того, что теперь ему известно о противнике гораздо больше, в какой-то степени приободрило Борна. Он получил хотя бы приблизительное представление о том, с кем имеет дело, и ему будет легче не только остаться в живых, но и преподнести мерзавцу хорошенький сюрприз.
   Перед тем как опуститься за горизонт, солнце окрасило небосвод в цвет тлеющих углей. Подул холодный ветер, заставив промокшего до костей Борна поежиться. Он поднялся на ноги и пошел быстрым шагом – отчасти для того, чтобы размять затекшие мышцы, отчасти, чтобы хоть немного согреться. Лес заволокла синеватая дымка, и все же он чувствовал себя столь же уязвимым, как тогда, когда находился на открытом со всех сторон пространстве без единого дерева.
   Борн знал, что стал бы делать, окажись он в Там-Кване: первым делом он нашел бы убежище, подходящее место, где можно собраться с силами и неторопливо оценить обстановку. Но искать убежище на территории «красной зоны» было рискованно – существовала вероятность угодить прямиком во вражескую ловушку.
   Борн двигался по лесу медленно и осторожно, его глаза ощупывали каждое дерево, и наконец он нашел то, что ему было нужно. Виргинская лиана. Для цветов было еще слишком рано, но характерные блестящие листья с пятью выступами было нельзя не узнать. Раскрыв нож, Борн аккуратно отрезал длинный кусок прочного стебля.
   Закончив сооружать то, что задумал, беглец обратил внимание на какой-то звук. Пройдя с десяток шагов в том направлении, откуда он донесся, Борн вышел на небольшую опушку и увидел оленя. Это был самец средних размеров – со сторожко поднятой головой и раздувающимися черными ноздрями. Может, он учуял Борна? Нет, олень явно что-то искал.
   Животное пустилось вскачь, и Борн – вслед за ним. Он бежал по лесу легко и бесшумно, параллельно оленьей тропе. В какой-то момент ветер подул в другую сторону, и ему пришлось остановиться и изменить направление, чтобы по-прежнему оставаться с подветренной стороны от четвероногого красавца. Они покрыли, наверное, уже с четверть мили, когда олень наконец замедлил бег. Почва стала выше и тверже. Они отдалились от реки уже на значительное расстояние и теперь находились в самом дальнем конце поместья. Животное легко перескочило через невысокую стену, обозначавшую границу участка, и Борн, взобравшись на стену следом за ним, обнаружил, что олень привел его к лизунцу – месту, где собираются дикие животные, привлекаемые выступающей на поверхность земли солью. Наличие лизунца означало горы, горы – значит, пещеры. И действительно, Конклин в свое время говорил ему, что северо-западный край участка граничит с цепью пещер с «дымоходами» – естественными вертикальными шахтами, которые индейцы когда-то использовали для вывода дыма во время приготовления пищи. На б́ольшую удачу, нежели такая пещера, Борн не мог даже надеяться. Идеальное убежище, которое благодаря двум выходам на поверхность никогда не станет ловушкой.
* * *
   «Вот теперь ты попался!» – со злорадством подумал Хан. Вебб совершил непростительную ошибку: он вошел в одну из немногих здесь пещер, которые не имели второго выхода. Хан выбрался из-за своего укрытия, молча, по-кошачьи пересек открытое пространство и нырнул в черное жерло пещеры.
   Пробираясь под каменным сводом, он ощущал присутствие Вебба в темноте впереди себя. Инстинкт подсказывал Хану, что эта пещера – мелкая. Тут не было того характерного запаха органической материи, который присущ большим пещерам, уходившим далеко в глубь горной породы.
   Впереди Вебб включил электрический фонарик и в тот же момент увидел, что здесь нет «дымохода», нет пути к отступлению. Время атаки пришло! Хан бросился на свою жертву и изо всех сил ударил Вебба в лицо.
* * *
   Борн упал, выронив фонарик на каменный пол, и свет, словно безумный, заплясал по стенам пещеры. В ту же секунду он ощутил поток воздуха от летящего в его сторону кулака. Он не стал уворачиваться, но за мгновение до удара сам ударил по незащищенному бицепсу противника и, подавшись вперед, впечатал свой локоть в грудь нападавшему. Тот в свою очередь ударил его коленом в бедро, угодив в нервный центр, и острая боль прокатилась по телу Борна. Схватив противника за одежду, он швырнул его на каменную стену, но тело врага, отскочив от нее, словно резиновое, снова метнулось в его сторону и сбило с ног. Они покатились, вцепившись друг в друга. Борн слышал тяжелое дыхание возле своего уха. Нелепый, совершенно неуместный в данной ситуации звук, ибо именно так обычно дышит спящий рядом с тобой ребенок.
   Хоть и поглощенный борьбой, Борн все же ощущал странную смесь запахов, исходивших от врага, и в его мозгу вновь возникла картинка джунглей Там-Квана, где в солнечный день от болот поднимается пар. В этот момент он почувствовал, что его шея попала в захват. Противник прижал к его горлу то ли палку, то ли железный прут и теперь обеими руками сдавливал его.
   – Я не стану тебя убивать, – проговорил незнакомый голос возле его уха. – По крайней мере, сейчас.
   Борн попытался нанести удар локтем назад, но в ответ получил сильный тычок коленом в и без того болевшую почку. Он удвоил усилия, пытаясь вырваться из мертвой хватки, но прут только сильнее вдавливался в его горло, лишая воздуха, причиняя невыносимые страдания.
   – Я бы мог убить тебя сейчас, но я не стану, – продолжал тем временем голос. – Но я сделаю это позже, на свету, чтобы смотреть в твои глаза, когда ты будешь умирать.
   – Неужели было необходимо убивать двоих невинных людей, чтобы добраться до меня? – прохрипел Борн.
   – О чем ты толкуешь?
   – О тех двоих, которых ты пристрелил там, в доме.
   – Я не убивал их. Я никогда не убиваю невиновных. – Раздался смешок. – А с другой стороны, вряд ли можно назвать невиновным хотя бы одного человека, так или иначе связанного с Александром Конклином.
   – Но ты ведь сам загнал меня сюда! Ты стрелял в меня, чтобы я бросился за помощью к Конклину, так что ты мог…
   – Прекрати пороть чушь! – произнес голос. – Я всего лишь проследил за тобой до этого места.
   – В таком случае откуда ты знал, по какому адресу вызвать полицейских?
   – На кой черт мне вызывать полицейских? – раздался грубый шепот.
   Хотя Борн и был ошеломлен тем, что услышал во время этого странного разговора, он сумел немного расслабиться, чуть отклонив голову назад. Благодаря этому между его кадыком и железным прутом появился небольшой зазор. Воспользовавшись этим, Борн резко крутанулся на носках, одновременно с этим опустив одно плечо вниз, и ребром ладони нанес противнику резкий удар пониже правого уха. Тот обмяк, и прут со звоном покатился по полу пещеры.
   Борн сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь восстановить дыхание, но от недостатка кислорода голова его все еще кружилась, а перед глазами плыли красные пятна. Обретя способность видеть, он поднял с полу фонарик и направил луч света туда, где, по его расчетам, должен был лежать поверженный враг. Однако там никого не оказалось. До его слуха донесся едва уловимый шорох, и он поднял фонарик выше. Луч высветил фигуру, стоявшую в проеме выхода из пещеры. Отреагировав на свет, человек обернулся, и за долю секунды до того, как он скрылся среди деревьев, Борн успел увидеть его лицо.
   Борн метнулся за ним и уже через мгновение услышал треск и свист рассекаемого воздуха. Ориентируясь на эти звуки, он направился туда, где устроил свою ловушку из виргинской лозы, сплетя из нее некое подобие сети и привязав ее концы к молодым зеленым деревцам. И вот ловушка сработала, поймав его врага. Охотник сам превратился в дичь. Борн пошел вперед, готовясь взглянуть в лицо своему противнику, однако в сети никого не оказалось. Присев на корточки и взяв сеть в руки, Борн увидел широкое отверстие, прорезанное в ее верхней части. Да, этот человек был быстрым, умным и хорошо подготовленным противником. В следующий раз застать его врасплох будет гораздо сложнее.
   Борн поднял голову и поводил лучом света от фонарика по темно-зеленому куполу ветвей. Помимо собственной воли он уже начинал испытывать что-то вроде восхищения по отношению к человеку, который ему противостоял, – опытному и изобретательному.
   Борн выключил фонарик, и его окутала ночь. Где-то, жалуясь, закричал козодой, а затем над поросшими хвоей холмами мрачно заухал филин.
   Борн облокотился спиной о сосну, глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Перед его мысленным взором возникли темные глаза незнакомца, и он тут же вспомнил, что это было лицо одного из студентов, которых он встретил по пути в аудиторию, откуда стрелял снайпер.
   Что ж, по крайней мере, у его противника есть не только голос, но и лицо.
   «Я бы мог убить тебя сейчас, но я не стану. Я сделаю это позже, на свету, чтобы смотреть в твои глаза, когда ты будешь умирать».

Глава 3

   Штаб-квартира «Гуманистов без границ» – международной организации по защите прав человека, широко известной в мире в связи с ее гуманитарной и благотворительной деятельностью, – располагалась на густо поросшем зеленью западном склоне горы Геллерт в Будапеште. От вида, открывавшегося с этой высоты, захватывало дух, и, любуясь им сквозь зеркальные окна, Степан Спалко воображал, что весь город вместе с Дунаем лежит у его ног.
   Он встал с кресла, обошел свой массивный письменный стол и сел на обтянутый кожей стул – лицом к лицу с темнокожим президентом Кении. Вдоль двери в кабинет, сложив руки за спиной, стояли телохранители президента с отсутствующим выражением на лицах, свойственным всем людям этой профессии. На стене над их головами красовался барельеф: зеленый крест в раскрытой человеческой ладони – известный во всем мире герб «Гуманистов».
   Президента звали Джомо. Он принадлежал к кикуйю, самому большому этническому племени в Кении, и являлся прямым потомком Джомо Кениата, первого президента республики. Как и его знаменитого предка, нынешнего президента нужно было называть мзее, так на языке суахили обращаются к уважаемому и почтенному человеку. Между собеседниками стоял уникальный серебряный столик XVIII века, украшенный изысканным орнаментом, а на нем – чашки, наполненные ароматным чаем, бисквиты и маленькие, изысканно приготовленные канапе на хрустальном блюде. Мужчины разговаривали негромкими ровными голосами.
   – Даже не знаю, как вас благодарить за ту неслыханную щедрость, которую лично вы и ваша организация проявили по отношению к нам, – сказал Джомо. Он сидел очень прямо, не прикасаясь к мягкой плюшевой спинке стула. Время и жизнь лишили лицо этого человека значительной части той живости, которая была присуща ему в молодости. Обманчивый глянец его темной кожи не мог скрыть предательской бледности. Его черты зачерствели и ожесточились от невзгод, решимость во что бы то ни стало выполнить возложенную на него миссию наложила на них отпечаток обреченности. Иными словами, Джомо чем-то напоминал воина, который слишком долго пробыл в осажденной крепости. Его колени были прижаты друг к другу, ноги согнуты под прямым углом. В руке президент сжимал длинную инкрустированную шкатулку из полированного африканского палисандра. Почти застенчиво он протянул ее Спалко.
   – Примите этот дар в знак искренней и глубочайшей благодарности от имени всего кенийского народа.
   – Благодарю вас, господин президент. Вы чрезмерно добры, – с изысканной вежливостью ответил Спалко.
   – Нет, если уж кто и добр, то это вы. – Джомо с интересом следил за тем, как Спалко открывает шкатулку. Внутри ее оказался кинжал с плоским лезвием и камень почти овальной формы, но с плоскими торцевыми сторонами.
   – Боже милостивый, неужели это – священный камень гитати?
   – Именно так, сэр, – произнес Джомо, весьма довольный тем, что его подарок произвел столь сильное впечатление. – Он – из моей родной деревни, из киамы, к которой я по-прежнему принадлежу.
   Спалко знал, что Джомо подразумевает совет старейшин. Гитати имели огромное значение для членов племени. Когда между членами совета возникал спор, который не мог быть разрешен обычными средствами, на этом камне приносили клятву. Спалко взялся за рукоять кинжала, вырезанную из сердолика. Он тоже имел важное ритуальное значение. В том случае, если от исхода спора зависела жизнь или смерть, лезвие этого кинжала раскаляли на огне, а затем прикладывали к языкам спорщиков. Тот, у кого впоследствии на языке появлялось больше волдырей, признавался неправым и, следовательно, виновным.
   – И все же, господин президент, – с некоторым лукавством заговорил Спалко, – мне бы хотелось знать точнее, откуда взялся этот священный камень – из вашей киамы или из вашей ньямы?
   Джомо расхохотался столь раскатисто, что даже его маленькие уши задвигались. В последнее время у него было так мало поводов для смеха! Сейчас он даже вряд ли бы вспомнил, когда смеялся в последний раз.
   – Так, значит, вы и о наших тайных советах наслышаны? Ну, сэр, должен вам сказать, что ваши познания относительно обычаев и традиций моего народа просто поразительны!
   – Кения имеет долгую и полную кровавых перипетий историю, господин президент, а я твердо верю в то, что именно история преподает нам наиболее важные уроки.
   Джомо кивнул:
   – Полностью с вами согласен, сэр. И готов уже в который раз повторить, что не могу себе представить, какая участь постигла бы Республику Кению, если бы не ваши врачи и их чудодейственные вакцины.
   – Увы, против СПИДа вакцины пока не существует. – Голос Спалко звучал ровно, но твердо. – Современная медицина способна облегчить страдания больных с помощью различных медикаментов, но помешать распространению инфекции может лишь использование средств контрацепции или воздержание.
   – Разумеется, разумеется, – пробормотал Джамо, брезгливо поджимая губы. Ему было тошно идти на поклон к этому человеку, но разве у него был иной выход? Ведь Спалко оказал Кении столь щедрую помощь! Эпидемия СПИДа буквально косила население республики, его народ вымирал, испытывая страшные мучения. – Что нам нужно, сэр, так это побольше лекарств. Вы уже сделали так много, чтобы облегчить страдания моих соотечественников, но в помощи нуждаются еще тысячи людей.
   – Господин президент! – Спалко подался вперед, и Джомо сделал то же самое. Теперь голову Спалко освещали солнечные лучи, льющиеся из высокого окна, придавая ему какой-то неестественный вид. Лишенный пор и волос участок кожи на левой стороне лица стал заметнее, чем обычно, и это отталкивающее зрелище заставило Джомо содрогнуться, выбило его из колеи. – «Гуманисты» готовы вернуться в Кению и привезти в два раза больше врачей и лекарств. Но вы – я имею в виду правительство вашей страны – также должны пойти нам навстречу.
   В этот момент Джомо осознал, что Спалко собирается просить его вовсе не о более активной пропаганде здорового образа жизни или распределении среди населения презервативов. Он резко повернулся к своим телохранителям и жестом велел им убираться из кабинета. Когда дверь за их спинами закрылась, африканец, словно оправдываясь, проговорил:
   – Телохранители – обременительная необходимость главы государства, особенно в столь неспокойное время, и все же присутствие посторонних иногда утомляет.
   Спалко молча улыбнулся. История Кении и племенные обычаи ее народа были известны ему достаточно хорошо, чтобы он воспринимал президента серьезно, в отличие от, возможно, многих других. Кикуйю были гордым народом, и гордость имела для них тем большее значение, что, кроме нее, у них, пожалуй, уже ничего не осталось.
   Спалко наклонился вбок, открыл плоскую коробку с гаванскими сигарами марки «Коиба». Угостив Джомо, он взял одну и себе. Раскурив сигары, собеседники поднялись и, пройдя по толстому ковру, встали у окна, глядя на неторопливый Дунай, сверкающий под лучами солнца.
   – Какой изумительный вид! – будничным тоном заметил Спалко.
   – Действительно, – согласился с ним Джомо.
   – Такой безмятежный… – Спалко выпустил синее облачко душистого дыма. – Даже не верится, что в это самое время в разных уголках света происходит столько страданий. – Он повернулся к Джомо. – Господин президент, я воспринял бы как огромную личную услугу с вашей стороны, если бы вы предоставили мне семь дней неограниченного доступа в воздушное пространство Кении.
   – Неограниченного?
   – Прилетать, улетать, садиться, взлетать… Никакой таможни, никаких иммиграционных формальностей, никаких проверок. Ничего, что помешало бы нам работать.
   На лице Джомо появилось задумчивое выражение. Он вдохнул сигарный дым, но Спалко заметил, что это не доставило африканцу никакого удовольствия.
   – Могу пообещать вам только три, – произнес президент после паузы. – Иначе начнутся ненужные разговоры.
   – Этого должно хватить, господин президент.
   Три дня – больше Спалко и не нужно. Он мог бы настаивать на семи, но это ранило бы болезненную гордость Джаоо, стало бы глупой и, возможно, дорогостоящей ошибкой, учитывая то, что должно было произойти. Кроме того, в соответствии со своей ролью, он должен был проявлять не упрямство, а добрую волю. Спалко протянул африканцу руку, и Джомо вложил в нее свою сухую, загрубелую ладонь. Она понравилась Спалко. Это была рука человека, привыкшего к труду и не боящегося испачкаться.
* * *
   После того как Джомо и его свита удалились, настало время устроить небольшую экскурсию для Этана Хирна, их нового сотрудника. Спалко мог бы поручить это любому из своих заместителей, но для него было делом чести убедиться в том, что каждый из его новых подчиненных обустроился с максимальным комфортом.
   Хирн был молодым дарованием, подающим большие надежды. Раньше он работал в клинике «Евроцентр Био-I», находившейся на другом конце города, и, обладая широкими связями в среде богатых и влиятельных людей Европы, считался непревзойденным талантом в области выбивания пожертвований. При первой же встрече он произвел на Спалко впечатление привлекательного и чуткого человека, умеющего блестяще излагать свои мысли. Он словно был рожден для их работы, самой судьбой предназначен для того, чтобы поддерживать и приумножать звездную славу «Гуманистов без границ». Кроме того, Спалко испытывал по отношению к Хирну еще и человеческую симпатию. Юноша напоминал Спалко его самого в молодости – такого, каким он был до несчастного случая, во время которого обгорело его лицо.
   Он провел Хирна по всем семи этажам здания, где располагались лаборатории и отделы, ответственные за сбор статистических данных, которые использовались затем людьми, собирающими финансовую помощь, – то, без чего существование организаций вроде «Гуманистов» было бы невозможным. Они побывали в бухгалтерии, отделе кадров, в закупочном департаменте, в техническом центре, сотрудники которого поддерживали в надлежащем состоянии принадлежащий компании флот пассажирских и транспортных самолетов, вертолетов и кораблей. Последней остановкой стал департамент развития, где предстояло работать Хирну. Его будущий кабинет пока пустовал, если не считать письменного стола, вертящегося кресла, компьютера и переговорной консоли с телефоном.
   – Не волнуйтесь, остальная мебель прибудет через пару дней, – сказал Спалко.
   – О чем речь, сэр! – бодро откликнулся Хирн. – Компьютер и телефоны – вот и все, что необходимо мне для работы.
   – Хочу предупредить: мы проводим здесь очень много времени, и вполне возможно, что иногда вам придется работать ночами. Но мы же не изверги и поэтому заказали для вас диван-кровать.
   Хирн улыбнулся.
   – Не стоит обо мне так беспокоиться, мистер Спалко. Я привык к ночным бдениям.
   – Зовите меня просто Степан, – попросил Спалко, пожимая руку молодому человеку. – Меня все так называют.
* * *
   Когда зазвонил телефон, директор ЦРУ был занят тем, что пытался припаять к туловищу уже раскрашенного оловянного солдатика руку. Это был английский гвардеец в красном мундире времен Войны за независимость. Сначала Директор вообще не хотел снимать трубку, упрямо решив: пускай себе звонит. При этом он точно знал, кто находится на другом конце провода. Возможно, подумалось ему, он просто не хочет слышать то, что может сообщить ему его заместитель. По мнению Линдроса, Директор приказал ему лично заняться расследованием обстоятельств гибели Александра Конклина из-за того, какую важную роль играл убитый в Управлении. Отчасти так оно и было. Но главная причина заключалась в другом. Директор просто не смог заставить себя поехать на место убийства. Сама мысль о том, что ему придется увидеть мертвое лицо Алекса Конклина, заставляла его мучительно страдать.
   Директор сидел на высоком стуле в своей подвальной мастерской – маленьком уютном помещении, где царил идеальный порядок, высились многочисленные ящики, аккуратно поставленные друг на друга. Это было его убежище, святая святых, отдельный мирок, куда не было хода ни его жене, ни детям, когда они еще жили в родительском гнезде.
   Мадлен, его жена, просунула голову в дверь.
   – Курт, телефон звонит, – сообщила она непонятно зачем.
   Он вынул из деревянной коробки, в которой лежали части солдатиков, крошечную руку и стал внимательно изучать ее. Директор был большеголовым пожилым человеком. Грива седых волос, зачесанных назад, придавала ему сходство с мудрецом, если не сказать – с пророком. Взгляд холодных голубых глаз оставался столь же внимательным и изучающим, как и прежде, но время углубило морщинки в уголках рта, они поползли вниз, к подбородку, что придавало его лицу выражение вечного недовольства.
   – Курт, ты слышишь, что я говорю?
   – Я пока еще не оглох! – Пальцы его рук были слегка согнуты, словно он приготовился схватить что-то, не имеющее ни названия, ни формы.
   – Так ты возьмешь трубку или нет? – снова окликнула его Мадлен.
   – Не твое дело, черт побери! – со злостью огрызнулся он. – Отправляйся спать и отвяжись от меня, наконец!
   Через секунду он с облегчением услышал, как, закрывшись, скрипнула дверь подвала. Внутри его все кипело. Почему она не может оставить его в покое, особенно в такие минуты, как сейчас? Дура! За тридцать лет совместной жизни могла бы изучить его получше!
   Он вернулся к своему занятию, прилаживая скрюченными пальцами руку к туловищу солдатика. Красное к красному. Он пытался сообразить, в каком положении должна находиться рука. Именно так директор ЦРУ обычно поступал в чрезвычайных ситуациях. Он изображал бога, играя со своими миниатюрными солдатиками: сперва покупал их, потом разрезал на составные части, а затем вновь собирал, но уже по-своему, придавая им позы в зависимости от собственного усмотрения. В этом мире, созданном им самим, он контролировал все и вся, он действительно был Богом!
   Телефон продолжал надрываться. Непрекращающиеся, монотонные звонки заставили Директора сжать зубы, словно эти звуки скребли его слух подобно наждачной бумаге. Сколько славных дел совершили они с Алексом, когда были молоды! Едва не угодили на Лубянку, выполняя миссию в России, тайком перелезали через Берлинскую стену и воровали секреты у Штази, вывозили перебежчика из КГБ, укрывшегося на конспиративной квартире в Вене, который потом, кстати, оказался двойным агентом. А вспомнить убийство их давнего осведомителя по имени Бернд! Исполненные сострадания, они горячо заверяли его жену в том, что заберут их сына Дитера с собой в Америку и дадут ему прекрасное образование. Они выполнили это обещание и были с лихвой вознаграждены за свою щедрость: Дитер так никогда и не вернулся к матери. Вместо этого он поступил на работу в ЦРУ и в течение многих лет возглавлял управление научно-технической разведки, пока не погиб, попав на своем мотоцикле в автокатастрофу.
   Куда ушла жизнь? Неужели распределилась поровну, по могилам близких людей – Бернда, Дитера, а теперь вот и Алекса? Как получилось, что она съежилась, превратившись лишь во вспышки воспоминаний? Конечно, время и огромная ответственность здорово искорежили его, в этом нет сомнений. Теперь он – старик, но героические подвиги вчерашнего дня, напор, с которым они на пару с Алексом оседлали мир тайных войн, – все это обратилось в пепел и никогда больше не вернется.
   Директор ударил кулаком по солдатику, и мягкий металл превратился в бесформенный комок. Только после этого он снял трубку.
   – Слушаю, Мартин.
   В голосе шефа звучала усталость, и Линдрос сразу же уловил ее.
   – Вы в порядке, сэр?
   – Нет, черт возьми, ни хрена я не в порядке!
   Наконец-то подвернулся случай, которого Директор так долго ждал, – возможность выплеснуть накопившиеся в душе злость и отчаяние.
   – Как я могу быть в порядке после того, что произошло!
   – Я сожалею, сэр.
   – Хрена с два ты сожалеешь! – желчно ответил Директор. – Тебе это не дано! – Он смотрел на сломанного солдатика, а мысли его все еще витали над пепелищем прошлых побед. – Ну, чего тебе надо?
   – Вы просили держать вас в курсе событий, сэр.
   – Правда? – Директор оперся головой о руку. – Ну, хорошо, допустим, просил. И что ты можешь мне сообщить?
   – Третья машина у дома Конклина принадлежит Дэвиду Веббу.
   Чуткое директорское ухо уловило колебание в голосе заместителя.
   – Ну и что дальше?
   – Но самого Вебба и след простыл.
   – Естественно! А ты ожидал, что он станет тебя дожидаться?
   – Он был там, это точно. Мы запустили собаку в его машину, она взяла след, но потеряла его у реки, протекающей по территории поместья.
   Директор закрыл глаза. Александр Конклин и Моррис Панов застрелены, Джейсон Борн пропал без вести, и все это – за пять дней до открытия саммита по проблеме терроризма, самого важного международного события года! Он содрогнулся. Директор ненавидел, когда концы не сходились с концами, но еще больше это ненавидела Роберта Алонсо-Ортис, помощник президента по национальной безопасности, а нынче именно она правила бал в Белом доме.
   – Что говорят баллистики, криминалисты?
   – Обещали дать заключение завтра. Это – максимум, что мне удалось из них выжать.
   – А ФБР и прочие правоохранительные ведомства? Они…
   – Я уже нейтрализовал их. Нам больше никто не мешает работать.
   Директор вздохнул. Он ценил усердие своего заместителя, но терпеть не мог, когда его перебивали.
   – Продолжай работать, – буркнул он и повесил трубку.
   После этого он долго сидел, глядя на деревянную коробку с солдатиками и слушая дыхание дома. Так дышат старики. Скрип досок напоминал ему голос старого друга. Мадлен, должно быть, как всегда перед сном, готовит себе горячий шоколад. Это было ее испытанное средство против бессонницы. Директор слышал, как залаяла соседская собака – корги. Эти звуки показались ему печальными – исполненными скорби и несбывшихся надежд. Через некоторое время он протянул руку к коробке, вынул оттуда оловянное тельце в сером мундире времен Гражданской войны и принялся создавать нового солдатика.

Глава 4

   – Поглядеть на вас, так вы в автомобильную аварию попали, – сказал Керри.
   – Ну, аварией это назвать трудно, – небрежным тоном отозвался Борн, – просто шина лопнула, а запаски не оказалось. До сих пор ломаю голову, на что же я наехал? Наверное, на корень дерева. – Он развел руками. – Плохая координация в пространстве, что тут поделаешь!
   – Что ж, будете новым членом экипажа, – гостеприимно проговорил Керри. Это был грузный, ширококостный мужчина с двойным подбородком и большим животом. Он подобрал Борна, когда тот голосовал на дороге примерно милей раньше. – Однажды жена попросила меня включить посудомоечную машину, а я по глупости насыпал туда «Тайд» – стиральный порошок. Господи, видели бы вы, что творилось на кухне! – И он добродушно расхохотался.
   Ночь была черной, как деготь, на небе – ни луны, ни звезд. Пошел моросящий дождь, и Керри включил «дворники». Борн поежился в своей еще не успевшей просохнуть одежде. Он понимал, что должен сосредоточиться, но каждый раз, когда закрывал глаза, перед ним вставали мертвые лица Алекса и Мо, лужи крови, разлетевшиеся по комнате кусочки черепа и мозга. Руки его непроизвольно сжимались в кулаки.
   – Чем вы занимаетесь, мистер Литтл?
   Когда Керри посадил его в машину и назвал свое имя, Борн представился как Дэн Литтл. Керри, похоже, был консервативным человеком и придавал большое значение правилам этикета.
   – Я – бухгалтер.
   – А я разрабатываю устройства для уничтожения радиоактивных отходов. Приходится ездить в командировки – часто и далеко. Вот так-то, сэр. – Керри бросил взгляд на попутчика, и в стеклах его очков отразился свет фар встречной машины. – Черт возьми, не обижайтесь, конечно, но вы совсем не похожи на бухгалтера.
   Борн заставил себя засмеяться.
   – Вы не первый, кто мне это говорит. В университете я играл в американский футбол.
   – Видно, закончив заниматься спортом, вы не позволили себе потерять форму. – Керри снова окинул Борна взглядом, а затем похлопал себя по круглому животу. – В отличие от меня. Я, правда, никогда не был спортсменом. Как-то раз попробовал играть в футбол, но ничего путного из этого не вышло. Никогда не знал, куда нужно бежать, из-за чего тренер на меня все время орал. А потом как-то раз мне поставили подножку и я так треснулся башкой, что желание играть пропало окончательно. – Он покрутил головой. – Я не боец. А у вас есть семья, мистер Литтл? – спросил он, опять посмотрев на Борна.
   Немного поколебавшись, тот ответил:
   – Жена и двое детей.
   – Наверное, счастливы, да?
   Мимо окна пронеслась купа темных деревьев, телефонный столб, подрагивающий от ветра, какая-то жалкая, заброшенная лачуга, заросшая ползучими растениями, а затем снова потянулась пустынная местность. Борн закрыл глаза.
   – Да, я очень счастлив.
   Керри уверенно вписался в крутой поворот. Он был первоклассным водителем.
   – А я – разведен. Не сложилось! Жена ушла от меня и забрала с собой нашего трехлетнего сына. Это случилось десять лет назад. Или одиннадцать? В общем, с тех пор я не получил ни одной весточки ни от нее, ни от мальчика.
   Глаза Борна раскрылись.
   – То есть вы с тех пор не общались с сыном?
   – Я пытался. – В голосе Керри зазвучало раздражение. Он словно стремился оправдаться. – Поначалу я каждый день звонил, писал ему письма, отправлял деньги, чтобы ему могли купить игрушки. Ну, там, велосипед или еще что-то. Но в ответ – тишина.
   – А почему вы не поехали повидаться с ним?
   Керри пожал плечами.
   – Мне было сказано, что он не хочет со мной видеться.
   – Это сказала ваша жена, – заметил Борн. – А ваш сын – совсем ребенок. Он еще и сам не знает, чего хочет. Да и откуда ему знать! Ведь он вас практически не помнит.
   – Вам легко говорить, мистер Литтл, – проворчал Керри. – У вас доброе сердце и счастливая семья, к которой вы возвращаетесь каждый вечер.
   – Именно потому, что у меня есть дети, я и знаю, какая это драгоценность, – ответил Борн. – На вашем месте я бы боролся, дрался зубами и когтями, чтобы узнать сына по-настоящему и вернуть в свою жизнь.
   Местность за окнами машины стала более населенной. Борн увидел здание мотеля и цепочку закрытых на ночь магазинов. Впереди мигали красные вспышки проблесковых маячков. Это был полицейский кордон, причем, судя по всему, весьма основательный. Борн насчитал восемь полицейских машин. Они стояли поперек дороги двумя цепочками, по четыре автомобиля в каждой, и были поставлены под углом в сорок пять градусов, чтобы в случае чего выступить в роли укрытия для стражей закона. Борн понимал: ему туда нельзя, по крайней мере вот так, в качестве пассажира. Нужно найти иной способ миновать кордон.
   Справа от дороги мигала неоновая вывеска круглосуточного магазина.
   – Пожалуй, я здесь выйду, – сказал Борн водителю.
   – Вы уверены, мистер Литтл? Тут еще довольно безлюдно.
   – Не беспокойтесь за меня. Я позвоню жене, и она за мной приедет. Мы живем недалеко отсюда.
   – Так давайте я довезу вас прямо до дома!
   – Нет, спасибо, я сам доберусь.
   Керри притормозил и остановил машину прямо у магазина.
   – Спасибо, что подвезли.
   – Не стоит благодарности, – улыбнулся Керри. – И знаете что, мистер Литтл? Спасибо вам за совет относительно моего сына. Я подумаю над вашими словами.
   Проводив взглядом отъезжающую машину, Борн повернулся и вошел в магазин. Ослепительный свет флуоресцентных ламп заставил его зажмуриться. Продавец, молодой парень с прыщавой физиономией и длинными сальными волосами, курил и читал книгу в бумажном переплете. Когда Борн вошел, парень без всякого интереса кивнул ему и вернулся к чтению. В магазине играло радио. Меланхоличный голос, в котором слышалась усталость всего мира, пел песню «Вчерашний день ушел и не вернется». Можно было подумать, что эта песня звучала специально для Борна.
   Первый же взгляд на полки, уставленные товарами, напомнил ему о том, что он не ел с самого обеда. Борн взял пластиковую банку арахисового масла, коробку крекеров, упаковку говяжьей ветчины, апельсиновый сок и минеральную воду. Протеины и витамины – это как раз то, что ему сейчас нужно. В решетчатую тележку он также положил футболку, рубашку с длинными рукавами, бритву и крем для бритья – все то, что, как он знал по давнему опыту, понадобится ему в первую очередь.
   Нагрузившись всем этим добром, Борн подошел к кассе. Продавец отложил книгу. «Дальгрен» Сэмюэля Делани, отметил про себя Борн. Он читал этот роман после того, как вернулся из Вьетнама. Книга была такой же галлюциногенной, как и сама война. Память вновь услужливо вытолкнула на поверхность обрывки воспоминаний: кровь, смерть, ненависть, нескончаемые убийства. И самое страшное – то, что произошло на реке, прямо перед его домом в Пномпене. «У вас доброе сердце и счастливая семья, к которой вы возвращаетесь каждый вечер», – сказал ему Керри. Если бы он только знал…
   – Что-нибудь еще? – спросил прыщавый парень.
   Борн моргнул, и мысли его вернулись в сегодняшний день.
   – У вас есть зарядное устройство для сотового телефона?
   – Извини, друг, все закончились.
   Борн заплатил наличными и, забрав покупки, сложенные в коричневый бумажный мешок, вышел из магазина.
   Через десять минут он уже подходил к мотелю. Машин там было мало. У дальнего конца здания стояли трактор с прицепом и трейлер – холодильник, судя по компрессору, установленному наверху. Внутри здания, за регистрационной стойкой, находился вертлявый тип с землистым лицом наркомана, он смотрел древний черно-белый телевизор. Увидев Борна, он оставил свое занятие и подошел к стойке. Борн снял номер, назвав очередное вымышленное имя, и заплатил наличными. После этого в кармане у него осталось ровно шестьдесят семь долларов.
   – Что за ночь, черт бы ее побрал! – в сердцах сказал вертлявый.
   – А в чем дело?
   Глаза вертлявого загорелись.
   – Вы что, ничего не слышали об убийстве?
   Борн покачал головой.
   – Двойное убийство! Меньше чем в двадцати милях отсюда. – Вертлявый наклонился, опершись животом о стойку. Из его пасти вырывался омерзительный запах кофе и несварения желудка. – Грохнули сразу двоих, – стал рассказывать он доверительным тоном, сразу перейдя на «ты», – каких-то правительственных шишек. Но кто они такие, по телику не говорят. Сам понимаешь, что это означает. У нас тут уже весь городок сплетничает: шу-шу-шу, ля-ля-ля, рыцари плаща и кинжала, и все такое. Хотя на самом деле хрен его знает, кто они были такие. Когда придешь в номер, включи Си-эн-эн. У нас, кстати, и кабельное есть, если интересуешься. – Он протянул Борну ключ. – Я дал тебе комнату подальше от Гая. Он – тракторист. Видал, наверное, его драндулет, когда шел сюда? Гай постоянно мотается между Флоридой и Вашингтоном. Он обычно выезжает в пять, но поскольку твой номер – в другом конце коридора, он тебя не побеспокоит.
* * *
   Номер оказался обшарпанной комнатой грязно-коричневого цвета. Даже мощный пылесос был бы не в состоянии удалить царивший здесь запах упадка. Борн включил телевизор, пробежался по разным каналам, а затем, найдя Си-эн-эн, вытащил из пакета арахисовое масло, крекеры и стал есть.
   «Эта дерзновенная, провидческая инициатива президента, вне всякого сомнения, поможет проторить путь к новому, более безопасному миру, – напыщенным тоном вещала дикторша Си-эн-эн. В верхней части экрана буквы кислотного красного цвета кричали: „САММИТ ПО ТЕРРОРИЗМУ“. – Помимо президента США, в саммите примут участие президент России и лидеры ведущих арабских государств. Мы, разумеется, в течение следующей недели будем освещать ход саммита ежедневно и в прямом эфире. С американским президентом держать связь будет наш корреспондент Вульф Блитцер, с российскими и арабскими лидерами – Кристиан Аманпур. Не приходится сомневаться в том, что грядущий саммит станет главным международным событием года. А теперь – репортаж из столицы Исландии Рейкьявика».
   Камера переключилась на фасад отеля «Оскьюлид», где через пять дней должна состояться встреча на высшем уровне, посвященная проблемам борьбы с терроризмом. Захлебываясь от восторга, корреспондент Си-эн-эн брал интервью у Джеми Халла, которого он представил как «главу американской службы безопасности». Борн смотрел на рожу Халла – с квадратной челюстью, стрижкой бобриком и короткими, пшеничного цвета усами. Борн был ошеломлен. Он помнил Халла по работе в ЦРУ в качестве высокопоставленного сотрудника контртеррористического департамента. Этот тип очень часто бодался с Конклином. Халл был чрезвычайно умным аппаратным животным, умеющим выживать в любых подковерных коллизиях. Он лизал задницу всем, кто имел хоть какое-то влияние, но когда та или иная ситуация требовала гибкого, неординарного подхода, Халл вдруг становился твердым приверженцем устава и зафиксированных на бумаге правил. Если бы Конклин услышал, что этого засранца называют «главой американской системы безопасности», его бы хватила кондрашка.
   Пока Борн размышлял обо всем этом, си-эн-эновская белиберда на экране уступила место выпуску текущих новостей. Главной темой, естественно, являлась смерть Александра Конклина и доктора Морриса Панова, которые, как следовало со слов дикторши, являлись «высокопоставленными правительственными чиновниками». Картинка сменилась. В нижней части экрана появились титры: «СЕНСАЦИОННЫЕ НОВОСТИ», а следом – «УБИЙСТВА В МАНАССАСЕ». В следующий момент, заняв добрую половину экрана, возникла фотография Дэвида Вебба, взятая, судя по всему, из его хранившегося в ЦРУ досье. Дикторша рассказывала о жестоком убийстве Алекса Конклина и доктора Морриса Панова.
   «Каждому из них выстрелили по одному разу в голову, – с нарочито скорбным видом вещала телевизионная красотка, – и это свидетельствует о том, что работал профессионал. В качестве главного подозреваемого правоохранительные органы называют этого человека – Дэвида Вебба. Он также может использовать псевдоним Джейсон Борн. По словам наших высокопоставленных источников в правительственных структурах, этот человек – Вебб или Борн – весьма изворотлив и опасен. Если вы увидите его, не пытайтесь предпринять какие-либо действия по его задержанию. Позвоните по номеру, который сейчас на ваших телеэкранах».
   Борн выключил звук. Черт возьми, вот теперь его дела стали действительно хреновыми! Неудивительно, что блокпост на шоссе был так профессионально организован. Куда там провинциальным копам! Это – дело рук ЦРУ.
   Нужно было действовать. Отряхнув крошки с рук, Борн вынул из кармана сотовый телефон Конклина. Пришло время выяснить, с кем разговаривал его учитель в момент своей смерти. Борн нажал кнопку повторного дозвона и стал слушать раздававшиеся в трубке гудки. То, что он услышал затем, не было человеческим голосом. Автоответчик. «Вы позвонили в пошивочное ателье „Портняжки Файна Линкольна“…» Мысль о том, что за секунду до гибели Алекс разговаривал со своим портным, заставила Борна поморщиться. И это называется супершпион?
   Борн вывел на дисплей номер последнего входящего звонка, и выяснилось, что последним, с кем говорил Конклин, был директор ЦРУ. Тупик! Затем он встал на ноги и, раздеваясь на ходу, пошел в ванную комнату. Борн долго стоял под горячими струями душа, смывая с кожи грязь и пот. Ощущение тепла и чистоты доставляли ему ни с чем не сравнимое наслаждение. Ах, если бы еще у него была чистая одежда!
   Внезапно его осенило. Борн вытер ладонью глаза, сердце его забилось вдвое быстрее, мозг лихорадочно работал. Конклин на протяжении многих лет пользовался услугами знаменитого ателье под названием «Портные Старого Света». Один-два раза в год он даже ужинал с владельцем этого ателье – старым евреем, еще в незапамятные времена эмигрировавшим из России.
   Борн лихорадочно выскочил из ванны, вытерся, схватил телефон Конклина и набрал номер справочной. Узнав адрес ателье «Портняжки Файна Линкольна», он сел на кровать и уставился в никуда. Он размышлял о том, чем еще могут заниматься «Портняжки», помимо кройки и шитья.
* * *
   Хасан Арсенов по достоинству оценил Будапешт. Халид Мурат был бы на это не способен. Арсенов так и сказал Зине Хазиевой, когда в аэропорту они проходили пограничный контроль.
   – Бедный Мурат, – ответила она. – Храброе сердце, отважный борец за независимость, но мыслил он понятиями девятнадцатого века.
   Зина, самый верный помощник Арсенова и по совместительству его любовница, была хрупкой, гибкой женщиной, но при этом – столь же спортивной, сколь и сам Арсенов. Длинные и черные, как ночь, волосы были уложены на ее голове короной, большой полногубый рот, темные блестящие глаза усиливали сходство с цыганкой, но ум ее отличался независимостью, способностью к холодному расчету, а сама она – отчаянным бесстрашием.
   Садясь в поджидавший их черный лимузин, Арсенов застонал от боли. Выстрел убийцы оказался безупречным: пуля прошла навылет, не задев ни кости, ни сухожилий. Рана чертовски болела, но дело того стоило. Именно об этом подумал Арсенов, усаживаясь рядом со своей спутницей. Его никто ни в чем не заподозрил. Даже Зина не имела представления о том, какую роль он сыграл в убийстве Мурата. Но разве у него был иной выбор? По мере того как приближался день, на который было запланировано осуществление великого плана, разработанного Шейхом, Мурат нервничал все сильнее. Он не обладал масштабным видением, присущим Арсену, его обостренным чувством социальной справедливости. Для него было бы довольно всего лишь отбить Чечню у русских, а остальной мир пусть и дальше варится в собственном соку.
   Но когда Шейх раскрыл перед ними свои планы, от масштаба и смелости которых захватывало дух, Арсенов прозрел и, словно наяву, увидел будущее: его, будто спелый фрукт на ладони, протягивал им Шейх. Озаренный божественным светом прозрения, Арсенов обращался к мертвому по его воле Халиду Мурату, ожидая от него поддержки, но вместо этого снова и снова убеждался в том, что Халид не видел ничего дальше границ своей родины, не понимал, что вернуть ее чеченцам – это, по сути, второстепенная задача. Что касается самого Арсенова, то он ясно понимал: чеченцы должны обрести силу не только для того, чтобы сбросить российское ярмо, но и чтобы занять достойное место в исламском мире, завоевать уважение со стороны других мусульманских стран.
   Чеченцы были суннитами и исповедовали суфизм – религиозное учение, главным ритуалом которого являлся зикр. Он состоял из напевных молитв и коллективной ритмичной пляски, участники которой через некоторое время впадали в транс, и тогда Всевышний обращал на них свой взгляд. Сунниты были столь же монолитны, как и приверженцы любой другой религии: они ненавидели, боялись и поносили всякого, кто хоть немного отклонялся от жестких, раз и навсегда установленных канонов. Мистицизм, пророчества и все, что так или иначе подпадало под эту категорию, было – табу. «Да уж, действительно, мышление девятнадцатого века, иначе не скажешь», – с горечью подумал Хасан.
   Со дня убийства Халида Мурата, после которого Арсенов стал новым лидером чеченских боевиков, он постоянно находился в состоянии лихорадочного, почти наркотического возбуждения. Он спал тяжелым, не приносившим отдыха сном, наполненным кошмарами, в которых Арсенов пытался найти что-то или кого-то в лабиринте из валунов, но каждый раз терпел неудачу. В результате он стал резок и даже жесток в обращении со своими подчиненными, не принимая никаких оправданий. Одна только Зина была способна успокоить его. Ее волшебные прикосновения выводили его из этого непонятного состояния, превращая в того Хасана, каким он был совсем недавно.
   Боль в ране заставила его вернуться к реальности, и он стал смотреть на улицы древнего города, по которым они проезжали. С удушающей завистью Арсенов глядел на людей, идущих по своим делам – без страха, без боязни быть в любой момент разорванными на части взрывом фугаса или российской ракеты. Он ненавидел их – всех и каждого, этих беспечных людишек, которые живут припеваючи, не имея ни малейшего представления о кровавой, отчаянной борьбе за свободу, которую, начиная с 1700 года, изо дня в день ведет его многострадальный народ.
   – Что с тобой, мой любимый?
   – Нога болит и сидеть надоело, вот и все.
   – Я знаю, на самом деле тебя все еще не оставила боль от утраты Халида Мурата, несмотря на то что мы отомстили за него. Тридцать пять русских солдат легли в могилы, заплатив своими жизнями за гибель Мурата.
   – Не только Мурата, – сказал Арсенов, – а всех наших людей. В результате предательства мы потеряли семнадцать бойцов.
   – Но ты вычислил предателя и застрелил его в присутствии других командиров.
   – Я сделал это для того, чтобы они знали, какая участь ожидает любого предателя. Суд был быстрым, кара – жестокой. Это наша судьба, Зина. У нас не хватит слез, чтобы оплакать всех погибших. Взгляни на нас. Потерянные, разобщенные, мы прячемся в горах Кавказа. Более ста пятидесяти тысяч чеченцев живут в собственной стране на положении беженцев!
   Арсенов снова пересказывал горькую повесть чеченского народа, но Зина не стала останавливать его. Это был устный учебник истории Чечни, и повторение в данном случае было полезным.
   Кулаки Хасана побелели, ногти впились в ладони с такой силой, что прокололи кожу до крови.
   – Нам нужно оружие более мощное, нежели «калашников» или даже взрывчатка С-4.
   – Скоро, любовь моя, очень скоро оно у нас будет, – проговорила Зина своим низким, мелодичным голосом. – Шейх доказал, что является нашим преданным другом. Посмотри, какую огромную помощь в прошлом году выделила нам его организация, вспомни, какую пропагандистскую поддержку они оказали нам, мобилизовав для этого западную прессу.
   – Но русские продолжают сидеть на нашей шее! – прорычал Арсенов. – Чеченцы по-прежнему гибнут сотнями.
   – Шейх пообещал, что с появлением нового оружия все изменится.
   – Он обещает нам весь мир. – В глазах Арсенова горела злость. – Но время обещаний прошло. Теперь нам предстоит убедиться в его добросовестности.
* * *
   Лимузин, отправленный Шейхом за чеченцами, свернул с шоссе на бульвар Калманкрт, и вскоре они оказались на мосту Арпада. По переливающейся в лучах солнца поверхности Дуная плыли тяжелые баржи и ярко раскрашенные прогулочные суденышки. Зина, затаив дыхание, осматривала окрестности. На одном берегу реки возвышалось изумительной красоты здание парламента – с куполом и устремившимися в небо готическими шпилями, посередине зеленел остров Маргит, в густых зарослях которого приютился отель «Великий Дунай», где их ждали мягкие кровати с белоснежными простынями и долгожданный отдых.
   Зина, хоть и была закована в броню этнических, идеологических и политических предрассудков, с наслаждением предвкушала восхитительное времяпрепровождение в Будапеште. Несколько дней отдыха в условиях современной европейской роскоши! Получить от жизни хоть пригоршню удовольствия – она не видела в этом отступления от аскетической схемы своего повседневного существования, а скорее – короткую передышку от обычных тягот, лакомство, наподобие тающего под языком бельгийского шоколада – вкусного настолько, что тело испытывает едва ли не оргазм.
   Лимузин встал в линию других автомобилей, припаркованных у фасада штаб-квартиры «Гуманистов без границ». Выйдя из машины, Зина приняла из рук шофера большую прямоугольную коробку. На входе охранники в униформе проверили паспорта гостей, сверив их фотографии с базой данных своего компьютера, выдали им ламинированные гостевые беджи и любезно проводили к большому, отделанному стеклом и бронзой лифту.
   Спалко принял их в своем кабинете. Солнце уже стояло в зените, превратив величественный Дунай в переливающийся всеми оттенками желтого неторопливо текущий поток жидкого золота. Изумительный вид из окна заворожил их обоих, явившись как бы логичным продолжением того комфорта, которым они наслаждались во время полета и незабываемых минут переезда из аэропорта Ферихедь. От всего этого даже рана Арсенова стала болеть меньше.
   После того как обмен любезностями остался позади, они прошли в соседнюю комнату, отделанную ореховыми панелями медового цвета. Стол, застеленный белоснежной накрахмаленной скатертью, блистал изысканной сервировкой и сиял серебром. Меню Спалко составил лично, и состояло оно исключительно из западных блюд. Стейки, лобстер, три различных овощных гарнира – все это должно было понравиться чеченцам. И – никакого картофеля! Спалко знал: Зине и Арсенову по многу дней приходилось сидеть на одной картошке.
   Зина положила коробку на пустующий стул, и они сели за стол.
   – Шейх, – заговорил Арсенов, – мы, как всегда, восхищены безмерной глубиной вашего гостеприимства.
   Спалко вежливо склонил голову. Ему нравилось имя, которое он сам выбрал для себя и под которым его знали теперь в этом мире тайной войны. Шейх… Святой, почти соратник Бога. Это имя вызывало уважение, граничащее с благоговением, – именно то, что помогало ему, как умудренному жизненным опытом пастуху, держать в повиновении свое большое стадо.
   Поднявшись со стула, Спалко откупорил бутылку крепкой польской водки и разлил ее по рюмкам, а потом, подняв свою, произнес тост:
   – Я хочу выпить за светлую память Халида Мурата, великого лидера, могучего воина, который положил свою жизнь на алтарь борьбы с врагами чеченского народа. – Он говорил нараспев, словно читая традиционную чеченскую молитву. – Пусть Аллах дарует ему почести, которые он по праву заслужил своей отвагой, доблестью и пролитой кровью. Пусть сказания о его мужестве во веки веков передаются из уст в уста, и каждый правоверный да не забудет это имя!
   Все трое осушили рюмки с обжигающей жидкостью. Арсенов встал, вновь наполнил рюмки и поднял свою. Остальные последовали его примеру.
   – Я пью за Шейха – друга всех чеченцев, который поможет нашему народу занять по праву принадлежащее ему место в новом мировом порядке.
   Зина сделала попытку встать, намереваясь тоже произнести тост, но Арсенов удержал ее, ухватив за локоть. Это движение не укрылось от внимательных глаз Спалко. В данный момент наибольший интерес для него представляло то, какой будет реакция Зины. Он видел, что под маской холодного равнодушия скрывается бурлящая магма.
   Мир полон несправедливостей, но Спалко знал, что зачастую люди, безропотно переносящие невыносимые, казалось бы, тяготы, неожиданно остро реагируют на мелкие, пустячные обиды. Зина сражалась плечом к плечу с мужчинами, так почему ей должно быть отказано в праве произнести тост наравне с другими? Спалко видел, что внутри ее бушует ярость, и ему это нравилось. Он умел использовать гнев других людей в своих целях.
   – Мои соратники! Друзья! – заговорил он. Его глаза пылали энтузиазмом. – Я пью за встречу исполненного горечью прошлого, безрассудного нынешнего и славного будущего! Мы с вами стоим на пороге завтрашнего дня!
   Выпив за сказанное, все трое принялись за еду. Разговор шел обо всем и ни о чем, как это обычно бывает в ходе дружеских вечеринок. И все же в воздухе буквально витало ожидание чего-то нового, каких-то важных грядущих перемен. Глядя в свои тарелки или друг на друга, они отказывались видеть тучи, уже собравшиеся над их головами, и говорить о буре, которая вот-вот должна была грянуть. Через некоторое время застолье подошло к концу.
   – Пора! – объявил Шейх. Следуя его примеру, Зина и Арсенов поднялись из-за стола. Арсенов молитвенно склонил голову и заговорил:
   – Тот, кто умирает, любя земные блага, умирает во лжи. Тот, кто умирает, любя жизнь после смерти, умирает аскетом. Но тот, кто умирает, любя истинную веру, умирает святым.
   Арсенов повернулся к Зине, и она открыла прямоугольную коробку, привезенную ими из Грозного. Внутри оказались три покрывала. Одно из них Зина протянула Арсенову, и тот накинул его себе на плечи, второе она надела сама, третье Арсенов протянул Шейху со словами:
   – Это – хырка, почетное одеяние дервишей. Оно символизирует Божественную Нравственность и Атрибуты.
   – Оно сшито иглой Преданности из нити самоотреченного вспоминания Бога, – добавила Зина.
   Шейх склонил голову и торжественно произнес:
   – Ля илляха илль Аллах! Нет другого Бога, кроме самого Бога!
   – Ля илляха илль Аллах! – хором повторили Арсенов и Зина. Затем лидер чеченских повстанцев накинул покрывало на плечи Шейха.
   – Для большинства мужчин достаточно жить по законам Корана и шариата, подчиняться воле Всевышнего, умереть с достоинством и затем оказаться в раю, – сказал он. – Но есть среди нас и такие, которые сами стремятся к святости, чья любовь к Господу настолько велика, что заставляет нас проникать в самую сокровенную сущность вещей. Мы – это суфии.
   Ощущая на своих плечах тяжесть покрывала дервишей, Спалко проговорил:
   – О нем говорят, что он – раб, поскольку на него возложены религиозные обязанности, и он, подобно миру, сначала не существовал, а потом обрел бытие. Но о нем же говорят, что он – Господь, поскольку он является наместником Аллаха на земле, обладает божественным образом и создан наилучшим сложением. Он – будто перешеек между миром и истинным, который соединяет тварь и Творца.
   Арсенов, тронутый этой прочувствованной цитатой из Ибн аль-Араби, взял Зину за руку, и они оба опустились на колени перед Шейхом. Чеченцы произнесли торжественную клятву верности, которая состояла из долгой череды вопросов и ответов. Ей насчитывалось уже более трех веков. Шейх вынул нож и протянул его чеченцам. Каждый из них сделал небольшой надрез на своем запястье и сцедил немного крови в высокий бокал, который затем перешел в руки Шейха. Таким образом, он стал их имамом – духовным наставником и мастером, а они – его мюридами – учениками и последователями, обязанными выполнять все его указания.
   Затем все трое уселись в круг, по-восточному скрестив ноги, хотя Арсенову такая поза из-за его раны причиняла ощутимую боль, и провели зикр – экстатический обряд самоотреченного поминания Бога. Каждый из них положил правую руку на левое бедро, а ладонь левой руки – на запястье правой. Арсенов принялся раскачиваться, описывая шеей и головой полукруг, а Зина и Спалко повторяли вслед за Арсеновым его напевный речитатив:
   – Убереги меня, Господи, от черных взглядов недругов и завистников, устремленных на твои, о Всевышний, обильные дары! – Все вместе они стали делать те же движения, но уже в другую сторону. – Убереги меня, Господи, не дай попасть в руки неверных, чтобы они не смогли воспользоваться мною в своих кознях! – Все трое продолжали раскачиваться: туда-сюда, туда-сюда. – Убереги меня, Господи, от любого вреда, который могут нанести мне происки ненавидящих меня врагов или неосмотрительность любящих меня друзей!
   Напевные заклинания и ритмичные движения сделали свое дело: вскоре, достигнув состояния экстаза, вся троица узрела Присутствие Бога…
* * *
   Гораздо позже Спалко провел их по закрытому для всех остальных коридору к своему небольшому персональному лифту с кабиной из нержавеющей стали, и она опустила их вниз – ниже фундамента, глубоко в недра горы, на которой угнездилось здание.
   Они вошли в просторное помещение с высоким сводчатым потолком, который подпирали массивные стальные опоры. Приглушенно гудела система кондиционирования воздуха. Вдоль одной из стен выстроилась длинная вереница ящиков, к которым и направился Спалко. Вручив Арсенову фомку, он встал рядом и, скрестив руки на груди, с нескрываемым удовольствием стал следить за тем, как террорист вскрывает один из ящиков. Когда крышка отлетела в сторону, их взглядам предстали ряды тускло мерцавших черными дулами автоматов «АК-47». Зина взяла один из них и стала внимательно, взглядом знатока, осматривать оружие. Затем она одобрительно кивнула Арсенову, который тем временем вскрыл еще один ящик. Там находилась дюжина портативных зенитно-ракетных комплексов.
   – Самое продвинутое оружие в российском арсенале, – заметил Спалко.
   – А цена? Сколько это стоит? – поразилась Зина.
   Спалко развел руками:
   – Сколько стоит оружие, которое поможет вам завоевать свободу?
   – Разве можно измерить свободу в деньгах! – сердито нахмурился Арсенов.
   – Вот именно, Хасан! Конечно же, нельзя, поскольку свобода – бесценна. Она измеряется не деньгами, а кровью и неукротимой отвагой людей, которые ее проливают. Таких людей, как вы. – Спалко перевел взгляд на Зину. – Все это ваше. Берите и используйте так, как сочтете нужным, чтобы навести порядок в вашей стране и преподать достойный урок тем, кто вас унижает.
   Зина подняла взгляд на Спалко. Их глаза встретились и загорелись каким-то новым огнем, хотя выражение лиц осталось неизменным. Словно отвечая на изучающий взгляд Спалко, женщина проговорила:
   – Даже все это вооружение не поможет нам прорваться на саммит в Рейкьявике.
   Спалко кивнул. Уголки его рта растянулись в некоем подобии улыбки.
   – Это верно. Международная система безопасности всеобъемлюща и весьма эффективна. Вооруженное нападение обречено на неудачу и приведет лишь к вашей гибели. Но у меня имеется план, благодаря которому мы сумеем не только проникнуть в отель «Оскьюлид», но и получим возможность за один раз прикончить всех, кто будет там находиться, и при этом даже не привлечем к себе внимания. Через несколько часов после того, как это произойдет, вы получите все, о чем ваш народ мечтал веками.
   – Халид Мурат боялся будущего, которое нас ожидает, того, что мы, чеченцы, могли бы достигнуть! – От праведного гнева щеки Арсенова залила краска. – Мир слишком долго игнорировал нас. Россия вгоняет нас в землю, а тем временем их собратья по оружию, американцы, смотрят на все это и не предпринимают ничего, чтобы помочь нам. На Ближний Восток они швыряют миллиарды, а Чечне не достается ни цента.
   У Спалко был довольный вид преподавателя, любимый ученик которого демонстрирует высочайший уровень познаний перед лицом экзаменационной комиссии. Его глаза горели торжеством.
   – Скоро все будет иначе. Еще пять дней – и у ваших ног окажется весь мир: власть, уважение людей, которые бросили вас на произвол судьбы и еще вчера плевали на ваши головы, и Россия, и исламский мир, и Запад, и, в особенности, Соединенные Штаты!
   – Речь идет о том, что мы изменим весь мировой порядок, Зина! – с горячностью воскликнул Арсенов.
   – Но как? – спросила женщина. – Разве это возможно?
   – Ровно через три дня встречайте меня в Найроби, – сказал Спалко, – и тогда вы все увидите собственными глазами.
* * *
   Вода – черная, глубокая, живая – смыкается над головой, и все его существо пронизывает непередаваемый ужас. Он борется за жизнь ожесточенно, отчаянно, пытаясь вырваться на поверхность, но что-то свинцовым грузом тянет его на дно. Тогда он опускает голову вниз и видит тянущуюся из глубины толстую, увитую водорослями веревку, верхний конец которой привязан к его левой лодыжке. Другой ее конец теряется далеко внизу, в черной толще воды. Но, что бы там ни находилось, оно очень тяжелое и непреодолимо увлекает его ко дну, поскольку веревка туго натянута. Стараясь освободиться, он из последних сил тянет руку вниз, опухшие пальцы скребут веревку, пытаясь развязать узел. И вот Будда, медленно вращаясь в воде, начинает свободное падение и вскоре скрывается в непроглядной черноте…

   Хан, как всегда, проснулся мгновенно, ощущая невыносимую боль утраты. Он лежал на скомканных, пропитанных потом простынях. В течение некоторого времени обрывки регулярно посещавшего его ночного кошмара продолжали пульсировать в его мозгу. Он непроизвольно протянул руку и прикоснулся к своей левой лодыжке, словно желая убедиться в том, что веревки там нет. Затем – уже бодро, даже с удовольствием – пробежался пальцами по тугим мускулам на своем животе и груди, пока не нащупал маленькую, вырезанную из камня фигурку Будды, висевшую на золотой цепочке у него на шее. Он не снимал ее никогда, даже ложась спать. Разумеется, Будда оказался на месте. Это был его талисман, хотя сам он пытался убедить себя в том, что не верит ни в какие талисманы.
   С недовольным ворчанием Хан поднялся с кровати, прошлепал босиком в ванную комнату и побрызгал холодной водой себе в лицо. Затем – включил лампу и несколько секунд моргал от яркого света. Приблизив лицо к зеркалу, он стал рассматривать свое отражение с такой тщательностью, словно видел его впервые в жизни.
   Вернувшись в спальню, Хан включил лампу на тумбочке, присел на край кровати и уже в который раз стал перечитывать досье, полученное от Спалко. Ничто в нем не давало ни малейшего повода предположить, что Вебб может обладать теми способностями и навыками, которые этот человек в полной мере продемонстрировал Хану. Он прикоснулся к огромному багровому кровоподтеку на шее, вспомнил про сеть, умело изготовленную Веббом из длинной лозы и мастерски установленную по всем правилам диверсантской науки. Затем Хан со злостью вырвал из папки и скомкал единственный хранившийся там листок, оказавшийся не просто бесполезным, а вовсе никчемным, поскольку не приблизил его ни на шаг к пониманию того, что на самом деле представляет собой его мишень. Спалко снабдил его либо неполной, либо абсолютно ложной информацией.
   Хан предполагал, что самому Спалко точно известно, кто такой и чем на самом деле занимается Дэвид Вебб. Необходимо было выяснить, не ведет ли Спалко какую-нибудь хитрую игру, в которую вовлечен Вебб. Потому что у Хана в связи с Дэвидом Веббом имелись собственные планы, и помешать их осуществлению не сможет никто, даже такой человек, как Степан Спалко.
   Вздохнув, он погасил свет и снова лег на спину, но сон к нему уже не шел. В его мозгу теснились самые разные предположения. До того момента, когда он согласился выполнить задание Спалко, Хан даже не подозревал о том, что Дэвид Вебб жив. Вряд ли он взялся бы за это дело, если бы Спалко не использовал в качестве наживки именно Дэвида Вебба. Он заранее знал, что Хан не устоит перед соблазном отыскать Вебба и разделаться с ним. Более того, Спалко, судя по всему, все больше начинал верить в то, что Хан является его собственностью, а Хан, в свою очередь, все глубже убеждался в том, что Спалко страдает ярко выраженной манией величия.
   В джунглях Камбоджи, где ему пришлось выживать, будучи еще совсем ребенком, Хану не доводилось иметь дело с мегаломаньяками. Жаркий влажный климат, непрекращающийся хаос войны, отсутствие уверенности в том, что удастся дожить до завтрашнего дня, – все это вместе приводило людей на грань безумия. Оказавшись в столь невыносимой среде, слабые умирали, сильные выживали, меняясь и приспосабливаясь к первобытным условиям жизни.
   Лежа в кровати, Хан поочередно прикасался к шрамам на своем теле. Это был своего рода ритуал, с помощью которого он пытался защитить себя. Нет, не от новых телесных ран, которые в любой момент мог нанести ему другой взрослый и сильный человек, а от безымянного ужаса, мурашками бегущего по коже ребенка, когда он оказывается в убийственной ночной черноте. Просыпаясь от подобных кошмаров, дети обычно бегут в спальню родителей, забираются к ним под одеяло и, оказавшись в этом уютном, теплом гнездышке, вскоре засыпают. Но у Хана не было ни родителей, ни кого-либо другого, кто мог бы утешить его. Напротив, он был вынужден изо дня в день вырываться из цепких когтей взрослых подонков, рассматривавших его в качестве либо товара, либо средства удовлетворения своих извращенных сексуальных потребностей. Рабство – вот единственное, что он знал на протяжении многих лет. Он находился в рабстве то у белых, то у желтокожих, с которыми Хана то и дело сводила его несчастная судьба. Он не принадлежал ни к одному из цивилизованных миров, который мог бы вступиться за него, и обидчики безошибочно угадывали это. Он являлся полукровкой, и поэтому его осыпали бранью, проклинали, били, унижали, уничтожали его человеческое достоинство так, чтобы оно больше никогда не смогло возродиться.
   И все же он не сломался, сумев перенести все испытания. Цель его повседневного существования заключалась только в одном – выжить. Но на собственном горьком опыте Хан понял: убежать от очередной опасности недостаточно, поскольку те, в рабстве у которых ты находился, непременно найдут тебя, настигнут и жестоко накажут. Подобное случалось с ним дважды, и дважды после этого он оказывался на грани смерти. Именно тогда Хан осознал, что для выживания необходимо нечто большее. Если хочешь остаться в живых, ты должен и сам научиться убивать.
* * *
   Часы показывали почти пять утра, когда группа захвата из состава спецназа ЦРУ подкрадывалась к мотелю, наблюдение за которым она в течение некоторого времени вела, укрывшись за машинами полицейского кордона на главном шоссе. О появлении в мотеле Джейсона Борна ЦРУ сообщил ночной портье, очнувшись после изрядной дозы таблеток ксанакса и увидевший лицо Борна, смотревшее на него с телеэкрана. Сначала он крепко ущипнул себя за ляжку, решив, что переусердствовал, «катая колеса», а затем снял трубку телефона и набрал номер, указанный на экране.
   Командир группы захвата предусмотрительно отдал приказ выключить все фонари, горевшие возле мотеля, чтобы его люди имели возможность приблизиться к зданию в полной темноте. Однако в тот момент, когда спецназовцы начали выдвигаться на исходную позицию, трейлер-рефрижератор, припаркованный у дальнего конца мотеля, включил двигатель и зажег фары, осветив мощными лучами часть притаившейся команды. Главный спецназовец стал ожесточенно размахивать руками, веля незадачливому водителю выключить фары, а затем подбежал к грузовику и приказал бедолаге немедленно убираться ко всем чертям. Шофер, с вытаращенными от страха глазами, сделал то, что от него требовали: выключив фары и поспешно выехав с автомобильной стоянки, он вырулил на главное шоссе и вдавил педаль акселератора в пол.
   Командир подал знак своим людям, и бойцы бесшумно направились к комнате Борна. Еще один знак – и двое из них отделились от группы и, обойдя здание с тыла, остановились у окна нужного номера. Выждав двадцать минут, командир отдал своим подчиненным приказ надеть противогазы. После этого двое стоявших у окна выстрелили внутрь комнаты гранатами со слезоточивым газом. Главный рубанул воздух рукой, и бойцы ворвались в комнату, сорвав дверь с петель. Из двух валявшихся на полу гранат с шипением выползали клубы удушливого белого дыма. На экране включенного телевизора, транслировавшего канал Си-эн-эн, застыло лицо человека, которого им было приказано захватить. На заляпанном, вытоптанном ковре валялись остатки поспешной трапезы, постель была разобрана и смята. Однако, кроме самих спецназовцев, в комнате не оказалось ни одной живой души.
* * *
   Рефрижератор на полном ходу удалялся от мотеля, а в его кузове, доверху уставленном пластиковыми коробками со свежей клубникой, лежал Джейсон Борн. Он удобно устроился в паре метров выше уровня пола, соорудив себе уютное, хотя и несколько холодное гнездышко из коробок, не позволявших ему свалиться на крутых виражах. Проникнув в кузов, он тщательно запер за собой дверь. Все грузовые машины этого класса были оснащены специальными устройствами, позволяющими запирать и отпирать двери как снаружи, так и изнутри, чтобы никто по нелепой случайности не оказался заблокированным в ледяных внутренностях холодильника на колесах.
   Включив на несколько секунд свой карманный фонарик, он увидел между рядами проход – достаточно широкий, чтобы по нему сумел пройти взрослый мужчина. В верхней части правой стенки кузова располагалась решетка вентиляционного отверстия, через которую должен был выходить нагревшийся воздух, уступая место холодному, который нагнетался мощным компрессором.
   Внезапно рефрижератор начал тормозить, а затем и вовсе остановился. Все чувства Борна обострились до предела. По всей видимости, это был полицейский кордон.
   В течение не менее пяти минут царила полная тишина, а затем послышалось грубое лязганье засовов открывающейся двери кузова и раздались голоса:
   – Вы подбирали кого-нибудь, кто голосовал на дороге, мистер Гай? – донесся до ушей Борна голос одного из полицейских.
   – Нет, сэр, я на дороге вообще никогда и никого не подбираю, – ответил водитель. – А что случилось-то?
   – Взгляните на эту фотографию. Вы, случаем, не видели этого человека?
   – Не-а!
   – А что везете?
   – Свежую клубнику, – ответил Гай. – Послушайте, офицеры, имейте совесть! Когда перевозишь такой нежный груз, нельзя расхлебянивать двери! Представляете, какой штраф мне придется заплатить, если клубника, не приведи бог, испортится?
   Послышалось чье-то ворчание, потом мощный луч фонаря заплясал по внутренностям рефрижератора.
   – Ладно, приятель, закрывай, – буркнул полицейский. Луч фонаря погас, грохнула дверь кузова, и по центральному проходу, отразившись от противоположной стенки, прокатилось гулкое эхо.
   Борн подождал, пока грузовик, направляясь по шоссе к стольному городу Вашингтону, наберет скорость, и только затем выбрался из своего клубничного убежища. Мысли в его голове теснили друг друга. Копы наверняка показали Гаю фотографию Дэвида Вебба, которая уже транслировалась по Си-эн-эн.
   Через полчаса равномерный шум гладкого шоссейного покрытия под колесами прекратился. Машина остановилась, и из-за металлических стен кузова стали доноситься обычные для любого города звуки дорожного движения. Пора выбираться наружу!
   Борн подошел к двери и надавил на поршень предохранителя. Тот не поддался. Он предпринял еще одну попытку, приложив на сей раз гораздо более мощное усилие. Ничего! Ругаясь прерывающимся от усилий голосом, Борн вытащил из кармана фонарь, найденный в кухне Конклина, и, направив его луч на замок, увидел удручающую картину: механизм был изуродован – окончательно и бесповоротно.

Глава 5

   Директор Центрального разведывательного управления находился на традиционном вечернем совещании, проводимом Робертой Алонсо-Ортис, помощником президента США по национальной безопасности. Они встретились в комнате ситуационных игр Белого дома – круглом помещении в недрах резиденции американских президентов. Множество комнат, расположенных над их головами, украшенных деревянными панелями и изумительной красоты инкрустациями, ассоциировались в сознании большинства американцев с историей их страны. Но здесь, в самой нижней части здания, в полной степени ощущалась вся мощь пентагоновских олигархов, создававших эти лабиринты на протяжении многих десятилетий. Вырубленное в древней скальной породе, расположенное ниже фундамента Белого дома, это помещение было настолько огромным, что угнетало своими размерами. Это был подлинный храм неуязвимости.
   Алонсо-Ортис, директор ЦРУ, их помощники, а также наиболее доверенные сотрудники Секретной службы уже, наверное, в сотый раз обсуждали схему обеспечения безопасности грядущей встречи на высшем уровне в Рейкьявике, в ходе которой президенты России, США и ведущих государств исламского мира должны были обсудить пути борьбы с международным терроризмом. На большом экране поочередно меняли друг друга подробнейшие поэтажные планы отеля «Оскьюлид» и информация, касающаяся всего, что так или иначе сопряжено с обеспечением безопасности помещения: входы и выходы, лифты, крыша, окна и так далее. Была налажена прямая видеосвязь с Рейкьявиком, где уже работал специально откомандированный туда директором агентства Джеми Халл, так что он тоже имел возможность участвовать в совещании.
   – Мы не имеем права допустить ни малейшей ошибки, – говорила Алонсо-Ортис. Она великолепно выглядела: с черными как вороново крыло волосами и яркими, светящимися умом глазами. – Все составляющие части нашей схемы должны сработать безукоризненно. Любая, пусть даже самая микроскопическая брешь в обеспечении безопасности может привести к поистине катастрофическим последствиям. Под откос будут пущены все те колоссальные усилия, которые на протяжении последних полутора лет прилагал наш президент, выстраивая выгодную для нас систему взаимоотношений с ведущими государствами исламского мира. Мне нет нужды рассказывать вам, – продолжала она, – о том, что за фасадом показной готовности арабов к сотрудничеству скрывается глубоко укоренившееся недоверие к западным ценностям, этическим нормам иудейско-христианского мира и всему, что страны Запада исповедуют. Даже малейший намек на то, что наш президент обманул их, будет иметь незамедлительные и ужасные последствия.
   Алонсо-Ортис обвела взглядом собравшихся за столом. У этой женщины был удивительный дар: она могла обращаться сразу ко многим людям, но при этом каждому казалось, что она разговаривает именно с ним.
   – Не допускайте ошибок, джентльмены. В противном случае мы можем получить – я не преувеличиваю, поверьте! – глобальную войну, повсеместный джихад, какого мы еще не видели и, возможно, даже не в состоянии себе вообразить.
   Она уже хотела предоставить слово Джеми Халлу, как тут в комнату вошел молодой стройный мужчина, бесшумно приблизился к директору ЦРУ и вручил ему запечатанный конверт.
   – Прошу прощения, доктор Алонсо-Ортис, – извинился Директор, а затем разорвал конверт и стал читать находившееся в нем послание. По мере чтения пульс у него учащался. Помощник президента по национальной безопасности не любила, когда проводимые ею совещания прерывались, да еще столь бесцеремонным образом. Зная, что она пристально смотрит на него, Директор тем не менее отодвинул стул и встал.
   Алонсо-Ортис адресовала ему протокольно-вежливую улыбку. Губы ее были сжаты столь плотно, что стали почти не видны.
   – Надеюсь, у вас имеются достаточно веские основания для того, чтобы столь внезапно покинуть наше совещание?
   – Не сомневайтесь, доктор Алонсо-Ортис, основания – более чем веские.
   Директор, хотя и был ветераном политических баталий, хоть и обладал благодаря занимаемому посту достаточно большой властью, все же не собирался бодаться с человеком, мнение которого значило для президента больше, чем любое другое. Поэтому он ничем не выдал овладевшее им раздражение. На самом деле Директор питал по отношению к Алонсо-Ортис глубочайшую антипатию, причем – по двум причинам одновременно. Во-первых, она отодвинула его в сторону и узурпировала то место рядом с президентом, которое традиционно принадлежало ему. Во-вторых, она была женщиной. Именно поэтому Директор воспользовался тем немногим, что пока еще оставалось в его власти, – правом не сообщать ей причину своего внезапного ухода. А ей, он не сомневался, больше всего на свете хотелось бы о ней узнать.
   Улыбка помощника президента по национальной безопасности стала еще тоньше.
   – В таком случае я была бы чрезвычайно признательна, если бы в ближайшее время вы самым подробным образом проинформировали меня о тех чрезвычайных обстоятельствах, которые заставляют вас покинуть наше совещание в данный момент.
   – Всенепременнейшим образом… – буркнул Директор, выходя из комнаты, а когда дверь за его спиной закрылась, добавил: – Ваше величество!
   Агент, который принес ему пакет, а теперь шел рядом, не удержался и фыркнул.
* * *
   Директору потребовалось меньше пятнадцати минут, чтобы добраться до штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли, где приезда шефа с нетерпением дожидалось все руководство агентства. Поводом для этого экстренного собрания послужило убийство Александра Конклина и доктора Морриса Панова. Главным подозреваемым являлся Джейсон Борн.
   За большим столом собрались мужчины с сосредоточенными лицами, в строгих, безупречно сшитых костюмах и начищенных до блеска ботинках. Цветные рубахи с яркими воротниками были не для них. Привыкшие находиться в коридорах власти, эти люди были столь же выдержанны, сколь и их одежда. Они придерживались консервативных взглядов, являлись выпускниками лучших университетов, отпрысками приличных семей, сыновьями респектабельных отцов, пристроивших их в уважаемые ведомства. Поэтому все они излучали уверенность правильных людей, подлинных лидеров, обладающих аналитическим умом, прозорливостью и энергией – свойствами, необходимыми, чтобы безукоризненно делать свое дело. А комната, в которой они сейчас находились, являлась сердцем секретного мира – компактного, но протянувшего свои щупальца во все концы света.
   Как только Директор вошел и занял свое место, свет в комнате стал меркнуть, а на проекционном экране возникло изображение двух лежащих на полу тел – фотография, сделанная криминалистами на месте преступления.
   – Ради всего святого, – закричал вдруг Директор, – уберите это! Что за безумие? Мы не можем, не должны видеть этих людей вот так, в таком виде!
   Мартин Линдрос, его заместитель, нажал кнопку, и экран погас.
   – Чтобы ввести всех в курс дела, сообщаю, что вчера мы получили подтверждение: машина, обнаруженная у дома Александра Конклина, принадлежит Дэвиду Веббу.
   Директор кашлянул, и Линдрос, поняв намек, умолк.
   – Давайте называть вещи своими именами, – заговорил Директор, подавшись вперед и положив кулаки на блестящую поверхность стола. – Возможно, внешний мир действительно знает этого человека под именем Дэвида Вебба, но в этих стенах он известен как Джейсон Борн. Вот давайте и будем называть его этим именем.
   – Есть, сэр! – отчеканил Линдрос, понимая, что шеф находится в дурном расположении духа и любая попытка возразить ему чревата крупными неприятностями. Линдросу не было нужды сверяться со своими записями, столь свежи были в памяти последние события и то, что ему удалось выяснить.
   – В последний раз Вебба… э-э-э… то есть Борна видели в студенческом городке Джорджтаунского университета примерно за час до убийства. Имеется свидетель, заметивший его бегущим к машине. Можно предположить, что оттуда Борн поехал прямиком к дому Конклина. В момент убийства или примерно в это время Борн определенно находился в доме. Отпечатки его пальцев обнаружены на стоявшем в библиотеке бокале с недопитым скотчем.
   – А пистолет, который нашли на месте преступления? – спросил Директор. – Это из него застрелили несчастных?
   – Да, сэр, баллистики утверждают это с абсолютной определенностью.
   – И оружие принадлежит Борну? Ты в этом уверен, Мартин?
   Линдрос сверился с лежавшим перед ним листком и затем передал его шефу.
   – Регистрационные органы подтверждают, что оружие принадлежит Дэвиду Веббу. Нашему Дэвиду Веббу.
   – Сукин сын! – Руки Директора тряслись. – Есть ли на пистолете отпечатки пальцев этого ублюдка?
   – Пистолет был тщательно вытерт, – ответил Линдрос, заглянув еще в один листок. – На нем не нашли вообще никаких отпечатков.
   – Виден почерк профессионала. – Директор сразу как-то постарел и съежился. Терять старых друзей – всегда тяжело.
   – Да, сэр, совершенно верно.
   – А где сам Борн? – прорычал Директор. Было видно, что само упоминание этого имени причиняет ему боль.
   – Ранним утром мы получили сообщение о том, что Борн остановился в мотеле «Вирджиния», неподалеку от одного из дорожных кордонов, – стал докладывать Линдрос. – Местность была немедленно оцеплена, к мотелю выслана группа захвата. Но даже если Борн и находился там какое-то время, то к моменту прибытия спецназа его уже и след простыл. Он словно растворился в воздухе.
   – Проклятье! – Щеки Директора раскраснелись от гнева.
   К Линдросу бесшумно подошел его помощник и вручил ему лист бумаги. Изучив его содержание, мужчина поднял глаза на своего начальника.
   – Еще раньше, сэр, я направил группу захвата в дом Борна – на тот случай, если он там объявится или выйдет на связь с женой. Дом оказался заперт и пуст. Никаких признаков жены Борна и двух его детей. Дальнейшее расследование позволило выяснить, что она приехала в школу и забрала детей прямо посередине уроков без каких-либо объяснений.
   – Значит, все сходится! – Директора ЦРУ, казалось, вот-вот хватит удар. – Он постоянно опережает нас. А почему? Потому что он спланировал эти убийства заранее и продумал все вплоть до мелочей.
   Во время недолгой поездки от Белого дома до Лэнгли Директор позволил эмоциям взять верх над собой. Сначала – убийство Алекса, потом – эта стерва Алонсо-Ортис со своими интригами… Поэтому на совещание он пришел уже на взводе. Теперь же, увидев ужасные фотографии убитых, он был готов вынести самый страшный приговор, не дожидаясь конца расследования. Весь дрожа, Старик, как за глаза называли его подчиненные, поднялся со своего места.
   – Теперь мне совершенно ясно, что Борн окончательно «сошел с катушек» и превратился в настоящего маньяка. Александр Конклин был моим старым и преданным другом. Я не в состоянии подсчитать, сколько раз он ставил на карту не только свою репутацию, но и саму жизнь – во имя нашей организации, во имя нашей страны! Он был подлинным патриотом – во всех смыслах этого слова, человеком, которым мы по праву гордились.
   Линдрос, слушая эту прочувствованную речь, вспоминал многочисленные случаи, когда Старик разражался яростными тирадами, направленными против ковбойской тактики Конклина, его тайных акций и вылазок, достойных разве что сорвиголовы. Превозносить покойников – обычное дело, но Линдрос полагал, что в их работе недопустимо и глупо закрывать глаза на опасные тенденции, наблюдающиеся среди агентов – как бывших, так и нынешних. Это в полной мере относилось и к Джейсону Борну. Он входил в категорию так называемых «спящих» или, проще говоря, законсервированных агентов. Самая худшая разновидность, поскольку их невозможно держать под контролем. Когда-то Борна вернули к активной работе, но не по его желанию, а в силу сложившихся обстоятельств. Линдрос знал о Борне очень мало и намеревался исправить это упущение сразу после того, как закончится совещание.
   – Если у Александра Конклина и было единственное слабое место, его ахиллесова пята, то это именно Джейсон Борн, – продолжал тем временем Старик. – За много лет до того, как этот человек сошелся со своей нынешней женой, Мэри, он потерял всю свою семью – жену-тайку и двоих детей. Это произошло во время налета на Пномпень. Борн почти обезумел от горя, и именно тогда Алекс подобрал его на одной из улиц Сайгона и обучил своему ремеслу. Но и спустя годы, несмотря на то что психику Борна пытался восстановить сам доктор Панов, удерживать его под контролем было чрезвычайно сложно, хотя Панов в своих регулярных отчетах утверждал обратное. Каким-то образом он также попал под влияние Борна. Я предупреждал Алекса много раз, – продолжал Старик, – я умолял его вызвать Борна и подвергнуть его доскональной экспертизе со стороны наших экспертов-психологов, но он так и не согласился. Алекс, упокой Господи его душу, мог быть очень упрямым. Он верил в Борна.
   Лицо директора ЦРУ покрывали мелкие капельки пота, его зрачки расширились.
   – И чем обернулась эта вера? Алекса и Мо пристрелили, как собак, и сделал это тот самый агент, которого они, по их твердому убеждению, полностью контролировали. Истина же заключается в том, что Борн – неконтролируем! К тому же он опасен, как ядовитая змея. – Директор ударил кулаком по столу. – Я не допущу, чтобы эти хладнокровные, подлые убийства остались безнаказанными! Приказываю: любой ценой найти Джейсона Борна и уничтожить его.
* * *
   Борн поежился. Он уже успел продрогнуть до костей. Подняв голову, он навел луч фонарика на решетку вентиляционного люка, а затем, пройдя по центральному проходу, приблизился к нему и вскарабкался на бастион из ящиков с клубникой. Чтобы вывернуть шурупы, на которых крепилась решетка, Борн использовал лезвие выкидного ножа. В кузов грузовика проник мягкий свет наступающего утра. Борн надеялся, что отверстие окажется достаточно широким и ему удастся пролезть в него.
   Постаравшись максимально сузить плечи, Борн втиснул голову в люк и стал дергаться в разные стороны. Поначалу все шло хорошо и ему удалось продвинуться на несколько дюймов, но затем движение прекратилось. Борн отчаянно дернулся, но – безуспешно. Он застрял. Выдохнув из легких весь воздух, он заставил тело расслабиться, а затем рванулся вперед, сильно оттолкнувшись ногами. Ящики посыпались в проход, но ему все же удалось продвинуться еще чуть-чуть. Борн нащупал ногами ящики слева от себя, снова оттолкнулся от них и продвинулся еще немного. Повторив этот маневр несколько раз, Борн наконец сумел протиснуть в отверстие верхнюю часть туловища. Моргая, он смотрел на розовеющее небо, по которому плыли пушистые облака, меняющие свои очертания по мере того, как рефрижератор продолжал свой путь. Ухватившись за край крыши, Борн вытащил себя из люка, подтянулся и через секунду уже сидел на крыше кузова.
   На первом же светофоре, когда машина остановилась на красный свет, Борн спрыгнул вниз, упал и перекатился, чтобы смягчить удар об асфальт. Поднявшись на ноги, он переместился с проезжей части на тротуар и отряхнулся. Когда трейлер, выбросив облако сизого дыма, тронулся, Борн приветливо помахал ничего не подозревающему Гаю.
   Он находился на окраине Вашингтона, в его северо-восточном – самом бедном – районе. Небо все больше светлело, длинные тени рассветных часов отступали перед восходящим солнцем. В отдалении слышался шум дорожного движения, завывание полицейских сирен. Борн сделал глубокий вдох. Несмотря на обычный для города смог, воздух показался ему удивительно свежим. Возможно, он просто улавливал в нем запах свободы, особенно вкусный после долгой ночи, в течение которой он боролся за свою жизнь.
   Борн шел до тех пор, пока не увидел полощущиеся в смутном еще утреннем свете красно-сине-белые треугольные вымпелы. Магазин, торгующий подержанными машинами, был еще закрыт. Борн зашел на безлюдную площадку, где были выставлены автомобили, выбрал первый попавшийся и, свинтив номерные знаки с соседней машины, установил их на «свою». Затем он взломал замок водительской двери, завел мотор, соединив напрямую провода зажигания, и через двадцать секунд уже мчался по улице.
   Борн остановил машину возле допотопного вагончика-закусочной, облицованного листами хромированного металла. Это был настоящий реликт, чудом дошедший до сегодняшних дней из середины пятидесятых. На его крыше красовалась гигантская кофейная чашка, неоновые трубки, сплетавшиеся в название этого монстра, давно отслужили свой век. Внутри было жарко и душно, запах кофе и перегоревшего масла пропитал все поверхности. Слева стоял громоздкий кассовый аппарат и длинный ряд высоких табуретов с виниловыми сиденьями и хромированными ножками. Справа, напротив вереницы мутных от грязи окон, находились кабинки, в каждой из которых был установлен музыкальный аппарат с набором заезженных мелодий. Брось в прорезь четвертак – и наслаждайся.
   Когда Борн вошел, звякнул колокольчик на двери, и головы всех посетителей повернулись в его сторону. Он оказался единственным белым в этом сомнительном заведении, и на его приветливую улыбку никто не ответил. Кто-то просто не проявил к его появлению никакого интереса, другие сочли это дурным предзнаменованием, предвестником неприятностей.
   Игнорируя враждебные взгляды, Борн проскользнул в замызганную кабинку. Официантка с копной кучерявых рыжих волос и лицом как у Эрты Китт[2] бросила на стол засиженное мухами меню и наполнила его чашку горячим кофе. Ее яркие глаза, грешащие разве что избытком макияжа, изучали его с любопытством и с чем-то еще… Сопереживанием, что ли?
   – Не обращай внимания на наших придурочных клиентов, солнышко. Они просто испугались тебя.
   Борн съел малоаппетитный завтрак – яйца, бекон, картошку по-деревенски и запил все это чашкой крепчайшего кофе. Еда была на редкость безвкусной, но ему был необходим протеин, а кофеин должен был снять накопившуюся усталость и напряжение – пусть даже временно.
   Официантка вновь наполнила его чашку, и он стал потягивать кофе, поглядывая на часы и дожидаясь, пока откроется ателье «Портняжки Файна Линкольна». Однако при этом Борн не терял времени даром. Он вытащил из кармана блокнот, который забрал из библиотеки Алекса, и снова стал рассматривать надпись, отпечатавшуюся на верхнем листке: «NX-20». В этом наборе символов было что-то таинственное, угрожающее, хотя на самом деле за ними могло скрываться все, что угодно, вплоть до обозначения какой-нибудь новой модели компьютера.
   Оторвавшись от блокнота, он поднял голову и посмотрел на посетителей вагончика, беспрестанно входящих и выходящих, обсуждавших самые наболевшие проблемы, вроде выплат по социальной страховке, цен на наркотики, случаев избиения полицейскими чернокожих, внезапных смертей членов семьи, болезней друзей, томящихся за решеткой. Из всего этого и состояла их жизнь – еще более чуждая для него, чем жизнь обитателей Азии или Микронезии. И без того тяжелую атмосферу еще больше отравляли витавшие здесь злость и горечь.
   В один из моментов мимо окон вагончика медленно, словно, огибающая риф акула, проехала полицейская машина, и все находившиеся в закусочной мгновенно умолкли, окаменев, словно участники групповой фотографии за секунду до того, как щелкнет затвор. Борн отвернулся от окна и стал смотреть на официантку, которая в свою очередь провожала взглядом удаляющиеся задние огни полицейской машины. В вагончике явственно послышался общий вздох облегчения. То же ощущение испытал и Борн. Похоже, в кои-то веки он оказался в компании людей, столь же мало желающих пообщаться с полицией, как и он сам.
   Мысли Борна вернулись к его преследователю. Черты лица этого сталкера выдавали его азиатское происхождение, и все же он явно не являлся стопроцентным азиатом. Почему это лицо казалось Борну знакомым? Из-за прямой и тонкой линии носа, уж точно не имеющей никакого отношения к Азии? Или из-за очертаний полных губ, весьма характерных для азиатов? Может, он пришел из прошлого Борна – откуда-нибудь из Вьетнама? Впрочем, нет, это невозможно. Судя по внешности этого человека, ему от силы под тридцать, значит, когда Борн находился в Азии, парню было не больше пяти лет. Кто же он в таком случае и что ему нужно?
   Вопросы множились, не давая Борну покоя. Резким движением он поставил недопитую чашку на стол. Кофе, похоже, уже начал прожигать дыру в его желудке.
   Через минуту Борн вернулся в украденную им машину, включил радио и стал крутить ручку настройки, пока не нашел станцию, передававшую выпуск новостей. Сначала диктор говорил о грядущем саммите, посвященном борьбе с терроризмом, затем последовал короткий блок национальных новостей, потом – сводка местных. Номером первым, разумеется, шло сообщение об убийстве Алекса Конклина и Мо Панова, но никакой новой информации, как ни странно, обнародовано не было. «Теперь – еще одна порция свежих новостей, – продолжал диктор, – но сначала – вот это важное сообщение».
   "…Важное сообщение». В тот же момент Борн позабыл недавнюю трапезу и всех, кто находился рядом с ним в закусочной. Память накатилась ревущей волной и смыла его в прошлое, отбросив на годы назад. Он снова очутился в том самом кабинете в Париже, на Елисейских Полях, окна которого смотрели прямо на Триумфальную арку. Он стоит рядом с кожаным креслом шоколадного цвета и держит в правой руке хрустальный бокал, наполовину наполненный янтарной жидкостью. Глубокий мелодичный голос за его спиной говорит что-то о времени, которое потребуется для того, чтобы Борн получил все необходимое. «Беспокоиться не о чем, мой друг, – произносит голос с сильным французским акцентом, ухитряясь грассировать даже английское „r“. – Моя задача – передать вам это важное сообщение».
   Все еще находясь за кулисами своих воспоминаний, Борн поворачивается, чтобы посмотреть на говорившего, но видит лишь голую стену. Воспоминания растаяли, как аромат старого скотча, оставив Борна сидеть в краденой машине, уставившись невидящим взглядом на грязные окна старой закусочной.
* * *
   Приступ необузданной ярости заставил Хана схватить трубку и набрать номер Спалко. Дозвониться удалось не сразу, но через некоторое время на другом конце линии все же послышался голос.
   – Чем обязан такой чести, Хан? – проговорил Спалко.
   Внимательно вслушавшись в голос собеседника, Хан безошибочно определил, что язык последнего немного заплетается. Значит, он опять навеселе. Привычки его бывшего работодателя были известны Хану лучше, чем мог бы предположить сам Спалко, если, конечно, данный факт вообще имел для него хоть какое-то значение. Хан, к примеру, знал, что Спалко неравнодушен к спиртному, напропалую волочится за женщинами и много курит, причем отдается трем этим увлечениям самозабвенно. Теперь Хан подумал: если в данный момент Спалко пьян хотя бы вполовину, а не столь сильно, как ему кажется, это может стать его преимуществом, а такое, когда имеешь дело со Спалко, случается крайне редко.
   – Досье, которое вы мне передали, – либо фальшивка, либо далеко не полное.
   – И что же привело вас к столь печальному умозаключению? – Голос Спалко начал твердеть, как вода, превращающаяся в лед. Хан слишком поздно сообразил, что избрал чересчур агрессивный тон. Спалко, возможно, был умнейшим человеком, а в душе, без сомнения, считал себя чуть ли не провидцем, но и он порой поддавался влиянию инстинктов, таившихся в самой глубине его сущности. Именно они сейчас вывели его из полупьяного ступора и заставили ответить агрессией на агрессию. Ему и раньше были свойственны вспышки неконтролируемой ярости, что весьма странным образом контрастировало с его тщательно культивируемым имиджем респектабельного и публичного джентльмена. Впрочем, под повседневной маской благообразия этого человека таилось еще много чего недоступного постороннему взгляду.
   – Вебб повел себя очень странно, – вмиг сбавив тон, сказал Хан.
   – Правда? И как же именно? – Голос Спалко тоже помягчел, и в нем снова зазвучала ленивая хмельная расслабленность.
   – Университетские профессора так себя не ведут.
   – Не понимаю, какое это имеет значение. Вы его убили?
   – Еще нет. – Сидя в припаркованной у тротуара машине, Хан наблюдал за тем, как у остановки на противоположной стороне улицы затормозил автобус. Его двери с шипением открылись, выпуская пассажиров: пожилого господина, двух мальчиков-подростков и молодую маму с ребенком, только начинающим ходить.
   – У вас изменились планы? – осведомился Спалко.
   – Видите ли, мне захотелось сначала поиграть с ним.
   – Понятно… Но вопрос в другом: как долго вы намереваетесь с ним… гм… играть?
   Игра, которую Хан затеял со своей будущей жертвой, превратилась в подобие шахматного поединка – тонкого и напряженного, и ему оставалось только гадать, чем она закончится. Что такого в этом Веббе? Почему Спалко решил разыграть его в качестве пешки, выставив в роли убийцы двух правительственных чиновников – Конклина и Панова? И зачем вообще Спалко понадобилась их смерть? В том, что дело обстояло именно так, Хан не сомневался.
   – Я подожду до тех пор, пока не буду готов и пока он не осознает, кто его палач.
   Хан смотрел, как молодая мама ставит ребенка на тротуар. Мальчик пошел на заплетающихся ногах, и мать, глядя на сына, весело смеялась. Малыш задрал голову, посмотрел на маму и тоже засмеялся, корча от удовольствия уморительные рожицы. Женщина взяла его крохотную ручку.
   – Надеюсь, у вас нет никаких задних мыслей?
   Хану показалось, что в голосе Спалко зазвучала настороженность, даже напряжение, и в тот же момент он подумал: а действительно ли Спалко пьян? Хану хотелось спросить собеседника, какое тому вообще дело до того, убьет ли он Вебба или нет, но, поразмыслив, он подавил в себе это желание, испугавшись, что тем самым выдаст себя.
   – Нет у меня никаких задних мыслей, – ответил он.
   – Видите ли, под шкурами, которые носит каждый из нас, мы с вами одинаковы: наши ноздри раздуваются, учуяв запах смерти.
   Не зная, что ответить, и погрузившись в собственные мысли, Хан закрыл крышку сотового телефона. Он приложил ладонь к стеклу водительской двери и сквозь расставленные пальцы стал смотреть, как мать с сыном удаляются по улице. Она шла маленькими шажками, пытаясь приспособиться к неуверенной детской походке малыша.
   Спалко лжет ему, в этом не может быть сомнений. В какой-то момент реальный мир поплыл перед глазами Хана, и он вновь оказался в джунглях Камбоджи. Больше года он был рабом вьетнамца, промышлявшего контрабандой оружия. Хозяин морил его голодом, избивал, а на ночь – привязывал, как собаку. Хан дважды пытался бежать, но только на третий раз ему удалось освободиться от своего мучителя, и то – лишь после того, как он превратил голову спящего контрабандиста в месиво, изрубив ее лопатой, которой тот обычно копал для себя отхожие ямы. Это стало его первым жизненным уроком. А потом в течение еще десяти дней Хан буквально выживал, пока не был подобран американским миссионером по имени Ричард Вик. Его накормили, вымыли в горячей воде, одели и уложили в чистую постель. В благодарность он не стал сопротивляться, когда миссионер принялся учить его английскому языку. Овладев грамотой, Хан получил от миссионера Библию, которую ему также предстояло изучить.
   Хану казалось, что Вик желает не столько спасти его душу, сколько ввести его в лоно цивилизации. Пару раз он и сам пытался растолковать Вику природу буддизма, но, поскольку был еще слишком мал, постулаты, которые он усвоил в раннем детстве и теперь излагал миссионеру, звучали в его устах не очень убедительно. Впрочем, они в любом случае вряд ли заинтересовали бы Вика. Миссионер не желал иметь ничего общего с любой религией, которая не исповедует веру в Бога Отца и сына его Иисуса.
   Взгляд Хана сфокусировался на событиях, происходивших вокруг. Молодая мама вела своего ковыляющего отпрыска вдоль хромированного фасада закусочной с огромной кофейной чашкой на крыше. А чуть дальше, на противоположной стороне улицы, сквозь отсвечивающее лобовое стекло машины Хан видел мужчину, которого он знал под именем Дэвида Вебба. Надо отдать ему должное: он достойно прошел смертельно опасный путь, приведший его сюда от самого поместья Конклина. Хан мог судить об этом с уверенностью профессионала, поскольку на протяжении всего этого пути неотступно следовал за ним. Хан видел фигуру человека, наблюдавшего за ними с проселочной дороги. Когда он взобрался туда, вырвавшись из хитрой ловушки Вебба, того уже и след простыл, но с помощью инфракрасного прибора ночного видения, брошенного незнакомцем, Хан мог наблюдать за тем, как Вебб выбирается на шоссе и голосует. Когда тот сел в остановившуюся попутку, Хан был готов следовать за ним.
   Теперь он смотрел на Вебба, зная то, что Степану Спалко было известно уже давно: Вебб – очень опасный человек. Такому было наверняка наплевать на то, что он оказался единственным белым в набитой неграми закусочной. Он выглядел одиноким. Впрочем, Хану было трудно судить об этом, поскольку для него самого одиночество являлось совершенно чуждым понятием.
   Хан вновь перевел взгляд на мать с сыном. Их смех доносился уже издалека и казался нереальным, словно сон.
* * *
   Борн приехал в расположенное в Александрии[3] ателье «Портняжки Файна Линкольна» в пять минут десятого. Оно выглядело в точности так же, как все остальные частные заведения старого города, иными словами, старомодным, словно всплывшим на поверхность сегодняшнего дня из глубины времен колониальных завоеваний.
   Сделав несколько шагов по тротуару, вымощенному красным кирпичом, Борн толкнул дверь и вошел внутрь. Зал для посетителей был разделен пополам своеобразным барьером в половину человеческого роста, состоявшим из прилавка в его левой части и вереницы раскроечных столов – в правой. Швейные машинки стояли в паре метров позади прилавка, а работали на них три женщины явно латиноамериканского происхождения. Когда Борн вошел, они даже не подняли глаз. За прилавком стоял тощий человечек в рубашке с короткими рукавами и расстегнутой полосатой жилетке, сосредоточенно изучая нечто, лежавшее перед ним. У него был высокий выпуклый лоб, светло-каштановая челка, впалые щеки и мутные глаза. Он поднял очки, и они каким-то чудом держались у него на темечке. У мужчины была пренеприятнейшая привычка то и дело щипать свой крючковатый нос, будто тот его беспокоил. Он не обратил внимания на открывшуюся дверь, но, когда Борн приблизился к прилавку, все же оторвался от своего занятия.
   – Здравствуйте, – произнес он, выжидающе глядя на посетителя, – чем я могу вам помочь?
   – Вы – Леонард Файн? Я видел ваше имя на витрине ателье.
   – Да, меня зовут именно так, – ответил Файн.
   – Меня послал к вам Алекс.
   Портной растерянно моргнул.
   – Кто?
   – Алекс, – повторил Борн. – Алекс Конклин. Меня зовут Джейсон Борн. – Он оглянулся. Никто в ателье не обращал на них внимания. Слышалось только стрекотание швейных машинок.
   Файн очень медленно опустил очки на переносицу своего горбатого носа и смерил визитера пронизывающим взглядом.
   – Я его друг, – сказал Борн, чувствуя, что этого парня необходимо подстегнуть.
   – У нас не зарегистрировано никаких заказов на имя мистера Конклина.
   – Я и не думаю, что он у вас что-нибудь заказывал, – мотнул головой Борн.
   Файн ущипнул себя за нос.
   – Друг, говорите?
   – Очень старый друг.
   Не говоря больше ни слова, Файн распахнул дверцу прилавка, заставив Борна отступить на шаг в сторону.
   – Полагаю, нам лучше побеседовать в моем кабинете.
   После этого он провел Борна через дверь, ведущую в глубь ателье, за которой начинался пыльный коридор, переходящий в длинную и узкую лестницу. Кабинет не представлял собой ничего особенного: квадратная комната с вытертым линолеумом, голыми трубами от пола до потолка, заляпанным металлическим письменным столом зеленого цвета, крутящимся стулом, двумя дешевыми железными ящиками для документов и грудами картонных коробок. Изо всех углов исходил запах плесени, словно из болота, наполненного гниющими стволами. Позади стола располагалось маленькое квадратное оконце – настолько грязное, что через него невозможно было рассмотреть даже аллею, на которую оно выходило.
   Файн подошел к столу и выдвинул один из ящиков.
   – Выпьете что-нибудь?
   – Вроде бы рановато для выпивки, – ответил Борн, – вам не кажется?
   – Да, – пробормотал Файн, – пожалуй, вы правы. Но если вы не хотите выпить, я могу угостить вас вот этим. – Резким движением он выхватил из ящика пистолет и направил его в грудь Борна. – Пуля не убьет вас сразу, но, истекая кровью, вы будете жалеть об этом.
   – Не стоит так горячиться, – равнодушным тоном проговорил Борн.
   – Стоит, еще как стоит! – возразил портной. От волнения его зрачки сошлись у переносицы – так, что это стало похоже на косоглазие. – Конклин мертв, и, как я слышал, на тот свет его отправили именно вы.
   – Нет, – ответил Борн, – это сделал не я.
   – Валяйте, выкручивайтесь! Главное – все отрицать. Ведь именно так вас учат в ваших шпионских школах? – На лице портного появилась хитрая усмешка. – Садитесь, мистер Вебб… или Борн, или как вы называете себя сегодня?
   Борн посмотрел Файну в глаза.
   – Вы из агентства?
   – Вовсе нет, я – сам по себе. Если только Алекс не рассказал им, я думаю, вряд ли кто-нибудь в агентстве вообще подозревает о моем существовании. – Улыбка на лице портного разъехалась чуть ли не до ушей. – Именно поэтому я и был первым, к кому пришел Алекс.
   Борн кивнул.
   – Именно об этом мне и хотелось бы услышать.
   – Не сомневаюсь! – хмыкнул Файн и потянулся к телефону на своем столе. – Но, с другой стороны, когда до вас доберутся ваши коллеги и станут задавать вам множество разных вопросов, у вас, боюсь, останется слишком мало времени, чтобы интересоваться любыми другими вещами.
   – Не делайте этого! – резко приказал Борн.
   Файн застыл, не выпуская трубки:
   – Почему?
   – Я не убивал Алекса. Наоборот, я пытаюсь выяснить, кто это сделал.
   – Нет, это сделали именно вы. Газеты пишут, что в момент убийства вы находились в его доме. Вы видели там кого-нибудь еще?
   – Нет, но к тому времени, когда я приехал туда, Алекс и Мо были уже мертвы.
   – Вранье! Не понимаю только, за что вы их пришили. Может, из-за доктора Шиффера?
   – Никогда не слышал ни о каком докторе Шиффере.
   Портной хрипло засмеялся.
   – Опять вранье! Вы, поди, ничего не слышали и об АПРОП? Так я вам и поверил!
   – Отчего же! Об этих-то я как раз наслышан. Это ведь Агентство перспективных разработок в области оборонных проектов, не так ли? Доктор Шиффер работал именно там?
   – Ну все, довольно! – выдохнул Файн и с гримасой отвращения стал набирать номер на телефонном аппарате. В то мгновение, когда он перевел взгляд на диск телефона, Борн бросился на него.
* * *
   Директор ЦРУ находился в просторном угловом кабинете, разговаривая по телефону с Джеми Халлом. Через окно лился ослепительный солнечный свет, от которого яркие узоры ковра переливались, словно драгоценные камни. Однако эта феерическая игра цветов не производила на Директора никакого впечатления. Он по-прежнему пребывал в отвратительном расположении духа. Невидящим взглядом Старик смотрел на фотографии, где он был запечатлен с разными президентами Соединенных Штатов в Овальном кабинете, с лидерами иностранных государств в Париже, Бонне и Дакаре, со звездами шоу-бизнеса в Лос-Анджелесе и Лас-Вегасе, с евангелистскими проповедниками в Атланте и Солт-Лейк-Сити и даже, как ни абсурдно, с тибетским далай-ламой – вечно улыбающимся и в неизменном одеянии ярко-оранжевого цвета – во время его визита в Нью-Йорк. Созерцание этих картинок не только не улучшило настроение Директора, но, наоборот, заставило его еще более остро ощутить груз прожитых лет, тяжелым камнем пригибающих к земле.
   – Это просто кошмар, сэр, черт бы его побрал! – ругался Халл из далекого Рейкьявика. – Начнем с того, что выстраивать схему обеспечения безопасности совместно с русскими и арабами – это все равно что гоняться за собственным хвостом. На пятьдесят процентов я просто не понимаю, чего они хотят, а на вторые пятьдесят – не доверяю переводчикам. Ни нашим, ни их. Я не могу быть уверен, что они переводят правильно.
   – Вам следовало уделять больше внимания изучению иностранных языков, Джеми, – устало проговорил Директор. – Ну ладно, если хотите, я пришлю вам других переводчиков.
   – Да, сэр? И откуда, интересно знать, вы их возьмете? Насколько мне известно, мы отсекли от операции всех наших арабистов, разве не так?
   Директор тяжело вздохнул. Это была чистая правда. Почти все сотрудники арабского происхождения были априори записаны в разряд «сочувствующих делу ислама», поскольку они в один голос осуждали вашингтонских «ястребов» и доказывали, насколько миролюбивы представители исламского мира. Поди объясни это израильтянам!
   – Ничего, выкрутимся. У нас скоро должны появиться новые из Центра разведывательных исследований. Парочку я уже зафрахтовал для тебя.
   Халл поблагодарил, но прозвучало это неискренне, и от этого Директор разозлился еще больше.
   – Ну что еще? – прорычал он, а сам подумал: может, убрать все эти фотографии к чертовой матери? Вдруг это поможет изменить мрачную атмосферу, царящую в кабинете?
   – Не хочу плакаться вам в жилетку, сэр, но это очень непросто – обеспечивать безопасность мероприятия, находясь на территории иностранного государства и пытаясь постоянно микшировать причастность к этому Соединенных Штатов Америки. Мы не оказываем им помощи, и они, естественно, плюют на нас. Я козыряю именем президента и что получаю в ответ? Пустые, равнодушные взгляды. Все это втройне усложняет мою задачу. Я – представитель самой могущественной нации на земле, я знаю об обеспечении безопасности больше, чем все исландцы, вместе взятые. Но где же уважение, которого я, как мне кажется, заслуживаю?
   Зажужжал сигнал внутренней связи, и Директор с удовольствием временно отключил Халла.
   – Ну что там еще? – рявкнул он в динамик интеркома.
   – Простите за беспокойство, сэр, – раздался голос дежурного офицера, – но только что поступил звонок по личному каналу экстренной связи мистера Конклина.
   – Что за бред? Алекс мертв!
   – Я знаю, сэр, но его линия пока никому не передана.
   – Так, продолжайте…
   – Я поднял трубку и услышал звуки драки, а потом – имя. По-моему, Борн.
   Директор агентства выпрямился, словно в него вогнали железный кол. От мрачного настроения не осталось и следа.
   – Борн? Ты не ослышался, мой мальчик?
   – Сэр, я уверен, что имя звучало именно так. И тот же самый голос произнес что-то вроде «убью тебя».
   – Откуда поступил звонок? – требовательным тоном спросил Старик.
   – Он оборвался буквально через несколько секунд, но я все же сумел отследить его. Телефонный номер, с которого звонили, принадлежит пошивочному ателье «Портняжки Файна Линкольна».
   – Молодчина! – От возбуждения Директор даже встал со стула. – Немедленно высылайте туда две бригады оперативников. Сообщите им, что Борн наконец-то вынырнул на поверхность. Приказываю ликвидировать его при первой же возможности!
* * *
   Борн отобрал у Файна пистолет столь мастерски, что тот не успел сделать ни единого выстрела, а затем ударил мужчину с такой силой, что, приложившись спиной о противоположную стену, портняжка сшиб висевший на ней календарь и сполз на пол. Телефонная трубка осталась в руке Борна, и он положил ее на место, разъединив связь. Затем он прислушался, пытаясь определить, донесся ли шум короткой, но ожесточенной борьбы до ушей работниц, трудившихся в главном помещении.
   – Они уже едут, – проговорил очнувшийся Файн. – Скоро вас сцапают.
   – Не думаю, – ответил Борн, лихорадочно соображая. Звонок поступил на главный пульт агентства. Там просто не сообразят, что к чему.
   Файн покачал головой. На его лице появилось подобие улыбки. Он словно прочитал мысли Борна.
   – Этот звонок миновал главный пульт и поступил прямиком к дежурному офицеру в приемной директора ЦРУ. Конклин приказал мне запомнить этот номер, чтобы воспользоваться им в самом крайнем случае.
   Борн тряхнул Файна с такой силой, что зубы портняжки лязгнули.
   – Что вы наделали, идиот!
   – Я всего лишь отдал свой последний долг Алексу Конклину.
   – Но я ведь сказал вам, что не убивал его!
   В этот момент в мозгу Борна вспыхнула неожиданная мысль. Последняя, отчаянная, быть может, безнадежная попытка привлечь Файна на свою сторону, заставить его раскрыться, получить ключ к разгадке загадочного убийства Конклина.
   – Я докажу вам, что я – действительно от Алекса.
   – Соврете что-нибудь новенькое? Только теперь уже поздно!
   – Я знаю про NX-20.
   Файн окаменел. Его лицо стало белым как мел, глаза вылезли из орбит.
   – Нет, – пробормотал он, а затем закричал: – Нет, нет, нет!!!
   – Он сам рассказал мне! Алекс! Лично! И сам послал меня к вам. Теперь – верите?
   – Алекс никогда и никому не сказал бы ни слова об NX-20!
   Испуганное выражение исчезло с его лица, и теперь на нем было написано осознание сделанной ошибки, исправить которую было уже невозможно.
   Борн кивнул:
   – Вот именно! Мы с Алексом дружили еще с Вьетнама, поэтому я и ваш друг. Именно это я и пытаюсь вам доказать!
   – Боже всемогущий! Я как раз говорил с ним по телефону, когда… Когда это случилось. – Файн обхватил голову руками. – Я услышал выстрел.
   Борн схватил портного за жилетку.
   – Леонард, возьмите себя в руки! У нас нет времени распускать нюни.
   Файн посмотрел на Борна взглядом человека, который прозрел. Видимо, такова была реакция на то, что было произнесено его имя.
   – Да. – Он кивнул и облизнул губы. Файн напоминал человека, который проснулся после долгого сна. – Да, я понимаю.
   – Люди из агентства окажутся здесь с минуты на минуту. К этому моменту меня здесь быть не должно.
   – Да, конечно, понимаю. – Файн скорбно качал головой. – А теперь отпустите меня.
   Борн выпустил из рук жилетку портного, после чего тот опустился на колени, снял решетку, закрывавшую радиатор центрального отопления, и взгляду Борна предстал вмурованный в стену сейф самой современной конструкции. Файн набрал цифровой код, открыл тяжелую дверцу и вынул из сейфа небольшой конверт. Затем он закрыл сейф, сбросил код и, поднявшись с колен, протянул конверт Борну.
   – Вот, это было доставлено для Алекса прошлой ночью. Он позвонил мне вчера утром, чтобы удостовериться в том, что «почта» пришла, и сообщил, что лично приедет забрать ее.
   – От кого этот конверт?
   Файн не успел ответить, так как в этот момент у входа в ателье послышались громкие мужские голоса, отдававшие приказания.
   – Они уже здесь, – сказал Борн.
   – О господи! – лицо Файна стало белым, как простыня.
   – У вас тут есть запасной выход?
   Портной утвердительно мотнул головой и рассказал Борну, как выбраться из здания.
   – А теперь не теряйте времени, – взволнованно сказал он. – Спешите, а я их задержу!
   – Вытрите лицо, – посоветовал ему Борн и, когда портной утер со лба обильно выступивший на нем пот, удовлетворенно кивнул. Затем портной кинулся в главное помещение ателье, чтобы предстать перед прибывшими агентами, а Борн побежал по захламленному коридору. Ему оставалось надеяться лишь на то, что Файн не расколется под натиском цэрэушников, в противном случае Борна можно будет считать покойником.
   Ванная комната оказалась гораздо просторнее, чем можно было ожидать. В левой ее части находилась старая керамическая раковина, под которой валялись столь же старые банки из-под краски с зазубренными отогнутыми крышками. У дальней стены располагался унитаз, слева от него – душ. Следуя инструкциям, полученным от Файна, Борн вошел в душевую кабину, нащупал на обложенной кафелем стене замаскированную панель, надавил на нее и вошел в открывшийся проход, плотно закрыв за собой дверь потайного хода. Затем он нашел на стене старомодный электрический выключатель на конце провода, свисавшего с потолка, нажал на кнопку и осмотрелся. Он находился в узком коридоре. По всей видимости, это было уже другое, соседнее здание. Здесь царило невыносимое зловоние, источник которого находился на виду: между стенами, обшитыми неоструганными досками, были навалены большие пластиковые мешки с отбросами. Большинство из них были прогрызены крысами, сожравшими все съедобное и разбросавшими все остальное.
   В тусклом свете мутной лампочки, висевшей под потолком, Борн увидел выкрашенную потускневшей краской металлическую дверь, выходящую на аллею позади вереницы магазинов. Он толкнул ее, дверь открылась нараспашку, и Борн лицом к лицу предстал перед двумя агентами ЦРУ, сверлящими его глазами, и двумя бездонными дулами пистолетов, направленных прямо ему в лоб.

Глава 6

   Борн молниеносно пригнулся, и две первые пули прошли над его головой. Распрямившись, он изо всех сил ударил ногой по одному из черных пластиковых мешков с мусором, и тот полетел прямо в агентов. Попав в одного из них, мешок лопнул, и зловонные отбросы разлетелись в разные стороны, заставив цэрэушников податься назад, зажмуриться и прикрыть лица руками. В следующую секунду Борн подпрыгнул и ударом кулака разбил свисавшую из-под потолка лампочку, после чего коридор погрузился во мрак. Повернувшись, он включил свой фонарик и… увидел спасительный выход.
   Выключив фонарь, Борн метнулся в ту сторону, откуда только что пришел, а затем, опустившись на колени, продел указательный палец в кольцо замеченного им люка и потянул его на себя. На него дохнуло влажным, затхлым воздухом. Позади раздавались голоса оравших друг на друга агентов, пытавшихся обрести равновесие после внезапной атаки.
   Ни секунды не колеблясь, он опустил свое тело в открывшееся отверстие. Его ноги оказались на верхней ступеньке лестницы, круто уходящей вниз, и, закрыв крышку люка над головой, он начал спуск. Здесь тошнотворно воняло тараканами, и, включив фонарик, Борн увидел источник этого зловония: грубый цементный пол был усеян трупами этих отвратительных насекомых. Их тут были сотни, тысячи, десятки тысяч. Они устилали пол подобно опавшим осенним листьям. Оглядевшись вокруг, в завалах набросанных кругом пустых коробок, картонок и ящиков, Борн обнаружил фомку и, торопливо поднявшись по лестнице, просунул эту железяку сквозь нижнюю ручку дверцы люка. Она свободно болталась, и агентам наверняка не составит труда открыть ее, но хотя бы на некоторое время она их задержит. Сейчас Борну была нужна самая малость – лишь пара минут, чтобы, пройдя по коридору, усеянному тараканьими трупами, выбраться на улицу через черный ход, к которому в любой магазин обычно подвозят товары.
   Сверху послышался грохот – агенты пытались открыть крышку люка. Он знал, что это не займет у них много времени, поскольку фомка от такой вибрации очень скоро выскочит из своего ненадежного гнезда. В этот момент судьба снова улыбнулась ему: он увидел двойные металлические створки дверей, выходящих на улицу, и взбежал по нескольким бетонным ступеням, ведущим к ним. Позади него раздался шум. Это открылась дверь люка и пропустила внутрь агентов ЦРУ. Борн выключил фонарь. Помещение окутал непроницаемый мрак.
   Борн понимал, что оказался в ловушке. Открой он железные двери, помещение наполнится солнечным светом, сделав его беззащитной мишенью для двух вооруженных противников. Он не успеет сделать и двух шагов, как будет застрелен. Поэтому Борн развернулся и начал бесшумно спускаться по лестнице. Он слышал приглушенные переговоры агентов, ощущал их передвижения. Они обменивались между собой отрывистыми, короткими фразами, из чего Борн сделал вывод: это – закаленные, опытные профессионалы, настоящие знатоки своего дела.
   Борн крался вдоль беспорядочно разбросанных ящиков, мешков и прочей дряни. Ему нужно было найти что-то особенное.
   Вспыхнули два узких луча – агенты зажгли свои фонарики. Они находились в противоположных концах помещения.
   – Что за черт! – воскликнул один из них.
   – Да хрен с ним! – отозвался другой. – Сейчас важно другое: куда подевался этот чертов Борн?
   С ничего не выражающими лицами, они походили на двух близнецов и были почти неразличимы. Они были одеты в стандартные костюмы, которые носят все сотрудники агентства, на их безликих физиономиях присутствовало столь же характерное для всех агентов ЦРУ выражение презрительного равнодушия. Однако у Борна имелся богатый опыт общения с людьми, работавшими на «контору». Он заранее знал ход их мыслей и, следовательно, мог предугадать, как поведут они себя в той или иной ситуации. Эти ребята работали в тесном тандеме. Для них не составит труда вычислить, где он укрылся. Они уже наверняка поделили подвал на квадраты, которые и будут прочесывать с методичностью роботов. Единственное, что он мог противопоставить этим скрупулезным и неотвратимым действиям, была внезапность.
   Когда он появится в поле их зрения, они не станут мешкать. Борн не имел на этот счет никаких иллюзий, поэтому и выстраивал свои планы, исходя из реальности. Он скорчился в ящике, в котором в тот момент оказался, и стал вслепую шарить рукой в окружавшей его непроглядной темноте. Глаза невыносимо щипало от испарений хозяйственных жидкостей, пустые бутылки из-под которых валялись повсюду. В следующий момент его рука нащупала жестяную банку с краской, достаточно тяжелую, чтобы послужить его цели.
   Борн слышал удары собственного сердца, возню крыс в ящиках, валяющихся вдоль противоположной стены. Других звуков не раздавалось. Агенты, методически прочесывая помещение, действовали абсолютно бесшумно. Борн ждал. Он был холоден и напряжен, находясь на боевом взводе, словно спусковой крючок пистолета, готового выстрелить в любой момент. Крыса, ставшая в этот момент его напарником, перестала скрестись. Это означало, что по крайней мере один из агентов подошел совсем близко.
   В подвале воцарилась гробовая тишина. В следующий момент Борн услышал возле своего уха учащенное человеческое дыхание, свист рассекаемого воздуха, запах ткани костюма и, машинально поставив блок, предотвратил удар, нацеленный в его лицо. Пистолет, который агент держал в руке, отлетел в сторону. Его напарник в противоположном конце подвала крутанулся на месте. Левой рукой Борн схватил своего противника за рубашку и рванул к себе. Инстинктивно сопротивляясь, цэрэушник отпрянул назад, и, воспользовавшись этим, Борн придал ему еще более сильное ускорение, мощным толчком отправив его вперед – так, что мужчина с невероятной силой впечатался спиной, затылком и позвоночником в кирпичную стену. Крыса испуганно пискнула, агент, потеряв сознание, сполз на цементный пол, и глаза его закатились.
   Второй агент сделал несколько шагов по направлению к Борну и, не желая вступать с ним врукопашную, направил ему в грудь дуло своего «глока». Не медля ни секунды, Борн швырнул в голову противника банку с краской. Когда тот от невыносимой боли схватился руками за лицо, Борн одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и рубанул врага ребром ладони по шее, отправив его в глубокий нокаут.
   Через мгновение он открыл железную дверь и окунулся в прохладный воздух свободы, наслаждаясь голубым небом. Закрыв за собой металлические створки, Борн неторопливо пошел по улице и через некоторое время оказался на Розмонт-авеню. А потом – растворился в толпе.
* * *
   Пройдя около полумили и убедившись в том, что за ним нет «хвоста», Борн вошел в придорожный ресторан. Усевшись за столик, он самым внимательным образом осмотрел всех посетителей, выискивая любую подозрительную мелочь: притворную беззаботность кого-либо из посетителей, чересчур пристальные взгляды. Нет, ничего этого не было. Немного успокоившись, Борн заказал сандвич, чашку кофе и, пока официантка отправилась выполнять заказ, прошел в дальнюю часть ресторана. Войдя в мужской туалет и убедившись в том, что он пуст, Борн зашел в одну из кабинок и сел на крышку унитаза. А после этого – вынул из кармана и открыл конверт, предназначенный для Алекса Конклина, который передал ему Файн.
   Внутри Борн обнаружил авиабилет первого класса до столицы Венгрии, Будапешта, выписанный на имя Конклина, и ключ от номера отеля под названием «Великий Дунай». В течение нескольких минут Борн размышлял над тем, что могло понадобиться Алексу в Будапеште и имеет ли эта поездка какое-нибудь отношение к его убийству.
   Он вытащил из кармана сотовый телефон Конклина и набрал номер. Теперь, когда у Борна появилась хоть какая-то зацепка, он чувствовал себя гораздо увереннее. Дерон снял трубку после третьего звонка.
   – Мир, любовь и понимание! – проговорил он.
   Борн засмеялся.
   – Это Джейсон, – сказал он. Никогда не возможно предугадать, как ответит Дерон на очередной телефонный звонок. Прирожденный артист, он только по иронии судьбы превратился в свое время в специалиста по подделке художественных произведений. Дерон зарабатывал себе на жизнь, создавая копии полотен старинных мастеров и выдавая их за оригиналы. Фальшивки получались у него настолько совершенными, что зачастую продавались с аукционов за огромные деньги и оказывались либо в музейных экспозициях, либо в тайной коллекции того или иного богатого охотника за шедеврами мировой классики, который потом с надутым видом демонстрировал их своим особенно близким друзьям.
   Но, помимо изготовления фальшивых «шедевров», Дерон – в качестве хобби – занимался и подделкой всего остального, включая документы.
   – Я слежу за новостями, связанными с вашей многоуважаемой персоной, и час от часу они становятся все более настораживающими, – проговорил Дерон со своим едва уловимым британским акцентом.
   Борн ничего не ответил. Он встал на ободок унитаза и выглянул поверх двери туалетной кабинки. Его взгляду предстал седой бородатый мужчина, который, слегка прихрамывая, подошел к писсуару и стал мочиться. На нем была черная замшевая куртка и такого же цвета слаксы. В общем, человек как человек, ничего особенного. И все же, сам не понимая почему, Борн почувствовал себя в ловушке. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выскочить из кабинки и не кинуться сломя голову куда глаза глядят.
   – Тебя что, за сраку прихватили? – осведомился Дерон. Борна всегда забавляло, когда уста этого высококультурного человека изрыгали самые грязные слова.
   – Было дело, но я, слава богу, от них избавился.
   Борн вышел из туалета и вернулся в общий зал. К этому времени сандвич уже принесли, но кофе успел остыть. Он жестом подозвал официантку и попросил налить горячего кофе. После того как девушка удалилась, он проговорил в трубку:
   – Слушай, Дерон, у меня к тебе традиционная просьба: мне нужен паспорт и контактные линзы, причем все это хозяйство необходимо мне завтра.
   – Какую выберешь национальность?
   – На сей раз, пожалуй, останусь американцем.
   – Понимаю ход твоей мысли: они ожидают от тебя всего, что угодно, только не этого, да?
   – Ну, что-то вроде того. И вот еще: паспорт должен быть на имя Александра Конклина.
   Дерон удивленно присвистнул.
   – Ну и дела! Ты, я гляжу, пошел вразнос, Джейсон. Впрочем, дело твое. Дай мне два часа.
   – На, бери.
   На другом конце линии послышалось громкое хрюканье. У Дерона оно означало смех.
   – Ладно, в фотоателье можешь не ходить – твоя рожа имеется у меня в любых ракурсах. Какую фотографию налепить в паспорт? – Услышав ответ Борна, он хрюкнул еще раз, теперь уже – удивленно. – Ты уверен? Ты же на этой фотографии лысый, как колено! Сам на себя не похож.
   – Буду похож, когда загримируюсь, – ответил Борн. – У меня на хвосте – агентство.
   – Значит, получишь пулю в жопу. Но это опять же твое дело. Где встретимся?
   Борн назвал адрес.
   – Договорились. Да, кстати, Джейсон, – из голоса Дерона исчезли шутливые нотки, он стал серьезным и даже мрачным. – Все это ужасно. Ты ведь видел их, да?
   Борн уставился в свою тарелку. Зачем только он заказал этот сандвич! Ломтик помидора был похож на рваную рану.
   – Да, я их видел.
   Ах, если бы он мог повернуть время вспять и снова увидеть Алекса и Мо, но на сей раз – живыми и веселыми! Вот был бы фокус! Но прошлое оставалось прошлым, не желая меняться и отдаляясь все дальше с каждым уходящим часом.
   – Да, брат, это тебе не Буч Кессиди…[4]
   Борн не ответил.
   – Я ведь тоже их знал, – вздохнул Дерон.
   – Разумеется. Я сам вас знакомил, – ответил Борн и закрыл крышку мобильного.
   Некоторое время Борн сидел за столиком и размышлял. Он испытывал какое-то смутное беспокойство. Когда он выходил из туалета, в его мозгу прозвучал сигнал тревоги, но, отвлекшись на разговор с Дероном, Борн не уделил ему должного внимания. Так что же это было? Медленно, скрупулезно он обследовал взглядом зал ресторана. И наконец понял, что его тревожило: ни за одним из столиков не было бородатого хромого мужчины. Конечно, существовала вероятность, что хромой уже поел и отправился восвояси, но, с другой стороны, его присутствие в мужском туалете не на шутку встревожило Борна, и одно это было немаловажно. Он привык прислушиваться к своему внутреннему голосу. Что-то в этом человеке было не так…
   Кинув на столик купюру, Борн встал и подошел к витрине ресторана, выходившей на улицу. Две огромные стеклянные панели были разделены колонной, обшитой деревом. Встав за ней и используя ее в качестве прикрытия, Борн принялся изучать лежавшую по другую сторону улицу. Первым делом – пешеходов. Он выискивал тех, которые либо неестественно медленно идут, либо слоняются без дела, либо, встав на противоположной стороне улицы, делают вид, что читают газету, возможно, не спуская глаз с выхода из ресторана. Ничего подозрительного Борн не увидел, однако отметил про себя трех человек, сидевших в припаркованных у тротуара машинах: одну женщину и двоих мужчин. Правда, разглядеть их лица не представлялось возможным. Ну и конечно, оставались машины без водителей, стоявшие вдоль фасада ресторана.
   Не колеблясь больше ни секунды, Борн вышел на улицу. Время близилось к полудню, и поток пешеходов на улице становился все плотнее. Для Борна это было как нельзя кстати. В течение следующих двадцати минут он самым внимательным образом осматривался, примечая расположенные в непосредственной близости от него двери, витрины, окна и крыши, приглядываясь к пешеходам и проезжающим автомобилям. Удостоверившись в том, что поблизости нет «людей в штатском» из агентства, Борн перешел на противоположную сторону улицы и вошел в винный магазин, где попросил бутылку спейсайд – особого сорта виски специальной выдержки, который выдерживается в бочонках из вишневого дерева. Это был любимый напиток Конклина. Пока продавец ходил за виски, Борн снова стал осматривать улицу сквозь большое окно. Ничего подозрительного: все машины, припаркованные по эту сторону улицы, пусты. Подъехал и остановился еще один автомобиль. Из него вышел мужчина и вошел в аптеку. У него не было бороды, и он не хромал.
   До встречи с Дероном оставалось еще два часа, и Борн хотел использовать это время с пользой. Воспоминания о Париже, о таинственном голосе, о полузабытом лице, вытесненные из его сознания событиями последних минут, возвратились. Панов говорил, что память может вернуться, будучи стимулирована каким-то случайным словом, запахом. Поэтому, для того чтобы подхлестнуть свои воспоминания, ему было необходимо вдохнуть аромат того самого скотча. А вдруг это поможет ему вспомнить, кем был тот человек в парижском кабинете и почему воспоминания о нем всплыли в мозгу именно сейчас? Является ли причиной тому запах изысканного скотча или – события последних часов?
   Борн оплатил покупку кредитной карточкой, полагая, что, используя ее в винном магазине, не ставит себя под угрозу, и через несколько секунд уже выходил на улицу с пакетом в руках. Он прошел мимо машины, в которой сидела женщина с ребенком. Малыш сидел рядом с мамой, в специальном детском креслице, установленном на переднем пассажирском сиденье. Поскольку агентство никогда не пошло бы на то, чтобы задействовать ребенка в операции по наружному наблюдению, женщину можно было не подозревать, но оставался еще мужчина. Борн повернулся и пошел мимо машины, в которой тот находился. Он не оглядывался и не применял никаких специальных приемов, но при этом внимательно изучал все машины, мимо которых проходил.
   Через десять минут он дошел до парка, сел на кованую железную скамью и стал наблюдать за голубями, то и дело взлетавшими в прозрачное голубое небо. Соседние скамейки были полупустыми. В парк вошел старик. В руке он держал коричневый пакет – такой же измятый, как его собственное лицо. Достав оттуда пригоршню хлебных крошек, он бросил их голубям. Птицы, казалось, специально дожидались его, поскольку несколько десятков их слетелись к его ногам, стали клевать крошки, расхаживать с важным видом, раздувая грудь и громко воркуя.
   Борн откупорил бутылку спейсайда и вдохнул изысканный, сложный аромат напитка. В тот же миг перед его мысленным взором возникло мертвое лицо Алекса и лужица крови, растекшаяся по полу. Осторожно, почти трепетно, он отодвинул этот образ в сторону. Борн сделал маленький глоток из горлышка, смакуя его, позволяя аромату проникнуть в ноздри, чтобы тот вернул ему утраченные воспоминания, которые сейчас были нужны ему больше всего. В его сознании опять возник кабинет с окнами на Елисейские Поля. Он держал в руке хрустальный бокал, и, сделав еще один глоток из бутылки, там, в прошлом, он тоже поднес бокал к губам и отпил из него. В его ушах зазвучал сильный, почти оперный голос, и Борн заставил себя вернуться в тот парижский кабинет, в котором он находился неизвестно сколько лет назад.
   И только теперь – впервые – он сумел рассмотреть бархатные шторы на окнах, картину пера Рауля Дюфи – красивая наездница на породистом скакуне в Булонском лесу, темно-зеленые стены, высокий потолок кремового цвета, на всем этом играют отблески ночных огней Парижа. «Ну, давай же, давай!» – подгонял он сам себя. Ковер с причудливым узором, два обитых кожей стула с высокими спинками, тяжелый полированный письменный стол из орехового дерева, выполненный в стиле Людовика XIV, за которым стоит высокий, красивый, улыбающийся мужчина с добрыми глазами, длинным галльским носом и раньше времени поседевшими волосами. Жак Робиннэ, министр культуры Французской Республики.
   Вот оно, наконец-то! Где и как они познакомились, почему стали друзьями и даже соратниками по борьбе – все это по-прежнему оставалось для Борна загадкой, но теперь он, по крайней мере, знал, что у него на этом свете есть хотя бы один человек, которому он может довериться, к которому может обратиться за поддержкой.
   Воспрянув духом, Борн поставил едва початую бутылку скотча под скамейку. То-то обрадуется клошар[5], который найдет ее первым! Незаметно для постороннего взгляда Борн оглядел окрестности. Старик уже ушел, и голуби тоже по большей части разлетелись. Остались только самые крупные самцы, которые расхаживали возле скамейки, выпятив грудь и издавая воинственные звуки, всем своим видом показывая, что они защищают принадлежащую им по праву территорию и оставшиеся хлебные крошки. На соседней скамейке самозабвенно целовалась влюбленная парочка. Мимо них прошли трое подростков, громко хохоча и отпуская в адрес целующихся колкие реплики. Все чувства Борна находились на пределе. Что-то было не так, но он никак не мог понять, что именно.
   До встречи с Дероном оставалось совсем мало времени, но Борн не мог вот так просто встать и уйти, не определив источник подсознательной тревоги. Он снова принялся разглядывать посетителей парка. Никаких бородатых, никаких хромых. И все же… На скамейке, стоявшей по диагонали от него, сидел мужчина, опершись локтями на колени и сцепив пальцы рук. Он смотрел на мальчика, которому отец только что протянул вафельный рожок с мороженым. Внимание Борна привлекло то, что мужчина был одет в черную замшевую куртку и черные слаксы. Вот, правда, волосы у него были не седые, а черные, он был без бороды и скрестил ноги, чего обычно не делают хромые. Борн не сомневался, что, встань этот человек со скамейки, он не будет хромать.
   Будучи умелым хамелеоном, мастером приспосабливаться и менять свою внешность, Борн знал, что лучший способ сбить с толку преследователей – изменить свою походку, особенно когда имеешь дело с профессиональными сыщиками. Любитель заметит лишь смену основных атрибутов: цвет волос, одежды. Но для тренированного профессионального глаза будет достаточно узнать походку объекта. Она, как и отпечатки пальцев, уникальна у каждого из людей.
   Борн попытался восстановить в память образ незнакомца, которого он увидел в туалете ресторана. Может быть, на нем был парик и фальшивая борода? У Борна не было уверенности в этом. Единственное сходство между ними заключалось в том, что и на том, и на другом были черная замшевая куртка и черные слаксы. Со своей скамейки Борн не мог видеть лица мужчины, но и так было очевидно, что он – гораздо моложе, чем тот тип, которого Борн видел в ресторане.
   Однако было в нем что-то еще. Вот только что? Борн несколько мгновений самым внимательным образом изучал профиль мужчины и только тут понял, в чем дело. Перед его внутренним взглядом возникли черты того самого человека, который набросился на него в пещере, расположенной в лесу неподалеку от поместья Алекса Конклина. Очертания ушной раковины, смуглый цвет лица, завитки волос…
   Господь всемогущий, ведь это тот самый человек, который стрелял в него в университетском городке, который едва не убил его в пещере Манассаса! Как же ему удалось проследить Борна досюда? Ведь Борн обвел вокруг пальца целую армию агентов ЦРУ и мелкотравчатых шерифов, но, выходит, ни разу не заметил этого сталкера, постоянно висевшего у него «на хвосте». По телу Борна пробежал холодок. Что же это, в конце концов, за человек?
   Он понимал, что существует только одна возможность узнать ответ на этот вопрос. Опыт подсказывал ему, что, когда имеешь дело с безупречным противником, самое лучшее средство – сделать то, чего он ожидает от тебя меньше всего. Борну еще никогда не случалось встречаться с врагом столь опасным, как этот. И сейчас он понимал, что оказался на некоей чуждой, запретной территории.
   Он встал со скамьи, медленно пересек аллею и уселся рядом с мужчиной, азиатское происхождение которого уже не вызывало никаких сомнений. Незнакомец не проявил никакого интереса к его появлению. Казалось, он вообще не обратил на него внимания. Мужчина по-прежнему смотрел на мальчика. Мороженое подтаяло, и отец заботливо перевернул вафельный рожок в руке сына.
   – Кто вы? – спросил Борн. – Почему вы хотите меня убить?
   Мужчина, к которому был обращен вопрос, смотрел вдаль, будто не замечая присутствия Борна.
   – Какая идиллическая картинка! – невпопад ответил он, и в голосе его прозвучала горечь. – Вот только знает ли ребенок, что отец может покинуть его в любой момент?
   Звуки его голоса заставили Борна поежиться. Где он слышал эти интонации? Борну почудилось, будто его вытащили из мрака на ослепительный солнечный свет.
   – Неважно, насколько сильно вам хочется меня убить, – сказал Борн. – Здесь, при людях, вы все равно не сможете со мной ничего сделать.
   – Мальчику всего шесть лет. Он еще слишком мал, чтобы разбираться в жизни, чтобы понять, почему его бросил отец.
   Борн непонимающе мотнул головой.
   – Что заставляет вас так думать? С какой стати отец должен его бросить?
   – Интересный вопрос, особенно когда он звучит из уст отца двоих детей. Джеми и Алиссон – их ведь так зовут?
   Борн уставился на собеседника, испытав ощущение, как будто его пырнули ножом. Внутри его смешались ярость и страх, но на поверхность он позволил подняться только ярости.
   – Я не стану вас спрашивать, каким образом вам удалось узнать так много обо мне, скажу лишь одно: решившись угрожать мне расправой с моей семьей, вы совершили смертельную ошибку.
   – О, этого вы можете не опасаться, – просто ответил Хан. – У меня нет ровным счетом никаких планов относительно ваших детей. Мне просто стало любопытно, что почувствует Джеми, когда однажды вы исчезнете навсегда?
   – Я никогда не брошу своего сына и сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуться домой целым и невредимым.
   – Ваша горячность кажется мне странной, тем более что однажды вы уже бросили свою семью – Дао, Джошуа и Алиссу.
   В душе Борна стал неудержимо нарастать страх. Его сердце гулко колотилось, в груди возникла режущая боль.
   – Что вы такое говорите? С чего вы взяли, что я их бросил?!
   – Конечно, бросили, а как же иначе это можно назвать? Бросили на произвол судьбы, обрекли на смерть, разве не так?
   Мир поплыл перед глазами Борна.
   – Как вы смеете! Они погибли! Их у меня отобрали, и я никогда не предам их память!
   Губы Хана искривились в подобии улыбки, как если бы он испытывал торжество оттого, что одержал победу над Борном, сумев перетащить его через некий невидимый барьер.
   – И не предали даже тогда, когда женились на Мэри? И после того как на свет появились Джеми и Алиссон? – В его голосе все так же слышалась горечь, а тон был напряженным, будто он боролся с чем-то спрятанным глубоко в душе. – Вы попытались воспроизвести своих прежних детей в лице новых. Вы даже дали им имена, начинающиеся на те же буквы!
   Борну казалось, что он сейчас потеряет сознание. В ушах у него звенело.
   – Кто вы? – проговорил он придушенным голосом.
   – Меня называют Хан, а вот кто – вы, Дэвид Вебб? Я не исключаю, что профессор лингвистики способен не заблудиться в лесу, но вот чему он не обучен совершенно точно, так это – искусству рукопашного боя, умению сплести и поставить вьетконговскую сеть-ловушку, воровать машины. Кроме того, ему вряд ли удалось бы столь мастерски уходить от преследования целой армии агентов ЦРУ.
   – В таком случае мы, похоже, в равной степени являемся загадкой друг для друга.
   На губах Хана играла все та же таинственная, полубезумная улыбка. Борн ощутил покалывание на шее. Что-то очень важное билось в мозгу, безуспешно пытаясь выбраться на поверхность.
   – Продолжайте убеждать себя в этом. Истина же состоит в том, что я мог бы убить вас прямо здесь и сейчас, – с ядом в голосе произнес Хан. Его улыбка исчезла, растворившись, как облачко, на его бронзовой шее билась тонкая жилка. Все говорило о том, что непонятная Борну ненависть, которую этот человек в течение долгого времени удерживал внутри, вдруг прорвалась наружу. – И мне следовало бы убить вас сейчас, но это неизбежно привлекло бы ко мне внимание двух агентов ЦРУ, которые только что вошли в парк, – мотнул он головой в сторону входа.
   Не поворачивая головы, Борн посмотрел в указанном направлении и действительно увидел двух парней в штатском, пристально рассматривающих лица людей, находившихся в непосредственной близости.
   – Полагаю, нам пора уходить. – Хан поднялся с лавки и сверху вниз посмотрел на Борна. – Все очень просто: либо вы идете со мной, либо вас через минуту повяжут цэрэушники.
   Борн встал и пошел рядом с Ханом к выходу из парка. Тот двигался, закрывая собой Борна от агентов и выбирая такой маршрут, чтобы люди из ЦРУ не смогли заметить его спутника. Борн снова поразился блестящим оперативным навыкам этого молодого человека, тому, как мастерски он действует в любых экстремальных ситуациях.
   – Почему вы это делаете? – спросил Борн. Его не пугало то, что незнакомец, похоже, дошел до белого каления и буквально пышет яростью, но истоки ее по-прежнему оставались для него загадкой, и поэтому он не мог не тревожиться. Ответом было молчание.
   Они влились в поток пешеходов и вскоре растворились в нем. Натренированным взглядом Хан заметил четырех агентов ЦРУ, направлявшихся к ателье «Портняжки Файна Линкольна», и их лица автоматически запечатлелись в его памяти. Это было несложно. В джунглях, где он вырос, моментально узнать того или иного человека зачастую означало – остаться в живых или погибнуть. Так или иначе, он, в отличие от Вебба, теперь знал, где находятся эти четверо, и сейчас высматривал в толпе двух других. В этот критический момент, когда он вел свою жертву в заранее выбранное место, он не мог допустить, чтобы ему кто-то помешал.
   Вот эти двое – тоже смешались с толпой и пристально вглядываются в лица прохожих. Похожие друг на друга, как близнецы, они шли по противоположной стороне улицы – прямо навстречу Хану и Веббу. Хан повернулся к своему спутнику, чтобы предупредить его, но того и след простыл. Вебб словно растворился в воздухе.

Глава 7

   Глубоко в недрах штаб-квартиры «Гуманистов без границ» располагался оснащенный самой современной техникой подслушивающий центр, в функции которого входил перехват любых сигналов, поступавших из разведывательных служб всего мира. Для человеческого уха эти сигналы не имели никакого смысла, поскольку были зашифрованы, но центр перехвата был оборудован уникальными компьютерными программами, основанными на сложной системе случайных алгоритмов и разработанными специально для расшифровки шифрограмм. Для спецслужбы каждой из стран имелась отдельная программа, поскольку все они пользовались разными системами шифров.
   Программисты Спалко были успешнее многих других своих коллег и преуспели во взламывании шифров, поэтому их хозяин всегда был в курсе того, что происходит в мире. Шифры американского ЦРУ были взломаны давным-давно, поэтому уже через час после того, как директор агентства отдал приказ о ликвидации Борна, Спалко знал об этом.
   – Великолепно! – обрадовался он. – Вот теперь все действительно идет по плану.
   Он бросил листок с расшифровкой на стол, а затем вывел на экран монитора карту Найроби. Он рассматривал схему города до тех пор, пока не нашел на ней то место, куда, по просьбе президента Джомо, должны были прибыть врачи «Гуманистов без границ», чтобы оказывать помощь помещенным в карантин больным СПИДом.
   В этот момент зазвонил его сотовый телефон. Слушая голос собеседника, Спалко посмотрел на часы и наконец сказал:
   – Этого времени должно хватить. Вы сработали на «отлично».
   Затем он вошел в кабину лифта и поднялся на этаж, где располагался кабинет Этана Хирна. Пока Спалко поднимался, он сделал единственный звонок и за несколько секунд получил то, на что у многих других жителей Будапешта ушли бы долгие месяцы: билет на вечернее представление в будапештскую оперу.
   Новый специалист по развитию «Гуманистов без границ» был целиком погружен в работу, вперив взгляд в монитор компьютера, но при появлении шефа незамедлительно встал из-за письменного стола. Вид у него был столь же свежий и бодрый, как и утром, когда он впервые перешагнул порог этого кабинета.
   – Не надо формальностей, Этан, – проговорил Спалко, одарив подчиненного радушной улыбкой. – Мы же не в армии, верно?
   – Да, сэр. Благодарю вас. – Хирн выпрямил спину. – Я работаю с семи часов утра.
   – Ну и как продвигаются дела? Нашли каких-нибудь новых жирных спонсоров, которые позволят нам подергать их за вымя?
   – На сегодня у меня назначены два обеда и один ужин с весьма перспективными людьми, так что на следующей неделе можно ожидать результаты. Я направил им «письма-зазывалки», как я их называю, и переслал вам копии по электронной почте.
   – Хорошо! Просто замечательно! – Спалко огляделся, желая удостовериться в том, что их никто не подслушивает. – Скажите, у вас есть смокинг?
   – Разумеется, сэр, это – моя рабочая одежда.
   – Великолепно! В таком случае отправляйтесь домой и наденьте его.
   – Простите? – Брови молодого человека сошлись в единую линию. Он явно не понимал, о чем идет речь.
   – Вы отправляетесь в оперу.
   – Сегодня? Почему же вы говорите мне об этом только сейчас? Как я достану билет?
   Спалко засмеялся:
   – Знаете, Этан, вы мне нравитесь! Готов держать пари: вы – последний честный человек, оставшийся на этой бренной земле.
   – Уверен, сэр, что самый честный и порядочный человек – это вы.
   Спалко снова рассмеялся, забавляясь растерянным выражением лица молодого человека.
   – Это была шутка, Этан. А теперь – собирайтесь, у вас совсем мало времени.
   – Но моя работа… – Хирн сделал жест в сторону своего монитора.
   – Настоящая работа ждет вас сегодня вечером. В опере будет находиться человек, которого вы должны обработать и превратить в нашего спонсора. – Тон Спалко был настолько ненавязчивым и повседневным, что Хирн ничего не заподозрил. – Этого человека зовут Ласло Молнар.
   – Никогда не слышал о таком.
   – Ничего удивительного. – Спалко понизил голос, тон его стал почти заговорщическим. – Он обладает огромным состоянием, но параноидально боится, что об этом кто-нибудь узнает. Он никогда и никому не жертвует никаких средств – в этом я вас уверяю, – и если вы допустите хотя бы самый прозрачный намек на то, что вам известно о его деньгах, он развернется и уйдет, после чего никогда не подпустит вас даже на пушечный выстрел.
   – Понимаю вас, сэр, – отчеканил Хирн.
   – Он – эрудит высшей пробы, настоящий энциклопедист, хотя в нынешнем мире, как мне кажется, это качество уже потеряло всякий смысл.
   – Да, сэр, – кивнул Хирн, – по-моему, я понимаю смысл ваших слов.
   Спалко был уверен, что парень ничего не понимает, и от этого в его душе проснулась грусть. Когда-то он сам был таким же наивным птенцом, как Хирн, но это, казалось, было целую вечность назад.
   – В общем, Молнар – страстный поклонник оперы. Он выкупил места на много лет вперед.
   – Я прекрасно знаю, как вести себя с такими трудными людьми, как Ласло Молнар. – Хирн решительными движениями надел пиджак. – Можете на меня рассчитывать, сэр.
   – Я в этом и не сомневался, – ухмыльнулся Спалко. – А после того как вы его заарканите, везите его прямиком в «Подвал». Знаете этот бар, Этан?
   – Конечно, сэр. Но это будет уже поздно, наверняка не раньше полуночи.
   Спалко приложил палец к носу и проговорил:
   – И напоследок – еще один секрет. Молнар относится к категории людей, которых обычно называют «совами». Но, несмотря на это, он наверняка будет сопротивляться вашему приглашению. Он – из тех, кто любит, когда его уговаривают. Вы должны быть более чем убедительны, Этан, понимаете?
   – Полностью, сэр!
   Спалко протянул молодому человеку бумажку, на которой был написан номер кресла Молнара в опере.
   – Ну что ж, желаю приятно провести время, – сказал Спалко. И с улыбкой добавил: – И – желаю удачи!
* * *
   Выполненный в напыщенном романском стиле фасад был залит светом. Внутри все сияло позолотой и бронзой. Три яруса балконов сияли в свете десяти тысяч лучей, исходивших из бесчисленных ламп гигантской хрустальной люстры, свисавшей с куполообразного потолка наподобие огромного колокола.
   В эту ночь давали оперу Золтана Кодая[6] «Хари Янош», несомненный и многолетний фаворит театра. Эта постановка не покидала репертуарный список с 1926 года. Этан Хирн торопливо вошел в просторный мраморный вестибюль, наполненный голосами представителей будапештской элиты, собравшейся на вечернее представление. На молодом человеке был прекрасно сшитый смокинг из изысканной ткани, однако этот наряд вышел не из-под руки какого-нибудь прославленного модельера. При той работе, которой занимался Хирн, то, как и во что он одевался, имело огромное значение, поэтому он предпочитал одежду хоть и элегантную, но нарочито приглушенных цветов, никогда не надевая кричащих либо слишком дорогих вещей. Простота и умеренность – вот что должен демонстрировать человек, который выпрашивает деньги у богачей.
   Хирну не хотелось опаздывать, но он намеренно сбавил шаг, желая насладиться каждым мгновением этих волшебных секунд, предшествующих той, последней, когда поднимется занавес. Сердце гулко билось в его груди.
   За то время, пока Хирн прилежно изучал все привычки венгерского высшего общества, он и сам успел превратиться в страстного поклонника оперы. «Хари Яноша» он любил с особенной страстью, причем не только из-за прекрасной музыки, берущей истоки в народных венгерских мелодиях, но и из-за захватывающего сюжета, построенного на основе старинной фольклорной легенды. Это была история, в которой солдат Янош отправляется на поиски императорской дочки, дослуживается до генерала, одной левой побеждает Наполеона и наконец становится избранником той, кого отправился искать. Это была добрая, чудесная сказка, хотя и родившаяся в кровавом потоке венгерской истории.
   В конце концов, то, что Хирн вошел в зал позже остальных зрителей, было даже к лучшему. Сверившись с листком, полученным от Спалко, он без труда отыскал взглядом Ласло Молнара, который, как и большинство других, уже занял свое место. Это был мужчина среднего возраста и среднего роста, немного располневший в талии, с копной густых и блестящих темных волос, придававших его голове сходство с грибом. Из ушей Ласло Молнара торчали пучки темных волос, которыми густо поросли и его короткопалые руки. Он не обращал никакого внимания на женщину, сидевшую слева от него и чересчур громко болтавшую со своим спутником, а вот кресло справа от Молнара пустовало. Судя по всему, он пришел в театр один. Оно и к лучшему, подумалось Хирну, и с этой мыслью он занял место неподалеку от оркестровой ямы. Через секунду свет погас, оркестр заиграл увертюру, и занавес медленно поплыл вверх.
   Во время антракта Хирн купил в буфете чашку горячего шоколада и смешался с изысканной публикой. До чего же любопытно устроен человеческий мир! В отличие от мира животных самки здесь гораздо ярче и самовлюбленнее самцов. Женщины блистали вечерними нарядами из шелка, венецианского муара, марокканского атласа, которые всего пару месяцев назад демонстрировали лучшие модели на самых престижных подиумах Парижа, Милана и Нью-Йорка. Мужчины в смокингах от самых дорогих кутюрье, всем своим видом изображая крайнюю утомленность, тем не менее самодовольно расхаживали вокруг своих спутниц, подавая им то бокал шампанского, то чашку горячего шоколада. А те в свою очередь, разбившись на небольшие группы, отчаянно сплетничали.
   От первого отделения оперы Хирн получил ни с чем не сравнимое наслаждение и теперь с нетерпением ждал начало второго. Он, однако, не позабыл о полученном задании. Наоборот, в течение некоторого времени, пока шло представление, мысли его были заняты только тем, как наилучшим образом найти подход к Ласло Молнару. Он не любил загонять себя в рамки четкого, единожды выработанного плана, полагаясь больше на первое впечатление, на импровизацию. Внешность, жесты, повадки могут сказать опытному глазу очень многое. Заботится ли объект о своей внешности, или эта сторона жизни ему безразлична? Любит ли он поесть? Курит ли он, страдает ли тягой к спиртному? Является ли он интеллектуалом или неотесан, как бревно? Даже недолгое наблюдение могло дать ответы на все эти и еще множество других вопросов.
   К тому времени, когда Хирн решился приблизиться к Ласло Молнару, он уже был уверен, что без труда сумеет завязать с ним разговор.
   – Простите за беспокойство, – самым медоточивым тоном, на который только был способен, проговорил Хирн. – Мне показалось, что вы – любитель оперы. Я тоже от нее без ума.
   Молнар обернулся. На нем был смокинг от Армани, который подчеркивал ширину его плеч, но зато скрывал от посторонних взглядов солидный животик своего хозяина. У Молнара были очень большие уши, причем при ближайшем рассмотрении они оказались еще более волосатыми, чем Хирну показалось издалека.
   – Я не просто люблю оперу, я ее изучаю, – ответил он медленно, и острый слух Хирна безошибочно уловил в его голосе усталость.
   Хирн одарил собеседника еще одной обворожительной улыбкой и заглянул в его темные глаза:
   – И если уж говорить откровенно, я давно превратился в раба этого волшебного искусства.
   Все полностью соответствует тому, что рассказывал про этого человека Спалко, подумалось Хирну.
   – Я выкупил здесь места на несколько лет вперед, – проговорил он беззаботным тоном, – и, насколько мне удалось заметить, вы – тоже. Сегодня не часто встретишь подлинных ценителей оперы. – Хирн засмеялся. – Например, моя жена предпочитает джаз.
   – А моя – любила оперу.
   – Вы разведены?
   – Я вдовец.
   – О, простите, ради бога, мою бестактность!
   – Ничего. Это случилось очень давно. – Теперь, когда Молнар сделал незнакомому молодому человеку признание столь личного характера, он, казалось, потеплел и оттаял. – Мне не хватает ее столь сильно, что я так и не смог заставить себя продать ее место.
   Хирн протянул ему руку и представился:
   – Этан Хирн.
   После секундного колебания венгр ответил на его рукопожатие, сунув ему волосатую лапу, и тоже назвал свое имя:
   – Ласло Молнар. Рад познакомиться с вами.
   Хирн нагнул голову в коротком вежливом поклоне и предложил:
   – Не согласитесь ли выпить со мной по чашечке горячего шоколада, мистер Молнар?
   Это предложение, похоже, пришлось венгру по душе, и он согласно кивнул:
   – С превеликим удовольствием!
   Пробираясь сквозь густую толпу столичных бонвиванов, они обсуждали свои любимые оперы, обменивались именами знаменитых композиторов. Хирн вежливо пропустил Молнара первым в дверь и заметил, что это тоже польстило его спутнику. Спалко верно подметил, что Хирн обладает некоей аурой открытости и честности, которая привлекала к нему даже самых скрытных людей. Он умел казаться естественным в любых неловких ситуациях, и именно эта искренность покорила Молнара, развеяв его извечную подозрительность.
   – Вам нравится спектакль? – спросил он, пока они потягивали шоколад.
   – Чрезвычайно, – не покривив душой, ответил Хирн. – Но, думаю, он понравился бы мне еще больше, если бы я мог разглядеть лица главных героев. Грустно признаваться, но когда я выкупал эти неудобные места, то не мог позволить себе ничего лучше, а потом, когда у меня появились деньги, все хорошие места были уже раскуплены.
   Несколько секунд Молнар хранил молчание, и Хирн уже забеспокоился, что тот проскочит мимо приготовленной для него ловушки, но затем он сказал, словно озвучивая только что пришедшую в голову мысль:
   – Может, хотите пересесть в кресло моей жены?
* * *
   – Давай еще раз, – велел Хасан Арсенов. – Мы должны снова отрепетировать все наши действия. Любая ошибка – и нам никогда не завоевать свободы.
   – Но я уже изучила их столь же хорошо, как твое лицо! – заверила его Зина.
   – Настолько хорошо, что сможешь найти дорогу к конечному пункту нашего назначения с завязанными глазами?
   – Перестань меня мучить! – чуть не плача, взмолилась женщина.
   – По-исландски, Зина! Мы теперь говорим только по-исландски!
   На большом столе в их гостиничном номере были расстелены схемы отеля «Оскьюлид» в Рейкьявике. В уютном свете настольной лампы все архитектурные детали отеля были как на ладони – от фундамента до помещений охраны, от канализации и систем отопления и вентиляции до планов каждого из этажей. Чертежи были испещрены многочисленными пометками, разноцветными стрелками, как на плане генерального наступления, значками, отмечающими расположение групп служб безопасности, в сопровождении которых на саммит прибудут руководители иностранных государств. Разведданные, предоставленные Спалко, были безукоризненно точны.
   – После того как мы минуем охранников отеля, – говорил Арсенов, – у нас на все про все останется очень мало времени. И самое скверное – то, что мы не знаем, сколько именно времени окажется у нас в запасе, чтобы добраться туда и затем скрыться. Поэтому мы не должны колебаться, мы не имеем права допустить ни одной ошибки, ни единого неверного движения. – Он говорил с горячностью в голосе, глаза его блестели. Ухватившись руками за концы шали, наброшенной на плечи Зины, он потянул женщину в противоположный конец комнаты и обмотал платок вокруг ее головы – так, чтобы она ничего не видела.
   – Представь, что мы только что вошли в отель. – Арсенов отпустил ее. – А теперь я хочу, чтобы ты представила карту и мысленно прошла по намеченному маршруту. Будешь говорить мне о каждом своем шаге. Вперед!
   Две трети извилистого пути Зина «прошла» безупречно, но в том месте, где коридор разветвлялся и вел в две разные стороны, запуталась и свернула налево вместо того, чтобы пойти направо.
   – Все, с тобой покончено! – резко проговорил он, срывая с нее платок. – Даже если ты исправишь свою ошибку, ты не успеешь добраться до цели вовремя. Секьюрити – хоть американские, хоть русские, хоть арабские – засекут тебя и пристрелят на месте.
   Зина дрожала от ненависти – и к нему, и к самой себе.
   – Мне знакомо это выражение на твоем лице, Зина. Отбрось злость. Эмоции мешают сконцентрироваться, а это – именно то, в чем ты сейчас нуждаешься больше всего. Когда ты сумеешь повторить маршрут с завязанными глазами, не допустив ни одной ошибки, мы сможем наконец отдохнуть.
* * *
   Часом позже, добившись идеальных результатов, Зина сказала:
   – Пойдем и приляжем, любимый.
   Арсенов, успевший переодеться в черный, перевязанный на талии муслиновый халат, лишь отрицательно мотнул головой. Он стоял у огромного окна и наблюдал за тем, как бриллиантовая россыпь ночных огней Будапешта колышется, отраженная в темных водах Дуная.
   Зина, растянувшись на низкой кровати, негромко засмеялась.
   – Посмотри, какое чудо, Хасан. – Она провела своими длинными пальцами по простыням. – Настоящий египетский хлопок. Просто сказка из «Тысячи и одной ночи»!
   Арсенов повернулся и смерил женщину недобрым взглядом:
   – Довольно, Зина! – Он указал на ополовиненную бутылку, стоящую на тумбочке. – Коньяк «Наполеон», мягкие простыни, широкая кровать… Однако роскошь – не для нас!
   Глаза Зины широко раскрылись, полные губы скривились в недовольной гримасе.
   – Почему? – спросила она.
   – Видимо, ты не усвоила урок, который я только что преподал тебе. Потому что мы – воины! Потому что мы отвергли все мирские соблазны и не стремимся обладать ничем материальным!
   – Ты не стремишься обладать и оружием, Хасан?
   Он покачал головой, не сводя с нее холодного, злого взгляда.
   – Наше оружие имеет свое предназначение.
   – Эти приятные вещи тоже имеют свое предназначение, Хасан. Они дают мне возможность почувствовать себя счастливой.
   Из глотки Арсенова вырвалось низкое рычание.
   – Я вовсе не стремлюсь обладать этими вещами, Хасан, – торопливо заговорила Зина. – Просто приятно попользоваться ими хотя бы день-два. – Она вытянула руку по направлению к мужчине. – Неужели ты не можешь отступить от своих железных правил даже на столь короткое время. Мы оба сегодня изрядно потрудились и заслужили хотя бы недолгий отдых.
   – Говори сама за себя, меня же всей этой роскошью не соблазнишь! – резко ответил он. – И мне противно, что это произошло с тобой!
   – Не могу поверить в то, что я стала тебе противна. – В глазах любовника и командира Зина увидела выражение, которое она ошибочно приняла за железную волю и самоотречение. – Ну что ж, я готова разбить эту бутылку и усыпать осколками постель, если только ты согласишься лечь рядом со мной.
   – Я уже сказал тебе, – мрачно предупредил он, – не шути с этими вещами, Зина!
   Женщина приподнялась, встала на колени и поползла по кровати в его направлении. Ее груди, залитые мягким светом торшера, искушающе подрагивали.
   – Я не шучу, – сказала она, – я вполне серьезна. Если тебе по душе испытывать боль, пока мы занимаемся любовью, разве посмею я спорить?
   Не двигаясь, он долго смотрел на нее. Арсенов уже понял, что она действительно не шутит и не подтрунивает над ним. Наконец он сделал шаг по направлению к кровати.
   – Ты действительно не понимаешь? Наш путь – предопределен! Мы вступили на тарикат, духовную тропу, ведущую к престолу Аллаха.
   – Не отвлекай меня, Хасан. Я все еще думаю об оружии. – Зина ухватила подол муслинового халата и потянула его к себе. Другая ее рука стала гладить повязку на его ноге – там, куда он был ранен, а затем поднялась выше…
* * *
   Их близость была ожесточенной, словно рукопашный бой. Страсть питали два источника: физическая потребность и желание причинить другому боль. Если бы кто-нибудь увидел, как эти двое перекатываются, рычат и кусают друг друга, вряд ли он решил бы, что любовь имеет к этому хоть какое-то отношение. Когда Зина вцеплялась в Хасана ногтями, он сопротивлялся, отчего они еще глубже проникали в его тело. Он укусил ее, и она, оскалив зубы наподобие волчицы, стала впиваться ногтями в могучие мышцы его рук, груди, плечей. Хасан словно находился в полубреду, и только нарастающее чувство боли не позволяло ему окончательно раствориться в тумане странного, противоестественного наслаждения.
   Арсенов заслуживал наказания за то, как он поступил с Халидом Муратом – своим боевым товарищем и другом, пусть даже это было необходимо для того, чтобы его народ смог выжить и добиться процветания. Сколько раз Арсенов убеждал себя в том, что жизнь Халида Мурата была принесена на алтарь будущего Чечни! И все же, как закоренелый грешник, как изгнанник, он был снедаем сомнениями, страхом и полагал, что заслуживает сурового наказания. Хотя с другой стороны, думал он сейчас, находясь в состоянии недолгой смерти, каковой является сексуальное забытье, разве подобная судьба не является уделом всех пророков? Разве эта пытка не есть дополнительное свидетельство того, что он избрал правильный путь?
   Зина лежала в его объятиях. Она могла бы находиться и сотнях миль отсюда, но, вне зависимости от этого, ее сознание всегда было наполнено мыслями о пророках. Или, если говорить точнее, об одном пророке – пророке последнего дня, который являлся властителем ее мыслей с тех пор, как впервые она возлегла на ложе с Хасаном. Ее мучило, что Хасан не желает разделить с ней наслаждение окружавшей их сейчас роскошью, и все же, обнимая его, она думала вовсе не о нем, и, когда он входил в нее, мысли Зины были заполнены не им, а Степаном Спалко, которого она боготворила. И когда – перед тем как кончить – она до крови прикусила губу, это было не от страсти, как ошибочно подумал Хасан. Просто Зина боялась, что с ее губ криком сорвется имя Спалко. Хотя в глубине души ей очень этого хотелось – хотя бы для того, чтобы ранить Хасана еще больнее, чем на это были способны ее зубы и ногти. Ранить почти смертельно, поскольку Зина не сомневалась в его любви к ней. Эта любовь казалась ей глупой и первобытной. Так же бессознательно ребенок тянется губами к груди своей матери. Хасан стремился получить от нее тепло и надежное убежище, ощущение, что он вернулся в материнское чрево. От такой любви по ее телу начинали бегать мурашки.
   Но к чему стремится она сама?
   Хасан пошевелился, вздохнул, и ход ее мыслей нарушился. Зина полагала, что он спит, но оказалось, что это не так. Теперь все ее внимание было приковано к нему и заниматься собственными мыслями не осталось времени. Она вдохнула мужской запах, поднимавшийся от него, словно предрассветные испарения, и ощутила, что его дыхание участилось.
   – Я думал, – прошептал он, – о том, что значит быть пророком и назовет ли меня этим словом когда-нибудь мой народ?
   Зина промолчала, понимая, что ему сейчас не нужен ее ответ. Он пытается убедить себя в правильности выбранного пути, и ему требовался лишь молчаливый слушатель. Это была слабость Арсенова, о которой не знал никто другой и которую он выказывал лишь перед ней. Интересно, подумалось Зине, хватило ли проницательности у Халида Мурата, чтобы выявить это слабое место своего товарища? В том, что это удалось Спалко, она не сомневалась.
   – Коран говорит нам, что каждый из наших пророков – это воплощение Божественных Атрибутов, – продолжал полусонный Арсенов. – Моисей – это воплощение непостижимых сторон реальности, поскольку он способен беседовать с Богом без посредников. В Коране Всевышний говорит Моисею: «Не бойся, ты – другой, не такой, как все». Иисус – воплощение возможности пророчествовать. Еще будучи ребенком, он сказал: «Бог дал мне Книгу и сделал меня Пророком».
   Помолчав, Арсенов снова зашептал:
   – Но Мухаммед является духовным воплощением и олицетворением всех Имен Бога. Он сам сказал: «Первым, что создал Бог, был мой свет. Я уже был пророком, когда Адам все еще находился между водой и землей».
   Зина некоторое время ждала, желая убедиться в том, что он закончил свою проповедь. Затем, положив ладонь на мерно вздымающуюся грудь Арсенова, задала вопрос, которого он от нее определенно ждал:
   – А каково твое священное предназначение, мой пророк?
   Арсенов повернул голову на подушке, чтобы видеть ее лицо. Поскольку лампа горела сзади, оно было укутано густой тенью, и лучи света вычертили лишь тонкий контур ее щеки и скулы. Хасан поймал себя на мысли о том, что, подобно этой женщине, спрятанной от него игрой света и тьмы, он тоже постоянно прячется от всех – даже от себя. Что бы он стал делать без ее силы и жизненной энергии! Чрево этой женщины символизировало для него бессмертие, священный сосуд, откуда со временем выйдут его сыновья, чтобы продолжать его дело в веках. Но Арсенов понимал, что этой мечте не суждено осуществиться, если им не поможет Спалко.
   – Ах, Зина, если бы ты только знала, что готов сделать для нас Шейх, кем мы сможем стать с его помощью!
   Женщина оперлась локтем на подушку, положила щеку на ладонь и попросила:
   – Расскажи.
   Арсенов покачал головой. В уголках его губ играла едва заметная улыбка.
   – Нет, это было бы ошибкой.
   – Почему?
   – Я не хочу торопиться. Ты должна собственными глазами увидеть мощь того оружия, которое дарует нам Спалко.
   Глядя в глаза Арсенова, Зина почувствовала холодок, возникший в таких далеких уголках ее души, куда она и сама редко осмеливалась заглядывать. Возможно, это было предчувствие той чудовищной силы, которая уже через три дня будет выпущена на волю в Найроби. С помощью необъяснимой телепатии, возникающей иногда между любовниками, она поняла, что Хасану больше всего нужен страх, от которого содрогнется мир после того, как неведомое пока оружие начнет сеять смерть. Именно вселенский страх должен стать карающим мечом в его руках. Сияющим мечом, который вернет чеченскому народу все то, чего он был лишен за столетия унижений, лишений и беспрестанного кровопролития.
   Сама Зина была знакома со страхом еще с детских лет. Ее отец, содержавший когда-то многодетную, как и подобает любому чеченскому мужчине, семью, сегодня не осмеливался высунуть носа на улицу из боязни быть схваченным русскими солдатами. Он медленно умирал от болезни по имени «отчаяние», которая, подобно чуме, поразила всю Чечню. Ее мать, некогда молодая и красивая женщина, за последние годы превратилась в старуху с впалой грудью, жидкими волосами, слезящимися глазами и никудышной памятью. Приходя после целого дня возни с тряпками, швабрами и помойными ведрами, она должна была идти к колонке, располагавшейся за три километра от их дома, и, выстояв час или даже два в очереди, возвращаться обратно и тащить полные ведра воды на пятый этаж, где находилась их замызганная комнатушка. И ради чего все это? Даже сейчас Зина вздрогнула и скривилась, вспомнив омерзительный, отдающий скипидаром вкус этой жидкости.
   Однажды вечером мать села и больше не смогла подняться. Ей было всего двадцать восемь, но выглядела она на все шестьдесят. От дыма постоянно горевших нефтяных скважин ее легкие были забиты сажей. Когда младший брат Зины пожаловался на то, что он хочет пить, мать подняла глаза на дочь и сказала: «Я не могу подняться. Даже из-за воды. Я больше не могу…»
   Зина повернулась и выключила торшер. Луна, прежде невидимая, заполнила половину окна. В том месте, где живот Зины переходил в узкую талию, образовалось небольшое озерцо лунного света, озарив своим холодным светом ее смуглую кожу, на которой покоилась рука Хасана. Все остальное пространство было погружено во мрак.
   Она долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к размеренному дыханию любовника и дожидаясь, когда же сон придет и к ней. Кто лучше чеченцев может знать, что такое страх, подумалось ей! На лице Хасана была написана вся скорбная история их народа. Пусть будет смерть, пусть будут руины, для него имело значение лишь одно – отомстить за Чечню. И с внезапной тяжестью на сердце Зина поняла, что Хасан прав: они любой ценой должны привлечь внимание мира к судьбе своей страны! Сегодня этого можно добиться единственным путем, и путь этот пролегает через смерть, какую бы чудовищную, немыслимую доселе форму она ни приняла. Но пока Зина и представить себе не могла, какую страшную цену придется заплатить за эти мечты всем им.

Глава 8

   Жаку Робиннэ нравилось проводить утренние часы со своей женой, попивая caf́е au lait[7], читая газеты, обсуждая с ней проблемы экономики, поведение их детей и жизнь их друзей.
   Он положил себе за правило никогда не приходить на работу раньше полудня, а оказавшись в кабинете, тратил час-другой на то, чтобы просмотреть скопившиеся документы, прочитать министерскую переписку и, в случае надобности, ответить адресатам по электронной почте. Телефонные звонки принимала его секретарша, которая умело сортировала звонивших, отвечая им отказом или соединяя с шефом, если звонок казался ей заслуживающим внимания. В этом, как, впрочем, и во всем остальном, что она делала для Робиннэ, эта женщина была просто незаменима.
   Перво-наперво, она умела хранить секреты. А это значило, что Робиннэ без опаски мог ежедневно сообщать ей, где он сегодня обедает со своей любовницей – то ли в маленьком тихом бистро, то ли в квартире подружки, располагавшейся в четвертом округе Парижа. Это было крайне важно, поскольку обедал Робиннэ всякий раз подолгу, даже по французским меркам. Он редко возвращался в кабинет раньше четырех, зато часто задерживался за рабочим столом за полночь, ведя долгие беседы со своими американскими коллегами. Официально Жак Робиннэ занимал пост министра культуры, но на самом деле он являлся шпионом, причем – такого высокого ранга, что отчитывался напрямую президенту республики.
   В этот вечер он находился на званом ужине. Послеобеденные часы выдались настолько утомительными и суетливыми, что Робиннэ решил отложить свои обычные ежевечерние переговоры с американцами на поздний вечер. Правда, существовало одно обстоятельство, которое тревожило его не на шутку. Американские друзья передали ему приказ, адресованный агентам по всему миру, и, когда Робиннэ читал шифрограмму, кровь застыла в его жилах. Это была санкция ЦРУ на немедленное уничтожение агента по имени Джейсон Борн.
   Робиннэ познакомился с Борном несколько лет назад, причем произошло это, как ни странно, в доме отдыха, недалеко от Парижа. Робиннэ решил провести там выходные со своей тогдашней любовницей – миниатюрным созданием с непомерными аппетитами. Она была балериной, и Робиннэ до сих пор с восторгом вспоминал ее гибкое тело. Как бы то ни было, они с Борном встретились в сауне и разговорились. Позже выяснилось, что Борн оказался там в связи с тем, что разыскивал женщину – двойного агента. Выследив ее, он убил предательницу; как раз в тот момент, когда Робиннэ принимал какие-то лечебные процедуры – грязевые ванны, если ему не изменяет память. Господи, подумать только: эта шпионка выдавала себя за лечащего врача Робиннэ, а на самом деле замышляла его убийство! Ну разве можно себе такое представить? Ведь кабинет врача любому человеку кажется самым безопасным местом на земле! После этого ему не оставалось ничего другого, как пригласить Борна на ужин в лучший ресторан Парижа. Именно тогда, за фуа-гра, тушеными почками в горчичном соусе и восхитительными яблочными тарталетками, запив все это великолепие тремя бутылками непревзойденного красного бордо, они и стали друзьями.
   Именно через Борна Робиннэ познакомился с Александром Конклином, после чего стал его глазами и ушами во всем, что касалось операций Кэ д’Орсей и Интерпола.
   В этот вечер вере Робиннэ в свою незаменимую секретаршу было суждено укрепиться еще больше. Она позвонила шефу прямо в кафе «У Жоржа», где тот находился с Дельфин, своей нынешней любовницей. Это заведение нравилось ему и великолепной кухней, и расположением. Оно находилось прямо напротив Биржи, и основными его посетителями были брокеры и бизнесмены – люди гораздо более скрытные, нежели трепачи-политики, с которыми Робиннэ время от времени поневоле приходилось иметь дело.
   – Вам поступил звонок, – проговорил в трубке голос его секретарши. К счастью, она продолжала выполнять свои служебные обязанности даже после окончания рабочего дня. – Звонивший утверждает, что должен безотлагательно поговорить с вами.
   Робиннэ одарил Дельфин улыбкой. Его любовница была элегантной, зрелой красавицей, придерживающейся диаметрально противоположных взглядов с его женой, с которой он прожил тридцать лет. Только что они увлеченно обсуждали творчество Аристида Майоля[8], чьи бронзовые нимфы красуются в саду Тюильри, и Жюля Массне[9], сойдясь во мнении, что его оперу «Манон» явно перехвалили. Нет, он никогда не понимал американцев, одержимых девчонками, только что вышедшими из подросткового возраста. Мысль о том, чтобы взять в любовницы ровесницу своей дочери, казалась Робиннэ не только лишенной всякого смысла, а попросту пугала его. Так кому и о чем, черт побери, приспичило с ним говорить, отвлекая его от кофе и millefeuille?[10]
   – Он назвал свое имя?
   – Да, Джейсон Борн.
   Сердце в груди Робиннэ подпрыгнуло.
   – Соедините! – велел он секретарше, а затем, поскольку разговаривать по телефону столь долго, сидя лицом к лицу со своей любовницей, было попросту невежливо, извинился, вышел в дымку парижского вечера и стал ждать, когда в трубке раздастся голос старого друга.
* * *
   – Мой дорогой Джейсон, как давно от вас не было известий!
   Едва трубка сотового телефона донесла до него голос Жака Робиннэ, Борн сразу же повеселел. Наконец-то! Первый за последнее время человек, который, похоже, не стремится его убить. В данный момент, находясь за рулем еще одной украденной им машины, Борн ехал по Кэпитал-Белтуэй, направляясь на встречу с Дероном.
   – Честно говоря, я и сам не помню, сколько времени прошло со времени нашей последней встречи.
   – Наверное, годы. Сложно в это поверить, не так ли?! – воскликнул Робиннэ. – Но, по правде говоря, все это время я не выпускал вас из виду, и в этом мне помогал Алекс.
   Борн, который с самого начала разговора испытывал неловкость, начал понемногу расслабляться.
   – Жак, вы слышали, что произошло с Алексом?
   – Да, mon ami[11]. Директор вашего ЦРУ разослал по всему миру санкцию на ваше уничтожение. Но я не верю ни слову из того, что сказано в этой бумажонке! Кто на самом деле мог убить Алекса? Вы, случайно, не знаете?
   – Я как раз пытаюсь это выяснить. Но одно мне известно уже наверняка: ко всей этой истории причастен некто Хан.
   Молчание на другом конце линии длилось так долго, что Борн был вынужден спросить:
   – Жак, вы меня слышите?
   – Да, mon ami. Вы меня просто ошарашили. – Робиннэ глубоко выдохнул. – Этот Хан нам известен. Он – профессиональный убийца, причем высшего класса. Мы, например, знаем, что он причастен более чем к дюжине громких убийств по всему миру.
   – Кого он убивал?
   – В основном политиков. Президента Мали, например, но время от времени не гнушается и видными деятелями бизнеса. Насколько нам удалось выяснить, сам он не исповедует каких-либо политических или идеологических взглядов. Он работает по заказу и, кроме денег, ни во что не верит.
   – Самый опасный тип убийцы.
   – В этом не может быть никаких сомнений, mon ami, – согласился Робиннэ. – Вы полагаете, именно он убил Алекса?
   – Не исключено, – ответил Борн. – Я наткнулся на него в поместье Алекса сразу же после того, как обнаружил трупы. Возможно, именно он вызвал полицию, поскольку копы нагрянули, когда я находился еще в доме.
   – Классическая подстава! – крякнул Робиннэ.
   Несколько секунд Борн молчал. Его мысли вертелись вокруг Хана, который легко мог пристрелить его во дворе университета или позже, когда устроил засаду в ветвях ивы. Тот факт, что он этого не сделал, говорил о многом. Очевидно, что в данном случае Хан не выполняет чей-то заказ. Он преследует Борна, движимый личными мотивами – желанием отомстить, например, – которые, по всей видимости, берут истоки в джунглях Юго-Восточной Азии. Наиболее логичным было бы предположить, что Борн в свое время убил его отца и теперь сын вышел на тропу войны, намереваясь поквитаться. Чем иначе можно объяснить ту одержимость, с которой Хан говорил о семье Борна? Чем объяснить его слова о том, что Борн покинет Джеми? Эта версия наиболее удобно укладывалась в русло происходящих событий.
   – Что еще вам известно о Хане? – спросил наконец Борн.
   – Очень немногое, – ответил Робиннэ. – Разве что его возраст – двадцать семь лет.
   – Он выглядит моложе, – пробормотал Борн. – Кроме того, он – наполовину азиат.
   – Говорят, он наполовину камбоджиец, но это только слухи, так что сами понимаете…
   – А на вторую половину?
   – Тот же вопрос задаю себе я сам. Он – одинок, судимостей за ним не числится, место жительства – неизвестно. Хан появился на сцене шесть лет назад, когда убил премьер-министра Сьерра-Леоне, а до того – словно и не существовал.
   Борн взглянул в зеркало заднего вида.
   – Стало быть, он совершил свое первое громкое убийство в возрасте двадцати одного года?
   – Тот еще выход в свет, не правда ли? – сухо отозвался француз. – Послушайте, Борн, я хотел бы предупредить вас относительно Хана. Вы не можете себе представить, насколько опасен этот человек. Если он хоть каким-то боком вовлечен в это дело, вы должны проявлять максимум осторожности.
   – Вы, кажется, напуганы?
   – Так и есть, mon ami, и, когда дело касается Хана, тут нечего стыдиться. Здоровая порция страха делает нас более осторожными, и, поверьте, сейчас для этого самое подходящее время.
   – Я учту, – сказал Борн. Он маневрировал в плотном потоке движения, выискивая глазами съезд с шоссе. – Алекс работал над чем-то очень загадочным, и, как мне кажется, именно это и стало причиной его смерти. Вы, случайно, не знаете, что это было?
   – В последний раз я виделся с Алексом здесь, в Париже, примерно полгода назад. Мы вместе поужинали, и у меня сложилось впечатление, что он чем-то страшно озабочен. Но вы же знаете Алекса с его вечной игрой в секреты! – Робиннэ вздохнул. – Его смерть – это невосполнимая потеря для всех нас!
   Борн свернул с Белтуэй на дорогу 123 и поехал в сторону торгового центра «Тайсонс-Корнер».
   – NX-20… Вам это что-нибудь говорит?
   – И это – все, что у вас есть? NX-20?
   Борн выехал на центральную автостоянку «Тайсонс-Корнер», обозначенную литерой С.
   – Более или менее. Не могли бы вы проверить человека по имени доктор Феликс Шиффер? – Борн повторил имя и фамилию по буквам. – Он работал на АПРОП – Агентство перспективных разработок в области оборонных проектов.
   – Ага, вот теперь вы дали мне хоть какую-то зацепку. Я посмотрю, что у нас на него имеется.
   Выходя из машины, Борн продиктовал ему номер своего сотового телефона.
   – Послушайте, Жак, мне нужно лететь в Будапешт, но у меня почти не осталось наличных.
   – Никаких проблем! – ответил Робиннэ. – Договоренность остается прежней?
   Борн не имел понятия, о чем говорит француз, но выбирать не приходилось, и он ответил согласием.
   – Bon[12]. Сколько вам нужно?
   Борн поднялся на эскалаторе, миновав магазинчик под названием «Птичий двор».
   – Ста тысяч будет достаточно. Я остановлюсь под именем Алекса в отеле «Великий Дунай». Пусть там оставят для меня конверт до востребования.
   – Mais oui[13], Джейсон. Все будет сделано так, как вы пожелаете. Могу я помочь вам чем-нибудь еще?
   – В данный момент – нет. – Впереди Борн увидел Дерона, стоящего у дверей бутика «Холодный лед». – Спасибо вам за все, Жак.
   – Помните мое предостережение, mon ami, – сказал Робиннэ напоследок. – Когда имеешь дело с Ханом, нужно быть готовым ко всему.
* * *
   Заметив Борна, Дерон двинулся медленным шагом, чтобы тому не составило труда его догнать. Это был худощавый мужчина с кожей цвета кокосового ореха, тонкими чертами лица, высокими скулами и глазами, в которых светился природный ум. Борн поравнялся с ним, и они пошли бок о бок вдоль витрин бесчисленных магазинов.
   – Рад тебя видеть, Джейсон.
   – Вот только обстоятельства подкачали.
   Дерон рассмеялся.
   – А мы с тобой только тогда и видимся, когда разражается очередная катастрофа.
   Пока они разговаривали, Борн внимательно подмечал проходы, пожарные выходы и другие возможные пути для отступления, приглядывался к лицам проходивших мимо людей.
   Дерон расстегнул свой портфель и протянул Борну тонкий конверт:
   – Паспорт и контактные линзы.
   – Спасибо. Деньги, чтобы с тобой расплатиться, будут у меня примерно через неделю.
   – На этот счет можешь не беспокоиться. – Дерон небрежно махнул рукой с длинными пальцами художника. – Для тебя у меня всегда открыта кредитная линия. – Затем он передал Борну еще один предмет. – Экстренные ситуации требуют экстренных мер.
   Это был пистолет. Борн взвесил его в руке и спросил:
   – Он легкий, как пушинка. Из чего он сделан?
   – Керамика и пластик. Над этим шедевром я, не разгибаясь, трудился в течение последних двух месяцев, – с нескрываемой гордостью сообщил Дерон. – На большом расстоянии от него мало проку, но на близкой дистанции бьет точно.
   – И к тому же его не обнаружит ни один прибор в аэропорту. Еще одно важное преимущество, – сказал Борн.
   Дерон кивнул.
   – Ни его, ни патроны. – Он вручил Борну маленькую картонную коробочку. – Они тоже сделаны из керамики и покрыты пластиком. Малый калибр. А вот еще один плюс: гляди сюда, видишь дырочки на стволе? Это специальный рассеиватель, который приглушает звук. Что-то вроде глушителя, поэтому выстрел получается практически бесшумным.
   Борн недоверчиво наморщил лоб.
   – А энергия пули от этого разве не уменьшается?
   Дерон рахохотался:
   – Ох уж эти школьные познания в баллистике! Поверь мне, если ты уложишь кого-нибудь с помощью этой штуки, он больше не поднимется.
   – Дерон, ты – человек самых неожиданных талантов!
   

notes

Примечания

1

   Лига плюща (Ivy League) – ассоциация восьми старейших американских университетов. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Члены лиги отличаются высоким качеством образования и, в связи с этим, определенным снобизмом по отношению к выпускникам других американских университетов. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

   Китт Эрта – знаменитая американская чернокожая певица и актриса.

3

   Александрия – город-спутник Вашингтона.

4

   Буч Кессиди – популярный персонаж американских кинобоевиков.

5

   Клошар – нищий во Франции.

6

   Кодай Золтан (1882—1967) – венгерский композитор, музыковед, фольклорист, педагог и музыкально-общественный деятель. Один из основоположников современной венгерской национальной музыкальной культуры.

7

   Кофе с молоком (фр.).

8

   Aristide Maillol (1861—1944) – французский скульптор.

9

   Jules Еmile Frdric Massenet (1842—1912) – французский композитор.

10

   Пирожное «Наполеон».

11

   Мой друг (фр.).

12

   Хорошо (фр.).

13

   Ну конечно (фр.).
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать