Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Мозаика Парсифаля

   Разведчик никогда не становится бывшим. Майкл Хейвелок испытал истинность этого утверждения на собственной шкуре. Прошлое, в котором он был двойным агентом самых могущественных спецслужб мира, отнюдь не закончилось кровавой лунной ночью на пляже в Коста-Брава, а лишь затаилось на время. Оказалось, что среди отрывочных воспоминаний в мозгу Хейвелока спрятан ключ – кодовая последовательность слов и знаков, прочно связывающая его с невидимым манипулятором судьбами человечества – зловещим Парсифалем…


Роберт Ладлэм Мозаика Парсифаля

   Долорес и Чарльзу Ридачу. Двум самым замечательным людям из всех, кого я когда-либо встречал. От благодарного брата.
   Будьте здоровы!

Книга первая

Глава 1

   Холодный свет луны, льющийся с ночного неба, отражался в волнах прибоя. Отдельные валы, достигая прибрежных скал, взрывались при ударе о них и повисали белым облаком брызг. Этот крошечный, зажатый со всех сторон высокими отвесными скалами отрезок побережья Коста-Брава стал местом казни. Или должен был стать им.
   Наконец он увидел ее. Женщина бежала в последней отчаянной попытке спасти свою жизнь. Сквозь шум моря и удары прибоя до него долетел истерический крик:
   – Pro Boha Ziwtto! Со to Delas! Prestan! Proc! Proc![1]
   Светлые волосы жертвы развевались на бегу и серебрились в лучах луны, а силуэт был хорошо заметен в отсвете яркого прожекторного пятна, бегущего ярдах в пятидесяти позади нее. Женщина упала, и в то же мгновение луч прожектора схватил лежащую. Стаккато автоматной очереди разорвало ночь. Пули вздымали фонтанчики песка и вырывали клочья травы вокруг упавшей. Ей оставалось жить несколько секунд.
   Его любовь должна умереть.
* * *
   Они находились на высоком холме. Где-то внизу катера разрезали поверхность реки, оставляя за собой разбегающийся след. Струйки дыма из заводских труб в долине растекались в послеполуденном воздухе, делая невидимыми отдаленные горы. Майкл уже не верил в то, что ветер когда-нибудь разгонит эти искусственные облака и вновь откроется вид на хребет. Его голова покоилась на коленях Дженны, а вытянутые длинные ноги почти касались плетеной корзины, в которую она сложила сандвичи и охлажденное вино. Дженна сидела на траве, прислонившись спиной к гладкому стволу березы. Она гладила его волосы. Затем пальцы женщины нежно пробежали по его лицу и коснулись губ.
   – Михаил, милый, знаешь, о чем я думаю? Ни твидовые пиджаки и темные брюки, которые ты так любишь носить, ни твой прекрасный английский, который ты выучил в своем не менее прекрасном университете, никогда не сделают из Гавличека Хейвелока.
   – Их предназначение вовсе не в этом. Первые являются своего рода униформой. А второй просто нужно было выучить как средство самозащиты. – Он улыбнулся и погладил ее руку. – В любом случае университет остался в далеком прошлом.
   – Много всего осталось в прошлом. И именно здесь.
   – Все ушло.
   – Но тебе было так трудно, милый.
   – Теперь это уже история. Главное, что я сумел выжить.
   – Многие не сумели.
* * *
   Блондинка приподнялась и перекатилась по песку направо, где виднелась поросль высокой травы. На несколько секунд ей удалось ускользнуть от цепкого луча прожектора. Оставаясь в темноте, стараясь использовать полосы травы как укрытие, она поползла к грунтовой дороге чуть выше пляжа.
   Это ее не спасет, подумал высокий человек в черном свитере. Он стоял между двух деревьев выше дороги и выше того места, где творилась чудовищная жестокость. Не так давно ему уже довелось смотреть на эту женщину сверху. Но тогда она не паниковала. В тот момент она была просто великолепна.
* * *
   Он медленно и очень осторожно отодвинул плотную занавеску на окне неосвещенного кабинета. Прижавшись спиной к стене и чуть склонив голову в сторону окна, он видел, как она шла там, внизу, через залитый светом внутренний двор. Ее высокие каблуки выбивали по булыжнику барабанную дробь, эхом отражавшуюся от стен окружающих зданий. В тени стояли охранники – застывшие марионетки в мундирах советского образца. Повернув голову, они бросали оценивающие взгляды на женщину, уверенно шагавшую по направлению к металлическим воротам в центре стены, ограждающей каменный массив самого сердца тайной полиции Праги. Мысли, скрывающиеся за взглядами охранников, не вызывали никаких сомнений. Это не рядовая секретарша, задержавшаяся допоздна на службе. Это шествует привилегированная шлюха, которая выполняет любое пожелание комиссара на комиссарской кушетке в любое время дня и ночи.
   Но за ней следили и другие глаза – глаза за гардинами в темных окнах. Секундная неуверенность в походке, едва заметное колебание, и тут же на вахту последует телефонный звонок с приказом задержать женщину. Конечно, следует избегать недоразумений в тех случаях, когда в них могут быть замешаны комиссары, но бдительность превыше всего, особенно если возникает подозрение.
   Она не проявила ни неуверенности, ни колебаний. Итак, она ухитрилась пронести… сумела вынести за охраняемые пределы! Им все-таки удалось сделать это! Внезапно он почувствовал боль в сердце и понял ее причину… Страх. Обыкновенный, ничем не прикрытый тошнотворный страх. Он все вспомнил – воспоминания в воспоминаниях. Сейчас, когда он смотрел на нее, перед его взором стояли руины разрушенного поселения, сцены массового истребления. Лидице. И ребенок – один из множества, – спешащий через дымящиеся груды развалин, для того чтобы скорее доставить донесение, ребенок с набитыми взрывчаткой карманами. Неуверенность, секундное колебание и конец. Уход в историю.
   Она все-таки дошла до ворот. Эти раболепные марионетки-охранники могли ухмыляться сколько им заблагорассудится. Она была просто великолепна. Господи, как он ее любил.
* * *
   Ей удалось доползти до обочины дороги. Ее ноги и руки отчаянно работают, пальцы царапают землю в попытке скрыться, выжить. Там уже нет спасительной травы, луч прожектора быстро нащупает несчастную. И конец наступит мгновенно.
   Он наблюдал, пригасив все чувства, изгнав всякую боль, – простая лакмусовая бумага в человеческом облике. Он впитывал в себя картину без каких бы то ни было внутренних комментариев… как профессионал. Он познал истину. Этот клочок берега на Коста-Брава – свидетельство ее вины, ее преступлений. Женщина, которая истерически визжит там, внизу, убийца, агент известной своей гнусностью Военной контрразведки – самого отвратительного подразделения советского КГБ. Подразделения, которое сеет терроризм по всему миру. Это неопровержимая истина. Он все проверил лично. Связывался из Мадрида с Вашингтоном. Этой ночью оперативный сотрудник Военной контрразведки Дженна Каррас по приказу из Москвы должна была передать группе Баадера-Майнхоф список лиц, подлежащих уничтожению. Место встречи – уединенный пляж под названием Монтебелло, к северу от городка Блейнс. Такова неопровержимая истина.
   Открытие этой истины неизбежно вело к следующему императиву – императиву, прямо вытекающему из его профессии. Тот, кто предает живых и сеет смерть, должен умереть. Личность не имеет значения, совершенно не важно… Майкл Хейвелок принял решение и не изменит его. Он сам организовал финальный удар в смертельной западне для женщины, которая подарила ему счастья больше, чем кто-либо другой на земле. Его любимая оказалась убийцей. Разрешить ей жить дальше – означало бы вынесение смертного приговора сотням или даже тысячам других. Императив.
   Москва не знала о том, что в Лэнгли удалось расшифровать коды Военной контрразведки. Он лично передал последнее сообщение на катер, болтающийся в море в полумиле от Коста-Брава. Сообщение гласило: «КГБ подтверждает: контакт скомпрометирован связью с ЦРУ. Список фальсифицирован. Контакт подлежит ликвидации». Код считался практически не поддающимся дешифровке; ликвидация оперативника была гарантирована.
   Она поднялась во весь рост! Сейчас это произойдет! Через мгновение умрет женщина, которую он любил. Обнимая друг друга, они мечтали о будущем, о том, как проведут оставшиеся годы вместе, о детях, о покое, о грядущем счастье. Тогда он верил в это. Но мечтам не суждено было осуществиться.
* * *
   Они лежали в постели, ее голова – на его груди. Светлые мягкие волосы прикрывали лицо. Он отвел локоны в сторону, взглянул ей в глаза и, рассмеявшись, сказал:
   – Ты прячешься.
   – Мне кажется, нам постоянно приходится прятаться, – грустно улыбнулась она. – В открытую мы можем встречаться лишь с теми, с кем должны. Все просчитывается. Все регламентировано. Мы обитаем в какой-то передвижной тюрьме.
   – Так долго продолжаться не может. Это не будет тянуться вечно.
   – Пожалуй, ты прав. В один прекрасный день они решат, что мы больше не нужны, или же просто не захотят иметь с нами дело. Как ты думаешь, они нас отпустят? Или мы исчезнем?
   – Вашингтон – не Прага. И не Москва. Мы покинем нашу передвижную темницу. Я с золотыми часами в знак почетной отставки, а ты с тайной наградой, о которой будет упомянуто в документах.
   – Ты уверен? Ведь нам так много известно. Пожалуй, даже чересчур много.
   – Это и послужит нам самой лучшей защитой. Особенно то, что известно мне. Они постоянно станут задаваться вопросом – а не спрятал ли он где-нибудь свою информацию в письменном виде? Давайте заботиться о нем, беречь его, тепло относиться к нему… На самом деле такая ситуация вовсе не редкость. Мы тихо выйдем из игры.
   – Все время приходится думать о защите, – произнесла она, разглаживая его брови. – Ты никак не можешь забыть те первые ужасные дни?
   – Они ушли в историю. Я давно все выкинул из памяти.
   – А что мы станем делать?
   – Жить. Я тебя люблю.
   – Как ты думаешь, у нас будут дети? Мы станем провожать их в школу, заботиться о них, когда надо – бранить. Мы будем водить их на хоккей.
   – Футбол… или бейсбол… Только не хоккей. Надеюсь, что будем.
   – А ты чем займешься, Михаил?
   – Скорее всего, преподаванием в каком-нибудь колледже. У меня в комоде завалялась пара дипломов с отличием, так что я очень на это рассчитываю. Я знаю, что мы будем счастливы. Верю в это.
   – Чему же ты станешь учить?
   Он посмотрел на нее, нежно коснулся ее лица, перевел взгляд на замызганный потолок видавшего виды гостиничного номера и ответил:
   – Истории. – Затем он обнял ее и привлек к себе…
* * *
   Световой луч рассек темноту. Вот он упал на нее – птицу, спасающуюся от огня. Ослепительный свет, который нес ей вечную тьму. Прогремела автоматная очередь – террористы расстреливали террориста. Первые пули попали ей в позвоночник. Она откинулась назад, светлые волосы заструились по спине. Последовали три одиночных выстрела. Глаз снайпера был точен. Пули легли в десятку – шею и затылок, они бросили ее вперед лицом вниз, на небольшое возвышение из земли и песка. Пальцы царапали грунт; залитое кровью лицо было, по счастью, не видно. Последняя судорога, и все кончилось. Никаких движений.
   Любовь умерла. Она унесла с собой какую-то часть его самого. Разве они не были частью единого целого? Он поступил так, как должен был поступить. На его месте она сделала бы то же самое. Каждый из них был прав по-своему, и за каждым в конечном итоге стояла чудовищная несправедливость. Он закрыл глаза, невольно ощутив всем своим существом страшную опустошенность.
* * *
   – А ты, Михаил, чем займешься?
   – Скорее всего, преподаванием.
   – Чему же ты станешь учить?
   – Истории…
   Теперь и это ушло в историю. Воспоминания приносят боль. Пусть все станет бездушной историей, так же как первые шаги, иногда вселявшие страх. Эти события перестали быть частью меня. Она тоже ушла из моей жизни, если, конечно, была там когда-нибудь с ее притворством. И все же я исполню обещанное, но отнюдь не ради нее, а ради самого себя. Со мной покончено. Я исчезну и начну все сначала. Уеду куда-нибудь и стану преподавать. Я постараюсь показать всю бесполезность усилий человека…
* * *
   Услыхав голоса, он открыл глаза. Там, ниже, убийцы из группы Баадера-Майнхоф подошли к казненной. Она лежала, раскинув руки, обнимая землю на месте своей казни – месте, которое было избрано на основании требований геополитики. Неужели и в самом деле она была столь искусной лгуньей? Видимо, так, потому что он верил ей, даже когда смотрел ей в глаза.
   Два палача склонились на трупом, чтобы унести недавно полное грации тело и предать огню или глубинам моря. Он не станет вмешиваться; объяснения придется давать позже, когда о всей смертельной комбинации станет известно. И будет извлечен еще один полезный урок. Напрасные усилия… вытекающие из требований геополитики.
   Над пляжем неожиданно пронесся сильный порыв ветра. Ноги убийц вязли в песке под тяжестью мертвого тела. Один из них поднял руку в безуспешной попытке удержать на голове рыбацкое кепи с большим козырьком. Ветер сорвал головной убор и понес к дюне, образующей обочину дороги. Человек опустил ноги трупа и бросился спасать свою собственность. Когда убийца приблизился, Хейвелок смог лучше рассмотреть его. В нем было нечто необычное… Может быть, в лице? Нет, в волосах, вьющихся и темных, а от лба к затылку пролегала совершенно белая прядь, которую невозможно было не заметить. Он видел это лицо раньше и видел эту диссонирующую прядь. Но где? Так много хранится в памяти. Просмотренные когда-то досье, фотографии… контакты, информаторы и противники. Откуда этот человек? КГБ? Эта гнусная Военная? А может быть, он принадлежит к какой-то группировке, которая получает деньги из Москвы или специальных фондов резидентуры ЦРУ в Лиссабоне?
   Не важно. Эти несущие смерть марионетки и в то же время беспомощные пешки в чужой игре теперь не интересуют ни Майкла Хейвелока, ни, если на то пошло, Михаила Гавличека. Утром он направит через посольство в Мадриде телеграмму в Вашингтон. С ним покончено, он отдал все, что имел. Если начальство пожелает извлечь из него все его познания, он позволит им сделать это. Готов даже лечь в госпиталь для этой цели. Плевать. Но после этого они уйдут из его жизни.
   Все станет историей. Прошлое кончилось на забытом богом пляже Монтебелло на побережье Коста-Брава.

Глава 2

   Время приглушает боль лучше любого наркотика. По прошествии времени боль или проходит совсем, или к ней привыкают. Хейвелок прекрасно понимал это. В настоящий момент к нему относилось и то и другое. Боль еще не исчезла, но заметно притупилась; болезненные воспоминания на время уходили и возвращались, лишь когда память бередила еще не затянувшиеся раны. Странствия содействовали исцелению, правда, он уже давно не встречался с трудностями, которые приходится преодолевать обычному туристу.
   – Как вы могли заметить, сэр, здесь напечатано: «Мероприятие может быть заменено без предварительного уведомления».
   – Где?
   – Вот здесь внизу.
   – Слишком мелкий шрифт, я не могу разобрать.
   – Зато я могу.
   – Вы это просто вызубрили.
   – Нет, знаю по опыту…
   А длиннейшие очереди на паспортный контроль. Ожидание таможенного досмотра. Первое было невыносимо, второе нестерпимо. Эти мужчины и женщины из прошлого боролись со скукой, шлепая никому не нужной печатью или набрасываясь на багаж беззащитного путешественника.
   Вне всякого сомнения, он был безнадежно испорчен как турист. В его прошлой жизни встречались свои сложности, свои опасности, но они не имели ничего общего с проблемами, которые на каждом углу подстерегают обычного путешественника. Правда, с другой стороны, в той, прошлой жизни, откуда бы он ни уезжал и куда бы ни прибывал, он оставался в передвижной тюрьме. Не в буквальном смысле этого слова, конечно. Надо было проводить встречи, вступать в контакты с агентами, платить информаторам. Зачастую это приходилось делать ночью, в таких местах, где нельзя было различить лиц ни его, ни их. Теперь все стало совсем не так. Уже без малого восемь недель он передвигается средь бела дня, вот как сейчас, когда он шествовал по направлению к офису «Америкэн экспресс» в Амстердаме. Интересно, ждет ли его там телеграмма? Если ждет, то это означает начало. Начало чего-то нового, вполне определенного.
   Служба. Работа. Забавно, как иногда в результате самых обычных действий возникают неожиданные повороты в судьбе. Прошло три месяца с той ночи на Коста-Брава и два месяца плюс пять дней с момента формального ухода с государственной службы. Он вернулся в Вашингтон из клиники в Вирджинии, где целых три недели специалисты выкачивали из него необходимые сведения. Напрасно старались. Он сам сказал бы им все. Сказал, что ему все безразлично. Что прошлое ушло в историю… Неизвестно только, поверили бы они? Ровно в четыре пополудни он вышел из дверей государственного департамента свободным, но по-прежнему безработным гражданином, без пенсии и с такими мизерными доходами, что их и назвать нельзя было этим словом. И тотчас же до него дошло, что ему предстоит искать себе работу. Причем такую, которая дала бы возможность пролить свет для других на те уроки, которые он извлек из своей, прошлой жизни. Но это позже. А сейчас он будет вести себя так, как ведут себя нормально функционирующие человеческие особи.
   Он станет путешествовать и вновь посетит те места, где, по существу, так и не был… при свете дня. Он станет читать, перечитывать… и не шифровальные блокноты, оперативные донесения или досье, а те книги, которые не удалось прочитать после окончания университета.
   Если он действительно намерен кого-то в чем-то просвещать, ему самому заново придется выучить то, что он уже успел прочно забыть.
   Но сейчас, в четыре пополудни, у него на уме была одна мысль – где бы вкусно поужинать. После двенадцатидневной обработки разнообразными химикалиями и пребывания на весьма скудной диете он всем существом жаждал чего-нибудь по-настоящему вкусного. Он уже был готов вернуться в гостиницу, чтобы принять душ и переодеться, как рядом остановилось такси, вынырнувшее из-за угла с Си-стрит. Сквозь затемненные окна машины нельзя было рассмотреть пассажиров, и он решил, что такси остановилось по его сигналу. Но только Майкл потянулся к ручке, как дверца распахнулась и на тротуар выскочил пассажир с «дипломатом» в руках. Явно опаздывая на деловую встречу, он растерянно хлопал по карманам пиджака в поисках бумажника. В первое мгновение ни Хейвелок, ни пассажир не узнали друг друга; первый был поглощен мечтами о ресторане, а второй хотел побыстрее рассчитаться с водителем.
   – Хейвелок? – неожиданно произнес пассажир, поправляя на носу очки. – Неужели ты, Майкл?
   – Харри? Харри Льюис?
   – Ты угадал. Как поживаешь, Эм. Эйч.?
   Льюис был одним из немногих, кто обращался к нему по инициалам. Так повелось еще с университетских времен – оба учились в Принстоне и по окончании изредка продолжали встречаться, несмотря на то что Майкл поступил на государственную службу, а Льюис остался на преподавательской работе. В настоящее время доктор наук Харри Льюис был деканом факультета политических наук в небольшом, но весьма престижном университете Новой Англии. Время от времени он наведывался в Вашингтон в качестве внештатного консультанта госдепа. Там они и встречались, если оказывались в столице одновременно.
   – Превосходно. По-прежнему получаешь здесь свои суточные, Харри?
   – Значительно реже, чем в прежние времена. Кто-то научил вас самостоятельно расшифровывать туманное арго, на котором составляют характеристики своих выпускников наиболее престижные университеты.
   – Пронеси и помилуй. Значит, теперь вместо меня придет бородатый тип в джинсах с прилипшей к губе сигаретой из «травки».
   Глаза за очками с бифокальными линзами выразили удивление. Профессор был потрясен.
   – Кончай издеваться! Ты что – ушел со службы? А я-то думал, там пройдет вся твоя жизнь.
   – Совсем напротив, Харри. Моя жизнь началась пять, может быть, семь минут тому назад, когда поставил последнюю подпись. Через пару часов мне предстоит прекрасный ужин, счет за который впервые за многие годы не будет оплачен из специальных правительственных фондов.
   – Ну и чем же ты, Майкл, собираешься заняться?
   – Никаких идей. Пока ничего не хочется делать.
   Ученый муж помолчал, взял у таксиста сдачу и быстро произнес:
   – Послушай, сейчас я опаздываю. Но я проведу в городе ночь. Поскольку я получаю суточные, позволь мне заплатить за ужин. Где ты остановился? У меня, кажется, возникла идея.
   Никаких суточных, выплачиваемых правительством любой цивилизованной страны, не могло хватить на оплату их ужина. Но у Харри Льюиса действительно родилась прекрасная идея. Они когда-то были друзьями и теперь вернулись к старой дружбе. Хейвелоку было гораздо проще разговаривать с человеком, который имел хотя бы отдаленное представление о том, чем ему пришлось заниматься на правительственной службе. Общение с другими было просто невозможно. Трудно объяснить то, что объяснению не подлежит. Льюис же все понимал. Одно влекло за собой другое, и наконец наступил черед идеи, родившейся у Харри.
   – Ты никогда не думал о возвращении в университет?
   – Как ты отнесешься к такому ответу: «Просто мечтал об этом»?
   – Знаю, знаю, – поспешно сказал Льюис, он решил, что Хейвелок издевается. – Вы, ребята, как вас там называют, «призраки», что ли, или «шпики»… получаете от многонациональных корпораций предложения, сулящие большие деньжищи. Мне все известно. Но послушай, Эм. Эйч., ты же был одним из лучших на факультете. Твою диссертацию перепечатали по меньшей мере в дюжине университетов; ты даже вел свой семинар. Твои академические достижения в сочетании с годами, проведенными в госдепе, – о них ты, как я понимаю, не можешь особо распространяться, – делают твою кандидатуру весьма привлекательной для нашего ректората. Мы не перестаем повторять: «Давайте искать побывавших в деле, теоретиков у нас больше, чем надо». Ты, Майкл, как раз то, что надо, будь я проклят! Конечно, деньги не бог весть…
   – Харри, ты не понял. Я сказал то, что хотел. Я давно подумываю о возвращении в университет.
   Пришла очередь улыбаться Харри Льюису.
   – В таком случае я даю ход нашей идее.
   Неделю спустя Хейвелок прилетел в Бостон и оттуда на машине прибыл в пригород Конкорда, штат Нью-Гэмпшир, к увитым плющом кирпичным, стоявшим меж белых берез зданиям университета. Он провел четыре дня с Харри Льюисом и его женой, изучая окрестности, посещая лекции и семинары, встречаясь с профессурой и представителями администрации, чья поддержка, по мнению Харри, могла оказаться полезной. Как бы невзначай за чашкой кофе, за бокалом вина или во время ужина эти люди – мужчины и женщины – интересовались мнением Майкла по различным проблемам. Они внимательно приглядывались к нему и, видимо, склонялись к мнению, что этот человек является многообещающим кандидатом. Льюис прекрасно провел подготовительную работу.
   На четвертый день во время ленча Харри торжественно объявил:
   – Ты им понравился!
   – Еще бы, – вступила жена, – он ведь чертовски обаятелен.
   – Они, по правде говоря, страшно разволновались. Помнишь, Эм. Эйч., что я тогда говорил? Ты был в деле. Шестнадцать лет, проведенных в государственном департаменте, придают тебе особую ценность.
   – И?..
   – Через восемь недель состоится годичное собрание администрации и попечительского совета. Будут обсуждаться текущие потребности университета. Чушь собачья. Одним словом, тебе, я полагаю, предложат работу. Где я смогу тебя отыскать?
   – Я намерен отправиться путешествовать. Позвоню через некоторое время.
   Два дня назад он позвонил Харри из Лондона. Годичное собрание еще шло полным ходом, но Льюис с часа на час ожидал окончательного решения.
   – Телеграфируй мне в офис «Америкэн экспресс» в Амстердаме. Огромное спасибо, Харри.
   Он увидел, как недалеко от него распахнулись стеклянные двери «Америкэн экспресс» и из офиса компании вышла пара. Мужчина, с трудом удерживая две висевшие на плечах фотокамеры, считал банкноты. Хейвелок замедлил шаги, он не знал, стоит ли заходить в офис. В телеграмме, если она пришла, будет либо отказ, либо предложение работы. В случае отказа он просто продолжит свои скитания – мысль об этом доставляла даже некоторое удовольствие. Он научился ценить свою подвижную пассивность. Не надо было планировать дальнейшую деятельность, и это весьма устраивало Хейвелока. Как быть, если последует предложение работы? Насколько он готов к нему? Насколько готов к тому, чтобы принимать решения? Не те инстинктивные решения, которые принимают на оперативной работе, чтобы остаться в живых, а решения, налагающие определенные долгосрочные обязательства. Насколько он готов к выполнению новых обязательств? Куда ушли прежние? С глубоким вздохом он направился к стеклянным дверям.
* * *
   «Имеется временный пост профессора по специальности „Государственное управление“ на два года. После указанного срока в случае взаимной удовлетворенности возможен переход в статус ассоциированного профессора. Начальное жалованье – двадцать семь. Необходимо ответить в течение десяти дней. Не оставляй меня ждать, затаив дыхание. Всегда твой Харри».
   Майкл свернул телеграмму и сунул в карман пиджака. Он не спешил к стойке, чтобы нацарапать ответ профессору Харри Льюису в Конкорд, Нью-Гэмпшир, США. Это пока потерпит. В настоящий момент Хейвелоку был важен сам факт, что он нужен, что перед ним открываются новые перспективы. Потребуется еще несколько дней, чтобы окончательно убедить себя в закономерности своего нового существования. Тогда он, вероятно, уже свыкнется с этой мыслью. Закономерность существования означает возможность принятия новых обязательств. Без внутреннего убеждения новая жизнь просто не состоится.
   Он вышел на улицу, вдохнул свежий воздух Амстердама и ощутил наползавшую с канала влажную прохладу. Одинокое низкое облако набежало на клонящееся к закату солнце. Но уже через минуту багровое светило вновь возникло, пытаясь побороть своими последними лучами зарождающийся туман. Это напомнило Хейвелоку тот рассвет на испанском побережье, на Коста-Брава. Он оставался там всю ночь, до тех пор, пока из-за горизонта не выползло солнце, окрасив пурпуром туман над водой. Он сошел вниз по дюне к песку, земле и…
   Не думай об этом. Все это осталось в прошлой жизни.
   Два месяца и пять дней тому назад Харри Льюис по чистой случайности вылез из такси и принялся изменять мир для своего старинного друга. И вот теперь, спустя два месяца и пять дней, он, Майкл Хейвелок, должен либо принять, либо отвергнуть эти изменения. Он был уверен, что примет свой новый мир. Но ему все время чего-то не будет хватать. Изменения легче переносить, если их тяжесть можно разделить с кем-то. Но нет никого, кто принял бы на себя часть этого бремени и спросил: «Чему же ты станешь учить?»
* * *
   Облаченный в черное официант наклонил бокал с пылающим коньяком и вылил содержимое в серебряный сосуд с сахаром – ингредиенты, необходимые для приготовления кофе по-ямайски. Глупейшее дело, перевод прекрасного напитка, но Харри Льюис настоял на этом во время того ужина в Вашингтоне. Сейчас Хейвелок захотел здесь, в Амстердаме, повторить весь ритуал.
   «Спасибо, Харри», – произнес он про себя и поднял бокал в честь отсутствующего собеседника после того, как официант отошел. Так было все же лучше, полное одиночество переносилось гораздо легче. Он почувствовал чье-то приближение и одновременно заметил краем глаза двигавшуюся темную фигуру. Фигура в костюме весьма консервативного покроя из ткани в тонкую полоску прокладывала путь в неверном свете свечей к его кабинке. Хейвелок наклонил бокал, приподнял голову и увидел лицо. Он знал этого человека. Его звали Джордж, и он был руководителем резидентуры ЦРУ в Амстердаме. Им приходилось работать вместе, может быть, без особого взаимного удовольствия, но вполне удовлетворительно с профессиональной точки зрения.
   – Прекрасный способ заявить о своем прибытии, – начал Джордж, поглядывая на сервировочный столик, оставленный официантом. – Можно присесть?
   – Сделайте одолжение. Как дела?
   – Бывали и получше, – ответил человек ЦРУ, перемещаясь вдоль дивана, чтобы сесть прямо напротив Хейвелока.
   – Сочувствую. Хотите выпить?
   – В зависимости от обстоятельств.
   – Что вы имеете в виду?
   – В зависимости от того, как долго я останусь с вами.
   – Весьма таинственное заявление, – заметил Хейвелок, – а это означает, что вы и сейчас находитесь при исполнении служебных обязанностей.
   – Никогда не подозревал, что наш рабочий день продолжается от и до.
   – Я тоже. Но не я ли являюсь причиной вашего сегодняшнего бдения, Джордж?
   – Не исключено, что в данный момент вы. Был весьма удивлен, узнав о том, что вы здесь. До меня дошли слухи о вашей отставке.
   – Слухи верны.
   – В таком случае с какой стати вы здесь?
   – А почему бы и нет? Я путешествую, мне нравится Амстердам. Свое выходное пособие, я, можно сказать, трачу на посещение тех мест, которые мне редко доводилось увидеть днем.
   – Сказать можно все, но это не значит, что сказанному следует верить.
   – Поверьте, Джордж. Это чистая правда.
   – А не дымовая завеса? – Он с упорным любопытством смотрел в глаза Майкла. – Ведь у меня есть возможность узнать истину, и вам это хорошо известно.
   – Абсолютно никакой завесы. Я вышел из игры. Со мной кончено. И сейчас перед вами временно безработный. Это и только это вы узнаете, если решите начать проверку. Так что вряд ли стоит занимать канал связи с Лэнгли. Уверен, все коды, которыми я пользовался, изменены, все агенты и информаторы в Амстердаме извещены об изменении моего статуса. Я ушел с поля, Джордж. И тот, кто решится иметь со мной дело, сам рискует очень скоро остаться не у дел или, что вполне вероятно, вообще распроститься с жизнью и упокоиться в неизвестной могилке.
   – На поверхности так все и выглядит, – согласился человек ЦРУ.
   – И не только на поверхности. Не стоит копаться в глубинах, вы там ничего не найдете.
   – Допустим, я вам поверил. Вы путешествуете, растрачивая выходное пособие. – Чуть наклонившись вперед, он выдержал паузу. – Но скоро все кончится.
   – Что именно?
   – Выходное пособие.
   – Неизбежно. Однако к этому времени я надеюсь подыскать себе прибыльное дело. По совести говоря, уже сегодня…
   – К чему эти ожидания? Я мог бы вам помочь прямо сейчас.
   – Нет, не можете, Джордж. Мне нечего вам продать.
   – А я убежден в обратном. Ваш опыт, например. Гонорар за консультацию будет поступать из специальных фондов. Имя не упоминается, отчетов не представляется, одним словом, никаких следов…
   – Если это проверка, то вы проводите ее отвратительно.
   – Это не проверка. Я готов вам платить, чтобы казаться в глазах начальства более сильным работником, чем являюсь в действительности. Будь это проверка, я не сказал бы так.
   – Все возможно, Джордж. Но я вам верю. Не такой вы идиот, чтобы проводить операцию столь неуклюже. Это была бы работа третьего сорта, поэтому я считаю, что вам действительно нужна моя помощь. Кому из нас интересно, чтобы центр приступил к тщательной проверке того, как расходуются специальные фонды?
   – Возможно, я выступаю в более низкой весовой категории, чем вы, но третьесортной свою работу не назвал бы. Честно. Нам нужна помощь.
   – Так-то оно лучше. Теперь вы взываете к моему эго. Значительно лучше.
   – Только представьте, Майкл. Гаага забита агентами КГБ. Нам неизвестно, кого им удалось купить и как высоко залезть. НАТО нашпиговано ими и полностью скомпрометировано.
   – Мы все скомпрометированы, Джордж, и я не могу вам помочь, потому что убежден – моя помощь ничего не изменит. Посмотрите на игровую доску. Мы пробиваемся на пятый квадрат, они тут же прыгают через нашу голову на седьмой. Мы покупаем себе проход на восьмую клетку, они блокируют нас на девятой. Никто не может добраться до десятой, чтобы победить в игре. Обе стороны с важным видом кивают головами, оценивая позицию, и начинают с первого квадрата. Одновременно раздаются стенания и подсчитывается число жертв с обеих сторон. Никто ни при каких обстоятельствах не желает признать того, что все новые усилия совершенно бесполезны и не способны изменить состояния дел.
   – Все ваши рассуждения стоят не больше, чем куча дерьма. Мы не можем позволить, чтобы нас «закопали».
   – Можем, Джордж. Прекрасно можем. Нас «закопает» «…еще не рожденное и не зачатое поколение…». Может быть, оно окажется умнее нас. Я надеюсь и верю в это.
   – Что вы несете, черт побери?!
   – Я цитирую «Пурпурно-ядерное Евангелие кровавой бойни».
   – Что?!
   – История, Джордж, история. Давайте выпьем.
   – Благодарю, я не буду, – бросил шеф местного ЦРУ, выбираясь из-за стола. – Да и вам, кажется, хватит, – добавил он после паузы.
   – Еще нет.
   – Валите к дьяволу, Хейвелок. – Сотрудник разведки повернулся было, чтобы отойти.
   – Джордж.
   – Что?
   – А ведь вы дали маху, Джордж. Я как раз собирался сообщить, что произошло сегодня во второй половине дня, но вы не дали мне этого сделать.
   – Что из того?
   – Вы просто уже знали то, что я намеревался сообщить. Когда вы перехватили телеграмму? Около полудня?
   – Идите к черту!
   Майкл проследил, как представитель ЦРУ, пройдя через зал, приблизился к своему столику. Джордж ужинал в одиночестве, но Хейвелок знал, что руководитель резидентуры здесь не один. Через три минуты это полностью подтвердилось. Человек ЦРУ подписал счет – очень плохой стиль работы – и быстро пошел через арку в вестибюль. Спустя сорок пять секунд моложавый мужчина поднялся из-за стола справа и направился к выходу, ведя под руку ничего не понимающую спутницу. Еще через минуту из кабины слева появились два человека и отправились на выход. В зыбком свете свечей Хейвелок увидел, что на их тарелках осталось много еды – очень плохой стиль.
   Итак, они следили за ним, установили наружное наблюдение, пошли даже на перехват телеграммы. С какой целью? Почему они не хотят оставить его в покое?
   Так обстояли дела в Амстердаме.
* * *
   Над Парижем сияло ослепительно яркое желтое полуденное солнце. Его лучи играли в волнах Сены и, отражаясь, освещали снизу пролет моста Понт-Руаяль. Хейвелок дошел до его середины. Отельчик, в котором Майкл остановился, был на рю Дю-Бак, всего в нескольких кварталах отсюда, и сейчас он направлялся туда из Лувра, избрав самый короткий путь. Он знал, насколько важно не отклоняться от маршрута и не дать понять наружному наблюдению, что оно замечено. В потоке машин лавировало такси, чтобы не потерять его из вида. Это тоже не ускользнуло от Майкла. Тот, кто руководил движением машины, отлично знал свое дело. Такси задержалось всего на несколько секунд на углу и сразу же устремилось в противоположном направлении. Это означало, что тот, кто наблюдал за ним, оказался в данный момент на кишащем пешеходами мосту. Если в задачу наблюдателя входит установление контакта, толпа всегда полезна, особенно на мостах. Люди останавливаются на мостах через Сену просто для того, чтобы с отсутствующим видом смотреть на воду. Они это делают уже на протяжении нескольких столетий. Таким образом можно незаметно вести беседу. Конечно, если целью является контакт, а не заурядная слежка.
   Майкл облокотился на доходивший до уровня груди каменный парапет и зажег сигарету. Со стороны он казался просто зевакой, рассматривающим туристский катер, подходящий к пролету моста, и лениво помахивающим рукой его пассажирам. На самом же деле он весь был внимание. Притворно заслонившись ладонью от яркого солнца, он внимательно наблюдал за приближающейся справа высокой фигурой.
   Он мог различить серую шляпу, пальто с бархатным воротником, сверкающие штиблеты из патентованной кожи. Вполне достаточно. Воплощение блеска и элегантности Парижа. Внимания этого человека добивались во всех салонах Европы. Это был Граве, по всеобщему мнению, крупнейший знаток классического искусства в Париже и, таким образом, на всем континенте. Лишь те, кому положено, знали, что он торгует не только обширными познаниями в области изящных искусств.
   Он остановился у парапета футах в семи от Хейвелока, поправил бархатный воротник пальто.
   – Я вас сразу узнал. И иду за вами от Дю-Бернар. – Он говорил тихо, но очень отчетливо, так, чтобы можно было расслышать.
   – Знаю. Чего вы хотите?
   – Вопрос в том, чего хотите вы? Почему вы в Париже? Нам дали понять, что вы отошли от активной деятельности. А если честно, рекомендовали вас избегать.
   – И немедленно сообщить, если я попытаюсь вступить в контакт, не так ли?
   – Естественно.
   – Но вы совершили обратное действие, подошли ко мне первым. Не кажется ли вам, что это не очень мудро?
   – Небольшой риск иногда вполне оправдан, – ответил Граве. Он выпрямился, огляделся по сторонам и продолжил: – Мы давно знаем друг друга, Майкл. Ни за что не поверю, что вы явились в Париж с целью своего культурного возрождения.
   – И я не поверил бы. Кто вам такое сказал?
   – Вы провели в Лувре ровно двадцать семь минут. Слишком мало, чтобы насладиться искусством, слишком много для того, чтобы просто воспользоваться туалетом, но вполне достаточно для встречи с кем надо в темноватом и к тому же переполненном посетителями зале, скажем, в дальнем конце третьего этажа.
   Хейвелок не смог удержаться от смеха:
   – Послушайте, Граве…
   – Пожалуйста, не смотрите в мою сторону. Продолжайте любоваться водой.
   – Я был в мезонине, где хранится коллекция древнеримского искусства. Но там оказалась группа туристов из Прованса. Пришлось ретироваться.
   – Меня всегда восхищала быстрота вашей реакции. И вот теперь весь этот шум: «Он отошел от активной работы! Избегайте его!»
   – Но шум соответствует действительности.
   – Не знаю, каким новым прикрытием вы решили воспользоваться, – быстро продолжал Граве, стряхивая пылинки с рукавов пальто, – но, судя по всему, вы находитесь в данный момент в весьма достойной компании. Вам известно, что я брокер, торгующий информацией по весьма широкому кругу вопросов, и чем достойнее мои клиенты, тем больше они мне нравятся.
   – Извините, но я ничего не покупаю. Следуйте директиве и избегайте меня.
   – Не глупите. Вы же пока не знаете, что я могу предложить. Невероятные события происходят в совершенно неожиданных местах. Союзники становятся врагами, враги – друзьями. Персидский залив полыхает пламенем, а вся Африка бродит по кругу, причем – в противоположных направлениях, между странами Варшавского Договора существуют противоречия, о которых вы даже не догадываетесь. Вашингтон же тем временем разрабатывает десятки стратегических комбинаций, приносящих лишь вред. Эти комбинации по своей тупости сравнимы лишь с идиотскими интригами Советов. Я могу без конца приводить примеры глупости обеих сторон. Не сбрасывайте меня со счетов, Майкл. Платите мне, и вы еще выше взберетесь по служебной лестнице.
   – Зачем мне взбираться выше, если я выбрался из игры?
   – Опять та же высокомерная глупость. Вы же сравнительно молодой человек, и вас просто так не отпустят.
   – Они могут следить за мной, но удержать силой не способны. Единственно, чем мне пришлось пожертвовать уходя, так это пенсией.
   – Примитивно, Майкл. Все знают, что у каждого из вас имеется банковский счет в удаленном, но вполне доступном месте – секретный специальный фонд, из которого вы оплачиваете услуги несуществующих агентов, покрываете расходы на несостоявшиеся поездки или на приобретение несуществующих документов. Уверен, что уже к тридцати пяти годам вы сумели обеспечить себе безбедную жизнь в отставке.
   – Вы приукрашиваете как мои таланты, так и финансовое положение, – улыбнулся Хейвелок.
   – Или вы, и это вероятнее всего, оставили весьма пространные записки, – продолжал француз, пропустив слова Майкла мимо ушей, – в которых излагаете некоторые секретные действия, или, если хотите, решения, – проливающие свет на определенные события или характеризующие отдельные личности. И эти записки, без сомнения, вне досягаемости тех, кто в них больше всего заинтересован.
   Хейвелок перестал улыбаться, но Граве продолжал гнуть свое:
   – Разумеется, мы не можем рассматривать эти записки как гарантию финансовой стабильности, но согласитесь – они повышают то, что называется «качеством жизни».
   – Вы зря тратите время. Я действительно ушел с рынка. Если у вас есть по-настоящему ценные сведения, вы получите за них просимую сумму. Вам известно, к кому следует обращаться.
   – Эти вечно напуганные неудачники, люди второго сорта. Ни один из них не имеет прямого доступа к… ну, скажем, местам, где принимаются решения.
   – Теперь и я лишен доступа.
   – Не верю. Вы единственный человек в Европе, который говорит напрямую с Энтони Мэттиасом.
   – Оставьте его в покое. Да будет вам известно, я не беседовал с ним уже несколько месяцев. – Хейвелок неожиданно выпрямился и взглянул на француза. – Давайте поймаем такси и поедем в посольство. Я знаю там кое-кого. Могу представить вас атташе, работающему по высшему классу; скажу, что у вас есть товар, который я не могу приобрести за неимением средств и интереса. Заметано?
   – Вы же прекрасно знаете, что я не могу этого сделать! И умоляю… – Граве не успел высказать просьбу.
   – Хорошо, хорошо. – Майкл повернулся к парапету и стал смотреть на воду. – В таком случае сообщите мне либо номер телефона, либо место для будущего контакта с нужным человеком. Я позвоню, и вы выслушаете мое предложение.
   – Какую цель вы преследуете? К чему все эти шарады?
   – Здесь нет никакой шарады. Как вы изволили заметить, мы давным-давно знаем друг друга. Я окажу вам услугу и тем самым, возможно, смогу убедить вас в своей искренности. Надеюсь, при случае вы сумеете убедить в ней и других. А может быть, сами проявите инициативу в этом направлении. Как вы относитесь к такому варианту?
   Француз чуть перегнулся через парапет, слегка повернул голову и уставился на Хейвелока.
   – Благодарю вас, Майкл, но я вынужден отказаться. Зная, на какие выходки способен сатана, я предпочитаю работать со знакомыми мне деятелями второго разбора и не водиться с новыми людьми, пусть даже самыми блестящими. Мне кажется, я вам верю. Продолжай вы работать, не стали бы передавать такой источник информации, даже первоклассному атташе. Я великолепно законспирирован, у меня безупречная репутация. Вам могли бы потребоваться мои услуги. Да, я верю вам.
   – Теперь моя жизнь станет легче. Не храните ваши убеждения в тайне.
   – А как насчет ваших оппонентов из КГБ? Будут ли они убеждены в вашей искренности?
   – Вне всякого сомнения. Их агенты, полагаю, послали донесение на площадь Дзержинского еще до того, как я поставил последнюю подпись на бумагах об отставке.
   – А если они решат, что это какая-то комбинация?
   – Тогда тем более у них будут все резоны оставить меня в покое. Какой же идиот станет заглатывать отравленную приманку?
   – В их распоряжении будет химия. Ведь все вы пользуетесь химикатами.
   – Ничего нового я не могу им сообщить. Они все знают. То, что мне известно, претерпело изменения. Меньше всего меня должны опасаться мои враги, что самое забавное в этой истории. Из-за нескольких имен, которые я мог бы назвать, не стоит заваривать кашу. Тем более что не исключено возмездие.
   – Но вы нанесли противнику существенный урон. Как насчет их уязвленного самолюбия? Жажда мщения, как вам известно, чувство вполне естественное.
   – В данном случае максима неприменима. В части нанесенного урона мы равны. И опять же отмщение не принесет им практической пользы. Никто не станет убивать без цели и причины. Никто не примет на себя ответственность за возможные последствия. Звучит нелепо? Не так ли? Почти в духе викторианских времен. Поймите, мы полностью выходим из игры, когда перестаем работать. В этом, Граве, ирония нашей жизни и ее, если хотите, конечная бесполезность. Когда мы выходим из игры, нам становится безразлично. И нет причин кого-то ненавидеть. Тем более убивать.
   – Прекрасно сказано, мой друг. Вы, видимо, неоднократно размышляли над этими проблемами.
   – С недавнего времени у меня появилась масса свободного времени.
   – Есть люди, очень заинтересованные в ваших наблюдениях и выводах, в той роли, которую вы играли в жизни – я имею в виду в вашей прошлой жизни. И тут нет ничего удивительного. Эти люди поражены депрессивно-маниакальным психозом. Угрюмые, а через секунду сияющие; готовые на любое насилие, а через минуту распевающие псалмы о земных бедствиях и печалях. У них частенько проявляются параноидальные черты: я нахожу их в некоторых мрачных аспектах искусства классицизма. Вижу секущие диагонали полотен Делакруа в психике многонациональных государств. В психике столь активной и столь противоречивой. Такой исполненной подозрений… такой советской.
   Хейвелок затаил дыхание. Теперь он с изумлением взирал на Граве.
   – Почему вы так поступаете?
   – В этом нет большой беды. Не знаю, что бы я доложил им, если бы пришел к другому выводу. Но теперь, когда я вам поверил, я скажу, что подверг вас испытанию.
   – Значит, Москва полагает, что я все еще в игре?
   – Я выскажу им свое суждение – вы больше не работаете. Другой вопрос, как воспримут они мой вывод.
   – Почему бы им не поверить, – произнес Хейвелок, не отрывая глаз от воды.
   – Ничего не знаю. Мне будет вас очень не хватать, Майкл. Вы при всех обстоятельствах вели себя как цивилизованный человек. Кроме того, вы не американец по рождению, не так ли? А европеец.
   – Я американец, – спокойно ответил Хейвелок, – истинный американец.
   – Во всяком случае, вы много сделали для Америки. Итак, если вы передумаете или за вас передумают, разыщите меня. Мы всегда найдем общий язык.
   – Вряд ли такое произойдет, но тем не менее благодарю.
   – Очень рад, что не услышал прямого отказа.
   – Стараюсь быть вежливым.
   – Цивилизованным. До свидания, Михаил. Предпочитаю имя, которое вы получили при рождении.
   Хейвелок, слегка повернув голову, краем глаза наблюдал, как Граве хорошо отрепетированной изящной походкой направился к выходу с моста. Элегантный француз не позволит, чтобы его подвергли изнуряющему допросу люди, которых он глубоко презирает. Очевидно, ему очень хорошо заплатили. Но с какой стати? В Амстердаме было ЦРУ. ЦРУ не поверило ему. КГБ оказался в Париже, но и КГБ не поверил. Почему?
   Так обстояли дела в Париже. На что еще они пойдут, чтобы и дальше держать его под микроскопом?
* * *
   «Дельфийский оракул» принадлежит к числу небольших афинских гостиниц, где вам не дают забыть о том, что вы обретаетесь в Греции. Номера здесь окрашены в белый, ослепительно белый и невозможно белый цвета. Взгляд постояльца, видимо, должен отдыхать на крикливо-ярких, писанных маслом полотнах. Набивший руку на копировании открыток художник изобразил на вставленных в пластиковые рамки картинках все приметы античного мира: храмы, форумы и, конечно, оракулов. Узкие двустворчатые двери в номере вели на миниатюрный балкончик, где умещались два крошечных стула и лилипутский столик. Здесь гости могли наслаждаться по утрам своим черным кофе. В просторном вестибюле и кабинах лифта не было спасения от народной музыки – в оркестрах явно преобладали струнные инструменты и медные тарелки.
   Хейвелок вышел из лифта вместе со смуглой женщиной. Когда двери закрылись, музыка исчезла и оба с облегчением вздохнули.
   – Зорба решил передохнуть, – сказал Майкл, указав налево, где находился его номер.
   – Остальной мир, наверное, считает нас психами, – рассмеялась женщина. Она поправила темные волосы, одернула длинное белое платье, великолепно оттенявшее ее оливкового цвета кожу, подчеркивавшее пышность бюста и изящество талии. Женщина говорила по-английски с сильным акцентом, культивируемым на средиземноморских островах, ставших местом отдыха богачей региона. Это была дорогая куртизанка, чьими услугами пользовались принцы коммерции и их наследники, – по сути дела проститутка с добрым веселым нравом, неглупая, готовая рассмеяться на хорошую шутку, понимающая, что на ее занятие природа отпустила ей не так уж много времени.
   – Вы спасли меня, – сказала она по пути к номеру, сжимая руку Хейвелока.
   – Я вас похитил.
   – Термины, которые частенько взаимозаменяются, – произнесла женщина и вновь рассмеялась.
   На самом деле имело место и то, и другое. Майкл случайно наткнулся на человека, с которым вместе работал в этом секторе пять лет тому назад. Бывший коллега устраивал ужин в кафе неподалеку от «Дельфийского оракула». Хейвелок принял приглашение. Женщина оказалась там же в сопровождении бизнесмена чрезвычайно грубой наружности и вдобавок значительно старше себя. Алкоголь сделал свое дело. Хейвелок и женщина сидели рядом, соприкасаясь бедрами и руками. Они обменялись взглядами – сравнение совершенно очевидно оказалось в его пользу. Вскоре Майклу и куртизанке с островов удалось тихонько улизнуть.
   – Боюсь, завтра мне предстоит трудная встреча с грозным обитателем Афин, – сказал Хейвелок, открыв дверь номера и пропуская даму вперед.
   – Вот еще глупости, – запротестовала та. – Этот тип совсем не джентльмен. Он из Эпидаруса, а в Эпидарусе джентльмены не водятся. Старый козел из деревенских, разбогатевших за счет других. Одно из самых отвратительных наследий режима.
   – Отсюда мораль, – проговорил Майкл, направляясь к бару, где была припрятана бутылка первоклассного шотландского виски и стояли стаканы, – пребывая в Афинах – сторонись эпидарцев.
   Он разлил виски по стаканам.
   – Вам часто приходилось бывать в Афинах?
   – Несколько раз.
   – Что вы делали? Какая у вас работа?
   – Что-то покупал… что-то продавал.
   Хейвелок повернулся и, неся стаканы, увидел то, что и ожидал увидеть, хотя не так скоро. Женщина сняла тонкую шелковую накидку, бросила на стул и принялась расстегивать пуговицы на платье, призывно обнажив свои пышные груди.
   – Вы не купите меня на ночь, – сказала она, принимая стакан свободной рукой. – Я добровольно последовала за вами, любимый Майкл Хейвелок. Я правильно произнесла ваше имя?
   – Даже очень мило.
   Она приблизилась, коснулась своим стаканом его стакана. Затем подошла вплотную и провела пальцами по его губам, по щеке, затем обняла за шею и привлекла к себе. Они слились в поцелуе. Ее чуть приоткрытые пухлые губки и язычок заставили Хейвелока потерять голову. Прильнув к нему, она взяла его левую руку и прижала к обнаженной груди. Затем чуть откинулась и прошептала:
   – Где здесь ванна? Мне надо… переодеться.
   – Там.
   – Почему бы и вам не надеть что-нибудь полегче? Встретимся в постели. Вы такой… такой милый, я так вас хочу.
   Захватив со стула свою накидку, она – воплощенная чувственность – прошла мимо кровати в ванную, но прежде чем закрыть дверь, обернулась и послала ему через плечо взгляд, полный любви, быть может, фальшивой, но все равно возбуждающей. Классная проститутка готова была продемонстрировать все, что умеет, и он с нетерпением ждал.
   Майкл быстро разоблачился до трусов, захватил в постель виски и, отбросив покрывало и одеяло, нырнул под простыню. Но только он потянулся за сигаретой, как услышал низкий мужской голос:
   – Добрый вечер, дружище.
   Хейвелок мгновенно развернулся, инстинктивно нашаривая под подушкой оружие, которого там, разумеется, не было. В дверях ванной комнаты стоял лысоватый мужчина, знакомый Майклу по десяткам фотографий на протяжении многих, многих лет. Это был человек Москвы, один из самых влиятельных работников КГБ. В руке он держал автоматический пистолет. Раздался щелчок. Ударник встал на боевой взвод.

Глава 3

   – Теперь можете идти, – сказал русский спрятавшейся за ним женщине.
   Та проскользнула мимо него, бросила взгляд на Хейвелока и, пробежав через комнату, скрылась за дверью.
   – Вы Ростов, Петр Ростов. Начальник Управления внешней стратегии. КГБ. Москва.
   – Ваша внешность и имя мне тоже известны, так же как и ваше личное дело.
   – К чему все эти сложности, «дружище»? – Слово «дружище» Хейвелок произнес ледяным тоном, никак не вязавшимся с его значением. Он покрутил головой, пытаясь разогнать туман от смеси туземных напитков с виски. – Вам следовало просто остановить меня на улице и пригласить на выпивку. Вы узнали бы ровно столько, сколько узнаете сейчас. В сведениях, поверьте, не было бы ничего ценного. Конечно, если вы здесь не для того, чтобы прикончить меня.
   – Никаких жестокостей, Гавличек.
   – Хейвелок.
   – Сын Гавличека.
   – Я был бы весьма благодарен, если бы вы перестали напоминать мне об этом.
   – Пистолет у меня, а не у вас. Поэтому решать буду я. – Ростов снял оружие с боевого взвода, но ствол по-прежнему был направлен в голову Майкла. – Впрочем, ваше далекое прошлое не интересует меня. Меня или, если хотите, нас заботит ваша недавняя деятельность.
   – Из этого следует, что ваши агенты зря получают деньги.
   – Они присылают сообщения удручающе часто, хотя бы для того, чтобы оправдать свое существование. Но насколько их информация соответствует истине?
   – Если в ней говорилось обо мне в том смысле, что все кончено, то она вполне достоверна.
   – «Кончено»? Какое неудачное слово, в нем звучит безнадежность. Впрочем, его можно толковать по-разному. Кончено с чем? С одной операцией для того, чтобы приступить к следующей?
   – Кончено со всем тем, что может вас интересовать.
   – Значит, вы вне сферы наших интересов? – переспросил сотрудник КГБ. Он вышел из дверного проема и прислонился к стене. Ствол пистолета теперь был направлен Хейвелоку в горло. – Следовательно, ваше правительство не использует вас ни в каком официальном качестве? Трудно поверить. Боюсь, это был страшный удар для вашего дражайшего друга Энтони Мэттиаса?
   Майкл внимательно посмотрел в глаза кагэбисту и перевел взгляд на пистолет в его руке.
   – Совсем недавно один француз тоже упоминал Мэттиаса. И я сказал ему все то, что повторяю сейчас, хотя не вижу в этом никакого смысла. Ведь вы заплатили ему за то, что он упомянул Мэттиаса, не так ли?
   – Граве? Да он же нас презирает. Этот француз ухитряется вести себя прилично, лишь когда бродит по музеям Кремля или изучает залы Эрмитажа в Ленинграде. Он способен сказать нам все, что угодно.
   – Зачем же вы его использовали?
   – Дело в том, что вы ему симпатичны. А в этом случае куда легче отделить правду от лжи.
   – Следовательно, вы ему поверили.
   – У нас просто не было выбора. Видимо, вы сумели его убедить. Как отнесся государственный секретарь, такой блестящий человек, такой харизматический тип, к отставке своего любимого выученика?
   – Не имею ни малейшего представления, но полагаю, что с пониманием. Я уже говорил Граве и сейчас повторяю. Мэттиаса я не видел уже несколько месяцев. У него и так хватает проблем. Зачем же он станет заниматься еще и моими, своего бывшего ученика?
   – О, вы были для него не только учеником, а гораздо больше. Вы в Праге встречались домами. Вы стали тем, что вы есть…
   – Был…
   – …благодаря Энтони Мэттиасу, – закончил русский, не обращая внимания на возражения Майкла.
   – Все это случилось давным-давно.
   Ростов помолчал и, слегка опустив ствол пистолета, произнес:
   – Прекрасно, оставим прошлое в покое. Поговорим о настоящем. Конечно, незаменимых людей нет, но вы кадр чрезвычайно ценный. Опытный, весьма продуктивный.
   – Ценность личности и ее продуктивность – неизбежное следствие обязательств, взятых на себя самой личностью. У меня больше нет никаких обязательств. Скажем так, я их утратил.
   – Не явствует ли из ваших слов, что вас можно совратить, – кагэбист еще ниже опустил ствол, – и заставить взять на себя новые обязательства?
   – Вы сами прекрасно знаете ответ. Не говоря уже об отвращении, которое я испытываю к вашей конторе последние пару десятков лет, следует также учесть, что мы внедрили одного-двух агентов на площадь Дзержинского. Я не хотел бы, чтобы против моего имени стояла пометка: «не подлежит исправлению».
   – Какое лицемерное словообразование. В нем как бы кроется сочувствие ваших палачей.
   – Звучит именно так.
   – Некрасиво, – заметил Ростов, выдвинув чуть вперед руку с пистолетом. – У вас нет лингвистических проблем такого рода. Предателя называют предателем. А знаете, я ведь могу вас увезти?
   – Ну, это совсем не просто. – Майкл не двигался, в упор глядя на русского. – В гостинице, как вам известно, есть лифты и коридоры. Надо пройти вестибюль, затем перейти через улицу. Риск слишком велик. И если вы проиграете, то можете потерять все. Мне же терять нечего, разве что камеру на Лубянке.
   – Не камеру, а комнату. Мы не варвары.
   – Простите. Комнату. Подобные есть и у нас в Вирджинии. Они предназначены для таких, как вы. Но все это напрасная трата денег. Когда люди нашей профессии выходят из дела живыми, на службе многое приходится менять. В распоряжении химиков есть весьма действенные средства.
   – Но тайные агенты тем не менее все еще действуют.
   – Я знаю о них не больше, чем знали вы, находясь на оперативной работе. Правила одинаковые, и все из-за тех же комнат, и в результате достижений химической науки. Нам известны лишь текущие коды, пароли, используемые при встречах. То, что я знал, теперь и гроша ломаного не стоит.
   – Итак, вы со всей искренностью утверждаете, что человек с вашим опытом не представляет для нас никакой ценности?
   – Этого я не говорил, – ответил Хейвелок. – Просто игра не стоит свеч. Возможный эффект не оправдывает риска. Есть и еще один фактор. Года два назад вам удалось добиться некоторого успеха. Мы вывезли вашего человека, который вышел из игры и решил заняться крестьянским трудом неподалеку от города Грязева. Мы вытащили его через Ригу в Финляндию и оттуда воздушным путем переправили в «комнату» в Вирджинию, в Фейрфакс. Его накачали всем, чем только можно, начиная от скополамина и кончая тройной дозой амитала. Нам удалось многое узнать. Пришлось менять стратегические приоритеты, перестраивать структуры оперативных групп. Текущая деятельность пошла прахом. И вдруг выясняется, что вся его информация сплошная ложь. Его мозг был запрограммирован как компьютер. Мы потеряли ценные кадры, зря потратили время и деньги. Допустим, вы доставляете меня на Лубянку. Честно говоря, не думаю, что вы так поступите. Ведь вам придется ломать голову, размышляя, не являюсь ли я нашим ответом на ваш прошлый упрек.
   – В этом случае вы не стали бы упоминать о такой возможности, – ответил Ростов, убирая протянутую руку, но не опуская пистолета.
   – Неужели? А по-моему, совсем наоборот, мне кажется, напротив, что мои слова могут служить прекрасным прикрытием. Вы до конца не можете быть ни в чем уверены, не так ли? Кстати, нам удалось открыть сыворотку, о которой мне известно лишь то, что если ее ввести в основание черепа, программирование стирается. Блокируется или, может быть, нейтрализуется? Что бы это ни означало для непросвещенных вроде меня. Теперь мы способны во всем разобраться, если кто-то окажется в наших руках.
   – Ваше признание меня изумляет.
   – Но почему? Может быть, мне поручено вам это сообщить, чтобы ни ваше, ни мое руководство впредь не занималось такими делами. С другой стороны, мои слова могут оказаться дезинформацией и такой сыворотки не существует, хотя сам я могу быть уверен в обратном. Опять же не исключено, что все это я выдумал ради спасения собственной шкуры. Существует масса вариантов.
   – Достаточно, – сказал, улыбаясь, русский. – Вы действительно вне игры. Ваши логические рассуждения весьма забавны и говорят в вашу пользу. Можете отправляться на ферму неподалеку от вашего Грязева.
   – Об этом я вам и твержу. Ведь я не стою возможного риска, не так ли?
   – Сейчас узнаем. – Ростов неожиданно перехватил пистолет за ствол и бросил Хейвелоку в постель. Тот поймал оружие на лету.
   – И что, по-вашему, я должен делать с этой штуковиной?
   – А что бы вы хотели с ней сделать?
   – Ничего. Особенно если предположить, что первые три пули не пули, а резиновые капсулы, наполненные краской, и я всего лишь запачкаю вашу одежду. – Хейвелок нажал на кнопку, и обойма выпала на постель. – В любом случае это очень плохая проверка. Допустим даже, что боек сработает. На выстрел сюда ворвутся ваши подручные, и я отправлюсь следом за вами на небеса.
   – Если даже боек сработает, сюда никто не ворвется, чтобы отправить вас на тот свет. Увы, почти все служащие отеля на стороне Вашингтона, и не такой я дурак, чтобы показывать им своих людей. Думаю, вам это известно, и вы не случайно остановились в «Оракуле».
   – Чего же вы в конце концов добиваетесь?
   – По правде говоря, сам толком не знаю. Может быть, надеялся что-то увидеть в ваших глазах… когда находишься под прицелом врага и неожиданно в руки попадает оружие, тотчас срабатывает инстинкт, возникает желание уничтожить врага… И тогда скрыть ненависть невозможно, она прочитывается во взгляде.
   – И что же было в моем взгляде?
   – Абсолютное безразличие. Даже скука, если хотите.
   – Не убежден, что вы правы, но, как бы то ни было, восхищен вашей храбростью. О себе я бы этого не сказал. И что, боек действительно работает?
   – Конечно.
   – Никаких резиновых капсул?
   Русский отрицательно покачал головой с таким видом, словно получал от разговора огромное удовольствие.
   – Просто нет зарядов. Точнее, из гильз изъят порох. – С этими словами Ростов закатал левый рукав пальто. От запястья до локтя шел тонкий ствол, выстрел, очевидно, происходил при сгибе руки. – Заряжено согласно вашей терминологии «наркотическими стрелами». Вы мирно проспите большую часть завтрашнего дня, после чего врач заявит, что ваш странный приступ необходимо исследовать в стационаре. Мы вывезли бы вас из гостиницы, доставили в Салоники и оттуда через Дарданеллы в Севастополь. – Русский отстегнул ремешок и извлек из рукава свое оружие.
   Хейвелок в изумлении уставился на сотрудника КГБ.
   – Значит, вы действительно могли похитить меня?
   – Трудно сказать. Мог попытаться. Вы моложе, сильнее меня. Промахнись я, вы легко свернули бы мне шею. И все же шансы на успех были немалые.
   – Стопроцентные. Не понимаю, почему вы ими не воспользовались?
   – Да потому, что вы не нужны нам, как вы сами сказали. А риск был слишком велик. Но не тот, о котором вы твердили, а совсем другой. Мне необходимо было знать правду, и я ее узнал: вы больше не находитесь на службе у своего правительства.
   – О каком риске вы говорите?
   – Характер его нам неизвестен, но он действительно существует. В нашем с вами бизнесе все непонятное таит в себе угрозу. Впрочем, это вы и без меня знаете. Хорошо, – сказал кагэбист после некоторого колебания. Он подошел к балконной двери неизвестно зачем, чуть приоткрыл ее и тут же снова закрыл. Приблизившись к Хейвелоку, он продолжил: – Да будет вам известно, что я здесь не по приказу с площади Дзержинского, более того, даже не с ее благословения. Честно говоря, мое престарелое руководство из КГБ уверено, что я отправился в Афины совсем по иным делам. Можете верить или не верить, как вам угодно.
   – А чем вы это докажете? Ведь кто-то должен был знать правду. Вы, ребята, никогда не выступаете соло.
   – Да, знали двое. Мой близкий сотрудник в Москве и еще один преданный друг – мой тайный агент – в Вашингтоне.
   – Вы хотите сказать в Лэнгли?
   Русский отрицательно покачал головой и почти нежно произнес:
   – В Белом доме.
   – Весьма впечатляюще. Итак, два важных чина КГБ и советский шпион, угнездившийся в двух шагах от Овального кабинета, решили поговорить со мной, но похищать меня не желают. Они могли бы доставить меня в Севастополь и оттуда в комнату на Лубянке, где разговор мог бы оказаться гораздо продуктивнее, но не хотят так поступать. Вместо этого их представитель – человек, которого я знаю лишь по его репутации и фотографиям, – заявляет, что существует некая опасность, связанная со мной. Он не может определить существо угрозы, но уверен, что таковая имеется. Мне предоставлено право выбора – говорить на эту тему, то есть высказаться по вопросу, о котором у меня нет ни малейшего представления, или промолчать… Я правильно излагаю?
   – Вы обладаете столь характерной для славян способностью сразу ухватить суть дела.
   – Не нахожу здесь никакой связи с талантами моих предков. Обычный здравый смысл. Вы говорили, я внимательно слушал и изложил кратко то, что вы сказали или собирались сказать. Элементарная логика.
   Ростов отошел от балконной двери и задумчиво произнес:
   – Боюсь, во всем этом деле нет и намека на логику, фактор фундаментальный.
   – А теперь мы побеседуем о другом, не так ли?
   – Да.
   – О чем же именно?
   – О Коста-Брава.
   Хейвелок промолчал, в глазах его можно было прочесть с трудом скрываемую ярость.
   – Продолжайте.
   – Эта женщина… Ведь вы из-за нее вышли в отставку?
   – Разговор закончен, – бросил Хейвелок. – Убирайтесь отсюда!
   – Прошу вас. – Русский молитвенно поднял руки. – Вы должны меня выслушать.
   – Не думаю. Вы не скажете ничего, что могло бы хоть как-то меня заинтересовать. Военную можно поздравить с блестяще проведенной операцией. Она выиграла. Женщина тоже переиграла нас, но затем проиграла все. Дело закрыто, говорить больше не о чем.
   – Нет есть.
   – Только не со мной.
   – В ВКР работают маньяки, – спокойно, но настойчиво произнес русский. – Вы это и без меня знаете. Мы с вами – противники и даже не пытаемся прикидываться друзьями. Но мы играем по определенным правилам, мы – не бешеные псы. Где-то в глубине души мы даже испытываем взаимное уважение. Возможно, оно зиждется на страхе, но не обязательно на нем одном. Проявите это уважение сейчас ко мне, дружище.
   Они встретились взглядом, изучая друг друга. Хейвелок кивнул:
   – Я знаю о вас из досье, так же как и вы обо мне. Вы не участвовали в том деле.
   – Каждая новая смерть – все равно смерть, конец человеческой жизни. Смерть же без надобности, просто спровоцированная, – отвратительна вдвойне. И к тому же весьма опасна, так как может с десятикратной силой обрушиться на тех, кто ее организовал.
   – Скажите это все Военной. С их точки зрения, устранение было не напрасной, напротив – совершенно необходимой мерой.
   – Мясники! – выпалил гортанным голосом Ростов. – Им нельзя ничего сказать. Они наследники старого ОГПУ с его бойнями, порождение маниакального убийцы Ягоды. Они по уши увязли в своих параноических галлюцинациях, уходящих корнями в те времена, когда Ягода истреблял самых уравновешенных и разумных. Им не хватало фанатизма, и он ненавидел их, считая это предательством дела революции. Вы знаете, что такое ВКР?
   – Знаю достаточно хорошо, чтобы держаться подальше в надежде, что вы сумеете призвать ее к порядку.
   – Хотел бы надеяться на это. Представьте, что было бы, стань банда ваших тупых сверхпатриотов крайне правого толка отдельным подразделением Центрального разведывательного управления. Именно так обстоит дело с ВКР.
   – У нас все же иногда возникают противовесы, есть сдерживающие факторы. Если бы подобное подразделение появилось (а я не исключаю такой возможности), его держали бы под контролем и открыто критиковали. Тщательно изучали бы его деятельность, а финансирование регулировали. В конечном итоге банду прихлопнули бы.
   – Не скажите, у вас были проколы. Все эти комитеты по расследованию антиамериканской деятельности, разные маккарти, хьюстонские планы, чистки так называемой безответственной прессы. Рушились карьеры, растаптывались судьбы. Бремя грехов лежит и на вас.
   – Все это быстро кончалось. У нас нет ни ГУЛАГА, ни программ «реабилитации», разработанных на Лубянке. А «безответственная» пресса время от времени демонстрирует примеры высочайшей ответственности.
   – Тогда скажем так: и вы, и мы не безгрешны. Но мы значительно моложе. А в юности кто не ошибается?
   – Но с операцией ВКР под кодовым названием «Памятливые» ничто не может сравниться в нашей стране. Подобной гнусности не потерпел бы ни один Конгресс, ни один президент.
   – Вот еще пример параноической фантазии! – воскликнул сотрудник КГБ. – Операция «Памятливые путешественники», предпринятая несколько десятков лет тому назад и давно себя дискредитировавшая! Вы же не верите, что она до сих пор работает?
   – Верю гораздо меньше, чем ваша Военная, но больше, чем вы, если, конечно, вы искренни.
   – Оставьте, Хейвелок! Русские младенцы, отправленные в США на воспитание к убежденным и, вне сомнения, маразматикам марксистам в надежде на то, что в будущем они станут советскими агентами. Безумие! Но ваш-то разум где? Психологически несостоятельная идея с возможными катастрофическими последствиями. Подавляющее большинство детей падут под ударами джинсов, рока и спортивных автомобилей. Надо быть идиотами, чтобы пойти на такую операцию!
   – Теперь вы говорите неправду. «Памятливые» существуют, мы оба это знаем.
   – Важно количество, – пожал плечами Ростов. – И потенциальная ценность. Сколько их осталось? Пятьдесят, сто, самое большее – двести. Несчастные создания, занимающиеся конспирацией на любительском уровне. Они болтаются в нескольких городах, собираются по подвалам, несут чушь. Они не уверены в себе, в своей полезности и ставят под сомнение целесообразность всей своей деятельности. Поверьте, так называемые «путешественники» практически не пользуются у нас доверием.
   – Но вы их почему-то не отзываете.
   – А куда мы можем их отозвать? Лишь немногие из них способны объясниться по-русски. Моральная обуза. Что ж, подождем, пока они сами по себе не исчезнут, игнорируя их информацию и убеждая этих несчастных в том, что якобы ценим их преданность.
   – Военная не игнорирует этих людей.
   – Я же сказал вам. Военная контрразведка обитает в мире галлюцинаций.
   – Интересно, верите ли вы сами в то, что говорите? – спросил Майкл, внимательно изучая собеседника. – Вовсе не все семьи, в которых росли дети, состояли из сенильных типов, не все «путешественники» работают на любительском уровне.
   – Возможно, «памятливые» и предпринимают или предпринимали в недавнем прошлом какие-то действия, но мне об этом ничего не известно, – твердо заявил Ростов.
   – Допустим, так оно и есть. Как прореагируют на это в Москве?
   Русский довольно долго молчал, оставаясь неподвижным. А когда заговорил, голос его звучал глухо.
   – Военная – чудовищно секретное учреждение, – произнес он в раздумье. – Но если вы правы, как-то все же прореагируют.
   – Тогда, если желаете, я дам вам информацию к размышлению. Считайте ее прощальным подарком отставного противника.
   – Мне не нужны дары такого рода, – холодно сказал Ростов. – В них будет доброй воли не больше, чем в вашем пребывании в Афинах.
   – Коль скоро вы отказываетесь от помощи, отправляйтесь в Москву и ведите битву самостоятельно. Инфраструктура вашей организации меня больше не интересует. Я полагаю, пора расстаться, если, конечно, вы не извлечете из рукава еще одну разновидность оружия, которое годится скорее для комиксов.
   – Все мы в Москве пешки в одной игре… Как вы сказали? Инфраструктура? Раздельные службы, слитые в единое целое, именуемое КГБ. Все остальное производное. Если даже сотрудник – будь то мужчина или женщина, безразлично – тяготеет к Военной или успел блестяще зарекомендовать себя в ней, он все равно принадлежит КГБ. Как минимум на него где-то в недрах площади Дзержинского заведено досье. С завербованными иностранцами, как вам должно быть известно, это тем более необходимо. В целях внутренней безопасности, разумеется.
   Хейвелок переместился на край кровати. Теперь в глазах его был не только гнев, но и недоумение.
   – Если хотите что-то сказать, выкладывайте быстрее! От вас, дружище, что-то дурно запахло.
   – Это наше общее свойство, Михаил Гавличек. Обоняние не адаптируется к вони, не так ли? Напротив, становится особо чувствительным ко всему смердящему – как у животных.
   – Да говорите же!
   – В документах КГБ Дженна Каррас не значится.
   Хейвелок бросил взгляд на русского, неожиданно вскочил с постели и швырнул вверх простыню, чтобы закрыть тому поле зрения. Затем кинулся вперед и буквально вдавил противника в стену рядом с балконной дверью. Повернув его кисть по часовой стрелке и захватив левой рукой шею, Майкл ткнул Ростова головой в дешевую картину.
   – Я могу вас убить, – просипел он, задыхаясь, прижав подбородок к лысому черепу русского. – Вы сказали, что я способен свернуть вам шею. Так вот, я готов это сделать.
   – Способны, конечно, – давясь, согласился Ростов. – Но тогда и вам крышка. Либо здесь, в номере, либо на улице.
   – Но, как я понял, с вами никого нет!
   – Чушь. В отеле трое. Двое, переодетые официантами, в зале у лифтов и один на лестничной площадке. В Афинах вас ничто и никто не спасет, Хейвелок. Мои люди снаружи заблокировали все выходы. Они получили четкие инструкции. Я должен появиться из определенной двери в указанное время. Любое отклонение повлечет за собой вашу смерть. Номер будет взят штурмом. Кордон вокруг гостиницы непроницаем. Я не идиот.
   – Может быть, не идиот, но животное, как вы сами сказали. – Ослабив захват, Майкл провел русского через комнату к дверям. – Отправляйтесь в Москву и скажите, что крючок заметен, а наживка давно протухла. Я не заглотну ее, дружище. Прочь отсюда!
   – Никакой наживки, – запротестовал Ростов, стараясь восстановить равновесие и растирая горло. – Вы сами привели аргумент – вы не можете рассказать нам ничего такого, что оправдывало бы риск и возможные репрессии. Разве не вы говорили, что ни в чем нельзя быть уверенным? Вы действительно вышли из игры. Я возвращаю вам все ваши доводы. Вы можете заманить нас в десятки ловушек, кстати, о такой возможности мы и сами догадывались. Вы сообщите нам давно устаревшую информацию, а мы, дураки, начнем действовать на ее основании. Узнаем о жизненно важных стратегических планах, которые Вашингтон изменил, не сообщив вам. В ходе работы расшифруем своих людей. Да подавитесь вы своими блестящими рассуждениями о логике!
   Хейвелок, тяжело дыша, смотрел на советского офицера. Гнев, смешанный с изумлением, многократно усиливал эмоциональное напряжение, в котором так долго пребывал Майкл. Нет, он не вынесет, если на Коста-Брава была совершена ошибка! Перебежчик из группы Баадера-Майнхоф привел неопровержимые доказательства. Вся информация пошла в Мадрид, ее просмотрели, пронюхали со всех сторон. Сомнению подвергалась каждая запятая. Ничего не было обнаружено, в то же время там было все. Даже Энтони Мэттиас, друг, ментор, человек, заменивший ему отца, и тот потребовал детальной перепроверки. Он ее получил. Все подтвердилось.
   – Я видел ее там собственными глазами! Они разрешили мне присутствовать при расстреле.
   – Они? Кто такие эти таинственные «они»?
   – Вам это известно не хуже, чем мне. Люди, подобные вам! Разработчики стратегии. Вы плохо рылись в досье КГБ!
   Русский медленно вращал головой, массируя горло. Потом наконец тихо произнес:
   – Я не исключаю такой возможности. ВКР с маниакальным упорством пытается хранить свои секреты. Однако прямо скажу, вероятность ошибки чрезвычайно мала. Мы сами были потрясены. Опытного агента подставляют под пули террористов свои же люди, которые тут же начинают обвинять в этом КГБ, заявляя, что агент работал на него. В результате всех манипуляций нейтрализован постоянный спутник женщины, ее любовник – человек большого таланта, владеющий многими языками, к тому же прекрасно законспирированный. Не в силах справиться с разочарованием и чувством отвращения, он подает в отставку. Мы изумлены и начинаем рыться во всех досье, включая сверхсекретные. Ни в одном из них она не упоминается. Дженна Каррас никогда не была связана с нашей организацией.
   Ростов замолчал, выжидая. Взгляд его был напряжен. Майкл Хейвелок таил в себе опасность, как готовая к прыжку пантера. После паузы русский продолжал:
   – Конечно, нас очень устраивает ваше самоустранение. Но мы продолжаем задаваться вопросом: почему так случилось? В чем здесь хитрость? Кто оказался в выигрыше? На первый взгляд мы. Но опять-таки почему?
   – Спросите в ВКР! – выкрикнул Хейвелок. – Возможно, они на это не рассчитывали, но я вышел в отставку. Получите меня в качестве бесплатного приложения! Поинтересуйтесь у них!
   – Мы сделали это, – ответил русский. – Начальник отдела, не такой безумец, как все остальные, и потому способный сотрудничать с людьми более высокими по званию, сказал нам, что впервые слышит о женщине по фамилии Каррас и ему неизвестны подробности событий на Коста-Брава. Поскольку оперативные сотрудники на местах не задавали вопросов, он пришел к выводу – вопросы вообще не следует задавать. Он был удовлетворен благоприятным для нас исходом операции: два противника ликвидированы – один застрелен, второй выведен из игры. Военная решила присвоить лавры себе.
   – Почему бы и нет? Женщину принесли в жертву, чтобы покончить со мной. Ликвидация своего с определенной целью. Собственно, ваш человек из ВКР так и сказал, он во всем признался.
   – Ни в чем он не признался, а говорил нечто совершенно противоположное. Он был напуган, и только мой ранг заставил его пойти на откровенность.
   – Продолжайте.
   – Я слушал его внимательно, как вы меня минуту назад. И он сказал, что не имел ни малейшего понятия о том, что произошло и кто за этим стоит.
   – Он лично мог и не знать, – гневно возразил Хейвелок. – Но оперативники на месте знали. Она знала!
   – Ваше допущение не выдерживает критики. Его отдел отвечает за все операции в секторе юго-западного Средиземноморья, что включает и Коста-Брава. Любая срочная встреча – особенно связанная с Баадером-Майнхоф – не может состояться без его санкции. – Ростов помолчал и после короткой паузы добавил: – В нормальных обстоятельствах.
   – Значит, вы убеждены в непогрешимости своих выводов? – спросил Майкл.
   – Я оставляю за собой самое минимальное право на ошибку. Но вероятность ее чрезвычайно мала.
   – С возможностью ошибки я согласен! – прокричал Хейвелок. Его вдруг обеспокоила ничем не оправданная эмоциональность собственного поведения.
   – Вы вправе так думать. Попросту говоря, у вас нет выбора.
   – Не секрет, что ВКР часто получает приказы из центра, где генерируется политика, – непосредственно из Кремля. Если вы говорите правду, то все прошло мимо вас.
   – Такая ситуация могла бы повергнуть меня в ужас, но, при всем уважении к вашим профессиональным достоинствам, дружище, не думаю, что политические лидеры в Кремле озабочены проблемами людей, подобных нам с вами. Их занимают вопросы более серьезные – глобального характера, не говоря уже о том, что опыта в проведении такого рода операций у них – никакого.
   – Они ведут дела с группой Баадера-Майнхоф, с ПЛО, с «Красными бригадами» и с десятками разнообразных «красных армий», которые сеют террор по всему миру! И это вы называете политикой?!
   – Только для маньяков.
   – Именно о них мы и говорим. Маньяки! – Майкл умолк, ему в голову пришла простая мысль. – Мы расшифровали коды ВКР, они были подлинными: я видел слишком много вариаций, чтобы не суметь этого определить. Я лично вышел на связь. Она ответила. И я же направил последнюю шифровку людям на катере. Они тоже ответили. Вы можете это объяснить?
   – Не могу.
   – В таком случае убирайтесь!
   Дверь закрылась. На минуту Хейвелок застыл. Перед его мысленным взором стояли глаза русского. В них была искренность. За многие годы Майкл научился читать по глазам, особенно по глазам врагов. Ростов не лгал. Он верил в то, о чем говорил. Это означало одно – влиятельный шеф Стратегического отдела КГБ сам являлся объектом манипуляций. Петр Ростов был просто марионеткой. Опытный сотрудник разведки был послан с информацией, которой, по его мнению, не располагало его руководство, с целью перевербовать вражеского агента, заставить его служить Советам. Чем выше ранг сотрудника, тем больше шансов на то, что ему поверят, особенно если он сам убежден в достоверности своей информации.
   Хейвелок подошел к прикроватной тумбочке, где полчаса назад оставил виски. Он залпом осушил стакан и, взглянув на постель, улыбнулся про себя. Не таким получился вечер, как он ожидал еще тридцать минут назад. Проститутка показала класс, но не в том деле, на которое он рассчитывал. Чувственная куртизанка с островов, где развлекались богачи, прекрасно сыграла свою роль в прекрасно поставленном спектакле. Когда же кончатся эти спектакли-ловушки? Амстердам, Париж, теперь Афины.
   Пожалуй, они не остановятся, пока не остановится он сам. Пока будет ездить. Потенциальные ловцы не прекратят слежки и наблюдения, дожидаясь, когда наконец он совершит воображаемое преступление. Его путешествия давали пищу их подозрениям. Кто привык ездить по приказу, не станет праздно шататься по свету. Значит, теперь он выполняет другие приказы.
   Пора переходить на оседлый образ жизни. Его одиссея в поисках самого себя подходит к концу: надо послать ответную телеграмму, принять на себя новые обязательства. Начать все сначала. Почти забытый друг вновь становится другом и предлагает новую жизнь, где не останется места для прошлого, где он наконец сможет пустить корни, завязать новые отношения, заняться преподаванием…
   – Чему же ты станешь учить, Михаил?
   – Оставь меня в покое! Ты перестала быть частью меня – да и никогда не была ею!
* * *
   Утром он отправит телеграмму Харри Льюису, затем арендует машину и направится на северо-запад, чтобы успеть на паром, идущий к порту Керкира на Ионическом море. Оттуда на теплоходе он доберется до Бриндизи в Италии. Однажды ему довелось проделать этот маршрут под бог знает каким именем и с давно забытой целью. Теперь он проделает этот путь под своим собственным именем – Майкл Хейвелок, профессор по вопросам государственного управления. В Бриндизи он сядет на поезд и кружным путем доберется до Рима, города, который всегда доставлял ему радость. Он задержится там на одну-две недели – это станет последним пунктом его одиссеи, местом, где он навеки распрощается с мыслями о прошлой жизни.
   Так много предстоит сделать в Конкорде, штат Нью-Гэмпшир, США. Меньше чем через три месяца он примет на себя обязанности временного профессора. До этого предстоит решить массу проблем: набросать конспекты лекций под руководством опытных коллег, составить программу курса, получить на нее одобрение, определить, в какой области его опыт мог бы принести наибольшую пользу. Возможно, удастся недолго побыть у Мэттиаса, у него всегда уйма прекрасных идей. Антон, при всей своей занятости, обязательно выкроит время, потому что больше других будет рад за него. Его бывший студент вернулся в университет. Ведь там все и началось.
   Да, сделать надо будет очень много. Прежде всего найти жилье. Приобрести кастрюли и сковороды, книги, стул, чтобы сидеть, кровать, чтобы спать, прочую мебель. Таких проблем ему раньше не приходилось решать. И теперь, думая о самых простых вещах, он волновался все больше и больше.
   Хейвелок достал из бара бутылку, налил себе виски. Поглядел на свое отражение в зеркале и ни с того ни с сего едва слышно произнес: «Дружище». Затем посмотрел самому себе в глаза и в отчаянии так ударил стаканом о бар, что стекло разлетелось на мелкие кусочки и по руке заструилась кровь. Глаза не могут лгать их владельцу. Что же он видел там, на Коста-Брава? Правду или ложь?
   – Прекрати! – Майкл так и не понял: прозвучал этот вопль в душе или вырвался наружу.

   Доктор Харри Льюис сидел за письменным столом в своем уставленном книжными шкафами кабинете, с телеграммой в руке, и ждал, что скажет жена.
   – Увидимся позже, дорогой, – долетел наконец ее голос из зала, за которым находился кабинет. Хлопнула входная дверь. Жена ушла.
   Льюис поднял телефонную трубку, набрал 202 – код Вашингтона – и затем семизначный номер, который хранил в памяти, не доверяя его бумаге. Звонок этот не включался и в телефонный счет, электронные приборы позволяли обходить компьютер телефонной компании.
   – Да, – произнес мужской голос на другом конце провода.
   – Березка, – сказал Харри.
   – Говорите, Березка. Включаю запись.
   – Он согласен. Телеграмма из Афин.
   – Есть ли изменения в сроках?
   – Нет.
   – Мы установим наблюдение за аэропортами. Благодарю вас, Березка.
* * *
   Стоило Хейвелоку прибыть в Рим, как у него пропала всякая охота там задержаться. Это был уже не тот город. Вокруг шли забастовки. Хаос усиливался бурным итальянским темпераментом, прорывавшимся на каждом углу, в каждом пикете, в парках и у фонтанов. Недоставленная почта валялась на ливневых решетках, уродуя и без того грязные, неубранные улицы. Такси стали редкостью, практически совсем исчезли. Один за другим закрывались рестораны. Из-за сокращения поставок продуктов. Полицейские, получив свою порцию оскорблений, прекратили работу, внеся тем самым посильный вклад в безумный хаос уличного движения Вечного города. Телефоны работали из рук вон плохо, так как входили в государственную службу связи. Дозвониться куда-либо было практически невозможно. В городе царила истерия, которая усугублялась недавно принятой жесткой декреталией папы (этого иностранца – поляка!), которая шла вразрез с прогрессивными шагами Второго ватиканского конгресса. На следующий день своего пребывания в городе Майкл вышел из пансиона на виа Дуй Мачелли и, почти два часа прошагав пешком, добрался до виа Фламиниа в тщетной надежде на то, что его любимый ресторан открыт. Хейвелоку не хватило всех запасов терпения, чтобы поймать такси, которое доставило бы его к подножию лестницы на площади Испании.
   Дойдя до северного конца виа Винито, Майкл нырнул в боковую улочку, чтобы избежать горластой карнавальной толпы на этой торговой магистрали. И здесь в освещенной витрине увидел плакат туристского агентства, рекламирующий прелести Венеции.
   А почему бы и нет, черт побери! Желание пассивно плыть по течению неожиданно изменило его планы. Он посмотрел на часы. Всего-навсего восемь тридцать – но на самолет он все равно не успеет. Если память ему не изменяет, поезда уходят из Рима до полуночи. Почему бы не отправиться по железной дороге? Предыдущее неторопливое путешествие кружным путем из Бриндизи доставило ему неописуемое наслаждение. Он проехал по краю, не менявшемуся на протяжении столетий. На то, чтобы уложить единственный чемодан, потребуется всего несколько минут. Путь до вокзала займет минут двадцать. Деньги позволят удобно устроиться в дороге. Если не удастся получить отдельное купе, он может вернуться на виа Дуй Мачелли. Там заплачено за неделю вперед.
   Через сорок пять минут Хейвелок миновал массивный портал железнодорожного вокзала Остиа, возведенного Муссолини в безмятежные дни рева труб, дроби барабанов и грохота марширующих сапог. В те дни, когда поезда ходили точно по расписанию.
   Нельзя сказать, чтобы Хейвелок свободно владел итальянским, но читать на этом языке умел достаточно хорошо.
   – Биглиетто пек Венезиа. Прима классе.[2]
   Пока ему везло: очередь в кассу оказалась короткой, а знаменитый экспресс «Венециа Ферровиа» отправлялся через восемь минут, и «если синьор согласен заплатить чуть больше, он получит совершенно изолированное купе со всеми удобствами». Синьор согласился, и кассир поставил штамп на билет с затейливым орнаментом. Он сообщил Хейвелоку, что «Ферровиа» отправляется с «Бинарио трен-таси»[3], с огромной двойной платформы, расположенной на расстоянии нескольких футбольных полей от кассы, и при этом добавил:
   – Поторопитесь, синьор! Не теряйте времени! Поторопитесь!
   Майкл поспешно присоединился к торопящейся части человечества и начал как мог быстро пробираться сквозь плотную массу людей к пути номер тридцать шесть. Как обычно, он помнил это из прошлого, гигантское помещение вокзала было забито людьми. Крикливые отъезжающие и вопящие прибывающие пассажиры сталкивались, образуя завихрения в двух противоположных потоках. В грозном реве толпы вдруг можно было услышать отдельные яркие эпитеты – носильщики тоже, очевидно, бастовали. Потребовалось пять лихорадочных минут, чтобы пробиться через гигантскую каменную арку и выбраться на нужную платформу, по обеим сторонам которой находились пути. На платформе царил хаос еще больший (хотя это казалось невозможным), чем в здании вокзала. С севера прибыл переполненный поезд как раз в то время, когда готовился к отправлению экспресс на Венецию. Электрокары с багажом врезались в орды загружающихся и разгружающихся пассажиров. Это было истинное столпотворение – сцена из Дантова ада, причем из самых нижних его кругов.
   Вдруг на противоположной стороне платформы сквозь мельтешащую толпу Хейвелок увидел женщину. Поля мягкой шляпы затеняли ее лицо. Она сошла с прибывшего поезда и, стоя вполоборота, разговаривала с проводником. Эту стрижку, этот цвет волос, эту форму шеи Майкл уже видел. Плащ, шарф, шляпа – те же, что носила она. Но такие видения бывали у него и раньше – и, к сожалению, чересчур часто. К сожалению.
   Женщина повернулась к нему лицом. Острая боль ударила Хейвелока по глазам, пронизала виски, скользнула вниз и словно скальпелем рассекла грудь. Лицо, то появляющееся в просветах толпы, то вновь исчезающее, не было очередной галлюцинацией. Это она!
   Они встретились взглядом. Ее глаза в ужасе расширились, лицо превратилось в неподвижную маску. Резко отвернувшись, она поспешно нырнула в толпу.
   Майкл зажмурился на секунду, пытаясь избавиться от боли, от шока и дрожи, которая, неожиданно охватив его, мешала двигаться. Он бросил чемодан. Надо мчаться, бежать, догнать этот оживший труп с Коста-Брава! Итак, она жива! Женщина, которую он любил! Призрак, предавший их любовь и поплатившийся за это жизнью!
   Он помчался как безумный, без оглядки, расталкивая людей, выкрикивая ее имя, приказывая ей остановиться, требуя, чтобы толпа задержала беглянку. Он пробежал платформу, пробился через каменную арку, не замечая возмущенно кричащих пассажиров, которых он поверг наземь на своем пути, не обращая внимания на тычки и удары, отбрасывая в сторону руки, цепляющиеся за него и разрывающие на нем одежду.
   Все напрасно. Ему так и не удалось увидеть ее вторично в вокзальной толпе.

Глава 4

   Появление Дженны Каррас, словно страшный удар грома, снова отбросило Майкла в мир теней, который он совсем недавно покинул. Она жива! Надо двигаться, если он хочет ее найти. Майкл как слепой продирался сквозь толпу, отбрасывая прочь преграждающие путь, жестикулирующие руки, отталкивая чьи-то протестующие плечи. Вначале первый выход, за ним – второй, затем – третий, четвертый. Он останавливался, чтобы обратиться к тем немногим полицейским, которые попадались на пути. Откуда-то из глубин сознания выплывали жалкие обрывки итальянского словаря. Он кричал, пытаясь обрисовать ее внешность, заканчивая каждую ломаную фразу словом «соккорсо»[4] и получая в ответ пожатие плечами, сопровождаемое неодобрительным взглядом.
   Майкл продолжал бежать. Лестница – двери – лифт. Он сунул 2000 лир женщине, которая шла в дамский туалет, 5000 какому-то рабочему. Он умолял, сам не зная о чем, трех железнодорожных кондукторов с сумками в руках.
   Все безуспешно. Ее нигде не было.
   Хейвелок прислонился к мусорной урне, по лицу и шее катились крупные капли пота, оцарапанные руки кровоточили. Какое-то время он с трудом сдерживал рвоту. Он был на грани истерики. Надо взять себя в руки.
   Для этого был лишь один способ – не прекращать движения, постепенно замедляя его скорость. Заставить молот в груди стучать не так часто, вернуть к жизни хотя бы часть разума, чтобы обрести способность думать. Майкл вспомнил о своем чемодане. Вероятность того, что он все еще на месте, ничтожна. Но поиски – это действие, возможность двигаться. Хейвелок снова стал пробираться сквозь толпу. Теперь уже в обратном направлении. Никаких чувств, кроме боли, он не испытывал. Люди по-прежнему орали и жестикулировали. Ему казалось, что он попал в темный туннель, где вихрем кружатся тени, совершенно не представлял себе, как долго пробирался через арку к практически пустой теперь платформе, потому вместе с остальными утратил и чувство времени. Экспресс на Венецию давно ушел, а поезд, пришедший с севера, кишел уборщиками. Тот самый поезд, который привез Дженну Каррас.
   Чемодан, как ни странно, сохранился, хотя был основательно помят, с разорванными ремнями, вылезавшими по краям вещами. Он оказался зажатым в узком пространстве между краем платформы и грязной стенкой третьего вагона. Хейвелок встал на колени и принялся вытаскивать его, поднимая попеременно то одну, то другую сторону и слушая, как скрипит кожа при трении о неровный борт вагона и платформу. В какой-то момент он потерял равновесие и упал на бетон, но удержал ненавистный предмет за надорванную ручку. К нему приближался человек в комбинезоне с метлой в руках. Майкл неловко поднялся на ноги, человек с метлой остановился рядом. Его взгляд выражал одновременно удивление и презрение. Уборщик явно решил, что перед ним пьяница.
   Ручка чемодана с одного конца лопнула, а сам чемодан уперся углом в бетон платформы. Хейвелок приподнял его и, обеими руками прижимая к себе, поплелся к вокзалу. Со стороны он походил на человека в глубоком трансе и понимал это.
   Хейвелок так и не узнал, через сколько минут и через какой выход покинул вокзал и как оказался на улице с чемоданом у груди. Он брел нетвердой походкой мимо освещенных витрин, осознавая, что все смотрят на его изорванную одежду и полураскрытый чемодан, из которого вываливается содержимое. Окончательно туман, окутавший Майкла, рассеялся лишь в холодном вечернем воздухе. Сознание постепенно прояснялось. Он уже стал думать о том, что надо умыться, переодеться, закурить, приобрести новый чемодан.
   «Все для путешественников». Красные неоновые буквы отражались в широкой витрине, уставленной дорожными аксессуарами. Это был один из магазинов вблизи вокзала Остиа, которые обслуживали богатых иностранцев и итальянцев, привыкших потакать собственным прихотям. Предметы обихода здесь превращались в предметы роскоши, простой металл и пластик были заменены в них серебром или полированной бронзой.
   Хейвелок мгновение постоял у входа, держась за чемодан, как за обломок реи в море после кораблекрушения. Затем с глубоким вздохом открыл дверь и шагнул за порог. По счастью, близилось время закрытия и в магазине не оказалось покупателей.
   Из-за центрального прилавка вышел встревоженный хозяин и после короткого колебания быстро отступил с явным намерением скрыться совсем. Хейвелок поспешно заговорил на своем плохом итальянском:
   – Я попал в толпу сумасшедших на платформе. Я упал. Я хочу купить некоторые вещи… Я должен скоро быть в «Хасслере». Меня там ждут.
   При упоминании самого дорогого римского отеля лицо владельца приняло участливое, почти братское выражение.
   – Скоты! – воскликнул он и, воздев руки к небесам, продолжил по-английски: – Как это совершенно ужасно для вас, синьор! Я здесь для того, чтобы вам помочь…
   – Мне нужен чемодан из мягкой, очень хорошей кожи. Надеюсь, у вас сыщется такой?
   – Натуралменте.[5]
   – Я понимаю, что слишком назойлив, но не мог бы я где-нибудь умыться? Мне не хотелось бы приветствовать контесса[6] в столь плачевном виде.
   – Пожалуйста, пройдите сюда, синьор. Миллион извинений! Я говорю от имени всего Рима! Сюда, пожалуйста…
   Умываясь и переодеваясь в комнате за торговым залом, Майкл сосредоточенно припоминал все обстоятельства своих предыдущих коротких посещений Рима вместе с Дженной Каррас. Они были здесь дважды. В первый раз проездом, задержавшись всего на ночь. Следующий визит продолжался дольше: три или четыре дня, если ему память не изменяет. Визит был деловой. Они ждали указаний из Вашингтона, путешествуя под видом югославской четы. Проехав через балканские страны, они должны были собрать информацию о неожиданном укреплении пограничной полосы. В Риме находился офицер военной разведки, через которого Хейвелок осуществлял связь с Вашингтоном. Человек весьма заметный. Он числился атташе и был единственным негром (во всем штате) в посольстве.
   Их первая встреча прошла не без юмора – черного юмора, если можно так выразиться. Она должна была состояться в малоизвестном ресторанчике к западу от Палатина. Майкл и Дженна стояли среди толпящихся у стойки бара посетителей, предпочитая, чтобы связной самостоятельно выбрал столик. Они не обратили внимания на рослого черного солдата справа от них, заказавшего себе водку с мартини. Через несколько минут солдат улыбнулся и произнес с ярко выраженным акцентом южных штатов:
   – Я тут, масса Хейвелок. Присядем, что ли?
   Его звали Лоренс Браун. Подполковник Лоренс Б. Браун – за инициалом «Б» скрывалась его подлинная фамилия, Бейлор.
   В тот же вечер, выпивая после ужина, подполковник рассказал им о происхождении своего служебного псевдонима.
   – Да поможет мне бог. Эти парни из «Джи-2» решили, что фамилия Браун вызывает в моем случае «конкретные ассоциации» – они так это называют, что, по их мнению, должно положительно сказываться на деле. Как бы то ни было – я рад, что не называюсь их стараниями атташе «Черный кофе».
   Итак, он мог бы поговорить с Бейлором… если, конечно, Бейлор согласится на разговор. Где лучше провести встречу? Во всяком случае, не вблизи посольства. Правительству Соединенных Штатов придется дать своему отставному агенту ответы на многие страшные загадки.
   Потребовалось по меньшей мере двадцать минут, чтобы дозвониться из магазина до коммутатора посольства – хозяин тем временем переложил все его вещи в новый и при этом возмутительно дорогой чемодан. Оказалось, что старший атташе Браун в настоящее время находится на приеме на первом этаже.
   – Сообщите ему, что дело не терпит отлагательства, – сказал Майкл. – Моя фамилия… Бейлор.
   Лоренс Бейлор с большой неохотой выслушал Хейвелока и уже был готов отказаться. Если отставной разведчик желает что-то сообщить, то лучше всего обратиться непосредственно в посольство. Для этого имеется масса оснований.
   – А если я вам скажу, что пару часов назад перестал быть отставником и вернулся на службу? Правда, теперь я не числюсь в чьих-либо платежных ведомостях, но тем не менее снова в деле. Полагаю, подполковник, от этой информации вы так просто не отмахнетесь?
   – На виа Панкрацио есть кафе «Ла Риота дел Павоне», вы его знаете?
   – Найду.
   – Через сорок пять минут.
   – Я буду вас ждать.
   Хейвелок видел, сидя за столиком в самом темном углу кафе, как армейский офицер, заказав в баре графин вина, направился к нему через едва освещенный зал. Лицо Бейлора, цвета черного дерева, было напряжено, он чувствовал себя явно неловко. Старший атташе подошел к столу, но руки Майклу не подал. Усевшись напротив, он тяжело вздохнул и попытался изобразить улыбку. Улыбка получилась довольно мрачной.
   – Рад встрече, – как-то вяло произнес он.
   – Благодарю.
   – Если ваша информация нас не заинтересует, я окажусь в очень скверном положении, приятель. Надеюсь, вы это понимаете?
   – Я сообщу вам такое, что лишит вас сна и заставит пошевелить мозгами, – сказал Хейвелок, невольно переходя на шепот. Чтобы унять охватившую его дрожь, он сильно сжал запястье. – Это настоящая мина!
   Подполковник внимательно посмотрел на лицо Хейвелока, перевел взгляд на его руки.
   – Вы едва держитесь. Что произошло?
   – Она жива. Я видел ее!
   Бейлор остался неподвижен. Его взгляд обшаривал лицо Майкла. От подполковника не ускользнули свежие царапины и следы ушибов. Было заметно, что он пытается установить связь между какими-то событиями.
   – Вы имеете в виду Коста-Брава? – спросил он наконец.
   – Вы, черт побери, знаете не хуже меня, что я имею в виду! – взорвался Майкл. – О моей неожиданной отставке и событиях, с ней связанных, было мгновенно сообщено во все наши резидентуры и в самые заштатные точки. Вы задали свой дурацкий вопрос только потому, что вас предупредили из Вашингтона: «Бойтесь таланта в изгнании. Он готов сделать все, что угодно, сказать все, что угодно, желая свести счеты».
   – Что же, и такое случается.
   – Но не со мной. Я не собираюсь с кем бы то ни было сводить счеты, потому что не играю больше в команде и веду себя рационально. Я видел то, что видел. И она увидела меня! Она меня узнала! Она скрылась!
   – Эмоциональный стресс – ближайший родственник истерии, – спокойно произнес подполковник. – В таком состоянии человек способен увидеть все, что угодно, чего не существует в действительности. А вам пришлось пережить потрясение.
   – В прошлом. К настоящему это не имеет никакого отношения. Я вышел из игры сознательно и полностью смирился с этим фактом.
   – Бросьте, приятель, – стоял на своем подполковник. – Невозможно так запросто перечеркнуть шестнадцать лет активного участия в этой деятельности.
   – Для меня возможно.
   – Вам приходилось бывать вместе с ней в Риме. Пробудились воспоминания. Произошла аберрация. Такое, как я уже сказал, случается.
   – Ошибаетесь. Никаких воспоминаний, никакой аберрации. Я собственными глазами ви…
   – Вы не случайно позвонили мне, – резко прервал Майкла Бейлор. – Мы провели втроем несколько вечеров. Выпивали, смеялись. У вас возникли ассоциации и вы разыскали меня.
   – А кого же, если не вас? Мое прикрытие имело высшую степень секретности. Вы служили моим единственным контактом в Риме! Это сейчас я могу прийти в посольство. В то время подобное исключалось.
   – Ну так пошли туда, – поспешно сказал подполковник.
   – Ни за что! Кроме всего прочего, в этом нет смысла. В моем деле играете роль лишь вы. Вы были моим связным с Вашингтоном семь месяцев тому назад и должны направить сейчас по известному адресу тем же людям срочное и чрезвычайно важное сообщение. Должны передать им мои слова и рассказать о том, что я видел. Иного выхода у вас нет.
   – Но у меня есть право на собственное мнение. Я объясню, что бывший талант находится в состоянии сильного душевного волнения.
   – Прекрасно! Великолепно! Добавьте к своему сообщению следующее. Пять дней тому назад в Афинах я едва не убил известного и вам, и мне сотрудника КГБ. Он заявил, что Советский Союз никак не причастен к событиям на Коста-Брава. Что в них не замешан ни КГБ, ни тем более ВКР. Не убил я этого типа потому лишь, что счел его слепым исполнителем чужой воли – он верил во все, что утверждал. Через него я послал сигнал в Москву, мол, крючок слишком заметен, а наживка давно протухла.
   – В свете ваших заслуг вы проявили по отношению к нему поразительное великодушие.
   – О, совсем нет. Великодушие проявил он. Понимаете, у него был великолепный шанс меня похитить. По пути на площадь Дзержинского я мог оказаться в Севастополе, не догадываясь при этом, что покинул Афины.
   – Он что, всемогущ? У него такие возможности?
   – Да, он настолько влиятелен, что даже пытался принизить собственное значение в моих глазах. И все же оставил меня в покое. Билет на Дарданеллы был аннулирован.
   – Но почему?
   – Чекист решил, что я подсадная утка. Ирония судьбы, не так ли? В общем, я не попал в «комнату» на Лубянку. Меня отвергли. Вместо этого он решил послать свой сигнал в Вашингтон. Площадь Дзержинского не захотела меня. – После паузы Хейвелок добавил: – А теперь и это.
   Подполковник в задумчивости прикрыл глаза, вращая между ладоней стоявший перед ним на столе стакан.
   – Конечно, у меня нет такого богатого опыта, как у вас, но допустим, вы в самом деле видели то, о чем говорите.
   – Видел. Согласитесь с этим.
   – Согласиться не могу, а всего лишь допускаю возможность. Это могло быть простой приманкой. Вы у них под колпаком, им известны ваши планы, ваш маршрут. С помощью компьютера они находят более или менее похожую женщину; легкая пластическая операция – и вот вам двойник, которого можно принять за объект даже с близкого расстояния. «Бойтесь таланта в изгнании». Ведь не знаешь, когда именно ему заблагорассудится «свести счеты». Особенно если заставить его поволноваться и слегка подтолкнуть в нужном направлении.
   – Но я все прочитал в ее глазах! Не верите, тогда я приведу другие доводы, которые сведут на нет все ваши рассуждения. Мои аргументы можете проверить. Еще два часа назад я не знал, что окажусь на вокзале. За десять минут до того, как увидел ее, даже не представлял, что попаду именно на эту платформу. Такое невозможно было предвидеть. В Рим я приехал вчера, снял комнату в пансионате на Дуй Мачелли и заплатил вперед за неделю. Вечером, в восемь тридцать, увидел в витрине рекламный плакат и решил посетить Венецию. Никто об этом не знал. – Майкл извлек из кармана билет и положил перед Лоренсом Вендором. – Поезд должен был отойти в девять тридцать пять. Время приобретения билета обозначено на штампе. Читайте.
   – Двадцать один час двадцать семь минут, – произнес Бейлор. – Двадцать семь минут десятого. Всего восемь минут до отхода поезда.
   – Все можно проверить. А теперь взгляните на меня и скажите, похож ли я на человека, который лжет? Как можно было устроить ловушку при таком раскладе времени, а также с учетом того, что она сошла с недавно прибывшего поезда!
   – Не могу. Но если она…
   – За секунду до того, как скрыться, она разговаривала с проводником. Я уверен, что смогу разыскать его.
   Бейлор опять помолчал, внимательно рассматривая Хейвелока. Затем мягко сказал:
   – Не беспокойтесь, я пошлю сообщение. – И после паузы добавил: – Со своими соображениями в вашу пользу. Вы не лжете, что бы вы там ни видели. Где я смогу вас найти?
   – Я сам вас отыщу.
   – К чему эти сложности?
   – Я помню, что сказал мне Ростов в Афинах.
   – Ростов? Петр Ростов? – Глаза подполковника округлились. – Пожалуй, он самый могущественный на площади Дзержинского.
   – Есть более могущественные.
   – Черт с ними. Что сказал Ростов?
   – Что обоняние у нас специфическое и не развито до конца. Что мы ощущаем лишь запах разложения, гнили. Как представители животного мира.
   – Слишком абстрактно, – раздраженно заметил Бейлор.
   – Вы полагаете? А по-моему, как раз наоборот, его слова полны смысла. Будь я проклят, если ловушка на Коста-Брава не состряпана в Вашингтоне. Все улики родились в мозговом центре в стерильно-белом кабинете на последнем этаже здания государственного департамента.
   – Но насколько мне известно, операцию проводили лично вы.
   – Да, последнюю фазу. Я на этом настаивал.
   – Следовательно, вы…
   – Я действовал, исходя из предоставленных мне данных. И теперь желаю знать, почему они были мне предоставлены. Почему я увидел то, что увидел сегодня вечером?
   – Если вы что-то видели…
   – Она жива. И я хочу знать почему! Каким образом!
   – Я все же не до конца понимаю.
   – Коста-Брава предназначалась мне. Кто-то очень хотел, чтобы я ушел. Нет, не умер, а просто оставил бы дела. Спокойненько устранился и тем самым был бы избавлен от искушений, которые частенько возникают у людей моего склада.
   – Искушения свести счеты? – спросил подполковник. – Я не думал, что у вас комплекс Снеппа.[7]
   – Я получил за время работы свою долю потрясений, и у меня, естественно, возникло множество вопросов. Кто-то пожелал похоронить все мои вопросы, и она с этим согласилась. Почему?
   – У меня есть два предположения, которые я вовсе не хотел бы выдавать за истину. Допустим, вы не желаете перетерпеть ради национальных интересов несколько потрясений, – как вы понимаете, это всего лишь гипотетическое допущение, да и то в его крайней форме – имеются ведь и иные методы… устранить вопросы.
   – Закопать меня? Ликвидировать?
   – Я же не сказал, что обязательно убить. Вы живете не за железным занавесом. – Подполковник помолчал и добавил: – А с другой стороны, почему бы и не ликвидировать?
   – Да по той простой причине, по которой не становятся жертвами странных несчастных случаев иные похожие на меня. Тех несчастных случаев, после которых специально подобранные патологоанатомы указывают какую-нибудь другую причину смерти. Система защиты встроена в самое существо нашей работы. Она называется Нюрнбергским синдромом. Потрясения, которые мы испытали, накопившиеся вопросы, как бы глубоко они ни были захоронены, могут всплыть на поверхность. Какой-нибудь безымянный адвокат, «в случае подозрений, связанных…» и т. д., извлечет запечатанный конверт из сейфа.
   – Господи, и это говорите вы? Неужели дело зашло настолько далеко?
   – Как ни странно, но ничего подобного я не делал. Даже не думал всерьез о такой возможности. Сейчас я просто зол. Все остальное было высказано как предположение.
   – Боже, ребята, в каком же мире вам приходится жить!..
   – В том же, что и вам. Только мы остаемся в нем немного дольше и зарываемся чуть глубже. И именно в силу этого я не скажу, где вы можете меня найти. Я почуял тошнотворную вонь с Потомака. – Хейвелок склонился к собеседнику и говорил низким хриплым голосом, вновь перейдя почти на шепот: – Я хорошо знаю эту девушку. Сделать то, что она сделала, ей наверняка пришлось под сильнейшим нажимом. По отношению к ней совершена какая-то гнусность. Я хочу знать – какая именно и почему.
   – Предположим, – начал неторопливо Бейлор, – предположим, вы правы, хотя лично я этого не допускаю. Вы уверены, что вам все расскажут?
   – Все произошло так неожиданно, – сказал Майкл, откинувшись на спинку стула. Его тело было напряжено. Говорил он таким голосом, словно пересказывал в полудреме страшный сон. – Был вторник, и мы находились в Барселоне. Мы провели там целую неделю, Вашингтон предупредил нас, что в этом секторе ожидаются какие-то события. Из Мадрида поступило сообщение о том, что курьером доставлено сверхсекретное сообщение под грифом четыре ноля. Содержание сообщения предназначалось только для одних глаз – моих, если быть точным. Мадрид не мог переслать сообщение дальше – там нет фельдъегерской службы с достаточной степенью допуска к секретным документам. Мне пришлось лететь в Мадрид в среду утром. В посольстве я расписался за проклятый стальной контейнер и открыл его в помещении, охраняемом тремя морскими пехотинцами. Там были собраны доказательства того, что она натворила: информация, которую она передавала, – эти сведения она могла получить только от меня. Там же был и план операции по уничтожению. Я мог, если пожелаю, контролировать ее проведение. И я пожелал. Они прекрасно знали, что это единственный способ заставить меня поверить. В пятницу я вернулся в Барселону, а в субботу все было кончено… и я поверил. Всего пять дней, и неприступные стены рухнули. Там не было звука иерихонских труб. Пятно прожектора, крики и отвратительный треск выстрелов, приглушенные шумом прибоя. Всего пять дней… так неожиданно, так быстро – как финальное крещендо. Впрочем, это был единственный способ провести операцию.
   – Но вы не ответили на мой вопрос, – негромким голосом прервал его Бейлор. – Почему вы решили, что они должны вам все рассказать? – Хейвелок бросил взгляд на подполковника и ответил:
   – Да потому что они сейчас в панике. Дело дошло до вопроса «почему». Вопросы, потрясения… что из них окажется тем самым.
   – Чем именно?
   – Решение убрать меня не вызревало постепенно, подполковник. Его породило нечто совершенно неожиданное. Никого не удаляют со службы так, как меня, если увольнение является результатом постепенно накапливающихся проблем. Талант всегда представляет большую ценность. Опытный, талантливый оперативник ценен вдвойне – ему сложно подыскать равноценную замену. Проблемы пытаются устранить путем взаимных объяснений и в конце концов приходят к соглашению. Словом, исполняют все возможности, чтобы предотвратить уход талантливого сотрудника. Меня же не удерживали.
   – Не могли бы вы высказываться более конкретно? – раздраженно сказал офицер.
   – Если бы мог… Видимо, имеется нечто такое, что мне известно, или по крайней мере они так считают. Они боятся, что я это доверил бумаге и что эта запись может оказаться бомбой замедленного действия.
   – И вы знаете, какого рода эта информация? – спросил Бейлор. В его тоне чувствовался профессиональный интерес.
   – Нет, но обязательно узнаю, – ответил Хейвелок, неожиданно отодвинувшись вместе со стулом и собираясь уйти. – Вы можете им это передать. И еще скажите, что я разыщу ее. Это будет нелегко, потому что она теперь не с ними. Она скрылась, ушла в подполье. Я прочитал все в ее глазах. Но я ее найду…
   – Может быть… – начал поспешно Бейлор, – может быть, если все, что вы сказали, окажется правдой, они захотят вам помочь?
   – Это было бы лучше для них самих, – ответил Майкл, поднимаясь со стула и глядя сверху вниз на своего бывшего связного. – Я воспользуюсь любой помощью, которую смогу получить. А вы тем временем изложите им всю историю «со ссылкой на источник», как любит говорить один мой старый агент. В противном случае я сам заговорю. Когда и где – вы не узнаете, но заговорю в полный голос и прямо, без обиняков. И одно из моих слов окажется той самой бомбой замедленного действия, о которой мы уже упоминали.
   – Только не натворите глупостей!
   – Не стоит меня недооценивать – не натворю. Но поступить так с нами, с ней и со мной, просто нечестно, подполковник. Я вновь в игре, но теперь соло. Я свяжусь с вами.
   Хейвелок повернулся, быстро вышел из кафе и очутился на виа Панкрацио.
* * *
   Дойдя до виа Гальвани, Майкл пошел в сторону вокзала, где в автоматической камере хранения лежал его новый чемодан. И смешно, и грустно, неожиданно подумал Хейвелок. Ведь именно чемодан в автоматической камере хранения аэропорта Барселоны явился причиной приговора, вынесенного Дженне Каррас. Перебежчик из группы Баадера-Майнхоф – в обмен на тихую отмену смертного приговора, вынесенного ему in absenta[8], вывел их на чемодан в аэропорту. Немецкий террорист сообщил в Мадриде, что фрейлейн Каррас в легкодоступном месте имеет тайник, через который получает свежие инструкции. Это был типичный прием Военной контрразведки, у которой с остальным КГБ сложились довольно странные отношения. Таинственное и склонное к силовым действиям разведывательное ведомство позволяло своим глубоко законспирированным агентам, задействованным в особенно важных операциях, иметь такие тайники, если возникла необходимость срочно получить новые инструкции из Москвы, а иной связи и не было. Секретность иногда принимает извращенные формы, однако никто не осмеливается высказывать сомнения и задавать лишние вопросы. В том числе и он сам.
   Кто-то входил с ней в контакт, передавал ключи, указывал местонахождение тайника. Комната, ячейка в камере хранения, иногда сейф в банке. Там хранился материал, в котором ставились новые задачи, возникающие по мере развития операции.
   За два дня до того, как Майкл улетел в Мадрид, к ней подошел мужчина. Дело было в кафе на площади Изабель. Мужчина был пьян. Он пожал ей руку, расцеловал ее. Через три дня Майкл обнаружил в ее сумочке ключ. На следующий день ее не стало.
   Да, там был ключ. Но кому он принадлежал? Он видел фотокопии заключений, сделанных в Лэнгли по каждому из предметов, обнаруженных в чемодане. Но кому принадлежал сам чемодан? Если не ей, то каким образом на его внутренней поверхности оказались отпечатки ее пальцев? И если это были действительно ее отпечатки, то как она могла допустить, чтобы они появились?
   Что они сделали с ней? Что они сделали с той блондинкой на Коста-Брава, которая кричала по-чешски и чья спина, шея и затылок были изрешечены пулями? Что за существа превращают людей в марионеток, дергают за ниточки, а потом спокойно уничтожают, словно манекены в фильмах ужасов. Та женщина была мертва – ему довелось видеть слишком много смертей, чтобы ошибиться. Здесь нет шарады, как выразился бы элегантный месье Граве.
   И все же шарада была. Все, все до единого оказались марионетками. Но на какой сцене и для кого они дают свое представление?
   Хейвелок зашагал быстрее; уже показалась виа Делла Мамората, от массивного здания вокзала его отделяло всего несколько кварталов. Он начнет свои поиски там. По крайней мере, у него появилась идея. Ближайшие полчаса должны показать, имеется ли в ней рациональное зерно.
   Он подошел к залитому ярким светом газетному киоску, где пестрые вечерние выпуски соперничали со сверкающими обложками журналов. Белоснежные улыбки и непомерно большие груди противостояли изуродованным телам, живописным подробностям изнасилований и деталям увечий, стараясь привлечь внимание прохожих. Вдруг он увидел известное многим лицо, оно смотрело на него с обложки интернационального издания журнала «Тайм». За роговой оправой очков поблескивали полные интеллекта глаза – как будто холодные, но неожиданно приобретающие теплоту, если вглядеться в них повнимательнее. Сам взгляд, вероятно, смягчало глубокое понимание всего происходящего на земле. Да, это был он, с его выпиравшими скулами, орлиным носом и полными губами так часто высказывающими экстраординарные мысли.
   Под фотографией простые слова: «Человек на все сезоны и для всех людей».
   Нет необходимости называть имя или титул этого человека. Весь мир знал государственного секретаря США, не раз слушал его спокойный голос, его возвышенные речи и принимал их. Этот человек действительно служил всем, он пересекал границы, преодолевал языковые барьеры и националистическое безумие. Многие считали, и Майкл был среди них: мир или будет прислушиваться к Энтони Мэттиасу, или отправится в преисподнюю, охваченный пламенем грибовидного облака.
   Энтони Мэттиас. Друг и ментор, заменивший ему отца. Но в деле, связанном с Коста-Брава, и он оказался марионеткой.
   Бросив несколько лир на прилавок и взяв журнал, Хейвелок с необыкновенной ясностью вспомнил написанную от руки записку, которая по настоянию Мэттиаса была включена в число сверхсекретных документов, полученных им в Мадриде. Из нескольких коротких бесед, которые состоялись между ними в Джорджтауне, Мэттиас понял, какие глубокие чувства Майкл испытывает к женщине, приданной ему в помощь восемь месяцев тому назад. Энтони догадался, что он готов успокоиться и наконец обрести покой, которого был так долго лишен. Государственный деятель мягко посмеивался над возникшей ситуацией. Он сказал, что все традиции славян и утверждения современной литературы почили прахом – чех, которому перевалило за сорок да еще вдобавок занимающийся столь экзотическим делом, готов ограничить свое внимание единственной женщиной.
   Но в записке Мэттиаса такой легкости не было вовсе.

   «Мой милый сын,
   содержащиеся здесь документы разрывают мне сердце так же, как и тебе. Ты, в юном возрасте перенесший столько страданий, а затем успешно и беззаветно служивший усыновившей нас стране, вновь должен испытать боль. Я потребовал и получил подтверждение подлинности всего обнаруженного. Ты имеешь полное право устраниться от проведения операции, если желаешь. Имеющиеся среди документов рекомендации тебя ни к чему не обязывают. Все, что могла потребовать от тебя страна, даже больше того, ты отдал. Надеюсь, гнев, о котором мы говорили много лет тому назад, ярость, которая привела тебя на твою ужасную стезю, утихли, и ты можешь вернуться в другой мир, где так нужен твой светлый ум. Я молю бога об этом.
   Любящий тебя Антон М.».

   Хейвелок заставил себя отбросить прочь эти воспоминания: они только обостряли невероятность ситуации. Проверка все подтвердила. Он открыл журнал, прочел статью о Мэттиасе. В ней не содержалось ничего нового. В основном – перечень его достижений в области переговоров по разоружению. Статья заканчивалась информацией о том, что государственный секретарь проводит давно заслуженный отпуск в неизвестном месте. Майкл улыбнулся. Он знал это место. Маленькая хижина в долине Шенандоа. Не исключено, что еще до исхода ночи ему придется использовать с десяток кодов, чтобы связаться с этой горной хижиной. Но прежде необходимо выяснить, что же, собственно, произошло. Эти события прямо касались и самого Мэттиаса.
   Толпа под огромными сводами вокзала Остиа значительно поредела. Последние поезда из Рима либо уже ушли, либо вот-вот должны были отойти. Хейвелок извлек из ячейки чемодан и осмотрелся в поисках указателя, тот должен был быть где-то неподалеку. Вполне возможно, что он зря тратит время. Но вряд ли. По крайней мере есть с чего начать. Майкл вспомнил: в кафе на виа Панкрацио он сказал атташе:
   «За несколько секунд до того, как исчезнуть, она разговаривала с проводником. Я уверен, что смогу его разыскать».
   Человек, желающий скрыться, наверняка не заводит светской беседы с проводниками ради собственного удовольствия. Его голова забита совсем другими мыслями. В каждом городе есть районы, где любой человек, будь то мужчина или женщина, может без труда скрыться. Там в почете только наличные, их обитатели умеют держать язык за зубами, а в регистрационных книгах гостиниц редко найдешь подлинное имя постояльца. Дженна Каррас знала названия этих районов, даже отдельных улиц, но самого Рима не знала. Из-за хаоса, царившего в городе в связи с забастовкой, она наверняка вынуждена была обратиться к кому-то, кто направил бы ее в нужное место.
   Стрелка указателя на стене была направлена в сторону административного комплекса «Amministratore della Stazione».[9]
   Более получаса пришлось убеждать ночного дежурного в срочности дела, доказывая, что положительное решение вопроса в его и проводника финансовых интересах. Наконец он получил адрес человека, обслуживающего вагоны номер три, четыре и пять в поезде, прибывшем на тридцать седьмой путь в восемь часов тридцать пять минут. Поскольку железные дороги входили в государственную собственность, к личному делу служащих были приложены фотографии. И он сразу узнал проводника, с которым разговаривала Дженна Каррас. В деле, среди прочих многочисленных его достоинств, указывалось свободное владение английским языком.
   По полуразрушенным ступеням Майкл взобрался на пятый этаж многоквартирного дома, отыскал на дверях фамилию Масколо и постучал. На проводнике, с лицом свекольного цвета, были необычной ширины брюки, которые держались на животе с помощью подтяжек. От него разило дешевым вином, а глаза утратили способность концентрироваться на чем-либо. Хейвелок извлек из кармана банкноту достоинством в 10 000 лир.
   – Разве могу я запомнить одного пассажира, если их тысячи? – спросил чуть ли не возмущенно хозяин, усаживаясь за кухонный стол напротив Хейвелока.
   – Убежден, что можете, – сказал Майкл, извлекая еще одну купюру. – Подумайте хорошенько. Она, видимо, выходила одной из последних, из тех, с кем разговаривали. Стройная, среднего роста, в шляпе с широкими полями. Вы беседовали с ней, стоя в дверях вагона.
   – Si! Naturalmente. Une bella Ragazza![10] Очень красивая! – Кондуктор сгреб деньги, выпил вина и, рыгнув, продолжил: – Она спрашивала, где можно сделать пересадку на поезд до Чивитавеккия.
   – Чивитавеккия? Город к северу от Рима?
   – Si. Порт на Тирренском море.
   – Вы ей сказали?
   – От Рима до Чивитавеккия поезда ходят редко, синьор, а вечером их вообще нет. Туда доставляются грузы, а не пассажиры.
   – Что же вы ей сказали?
   – То же, что и вам, синьор. Поскольку на ней была сравнительно дорогая одежда, я посоветовал ей взять такси, если, конечно, его удастся найти. В Риме сейчас творится безобразие!
   Хейвелок кивком поблагодарил хозяина, положил на стол еще один банковский билет и направился к дверям. Он взглянул на часы – двадцать минут второго. Чивитавеккия. Порт на Тирренском море. Суда уходят туда ежедневно, как правило, ранним утром. На рассвете.
   У него остается примерно три часа на то, чтобы доехать до Чивитавеккия, пробраться в порт, найти нужный причал и судно и, наконец, отыскать незарегистрированного пассажира.

Глава 5

   Он выскочил из мраморного вестибюля отеля на Бернини-Серкл и, не разбирая дороги, помчался по кривым улочкам, ведущим к виа Винито. Служащий в регистратуре отеля не смог ему помочь, но вовсе не потому, что не прилагал усилий. Подстегнутый внушительной пачкой банкнот, он отчаянно давил на кнопку вызова коммутатора и поспешно выкрикивал нужные номера сонной телеграфистке. Возможности ночного дежурного оказались весьма ограниченными, и он не сумел организовать аренду автомобиля.
   Хейвелок остановился на секунду перевести дух и сообразить, что делать дальше. На виа Винито еще светились огни нескольких кафе. Подъезд отеля «Эксельсиор» был ярко иллюминирован. Должен же кто-то помочь, ему необходимо добраться до Чивитавеккия! Он обязан ее найти! Он не смеет потерять эту женщину еще раз! Он отыщет ее, прижмет к себе, расскажет, как гнусно обошлись с ними. Он станет повторять это снова и снова, до тех пор, пока она не прочтет в его глазах истину, не услышит в его голосе искренность, пока не ощутит всю глубину его любви и не поймет, что в нем постоянно живет неистребимое чувство вины за то, что он расстрелял свою любовь.
   Хейвелок продолжил свой бег. Он влетел в «Эксельсиор», однако ночной дежурный встретил его весьма холодно, похоже, его совсем не интересовали деньги.
   – Вы должны мне помочь!
   – Но вы даже не наш гость, синьор, – ответил клерк, скосив глаза налево.
   Хейвелок незаметно проследил за направлением его взгляда. На противоположной стороне вестибюля два полицейских внимательно следили за происходящим у стойки дежурного. Затем посовещались. Вне всякого сомнения, ночной дежурный «Эксельсиор» на крючке у властей. Причем наблюдение велось совершенно открыто. На этой всемирно известной улице подвизались торговцы белым порошком, таблетками и шприцами. Один из людей, облаченных в униформу, сделал шаг вперед. Хейвелок повернулся, быстро направился к дверям и вновь пустился бежать по пустынной улице по направлению к ближайшему световому оазису.
   Усталый метрдотель «Кафе де Пари» заявил ночному посетителю, что у того «поехала крыша». Кто согласится сдать незнакомцу машину в аренду, особенно в такой час? И американец – владелец третьеразрядного салуна велел ему «валить подальше».
   Вновь кривые улочки, вновь пот, бегущий ручьем по лбу, катящийся по щекам. «Хасслер – Вилла Медичи»! Он вспомнил об этом элегантном отеле в магазине около вокзала, когда покупал чемодан.
   Ночной консьерж в «Хасслере» давно привык к причудам богатых постояльцев. Без всяких проблем удалось договориться о том, что в распоряжение Майкла будет предоставлен «Фиат», принадлежащий одному из служащих. Цена за услугу оказалась космической, зато в качестве бесплатного приложения Хейвелок получил карту Рима и его окрестностей, на которой красным цветом был обозначен кратчайший путь до Чивитавеккия.
   В три пятнадцать утра он прибыл в этот портовый город и в три сорок пять уже разъезжал у гавани, изучая ее расположение и подыскивая, где бы лучше всего запарковать машину.
   Чивитавеккия мало чем отличалась от остальных портов мира, где всю ночь не гаснут огни, заливая причалы ярким светом, и жизнь бьет ключом, ни на миг не замирая. Где докеры и матросы медленно двигаются группами, словно автоматы. Где сталкиваются с машинами и натыкаются друг на друга. Груз идет в трюмы, а огромные паровые котлы устаревших машин крупных судов готовятся к выходу в открытое море. Сквозь туман, окутавший узкие припортовые улочки, пунктиром пробивается свет фонарей; здесь располагаются многочисленные кафе и закусочные – прибежища моряков, где подается самое отвратительное виски, а один вид пищи вызывает тошноту.
   Ванты и мачты судов, стоявших на небольших причалах в северной и южной части порта, образовали причудливый орнамент на фоне луны. Заросшие грязью пирсы служили прибежищем для траулеров и рыбацких катеров. Эти суда не удалялись от берега больше, чем на сорок километров. Многоопытные капитаны, усвоившие столетние традиции, вели их в места, обещавшие богатый улов. Жизнь на этих причалах начиналась лишь в предрассветные часы, когда в юго-восточной части горизонта появлялась бело-желтая полоска, медленно, дюйм за дюймом, выталкивая вверх ночную черноту неба. Только в это время на дощатых настилах появлялись заспанные, зевающие, с мутным взглядом люди. Они лениво брели к своим суденышкам с замызганными бортами, навстречу бесконечно длинному, слепящему дню. Дженна Каррас не могла находиться здесь. Ее следовало искать где-то в районе центральных причалов, откуда морские бродяги, знакомые с лоциями и бурями, уходили в другие моря, чужие, далекие страны.
   Она наверняка находилась в той части порта, где клубы накатывающего со стороны моря тумана сталкивались с потоками света, где не смолкал шум ночного труда многих людей. Она не должна попадаться на глаза контролерам, которым государство и судоходные компании платят за то, чтобы они задерживали контрабанду любого рода – будь то товары или люди. Лишь после того, как инспектор проверит судовые документы и подпишет бумагу, которая даст указанному судну законное право на выход в море, Дженна Каррас появится из тени на причале, и ее быстро проведут на готовое к отходу судно. К этому моменту контролеры и инспектора покинут пирс с чувством выполненного долга.
   Итак, какой же причал? Какой пароход? Где ты, Дженна?
   В порту находилось три среднетоннажных грузовых судна. Они стояли одно за другим, занимая три из четырех главных причалов. У четвертого приютились две небольшие посудины, принадлежавшие к классу самоходных барж – балкеров. Баржи стояли под погрузкой – к их открытым люкам тянулись ленточные транспортеры и гибкие, большого диаметра шланги. Она, бесспорно, поднимется на борт одного из больших судов. В первую очередь необходимо выяснить время отхода каждого из них.
   Он оставил свой «Фиат» на боковой улице, которая пересекалась с шоссе вдоль линии причалов. Затем перешел широкую полосу дороги, увернувшись от нескольких фургонов и грузовиков, и направился к первому – слева – причалу. Ворота причала охранялись облаченным в униформу, но цивильным стражем. Впрочем, цивилизованности ему явно не хватало. Это был крайне неприятный тип, враждебность которого возрастала по мере того, как он напрягался изо всех сил, пытаясь понять далекий от совершенства итальянский язык Майкла.
   – Зачем вам это знать? – Охранник загородил собой дверь сторожки. – Какое вам до этого дело?
   – Я пытаюсь найти человека, который, по-видимому, заплатил за билет, – выговорил Майкл в слабой надежде на то, что употребленные им слова правильно выражают его мысль.
   – Passaggio? Biglietto? Какой дурак станет покупать билет на португальское корыто?
   Хейвелок почувствовал, что для него открываются некоторые возможности. Он оглянулся по сторонам, наклонился к стражу и прошептал:
   – Значит, это то судно, что я ищу. Умоляю вас извинить меня за слабое владение вашим языком, хотя понимаю, что это непростительно. Я сотрудник посольства Португалии в Риме. Своего рода… инспектор, так же как и вы. Нам сообщили о возможных нарушениях, связанных именно с данным судном. О той неоценимой помощи, которую вы оказали, несомненно, будет доложено вашему руководству.
   Низкое служебное положение не обязательно сказывается на человеческом эго. Только что враждебно настроенный охранник стал благожелательным, добродушным партнером и отошел от двери, пропуская важного иностранца.
   – Прошу прощения, синьор! Я не сразу понял. Мы, чей долг наблюдать за этими притонами коррупции, обязаны помогать друг другу, не так ли? Я был бы весьма рад, если бы вы замолвили за меня словечко моим начальникам – разумеется, в Риме.
   – Само собой, не здесь.
   – Да, да – не здесь. Здесь одни негодяи. Входите, входите. На улице сейчас холодно.
   «Мигуэль Кристобаль» должен был отойти в пять утра. Капитан, по имени Алиандро, находился в ходовой рубке «Кристобаля» вот уже двенадцать лет и, как утверждают, знал все острова и мели западного Средиземноморья.
   Еще два сухогруза были зарегистрированы в Италии. Охрана этих причалов оказалась более доброжелательной и вполне готовой к сотрудничеству. Стражники охотно ответили на вопросы, которые задавал столь странно говорящий по-итальянски иностранец. Интересовавшие его сведения можно было узнать из любой газеты в рубрике «Портовая информация – Чивитавеккия». Вырванные из газеты, эти листы обычно крепились к стенам многочисленных кафе, жавшихся поближе к докам, и служили незаменимым подспорьем напившимся матросам, которые забывали время отхода.
   Сухогруз «Остров Эльба» отходил в пять тридцать, а «Санта-Тереза» – чуть позже, в пять пятьдесят утра.
   Хейвелок поспешно отошел от ворот третьего пирса и взглянул на часы. Восемь минут пятого. В его распоряжении крайне мало времени.
   Дженна! Где же ты?!
   Неожиданно ударил колокол. Резкий вибрирующий звук должен был заглушить крики людей и шум машин на причале. Хейвелок обернулся в тревоге. Охранник вошел в застекленную будку, служившую сторожкой, и поднял телефонную трубку. Видимо, кто-то на другом конце провода отдавал приказы, подлежащие неукоснительному выполнению, потому что охранник, слушая, все время кивал головой.
   Телефоны и часовые на пропускных пунктах для Майкла всегда служили источником беспокойства. И сейчас он просто не знал, что делать: оставаться на месте или скрыться. Его сомнения разрешились мгновенно. Охранник повесил трубку, высунул голову из дверей и закричал:
   – Эй! Хотите узнать еще кое-что об этом вонючем корыте? «Тереза» не уходит. И не отойдет до тех пор, покуда сюда не прибудут из Турина шесть потерявшихся грузовиков. А это не раньше чем через восемь часов. Профсоюзы, я вам скажу, заставят этих гадов раскошелиться! Ну и надерется же к тому времени команда! Все они – дерьмо!
   О «Терезе», по крайней мере в ближайшее время, можно не беспокоиться. Все внимание теперь надо сконцентрировать на «Эльбе» и «Кристобале», а на это остаются считаные минуты. Надо действовать решительно. На всякие тонкости, поиски лучших ходов – на то, чтобы двигаться по кругу, добывая информацию с оглядкой, у избранных людей, времени нет. Придется пустить в ход деньги, а если потребуется, и силу.
   Хейвелок подошел ко второму причалу, где отшвартовался «Остров Эльба». Усталому охраннику он сказал, что хотел бы поговорить с членами экипажа, которые в данный момент находятся на берегу, дожидаясь отплытия судна. Не мог бы уважаемый страж – последовало рукопожатие, и в ладонь государственного служащего перекочевало несколько тысяч лир – не мог бы уважаемый страж назвать те кафе, которые облюбовала команда «Эльбы»?
   – Они все держатся друг друга, синьор. На тот случай, если завяжется драка, матросы хотят, чтобы рядом были свои, пусть даже те, которых они ненавидят, находясь на борту. Посмотрите в «Тритоне» или в «Морской карете». Виски дешевле в первом, но зато от жратвы блевать хочется. Так что лучше всего загляните сначала в «Карету».
   Настроенный когда-то враждебно охранник «Кристобаля» был теперь само дружелюбие. Он страстно желал помочь.
   – На виа Маджио есть кафе. Говорят, там из рук в руки переходят всякие подозрительные вещицы.
   – И там я смогу найти людей с «Кристобаля»?
   – Кое-кого сможете. Португальцы не очень-то общительны. Им никто не доверяет. Это, конечно, не относится к вам, синьор! Я имею в виду отбросы моря. Ни в коем случае не вас, да простит меня господь!
   – Как называется кафе?
   – «Тритон».
   Потребовалось менее десяти минут на то, чтобы разделаться с «Тритоном». Майкл прошел через тяжелые двери под грубо выполненным барельефом с изображением какого-то голого существа – получеловека, полурыбы – и оказался в хрипящем убожестве припортового бара. Одни сидели за столиками и что-то горланили, другие бесцельно слонялись по залу, а некоторые – и таких было немало – расслабленно лежали на столах, положив голову на согнутые руки в лужах алкоголя.
   Хейвелок отыскал глазами самого пожилого бармена и обратился к нему:
   – Здесь есть кто-нибудь с «Кристобаля»?
   – С португальца?
   – Да.
   – Несколько человек… вон там, мне кажется.
   Майкл рассмотрел сквозь дым и снующие туда-сюда фигуры столик в отдаленном конце зала, где сидело четверо.
   – А как насчет матросов с «Эльбы»? – спросил он, повернувшись к бармену.
   – Дерьмо! – в сердцах ответил тот. – Свиньи! Пусть только заявятся, я выкину их вон! Скоты!
   – Да, видимо, они настоящее сокровище, – заметил Хейвелок, оглядывая клиентуру «Тритона». У Майкла кадык задрожал, когда он представил себе Дженну среди этих типов.
   – Если хотите познакомиться с командой «Эльбы» – отправляйтесь в «Пингвин», его владельцам на все плевать.
   Майкл достала банкноту в 10 000 лир, положил на стойку перед барменом и спросил:
   – Вы говорите по-португальски, так, чтобы вас смогли понять?
   – Если хочешь заработать здесь на жизнь, надо уметь объясняться по крайней мере на полудюжине разных языков. – Бармен опустил деньги в карман фартука и добавил: – Вне всякого сомнения, они говорят по-итальянски, и боюсь, что лучше вас, синьор. Давайте лучше говорить по-английски. Так что вы от меня хотите?
   – Вон там я вижу свободный столик. – Майкл кивком головы указал на дальний угол кафе. Сменив итальянский на английский, он испытал огромное облегчение. – Сейчас я займу там место. Вы отправитесь к тем людям и скажете, что я хочу с ними поговорить. Пусть по одному подходят ко мне. Если заметите, что кто-то из них меня не понимает или делает вид, что не понимает, выступите в качестве переводчика.
   – Переводчика?
   – Да.
   – Хорошо.
   Один за другим четыре португальских моряка подошли к столу, не скрывая своего любопытства. Двое говорили по-итальянски, один – по-английски. И лишь единственный нуждался в услугах переводчика. Каждому из четырех Майкл говорил одно и то же.
   – Я ищу женщину. Ничего особенного, ничего серьезного. Просто сердечные дела. Очень вздорная баба. Ведь каждый из нас встречал таких, не так ли? Но сейчас она явно хватила через край, и я беспокоюсь как бы ей самой не стало плохо. Мне сказали, что у нее на «Кристобале» есть друг. Поэтому она могла появиться на пирсе, задавать вопросы, пытаться проникнуть на судно. Очень привлекательная женщина, среднего роста, блондинка. Одета скорее всего в плащ, на голове широкополая шляпа. Не заметили ли вы такую? Если припомните, в вашем кармане окажется значительно больше лир, чем сейчас.
   Каждый матрос, выслушав Майкла и получив пять тысяч лир, возвращался к своим товарищам. Каждому Хейвелок говорил:
   – Все, что вы мне сообщите, останется между нами. Если кто-то заинтересуется темой беседы, повторите то, что я говорю: я ищу сексуальной связи с мужчиной, но не хочу иметь дело с сукиными сынами, которые опасаются оставить свои документы на время сеанса в регистратуре отеля.
   Когда отошел третий моряк, бармен уверенно заявил:
   – Этот малый всегда готов оставить документы в отеле.
   – Ну, значит, он вовсе не мой тип.
   – Это хорошо.
   – Все равно – благодарю за информацию.
   – Не стоит благодарности.
   Ничего. Похожей женщины не видели и о ней не слыхали у пирса, где был отшвартован «Кристобаль». Четыре португальских матроса вернулись к своей выпивке.
   Хейвелок еще раз поблагодарил мало что понимающего бармена и, сунув еще одну банкноту в карман его фартука, спросил:
   – Как пройти в «Пингвин»?
   – Хотите увидеть людей с «Эльбы»?
   – Именно.
   – Я пойду с вами, – сказал бармен, снимая фартук и перекладывая деньги в карман брюк.
   – Зачем?
   – Похоже, вы порядочный человек. Порядочный, но глупый. Вы ввалитесь в «Пингвин», начнете задавать вопросы и раздавать деньги. Попадется один-единственный матрос с длинным ножом – и вам достаточно.
   – Я способен постоять за себя.
   – Вы не просто глупый, вы очень глупый. Я хозяин «Тритона», и меня очень уважают в «Пингвине». Со мной вы будете в большей безопасности. Вы слишком торопитесь расшвыривать деньги.
   – Я просто спешу.
   – Тогда поторопимся! Здесь теперь очень скверно по утрам, синьор. Не то что в прошлые времена, когда люди довольствовались тем, что им давали. Теперь им хочется отхватить все. Вы это сразу почувствуете. Негодяям бывает комфортно, лишь когда они упьются до потери сознания. Пошли!
   Кафе, расположившееся на расстоянии пяти кварталов от «Тритона», возродило в памяти ту жизнь, с которой Майкл, казалось бы, уже покончил. Ему не раз приходилось бывать в подобных местах. Именно в помойке человек забывает себя. Если в «Тритоне» собирался мусор человечества, то в «Пингвине» первоклассной клиентурой считались самые грязные отбросы общества. Клубы табачного дыма были здесь еще гуще, шум – еще громче. Посетители не бродили, пошатываясь, а просто спотыкались, цепляясь ногами за все предметы, а то и просто так, исполненные жестокости. Эти нелюди находили удовольствие в том, чтобы унизить того, кто послабее, кого они считали недостаточно храбрым.
   Это единственное, на что эти подонки были способны. Они непрерывно боролись с призраками, порожденными тайными ужасами, гнездившимися в их душах.
   Владельца «Тритона» с готовностью приветствовал его коллега. Внешним видом хозяин «Пингвина» ничем не отличался от своего заведения. Беззубый, с покрытыми густой шерстью руками, похожими на два окорока. Ростом он был пониже владельца «Тритона», но силой мог сравниться с диким кабаном, готовым при малейшем поводе взорваться яростью.
   Короткие приветствия, которыми обменялись владельцы кафе, были простой данью вежливости, но в тоне хозяина «Пингвина», как и говорил человек из «Тритона», слышались нотки почтения. Все удалось устроить без особых трудов, не вдаваясь в подробности.
   – Американец ищет женщину. Это их дело, и нас оно не касается, – сказал владелец «Тритона». – Вполне вероятно, что она намерена отплыть на «Эльбе», и кто-то из здешней рвани знает об этом или видел ее. Американец готов заплатить.
   – Тогда ему лучше поторопиться, – ответил угрюмый кабан. – «Духи» примерно с час тому назад ушли, думаю, что они уже ссут кровью у своих котлов. С минуты на минуту должен явиться второй помощник и увести палубную банду.
   – Сколько их осталось?
   – Восемь, может быть, десять. Я лиры считаю, а не морды.
   – Пусть один из ваших людей незаметно обойдет столики и поспрашивает, а когда найдет всех – скажет мне. Освободите столик для моего гостя. Я буду подводить их по одному.
   Матросы с «Эльбы», в различной степени ступора, неохотно подтягивались к столику, усаживались и выслушивали Хейвелока, итальянский которого заметно улучшался по мере того, как повторялись вопросы. Майкл внимательно вглядывался в лицо каждого, в его глаза, изучая реакцию, стараясь уловить намек на понимание и не пропустить движение зрачков, указывающее на ложь. У шестого матроса неожиданно дернулись губы, в голосе проскользнуло напряжение, не связанное с парами алкоголя, а в мутных глазах мелькнуло инстинктивное желание побыстрее прекратить разговор. Этот человек наверняка что-то знал.
   – Вы видели ее, не так ли? – произнес по-английски Майкл, теряя над собой контроль.
   – По-итальянски, пожалуйста, – вмешался владелец «Тритона».
   – Прошу прощения. – Хейвелок по-итальянски повторил свой вопрос, звучавший скорее как обвинение.
   Моряк ответил пожатием плеч и, переменив позу, хотел было встать. Майкл мгновенно вытянул руку и крепко сжал запястье матроса. Последовала злобная реакция. Покрытые склеротическими жилками глаза еще сильнее налились кровью, губы приоткрылись, как у хищного пса, обнажив ощерившиеся, покрытые желтыми никотиновыми пятнами неровные зубы. Нет сомнения, сейчас он поднимется и, пьяно пошатнувшись, ринется в атаку.
   – Успокойся! – приказал владелец «Тритона» и быстро, не глядя на Хейвелока, заговорил по-английски: – Покажите ему деньги! Скорее! Эта свинья схватит вас за горло, и вся свора, как по сигналу, бросится на нас. Нам ничего не удастся узнать. Вы правы. Он видел ее.
   Хейвелок отпустил руку моряка и извлек из кармана толстую пачку удивительно маленьких по размеру банкнот. Он отделил две бумажки и положил перед матросом на стол. Сорок тысяч лир. Дневной заработок в море.
   – Как видите, – начал он по-итальянски, – это у меня не последние деньги. Вы их получите, но только по моей воле. Взять лиры просто так вы не сможете. С другой стороны, вы вправе уйти, ничего не сказав. – Майкл откинулся на спинку стула, враждебно глядя на моряка. – Но у меня есть возможность причинить вам серьезные неприятности, и я намерен это сделать.
   – Каким образом? – Матрос был вне себя от злости. Его взгляд метался между Хейвелоком и владельцем «Тритона». Последний сидел неподвижно, но напряженная поза показывала, что в тактике Майкла он усматривает опасность.
   – Каким образом? – Майкл наклонился вперед и придвинул к себе две банкноты, словно две карты при игре в банкира. – Я поднимусь на «Эльбу», отыщу там капитана. Ему не понравится то, что я скажу о вас.
   – Che cosa?[11] Что… Что вы сможете сказать обо мне такого, чтобы капитан захотел слушать? – Моряк неожиданно заговорил по-английски.
   Затем повернулся к хозяину «Тритона».
   – Может быть, эта свинья уже держит тебя за горло, старик? Тогда я отлично сам справлюсь и с тобой, и с этим богатым americano. Помощи мне не нужно. – Матрос расстегнул «молнию» на своей куртке из грубого сукна. Из ножен, прикрепленных к поясному ремню, торчала рукоятка ножа. Под влиянием выпитого виски голова моряка дернулась. Еще мгновение, и он переступит тончайшую линию… завяжется схватка.
   Совершенно неожиданно Хейвелок откинулся на спинку стула и весело рассмеялся. Причем совершенно искренне. Без всякого намека на враждебность, без малейшего вызова. Это сбило моряка с толку.
   – Bene, – произнес Майкл, отделив от пачки еще две пятитысячные бумажки. – Я всего лишь хотел убедиться, как обстоят у вас дела с характером, приятель. Теперь вижу, что вы крепкий орешек. Отлично! Слабак не понимает того, что видит. Из страха или из жадности, когда перед ним куча денег, начинает что-то выдумывать. – Хейвелок снова стиснул запястье моряка, заставив того открыть ладонь. Это был сильный, но дружелюбный захват. – Вот пятьдесят тысяч лир. – Майкл шлепнул бумажки в открытую ладонь. – У нас нет причин для ссоры. Так где же вы ее видели?
   Столь резкие перемены настроения окончательно обескуражили матроса. Ему очень не хотелось отказываться от схватки, но комбинация денег, дружелюбного смеха и захваченной руки вынудила его отступить.
   – Вы собираетесь… пойти к моему капитану? – спросил он, отведя взгляд.
   – С какой стати? Вы же сами мне только что сказали – наши дела его не касаются. Зачем втаскивать в них старика? Пусть он сам зарабатывает свои деньги. Итак, где вы ее видели?
   – На улице.
   – Блондинка, красивая… шляпа с большими полями! Где именно? С кем она была? Капитаном, помощником, каким-нибудь официальным лицом?
   – Не у «Эльбы». У торговца, который отшвартован рядом.
   – Там их всего два: «Кристобаль» и «Тереза». Так у какого из них?
   Моряк обвел глазами кафе. Его голова поникла, глаза не могли сфокусироваться на одной точке.
   – Она разговаривала с двумя мужчинами… один из них a capitano.
   – Какого судна?
   – A destra, – прошептал моряк, вытирая губы тыльной стороной руки.
   – Справа? – поспешно переспросил Майкл. – «Санта-Тереза»?
   Моряк потер подбородок и часто заморгал, он явно чего-то боялся. Его взгляд неожиданно зафиксировался на каком-то объекте слева от стола. Он пожал плечами и отодвинул стул, комкая в ладони деньги.
   – Не знаю. Ничего. Капитанская проститутка.
   – Итальянский сухогруз? «Санта-Тереза»? – не отставал Хейвелок.
   Моряк поднялся. Его лицо приобрело белый цвет.
   – Да… нет! Кажется, справа… а может, слева. – Теперь его взгляд был направлен в противоположный конец зала. Майкл незаметно покосился в ту же сторону. Три человека за столиком у стены внимательно наблюдали за матросом с «Эльбы».
   – Il capitano. Un marinaio superiore! Il migliore![12] – хрипло выкрикнул моряк. – Больше я ничего не знаю, синьор! – Он, пошатываясь, направился к дверям, проталкиваясь через толпу, сгрудившуюся у стойки бара.
   – Вы вели опасную игру, – заметил хозяин «Тритона». – Все могло повернуться и по-другому.
   – Когда имеешь дело с мулом – пьяным или трезвым, не важно, – ничто не действует лучше кнута и пряника, – сказал Хейвелок. Он все еще искоса поглядывал в сторону людей за столиком у стены, стараясь ни на секунду не терять их из вида.
   – Все могло кончиться кровью и дыркой в вашем животе, и вам ничего не удалось бы узнать.
   – Но я все же кое-что узнал.
   – Прямо скажем, немного. Судно справа, слева. Так какое же из них?
   – Сначала он сказал – справа.
   – Это как смотреть. Со стороны пирса или в противоположном направлении.
   – Очевидно, непосредственно с того места, которое он занимал. Значит, справа. «Санта-Тереза». Итак, она должна взойти на борт итальянца. У меня достаточно времени для того, чтобы найти ее, прежде чем она получит сигнал идти на судно. Женщина наверняка находится где-то в доках, в пределах досягаемости.
   – Я не уверен, – сказал владелец «Тритона», покачивая головой. – Наш мул заявил вполне определенно: капитан был «un marinaio superiore». «Il migliore». Что значит – самый лучший, великий моряк. Капитан же «Терезы» – усталый, битый жизнью торговец. Он никогда не ходит дальше Марселя.
   – Что за люди расположились за столиком у стены? – спросил Майкл. Его голос был едва слышен за гвалтом зала. – Не поворачивайте голову, просто скосите глаза. Кто они?
   – Я не знаю их имен.
   – Так все же, кто они?
   – Итальянцы, – произнес хозяин «Тритона» упавшим голосом.
   – Итак, «Санта-Тереза», – сказал Хейвелок, отсчитав несколько банкнот и спрятав пачку в карман. – Вы мне очень помогли, – продолжил он, – вот это – хозяину «Пингвина», а остальное – вам.
   – Grazie.
   – Prego.
   – Я провожу вас до конца улицы, ведущей к порту. Мне все же не очень нравится ваша идея. Мы не знаем, говорила она с капитаном «Терезы» или с кем-то другим. Что-то здесь не сходится.
   – Теория вероятности утверждает противное. Это «Тереза». Пошли.
   Узкая улочка казалась очень тихой после громогласного рева кафе. Ничем не прикрытые электрические лампы над дверями домов слабо светились в ореоле тумана, а отполированные столетиями булыжники мостовой скрадывали звук шагов. Впереди, не очень далеко, в сиянии фонарей вдоль линии причалов бежало шоссе. Боковая улица, по которой они шли, из-за темноты казалась туннелем. Хейвелок напрягал слух и зрение, стараясь не пропустить таящейся в тени опасности.
   – Тихо! – прошептал итальянец. – Кто-то прячется в нише дверей слева. Вы вооружены?
   – Нет. У меня просто не было времени…
   – Тогда – быстро! – Владелец «Тритона» неожиданно бросился бежать. Он промчался мимо подъезда, из тени которого возникла фигура человека с вытянутыми вперед руками. Он явно пытался перехватить бегущего. Но в руках у него не было ни револьвера, ни ножа и вообще никакого оружия.
   Хейвелок несколькими огромными скачками приблизился к противнику, но, чуть не дойдя до него, повернулся и нырнул в тень домов на противоположной стороне улицы. Человек бросился за ним. Майкл еще раз развернулся, и его правая нога врезалась в пах врага. Захватив лацканы пиджака противника и удерживая его в вертикальном положении, Хейвелок развернулся в третий раз и с силой воткнул лицо неизвестного в стену дома. Человек упал. Хейвелок нырнул следом, придавил левым коленом живот поверженного врага, а правой рукой, как клешней, вцепился в лицо, нажав пальцами на глаза.
   – Deterse! Favor! Se Deus quizer! – прохрипел человек, схватившись за живот.
   Майкл ничего не понял, кроме того, что говорил он по-португальски, это был человек из экипажа «Кристобаля». Майкл поднял его и прижал к едва освещенной стене, сразу узнав того самого матроса, который за столом в «Тритоне», произнес несколько слов по-английски.
   – Если ты собирался совершить ограбление, приятель, то это была попытка с негодными средствами.
   – Нет, синьор. Я хотел всего лишь поговорить, но без свидетелей. Вы мне заплатите, и я вам много расскажу. Только бы меня не увидели вместе с вами.
   – Говори!
   – Заплатите!
   Хейвелок предплечьем придавил горло моряка, прижав его затылком к мостовой, запустил свободную руку в карман и извлек деньги. Упершись коленом в грудь матроса и освободив таким образом вторую руку, он вытянул из пачки две бумажки.
   – Теперь говори!
   – Мои слова стоят больше. Значительно больше. Вы сами увидите это, синьор.
   – Если соврешь, я и эти заберу назад. Тридцать тысяч, не больше. Продолжай!
   – Женщина поднимется на борт «Кристобаля» за семь минут до отхода. Все уже договорено. Она появится из восточных дверей пакгауза. Сейчас ее охраняют, вам до нее не добраться. Но потом ей придется прошагать сорок метров от склада до трапа.
   Майкл отпустил матроса и, добавив к трем зажатым в ладони моряка бумажкам еще одну, скомандовал:
   – Убирайся, я тебя не видел.
   – Поклянитесь, что никому не скажете, синьор, – умоляюще выдавил моряк, едва держась на ногах.
   – Клянусь. А теперь проваливай!
   В конце улицы вдруг послышались голоса, и из полосы света возникли люди.
   – Americano! Americano! – раздался призыв хозяина «Тритона», он возвратился с подмогой. Португалец попытался скрыться, но прибывшие на помощь скрутили матроса.
   – Отпустите его! Отпустите немедленно! – проревел Хейвелок. – Все в порядке!
   Через минуту он уже объяснял своему приятелю – хозяину «Тритона»:
   – Это не «Тереза», а «Кристобаль».
   – А, так вот, значит, что не сходилось! – воскликнул итальянец. – Опытный капитан. Великий моряк. Ответ был почти в наших руках, но я прошел мимо него. Алиандро. Хуан Алиандро. Лучший капитан на всем Средиземном море. Он может провести свое судно у самого опасного побережья, разгрузиться, несмотря на скалы и мели, там, где пожелает и где нет лишних глаз. Вы нашли свою женщину, синьор.
* * *
   Он скорчился в тени портального крана. Конструкция механизма открывала ему линию обзора в обе стороны, позволяя в то же время самому оставаться незамеченным. Весь груз уже был укрыт в трюмах, группы докеров, сквернословя, разбредались по близлежащим кабакам. Грузчики поодиночке перебегали через шоссе и скрывались в темных боковых улочках. На пирсе оставалось всего четыре человека – команда, обеспечивающая отход судна. Эти люди были едва заметны. Они замерли неподвижно рядом с огромными кнехтами[13], по два человека у кормовых и носовых швартовых.
   Ярдах в ста позади него находились ворота. Раболепный охранник сидел в своей застекленной будке, он казался сероватым силуэтом в клубах предрассветного тумана. Слева и чуть впереди, футах в восьмидесяти от крана, если смотреть по диагонали, находился потертый, побитый многими ветрами трап, ведущий на бак «Кристобаля». Трап был последним звеном, связывающим судно с берегом. Его уберут за несколько секунд до того, как мощные перлини[14] будут сброшены с кнехтов, отпуская гиганта в открытое море.
   Справа, не больше чем в шестидесяти футах от крана, Хейвелок увидел дверь, ведущую в контору портового пакгауза. Она была заперта, огни в здании потушены. За этой дверью находилась Дженна Каррас, женщина, чью любовь предали. И она сама вместе с другими принимала участие в этом предательстве. Никто не сможет объяснить Хейвелоку причины этого. Только она сама.
   Ей придется преодолеть чуть больше ста сорока футов для того, чтобы исчезнуть. Исчезнуть вновь. Но на сей раз не в смерти, а в тайне.
   Майкл взглянул на часы. Четыре пятьдесят две, и секундная стрелка заканчивает обегать очередной круг – семь минут до того, как «Кристобаль» издаст басовитый сигнал, за которым последуют более высокие резкие свистки, предупреждающие все суда о том, что гигант покидает безопасную гавань. Таковы требования ныне действующих морских законов. Наверху, на палубе, ближе к середине судна беспорядочно двигались несколько человек. Их путь можно было проследить по огонькам сигарет. Заняты были лишь те матросы, что стояли у лебедок, убирающих швартовы, и те, кто готовился к подъему трапа. Всем другим оставалось лишь курить, пить кофе и надеяться, что их мозги прояснятся после перепоя без чрезмерной головной боли. Из утробы могучего корпуса доносился приглушенный рев турбин. Все говорило о том, что скоро раздастся команда, и гигантские лопасти винтов начнут неторопливо вращаться. Темные, покрытые масляными пятнами волны лениво накатывались на корму «Кристобаля».
   Дверь пакгауза открылась. Сердце у Хейвелока неудержимо забилось, разрывая грудь, боль в глазах казалась невыносимой. Ничего, он выдержит, осталось всего несколько секунд. Как только Дженна достигнет середины пирса и окажется в поле зрения охранника, который в случае необходимости сможет поднять тревогу, он перехватит ее. Только в этот момент, ни секундой раньше.
   Вот она уже там. Пора!
   Майкл выскочил из своего укрытия и помчался вперед, даже не пытаясь приглушить шум шагов. Только бы успеть!
   – Дженна! Ради всего святого! Дженна!
   Он схватил ее за плечи. Женщина в ужасе обернулась.
   У Майкла перехватило дыхание. На него смотрела маска старухи. Не лицо, а отвратительная морда, обезображенная оспой рожа портовой шлюхи. Глаза этого создания должны были принадлежать не человеку, а грызуну, крысе. Большие темные дыры, обведенные дешевой тушью. Ярко-красные губы растрескались, выщербленные мелкие зубы были покрыты никотиновыми пятнами.
   – Кто вы? – выкрикнул Майкл, и это был вопль безумца. – Лгунья! Лгунья! Почему здесь ты?! А где она?! Лгунья!
   Его мозг наполнился туманом, но не туманом с моря. Это был туман, потоки которого сталкивались, переплетались, носились клубами, лишая его разума. Майкл увидел, как пальцы его превращаются в когтистую лапу. «Уничтожить крысу!», «Истребить самозванку!», «Убить! Убить!»
   До отдаленных уголков его потрясенного горным обвалом сознания донеслись какие-то иные выкрики, иные вопли, иные команды. Он ничего не понимал. Исчезли начало и конец, оставалась лишь дикая ревущая ярость.
   Он чувствовал удары, но не ощущал боли. Вокруг него были люди. Затем он очутился под ними. Его молотили кулаки и тяжелые ботинки.
   Затем пришла тьма. Наступило безмолвие.
   Из окна второго этажа пакгауза над пирсом за происходившим наблюдала женщина. Она тяжело дышала, прижав пальцы к губам. Из карих глаз по щекам катились слезы. Дженна Каррас машинально отняла руку от лица и прижала ладонь к светлым волосам на виске, выбившимся из-под широких полей шляпы.
   – Почему ты так поступил, Михаил? – прошептала она. – Почему хочешь меня убить?

Глава 6

   Он открыл глаза. Вокруг него витал тошнотворный дух дешевого виски, шея и грудь были мокры, рубашка, пиджак и брюки насквозь пропитались алкоголем. Перед его взором лежала темнота – все оттенки от серого до черного. Лишь в отдельных местах ее протыкали светлые танцующие точки далеких фонарей, за которыми была еще более глухая тьма. Все тело ныло, но в основном боль сконцентрировалась в животе и растекалась оттуда в шею и голову. Ему казалось, что голова распухла и онемела. Его избили до потери сознания и отволокли к правому дальнему краю пирса, за пакгауз, где и оставили валяться, пока он не придет в себя. Или, скорее всего, с таким расчетом, что после побоев он не сориентируется и свалится в воду навстречу верной гибели.
   Однако его не убили сразу, и это о чем-то говорило. Медленно, очень медленно он дотянулся правой рукой до левого запястья – часы оказались на месте. С трудом вытянув ноги, он залез в карман, деньги были целы. Итак, его не ограбили, это уже говорило о многом.
   В течение вечера ему пришлось переговорить с десятками людей, а свидетелей этих странных бесед было и того больше. Все эти обитатели порта невольно оказались его спасителями. Убийство остается убийством. И что бы ни говорил хозяин «Тритона», «тихий нож» так просто не уйдет, обязательно начнется расследование. Не пройдет незамеченным нападение и ограбление, если его жертвой оказался богатый иностранец. Никто не хочет, чтобы на пирсах задавали чересчур много вопросов. Поэтому чьи-то холодные головы распорядились бросить его на пирсе в том виде, в котором он оказался. Это, в свою очередь, означало, что выполнялись распоряжения, поступившие откуда-то сверху. Иначе Майкл чего-нибудь да недосчитался бы – в лучшем случае часов или нескольких тысяч лир – порт есть порт.
   Но ничего не взяли. А это говорило о том, что любопытный и вдрызг пьяный богатый иностранец в припадке слепой ярости напал на проходившую по причалу светловолосую портовую проститутку. Находящиеся поблизости мужчины пришли ей на помощь, и никаких расследований не предвидится, раз собственность богатого американца в целости и сохранности, чего нельзя сказать о нем самом.
   Все подстроено. Профессионально организованная ловушка, охотники поставили капкан и взвели его пружину. Все события ночи и утра развивались по написанному ими сценарию! Он перекатился чуть влево. Линия горизонта на юго-востоке полыхала заревом еще невидимого солнца. Наступил рассвет. «Кристобаль» был одним из десятков крошечных силуэтов далеко-далеко в море.
   Хейвелок медленно приподнялся на колени, с трудом отжавшись руками от влажной поверхности пирса. Оказавшись на ногах, он повернулся – вновь крайне медленно – и ощупал себя. Каждое прикосновение вызывало боль. Майкл проверил колени и лодыжки, повел плечами, откинул назад голову, прогнулся. Переломов не оказалось, отдельные детали остались целыми, хотя вся машина была настолько помята, что Майкл не знал, способна ли она повиноваться быстрым командам. Оставалась, правда, слабая надежда, что команды отдавать не придется.
   Охранник. Являлся ли этот честолюбивый государственный служащий частью разыгранного действа? Не получил ли он указания встретить иностранца вначале враждебно, чтобы затем сменить враждебность на подобострастие и тем самым потуже затянуть петлю? Это был хороший ход, и его следовало предвидеть. Ведь два других охранника не создали ему никаких трудностей. Они весьма охотно удовлетворили его любопытство, а тот, что был у пирса «Терезы», даже сообщил, что отход «Терезы» откладывается.
   А как хозяин «Тритона»? Матрос с «Кристобаля» в темной узкой улочке? Участвовали ли они в заговоре? Не привела ли цепь случайных совпадений, возникавших, однако, в соответствии с какой-то внутренней неумолимой логикой, к ожидавшим на пирсе гориллам? Но каким образом они могли там оказаться? Всего четыре часа тому назад Чивитавеккия была забытой богом точкой на карте, которая не имела для Хейвелока абсолютно никакого значения. У него не было ни малейшей причины отправиться в Чивитавеккия, никто заранее не мог предупредить о его появлении здесь. И все же это случилось. Не стоит задаваться вопросом, каким образом и почему. Факт остается фактом. И без того накопилось чересчур много вещей, выходящих за пределы понимания. В раскинувшейся перед ним мозаике не хватало стольких элементов, что это буквально сводило с ума.
   «Неясность нашей с вами профессии – сигнал опасности». Петр Ростов. Афины.
   В предрассветном тумане ему подсунули подсадную утку, чтобы выманить его из укрытия и принудить к действию. Но почему? Какого действия от него ожидали? Он и без того всем сообщал о своих намерениях. Так что же они хотели прояснить, что узнать? Может быть, она хотела его убить? И вся операция на Коста-Брава была проведена именно с этой целью?
   Дженна, зачем ты это делаешь? Что с тобой произошло? Что с нами произошло?
   Майкл двинулся неуверенной походкой, ежесекундно останавливаясь для того, чтобы восстановить равновесие и дать отдых ногам. Дотащившись до пакгауза, он проковылял вдоль стены, черных проемов окон и широких въездных ворот до угла здания. Далее перед ним открывался безлюдный пирс. Яркие лампы портовых фонарей заливали его потоком света, в котором причудливо клубился утренний морской туман. Хейвелок осторожно выглянул из-за угла и до боли в глазах принялся вглядываться в застекленную сторожевую будку. Как и раньше, фигура за окном была трудноразличима, но охранник определенно находился внутри. Майкл отчетливо видел неподвижный огонек его сигареты.
   Огонек двинулся вправо. Охранник открыл дверь будки. К нему сквозь туман направлялся человек среднего роста в пальто и шляпе. Поля шляпы были загнуты так, как их загибают щеголи с виа Винито. Его одежда явно не вязалась с обстановкой порта, она была бы уместна лишь на городских улицах. Человек подошел к сторожке, остановился у дверей и вступил в разговор с охранником. Они оба повернулись и принялись вглядываться в тот конец пирса, где только что находился Майкл. Охранник жестикулировал, указывая руками в сторону пакгауза. Майкл понял, что речь идет о нем. Мужчина кивнул, повернулся и поднял вверх обе руки. Через мгновение, повинуясь его приказу, появились двое – крупные, массивные, чья одежда гораздо больше соответствовала портовой обстановке, и направились к пакгаузу.
   Хейвелок поспешно убрал голову. Теперь к физической боли примешивалось горькое осознание бесполезности всех предпринятых им действий, чувство собственного бессилия. Он ничего не сможет противопоставить этим двум – безоружный и едва шевеливший руками и ногами.
   Где же Дженна? Поднялась на борт «Кристобаля», после того как сработал отвлекающий маневр? Это казалось вполне естественным. Но так ли обстояло дело в действительности? Возня на пирсе неизбежно должна была привлечь внимание к судну и вызвать интерес со стороны честолюбивых или чем-то недовольных представителей власти. «Кристобаль» тоже послужил в качестве приманки. На самом деле Дженна ушла на другом судне!
   Майкл оторвался от стены и захромал к краю причала. Протер глаза, пытаясь хоть что-то рассмотреть за наплывшими клочьями густого тумана. От резкой боли в животе он судорожно глотнул воздуха. «Эльба» ушла. Его заманили на другой пирс и обездвижили. За это время Дженна, видимо, успела подняться на борт судна. Интересно, такой ли классный мореход шкипер «Эльбы», как капитан «Кристобаля»? Сумеет ли он подвести свое громоздкое судно достаточно близко к неохраняемому побережью и выгрузить на крошечной шлюпке контрабандный груз? Захочет ли сделать это?
   Ответ знал лишь один человек, человек в пальто и шляпе с загнутыми полями, человек в одежде, которую не носят те, кому приходится водить автопогрузчик или стоять у лебедки, – человек, который умеет одно: продавать и покупать. Этот человек должен знать все, потому что именно он обеспечивал отправку Дженны.
   Хейвелок добрел обратно до угла пакгауза. Необходимо во что бы то ни стало добраться до этого типа в шляпе и изыскать способ для нейтрализации двух приближавшихся горилл.
   Будь у него оружие, хоть какое-нибудь… Он огляделся. Темнота начала понемногу отступать. Ничего. Ни доски, ни планки от сломанного ящика.
   Вода. Все не так просто, но он справится. Надо незамеченным доковылять до края пирса, они подумают, что он в беспамятстве свалился в воду. Сколько секунд в его распоряжении? Он выглянул из-за угла в море света, готовый оттолкнуться от стены и побежать.
   Но те двое уже не двигались по направлению к нему, а неподвижно замерли неподалеку от въезда на пирс. Почему? Почему его оставили в покое, даже не пытаются установить, в каком он состоянии?
   Неожиданно с одного из причалов сквозь густой туман донесся бьющий по барабанным перепонкам вопль корабельной сирены. Затем второй, за которым последовал низкий, продолжительный гудок, отозвавшийся вибрацией по всему порту. Это была «Санта-Тереза». Вот он единственный верный ответ! Двое были вызваны вовсе не для того, чтобы продолжать избиение, а всего лишь с целью не пропустить его на первый причал. Отход «Терезы» вовсе не откладывался, сообщение об этом явилось частью общего плана. Она уходила точно по расписанию с Дженной на борту. Пока бежала стрелка судового хронометра, у человека в пальто оставалась одна задача: удерживать охотника на одном месте, подальше от дичи.
   Хейвелок яростно внушал себе: надо сделать все, чтобы пробиться на тот причал, предотвратить отход. Как только канаты будут сброшены с причальных тумб, он уже ничего не сможет сделать. У него не останется ни малейшей возможности вернуть Дженну. Она может раствориться в десятках стран, в сотнях городов… для него больше ничего не останется. Без нее он не захочет жить.
   Что же означают эти оглушительные сигналы? Сколько времени в его распоряжении? Все это Майкл представлял себе весьма приблизительно. Через несколько секунд после двух высоких гудков блондинка выскользнула из тени пакгауза. Семь минут. Означает ли низкий гудок оставшееся до отплытия время? Он лихорадочно рылся в памяти, припоминая те многочисленные операции, которые приводили его в портовые города.
   Он припомнил или полагал, что припомнил: два высоких гудка предназначались судам, находившимся в отдалении, низкий вибрирующий – тем, что рядом. Основное правило, применяемое как в море, так и в порту. Пока его избивали, длинные низкие гудки смешивались с его собственными криками ярости и боли. Низкие гудки следуют непосредственно после вопля сирен и являются прелюдией к немедленному отправлению. Итак, семь минут… минус одна, скорее всего две, а возможно, и все три.
   В его распоряжении какие-то минуты. Шесть, пять… четыре, никак не больше. Причал, у которого отшвартована «Тереза», всего в нескольких сотнях ярдов от того места, где он сейчас стоит. Чтобы преодолеть это расстояние, в его состоянии потребуется не меньше двух минут, да и то лишь в том случае, если он сумеет миновать двух типов в куртках, цель которых – его задержать. Итак, четыре минуты – максимум, две – минимум. Боже! Каким образом? Он еще раз огляделся, пытаясь изо всех сил не поддаваться панике и прекрасно понимая, как с каждой секундой уменьшаются шансы на успех.
   В десяти ярдах от себя, между двух кнехтов, он увидел массивный предмет, на который не обратил внимания раньше, приняв его за прочно закрепленное портовое оборудование. Теперь Хейвелок рассмотрел его внимательнее. Это была металлическая бочка, обыкновенная бочка, вне сомнения продырявленная после многочисленных погрузок и разгрузок. Сейчас ее использовали в качестве урны для бумажных стаканчиков, тряпья и прочего мусора. Внимательно вглядевшись, он увидел такие же емкости и в других местах пирса. Хейвелок подбежал к бочке, качнул ее, та подалась. Тогда он положил бочку набок и покатил по направлению к стене. Время неумолимо бежало. Прошло тридцать, может быть, сорок секунд. В его распоряжении оставалось от полутора до трех с небольшим минут. То, что он намеревается предпринять, несомненно, шаг отчаяния… но других вариантов просто не существует. Он не проскочит мимо этих людей, если не сумеет выманить их на себя, если туман и сумрак раннего утра не станут его союзниками и противниками его врагов. Думать об охраннике и человеке в пальто уже некогда.
   Он скорчился в тени стены, вцепившись обеими руками в грязные, скользкие края бочки. Затем, набрав в легкие как можно больше воздуха, заорал что было силы, понимая, что его вопль пронесется через весь пустынный причал:
   – Soccorso! Presto![15]
   Майкл замолк и прислушался. Издалека до него долетел шум, крики, вопросы, распоряжения. Он вновь завопил:
   – Assistenza! Soccorso![16]
   Тишина.
   Затем топот бегущих ног. Ближе… еще ближе.
   Пора! Собравшись с силами, он навалился на бочку и резко толкнул ее. Раздался лязг металла, и бочка покатилась туда, где причал обрывался в воду.
   В полусумраке туманного утра два человека выскочили из-за угла пакгауза. Бочка, почти докатившаяся до края пирса, ударилась об один из кнехтов. О боже! Но вот от удара она развернулась и, нехотя продолжив движение, рухнула с причала. Всплеск воды там внизу был достаточно громок; бегущие на мгновение замерли, что-то проорали друг другу и кинулись к краю пирса.
   Пора!
   Хейвелок выпрямился и выбежал из спасительной тени. Его вытянутые вперед руки, напряженные плечи превратились в боевой таран. Усилием воли он заставил повиноваться непослушные ноги. Каждый шаг давался ему с болью, но тем не менее был рассчитан точно. Еще мгновение, и он вошел в контакт. Вначале – тот, что справа. Вытянутые руки Хейвелока сработали отлично. Не успел первый бандит долететь до воды, как плечо Майкла врезалось в спину второму.
   Оглушительный рев «Терезы» заглушил вопль барахтавшихся внизу в грязной воде порта людей. Майкл повернул влево и заковылял назад к углу пакгауза. Теперь ему предстояло выйти на безлюдный причал для встречи с таким услужливым прежде охранником и элегантно одетым господином. Отпущенное ему время неумолимо сокращалось. Прошла еще минута. По самой оптимистической оценке остается меньше трех.
   На подгибавшихся ногах Майкл выбежал на простор причала, где в море света плавали густые клубы тумана, сквозь которые виднелись темные силуэты неподвижных портовых механизмов. Голосом высоким, почти на грани истерики он закричал на ломаном итальянском:
   – Помогите мне! Помогите им! Это безумие! Я ранен! Два человека прибежали мне на помощь. Когда они приблизились, поднялась стрельба! Три выстрела! С соседнего причала. Они были едва слышны за гудком корабля, но я их расслышал. Стрельба! Быстрее! Они ранены. Один, кажется, убит! Ради всего святого, молю – поторопитесь!
   Два человека у сторожки вступили в беспорядочный диалог. Шатаясь и спотыкаясь, Хейвелок приближался к выходу с пирса. Он видел, как охранник достал свой автоматический пистолет. Это был другой охранник – старше, ниже и плотнее того, с которым пришлось иметь дело Майклу. Он весь пылал от негодования, чего нельзя было сказать о его собеседнике, подтянутом, загорелом мужчине лет тридцати пяти, со спокойным, вежливо холодным выражением лица. Он приказал охраннику разобраться, в чем дело, но тот орал в ответ, что не оставит своего поста даже и за двадцать тысяч лир. Caporegime может сам разбираться, что случилось с дерьмом в его подчинении, а он не трусливый bambino из доков. Саро мог купить несколько часов его отсутствия, но теперь все, баста!
   Ловушка! Шарада с самого начала.
   – Отправляйся сам, – проревел охранник.
   Изрыгнув проклятие, человек в щегольском пальто двинулся по направлению к пакгаузу. Он перешел на бег, но тут же резко притормозил и начал крайне осторожно продвигаться к углу здания.
   Охранник теперь стоял перед своей стеклянной будкой, направив револьвер прямо на Майкла.
   – Эй вы! Идите к ограде, – прокричал он по-итальянски. – Поднимите руки как можно выше и возьмитесь за сетку! Не оборачивайтесь! Не то прострелю вам череп!
   Осталось меньше двух минут. Если он хочет, чтобы его план сработал, следует действовать без промедления.
   – О боже! – вскрикнул Хейвелок, схватился за грудь и рухнул на влажное покрытие пирса.
   Охранник бросился к нему. Майкл лежал неподвижно на боку, согнув колени, – неживая масса в тумане бесконечно большого причала.
   – Встать! – скомандовал человек в униформе. – Подняться на ноги!
   Охранник наклонился и схватил Майкла за плечо. Тот рассчитывал именно на это движение. Он приподнялся, вцепился в револьвер над головой и одновременно захватил руку на плече, поднимаясь, резко повернулся по часовой стрелке. Охранник рухнул. Хейвелок придавил ему коленом горло. И в следующий момент с силой стукнул его рукояткой пистолета по голове. Тот потерял сознание. Хейвелок отволок стража в тень сторожки и побежал через открытую калитку, заталкивая оружие в карман пиджака. До него долетел звук долгого низкого гудка, за которым тут же последовало четыре высоких истерических свистка. «Тереза» была готова отвалить от места своей стоянки. В тот момент, когда Майкл выбежал на широкое шоссе, он почувствовал, как его охватывает тошнотворное ощущение безнадежности и бесполезности всех усилий. Ноги едва повиновались ему, ступни расслабленно шлепали по мостовой. Когда он добежал до причала «Терезы», охранник – тот же, что и раньше, – находился внутри сторожки. Он опять прижимал к уху телефонную трубку и кивал своей огромной головой, выслушивая очередную ложь.
   Ворота были открыты, но висевшая на них цепь предупреждала о том, что вход воспрещен. Хейвелок выхватил крюк из вделанного в стену кольца, и цепь, свернувшись змеей в воздухе, со звоном упала на землю.
   – Куда?! Нельзя!
   Майкл побежал – боль в ногах стала невыносимой – по длинному пирсу, через круглые озера света, мимо замерших машин к концу причала, где темнела огромная туша отходившего судна. Внезапно правая нога подвернулась, выставленные руки немного ослабили падение, но не до конца, правое плечо проехало по влажной поверхности причала. Обхватив ногу руками, он заставил себя подняться и продвигаться вперед сначала медленно, потом все быстрее, быстрее.
   Хватая на бегу воздух широко открытым ртом, он наконец достиг конца пирса. Все его поистине нечеловеческие усилия оказались совершенно бесполезными. Судно «Санта-Тереза» находилось уже в тридцати футах от причала. Гигантские перлини волочились по воде; матросы, работавшие у лебедки, поднимали их на борт, бросая взгляды на замершего в позе отчаяния человека на краю пирса.
   – Дженна! – закричал Майкл. – Дженна! Дженна!
   Он упал на влажное покрытие, его руки и ноги била неукротимая дрожь, грудь вздымалась в болезненных спазмах, голова, казалось, была расколота ударом топора. Он… все же… потерял ее. Крошечная лодчонка теперь может высадить ее в тысяче неохраняемых мест на побережье Средиземноморья. Она ушла. Единственный человек на земле, который был ему нужен, ушел навсегда. У него ничего не осталось, да и сам он превратился в ничто.
   До его ушей донеслись какие-то выкрики, затем послышался тяжелый топот бегущих ног. Этот топот он уже слышал раньше… топот других ног на другом причале… на причале, с которого уходил «Кристобаль».
   Там остался человек в пальто, приказавший своим людям напасть на Майкла. Они тоже бежали через озера света и клубы тумана. Только бы найти этого человека! Он сдерет всю загорелую шкуру с его морды, но доберется до истины. Тип в пальто скажет ему все.
   Хейвелок поднялся на ноги и поспешно захромал навстречу бегущему с пистолетом в руках охраннику.
   – Fermati! Mani in alto![17]
   – Un errore![18] – закричал в ответ Майкл, в его голосе одновременно звучали и агрессивные и извиняющиеся нотки – надо во что бы то ни стало миновать этого человека и не быть задержанным.
   Он достал из кармана несколько банкнот и держал перед собой так, чтобы они были хорошо заметны в свете фонарей.
   – Что я могу сказать? – продолжил он по-итальянски. – Я сделал ошибку, которая послужит вам на пользу, не так ли? Вы и я… мы уже оговаривали раньше. Помните? – Он вдавил деньги в ладонь охранника, одновременно дружески шлепнув его по плечу. – Бросьте, не обращайте внимания… Я же ваш друг. Во всем нашем деле нет ничего особенного, просто я стал немного беднее, а вы чуть-чуть богаче. И кроме того, я выпил немного больше, чем надо.
   – Я так и подумал, что это вы! – ворчливо произнес стражник, принимая и опуская в карман банкноты. Глаза его при этом бегали по сторонам. – Вы совсем свихнулись! Ведь я мог застрелить вас. И ради чего, спрашивается?
   – Вы сказали, что отход «Терезы» задерживается на несколько часов.
   – Так мне было заявлено! Они негодяи, все до единого. Сумасшедшие ублюдки! Сами не знают, что делают.
   – Зато я знаю точно, что они делают, – сквозь зубы процедил Майкл. – Ну я, пожалуй, пойду. Благодарю за помощь.
   И прежде чем раздосадованный страж успел произнести хоть слово, Хейвелок поспешно двинулся прочь, корчась от боли в груди и стараясь унять дрожь в ногах. Быстрее, быстрее, ради бога!
   Наконец Майкл добрался до той части ограды, за которой находился пирс, не столь давно оставленный «Кристобалем». Он с благодарностью сжал в кармане рукоятку пистолета. Охранник – все еще без сознания – по-прежнему лежал в тени своей сторожевой будки. Он не шевелился, и его не передвигали вот уже пять минут, может быть, шесть. Интересно, находится ли все еще на пирсе человек в пальто? Все говорило в пользу этого. Логика подсказывала, что, не увидев охранника в сторожке, он и если бы нашел, то попытался бы расспросить. В любом случае неподвижное тело было бы сдвинуто с места. Однако этого не произошло.
   Но с какой стати он так долго торчит на причале? Ответ на этот вопрос пришел неожиданно с моря, сквозь туман и ветер. Он услыхал крики, вопросы, за которыми следовали распоряжения и новые вопросы. Человек в пальто оставался на причале, потому что его гориллы вопили снизу из воды.
   Майкл стиснул зубы, пытаясь прогнать разрывающую голову боль. Он проскользнул вдоль боковой стены пакгауза, мимо двери, из которой вышла белокурая проститутка, к углу здания. Утро разгоралось все ярче, корпус корабля теперь не стоял на пути перед солнечными лучами. Далеко в море виднелось еще одно судно, идущее по направлению к гавани Чивитавеккия. Не исключено, что оно займет место, освобожденное «Кристобалем». Если так, то до прибытия докеров остается совсем мало времени. Надо действовать без промедления и эффективно. Но где уверенность, что он способен на это?
   Неохраняемый отрезок побережья. Неужели тот, кто сейчас находится всего в нескольких ярдах от Майкла, знает это место? Необходимо выяснить. Он сделает все, чтобы преодолеть проклятую слабость.
   Майкл вышел из-за угла, прикрывая револьвер полой пиджака. Он понимал, что не сможет пустить в ход оружие. Это уничтожило бы его единственный источник информации и, несомненно, привлекло бы внимание. Но угроза должна выглядеть правдивой, а ярость – безграничной. Он чувствовал, что вполне способен на такой блеф.
   Сквозь редеющий туман Майкл увидел, как человек в пальто, стоя на краю причала, возбужденно, но негромко дает инструкции копошащимся где-то внизу подручным. Он, по всей видимости, не хотел привлекать внимания докеров, которые могли находиться на соседнем пирсе. Ситуация не была лишена комизма. Насколько понимал Майкл, один из находившихся в воде, видимо, не умел плавать. Он судорожно вцепился в какой-то выступ и, несмотря на угрозы, не желал его отпустить. Инструктор сверху приказывал второму поддержать товарища, но тот отказывался, так как опасался быть утянутым под воду.
   – А теперь молчать! – коротко приказал Хейвелок по-итальянски. Команда была произнесена негромко, но точно и убедительно.
   Застигнутый врасплох итальянец вздрогнул, его рука нырнула под пальто.
   – Если я увижу оружие, – продолжал, приближаясь, Хейвелок, – то еще до того, как вы успеете его поднять, ваше мертвое тело будет плавать внизу. Отойдите от края… Ко мне… ближе… еще. Теперь налево к стене. Двигаться! Не останавливаться!
   Человек повиновался, говоря:
   – Я не убил вас, синьор, хотя мог. Надеюсь, вы это учли.
   – Бесспорно. И весьма вам благодарен.
   – У вас даже ничего не взяли. Вы имели возможность в этом убедиться. Я дал очень четкие распоряжения.
   – Да, я знаю. Теперь отвечайте, почему вы так поступили?
   – Я не вор и не убийца, синьор.
   – Ответ меня не устраивает. Поднимите руки выше! Обопритесь о стену и раздвиньте шире ноги! – Итальянец повиновался. Создавалось впечатление, что ему и раньше доводилось исполнять подобные приказы. Хейвелок подошел к мужчине сзади, ударил его ногой изнутри по правой лодыжке и, скользнув ладонью по талии, выдернул у него из-за пояса оружие. Это был автоматический пистолет испанского производства – «лама» калибра 0,38 с двумя предохранителями, одним на рукоятке. Прекрасный пистолет, который наверняка стоил в порту дешевле, чем в Риме. Майкл сунул его себе за пояс.
   – Рассказывайте о девушке! Быстро!
   – Мне хорошо заплатили. Что еще можно сказать?
   – Очень много. – Майкл схватил итальянца за левую руку. Ладонь оказалась мягкой. Этот человек вовсе не был агрессивным – и термин caporegime, применяемый охранником, совсем ему не подходил. Он не принадлежал к мафии. Любой мафиози такого возраста прошагал по иерархической лестнице с самого низа и должен иметь огрубелые ладони.
   Со стороны моря неожиданно донеслась какофония судовых гудков. К звукам сирен присоединился панический вопль человека, болтавшегося в ленивых маслянистых волнах внизу под пирсом. Воспользовавшись шумом, Майкл резко воткнул ствол револьвера в почечную область итальянца. Тот закричал. Майкл ударил его рукояткой оружия сбоку по шее. Снова крик, судорожный вздох и поток плаксиво-умоляющих слов:
   – Синьор… синьор! Вы американец, давайте говорить как принято в Америке! Не надо со мной так обходиться! Ведь я спас вам жизнь, честное слово!
   – Об этом мы еще успеем поговорить. Девушка! Выкладывайте все о девушке! Живо!
   – Все знают, что я оказываю различные услуги здесь в доках. Она нуждалась в услуге. Хорошо заплатила!
   – За то, чтобы выбраться из Италии?
   – Конечно. За что же еще?
   – Она заплатила не только за это, гораздо больше! Сколько пришлось потратить вам? На устройство западни?
   – О чем вы? Какой западни?
   – Того спектакля, режиссером которого вы были! Из этих дверей вышла шлюха! – Хейвелок рванул итальянца за плечо, развернул лицом к себе и прижал к стене. – Из дверей, что находятся за углом, – добавил он, махнув рукой в направлении пакгауза. – Что все это значило? Рассказывайте. Живо! Она заплатила за все шоу? Почему?
   – Да. Вы правильно говорите, синьор. Женщина платила за все… Объяснений… не требовалось.
   Майкл с силой воткнул ствол пистолета в солнечное сплетение собеседника.
   – Я не удовлетворен. Выкладывайте всю правду!
   – Она сказала, что желает все знать, – выкрикнул итальянец, корчась от боли.
   – Знать что? – Хейвелок сбил с него шляпу, сгреб за волосы и приложил головой о стену. – Что именно она хотела знать?
   – Обо всех ваших действиях, синьор.
   – Откуда ей стало известно, что я последую за ней в Чивитавеккия?
   – Она не знала об этом.
   – Тогда почему такие распоряжения?
   – Она сказала, что возможность вашего появления нельзя исключить. Сказала, что вы… ingegnoso… весьма изобретательная и опасная личность, что вы охотитесь на людей и располагаете для этого всеми средствами… необходимыми контактами, информаторами.
   – Все это слишком общо! Дальше! – Майкл плотнее и плотнее наматывал волосы итальянца на кулак, чуть ли не вырывая их с корнем.
   – Синьор… она сказала, что только к одному из трех водителей, с которыми ей пришлось договариваться, чтобы отвезли ее до Чивитавеккия, она рискнула сесть в такси. Она боялась.
   В этом был смысл. Ему не пришло в голову обследовать стоянку такси рядом с вокзалом. Машин там было совсем немного. По совести говоря, он тогда ни о чем не думал, а занимался бессмысленной болтовней.
   – Спасите! Помогите! Боже мой! – донеслись снизу вопли. На стоящих в порту судах закипала жизнь. Воздух был наполнен паром, непрерывно раздавались гудки. Времени оставалось совсем мало. Скоро на берегу появятся экипажи и докеры. По всему причалу начнут ползать люди и машины. Необходимо узнать все, о чем Дженна договорилась с итальянцем. Майкл левой рукой взял несчастного за горло.
   – Она на «Терезе», не так ли?
   – Да!
   Хейвелок припомнил слова хозяина «Тритона» о том, что «Тереза» идет в Марсель.
   – Каким образом она сойдет на берег? – Итальянец молчал. Майкл посильнее сжал пальцы на его горле и продолжил: – Слушайте меня внимательно и постарайтесь все понять. Если вы не скажете, я убью вас. Если солжете и я не найду ее в Марселе, вернусь к вам. Она права, я весьма изобретательная и опасная личность, и вам от меня не спрятаться.
   Итальянец не мог слова вымолвить и только судорожно хватал ртом воздух. Потом, когда Хейвелок разжал немного пальцы, закашлялся и, потирая горло, наконец прохрипел:
   – Что же, синьор, я все скажу. Я вовсе не желаю ссориться с людьми, подобными вам. Мне это следовало понять раньше и внимательнее прислушаться к вашим словам.
   – Продолжайте.
   – Не Марсель, а Сан-Ремо. «Тереза» останавливается в Сан-Ремо. Мне неизвестно, каким образом и где именно женщина будет высажена на берег, – клянусь! Она пробирается в Париж. Ее переведут через границу в районе Коль-де-Мулине. Когда, не знаю – клянусь! Она хочет добраться до Парижа. Клянусь кровью Христа.
   Итальянец мог и не приносить клятв. Было ясно, что он говорит правду. Страх, жесточайший страх пробудил его честность. Что еще сказала ему Дженна? Почему не приказала убить Майкла? Почему его не ограбили? Хейвелок отпустил шею итальянца и очень спокойно произнес:
   – Вы сказали, что могли прикончить меня. Почему же оставили в живых?
   – Нет, синьор, этого я вам не скажу, – прошептал несчастный. – Клянусь богом, я исчезну, вы меня никогда больше не увидите. Я ничего не знаю! Я буду нем как рыба!
   Хейвелок медленно поднял пистолет. Теперь ствол смотрел прямо в глаза итальянца.
   – Говорите! – приказал Майкл.
   – Синьор, у меня здесь маленький, но прибыльный бизнес. Я никогда ни при каких условиях не встревал в политику, не занимался никакими, даже отдаленно связанными с нею делами. Клянусь слезами Мадонны! Мне показалось, что женщина лжет. Я не поверил ей до конца!
   – Но вы сказали, что я не был убит и у меня ничего не украли. – Майкл выдержал паузу, приблизил револьвер к самым глазам итальянца и заорал: – Почему?!
   Тот, брызгая слюной, прохрипел:
   – Она сказала, что вы хоть и американец, а работаете на коммунистов. В пользу Советов. Я не поверил! Я ничего не желаю знать о подобных вещах! Но осторожность прежде всего… осторожность. Здесь, в Чивитавеккия, мы стоим в стороне от схваток такого рода. Они слишком… интернациональны… для людей вроде меня, для тех, кто зарабатывает свои маленькие деньги здесь, в доках. Эти проблемы не связаны с нашими интересами… поверьте. Мы не желаем осложнений с вами – с любым из вас!.. Поймите, синьор. Вы напали на женщину, пусть проститутку, но она – женщина. Это произошло на причале. Мои люди кинулись на вас, оттащили прочь, и здесь я их остановил. Я сказал, что следует соблюдать осторожность, не забывать о последствиях…
   Насмерть перепуганный человечек продолжал свою болтовню, но Хейвелок не слушал. Достаточно и того, что он уже слышал. Он был потрясен. Ничего подобного он не мог предположить даже в самых своих безумных мыслях. Американец, работающий на Советы! И это сказала Дженна? Чистейшее безумие… Сказала ли она это, чтобы вселить ужас в сердце мелкотравчатого итальянского бандита, после того как ловушка была поставлена? Итальянец не лжет. Он добросовестно повторяет ее слова.
   А может быть, она и сама верила в то, о чем говорила? Может быть, именно это ему сказали ее глаза на платформе вокзала Остиа? Может быть, свою версию она принимала за истину? Был же он уверен в том, что сама Дженна – глубоко законспирированный агент Военной?
   Господи! Их восстановили друг против друга одним и тем же способом! Интересно, были ли приведенные против него доказательства так же убедительны, как те, которые использовали против нее? Скорее всего, именно так… Страх, боль, обида. Она не могла больше никому доверять. Ни сегодня, ни в будущем… никогда. Ей оставалось одно – бежать. И она бежала без остановки. Господи! Что они сделали!
   И почему?
   Итак, она сейчас на пути в Париж. Там он и должен ее отыскать. А может быть, перехватить ее в Сан-Ремо или на Коль-де-Мулине? У него перед ней существенное преимущество – скорость. Пока она тащится по морю на старой посудине, он может воспользоваться самолетом. Итак, у него есть время.
   Он не станет тратить его попусту. В посольстве в Риме служит некий офицер разведки, которому вскоре предстоит испытать всю силу его ярости. Подполковник Лоренс Бейлор Браун ответит на все вопросы. В противном случае все прошлые разоблачения неблаговидной деятельности Вашингтона окажутся лишь малозначительными примечаниями к тому, что он намерен рассказать. Некомпетентность, нарушения закона, просчеты и ошибки, стоившие ежегодно многих тысяч жизней во всех уголках мира.
   Итак, он начнет с черного дипломата, который передает секретные распоряжения американским агентам в Италии и во всем регионе Западного Средиземноморья.
   – Вы слышите меня, синьор? Вы понимаете, что я говорю? – Итальянец задавал свои вопросы, явно желая выиграть время. Он с надеждой косился направо. На соседнем пирсе три человека неторопливо шли в свете утра по направлению к дальним кнехтам. Два коротких пароходных гудка говорили о цели этих людей. Судно, прибывающее в порт, должно было ошвартоваться на месте, освобожденном «Эльбой». Через несколько секунд там появятся и другие люди.
   – Мы очень осторожны… Мы ничего не желаем знать о подобных вещах. Мы всего-навсего дети доков. Понимаете?
   – Да, я все понимаю, – произнес Майкл. Он положил руку на плечо итальянца и, развернув того лицом в противоположную сторону, приказал негромко: – Подойдите к краю.
   – Синьор! Молю вас!
   – Делайте, как я сказал. Быстро!
   – Умоляю именем моего святого патрона, пощадите! Во имя крови Христовой и слез, пролитых святой Девой Марией! – Итальянец перешел на рыдания. – Я всего-навсего маленький торговец, синьор, незначительный человек. Я ничего не знаю, и от меня никто не услышит ни единого слова!
   Когда они достигли края пирса, Хейвелок произнес: «Прыгай!» и резко толкнул итальянца вниз.
   – Господи! Помогите! – завопил один из горилл после того, как шеф составил ему компанию в воде.
   Майкл повернулся и торопливо заковылял назад к углу пакгауза. Причал пока был пуст, но охранник начал возвращаться к жизни. Он тряс головой, пытаясь отползти в тень сторожки. Хейвелок открыл цилиндр револьвера, вытряхнул из гнезд патроны, которые со стуком покатились по причалу, и быстро пошел к выходу. По дороге зашвырнул оружие в открытую дверь сторожевой будки и побежал – он уже мог бежать – к арендованному автомобилю.
   Рим. Ответы на все вопросы находятся в Риме.

Глава 7

   С точки зрения верхних эшелонов власти Вашингтона, четыре человека, сидевшие вокруг стола в белоснежной комнате на третьем этаже государственного департамента, были совсем еще молодыми людьми. Самому младшему – около тридцати пяти, самому старшему – ближе к пятидесяти. Однако из-за глубоких морщин на лицах и усталого выражения глаз все четверо выглядели значительно старше своих лет. Их работа сопровождалась бессонными ночами и длительными периодами чрезвычайного нервного напряжения, помноженными на постоянное одиночество. Ни один из них не имел права обсуждать с кем-либо за пределами этой комнаты те кризисные ситуации, с которыми им постоянно приходилось сталкиваться. Эти люди являлись стратегами, разрабатывающими тайные операции, своего рода воздушными диспетчерами, регулирующими полеты своих стервятников по всему миру. Малейшая ошибка с их стороны могла привести и приводила к гибели этих хищников. Те, кто стоял выше их по служебной лестнице, могли рассуждать о высоких материях; те, кто ниже, – прорабатывать детали операций; но только они являлись средоточием всей информации. Лишь эти люди имели представление о возможных вариантах развития каждой акции и могли предвидеть их вероятные последствия. Каждый из них был специалистом и бесспорным авторитетом в своей области. Без их одобрения ни один стервятник не мог отправиться в полет.
   Но эти диспетчеры трудились без помощи радарных экранов и вращающихся антенн. Они руководствовались своим знанием законов человеческого поведения и умением на основе этого знания предугадывать его. Они изучали возможные действия и противодействия не только со стороны врагов, но и оценивали поступки своих оперативных сотрудников, находящихся в деле. Все оценки являлись результатом непрестанной внутренней борьбы и весьма редко приносили полное удовлетворение. Каждый новый поворот событий влек за собой бесконечное количество «…а что, если…». Количество вопросов такого рода возрастало в геометрической прогрессии как следствие спонтанных реакций на изменение обстоятельств. Эти люди были своего рода психоаналитиками. Они пытались проникнуть внутрь бесконечных хитросплетений ненормального мира, и все их пациенты являлись порождением такого мира. Каждый из четверки был специалистом и экспертом по самым жутким и мрачным сторонам жизни, жизни, где истина, как правило, оказывалась ложью, а ложь очень часто служила единственным средством выживания. Больше всего эти люди опасались стрессов, потому что под влиянием продолжительных сильных стрессов как враги, так и друзья оказывались способны на поступки, которые они никогда бы не совершили при иных обстоятельствах. А непредсказуемость вкупе с ненормальностью – сочетание крайне опасное.
   К такому заключению вчера поздно ночью пришли четыре специалиста. Накануне от подполковника Лоренса Бейлора Брауна было получено из Рима срочное сообщение, его содержание вызвало необходимость ознакомиться с досье, давно покоившимся в архиве. Разработчик стратегии должен быть знаком со всеми фактами.
   Факты эти обсуждению не подлежали. События на заброшенном отрезке побережья Коста-Брава подтверждались двумя независимыми свидетелями. Одним из них был сотрудник госдепа Хейвелок, а второй – незнакомый Хейвелоку человек по имени Стивен Маккензи – один из самых опытных нелегалов, работающих в Европе на ЦРУ. Маккензи, рискнув жизнью, доставил вещественные доказательства – изодранную, залитую кровью одежду. Тщательное микроскопическое исследование дало однозначный результат – Дженна Каррас. Зачем понадобилось специальное подтверждение со стороны, было не ясно, никакой объективной необходимости в этом не существовало. Однако те, кому положено, знали о характере отношений между Хейвелоком и Каррас, и понимали, что человек в состоянии сильного стресса может сломаться и окажется неспособным исполнить свой долг. Чтобы быть полностью уверенным в исходе операции, Вашингтон организовал перепроверку. Агент Стивен Маккензи разместился в двухстах футах к северу от того места, где находился Хейвелок. Все произошло прямо у него на глазах, и показания опытного оперативника не вызывали никаких сомнений. Женщина по фамилии Каррас была убита той ночью. Тот факт, что вскоре по возвращении из Барселоны Стивен Маккензи скончался от сердечного приступа во время прогулки под парусами по Чесапикскому заливу, ни в коей мере не снижал важности его показаний. Доктор, которого тогда срочно вызвала береговая охрана (известный на Восточном побережье США хирург по имени Рандолф), уже ничем не мог помочь. Вскрытие, вне всякого сомнения, показало, что смерть Маккензи явилась следствием естественных причин.
   И за пределами Коста-Брава все сведения, компрометирующие Дженну Каррас, были подвергнуты тщательной проверке. Этого потребовал государственный секретарь США Энтони Мэттиас. Разработчики стратегии знали, что стоит за таким требованием. Вновь приходилось принимать во внимание характер личных отношений – дружбу ученика и учителя, зародившуюся в Принстоне почти двадцать лет тому назад. Оба были чехи по рождению. Один из них ко времени встречи уже зарекомендовал себя в научных кругах как один из самых блестящих умов в вопросах геополитики, другой же – юный иммигрант – отчаянно пытался найти свой путь в жизни. Разница между ними была огромной, но дружба оказалась на удивление крепкой.
   Энтони Мэттиас прибыл в Америку лет сорок тому назад. Сын известного пражского врача, который при первой угрозе нацизма вывез свою семью в США и был тепло встречен коллегами. Хейвелок же попал в США тайно, в результате совместной секретной операции разведывательных служб США и Великобритании. Его происхождение вначале тщательно скрывалось во имя безопасности самого ребенка. И в то время как звезда Мэттиаса поднималась все выше и выше по мере все более частого обращения к нему за советом со стороны влиятельных политических фигур страны и публичного восхваления его гениальности, молодой человек из Праги пытался утвердить себя успехами в полуночном мире тайн, успехами, незаметными при свете дня. Между ними, несмотря на всю разницу в возрасте и положении, интеллекте и темпераменте, сохранялись прочные узы. Старший старательно культивировал их, а младшему даже не приходило в голову использовать дружеские отношения в личных целях.
   Те, кто был занят проверкой данных против Каррас, отдавали себе отчет в том, что не имеют права на малейшую ошибку, точно так же как стратеги понимали, что телеграмма из Рима требует к себе внимательного и чрезвычайно деликатного отношения. Но прежде всего ее во что бы то ни стало следует держать в секрете от Энтони Мэттиаса. Это было необходимо потому, что, хотя средства массовой информации и сообщили о давно заслуженном отпуске великого государственного секретаря, истина оказалась иной. Мэттиас был болен, и, как утверждали некоторые, переходя на шепот, тяжело. Через своих подчиненных он держал связь с государственным департаментом, но сам вот уже почти пять недель не появлялся в Вашингтоне. Даже наиболее проницательные представители прессы, хотя и понимали, что сообщение об отпуске госсекретаря всего лишь отговорка, не высказали и не напечатали ни слова о своих подозрениях. Каждый старался отторгнуть от себя мысль о болезни Мэттиаса, человечество не могло перенести такой потери.
   Сообщение из Рима легло бы дополнительным грузом на плечи государственного секретаря Соединенных Штатов.
   – Он, вне всякого сомнения, галлюцинирует, – произнес лысоватый мужчина по фамилии Миллер, кладя перед собой на стол ксерокопию телеграммы. Доктор медицины Пол Миллер был психиатром, непревзойденным авторитетом по вопросам отклонений от поведенческих норм.
   – Нет ли в его досье фактов, которые могли бы в свое время послужить для нас сигналом раннего предупреждения? – спросил коренастый рыжеволосый человек в мятом костюме и приспущенном узле галстука на расстегнутом воротничке рубашки. Его звали Огилви, раньше он, как и Хейвелок, был на оперативной работе.
   – Ничего такого, что вы смогли бы прочитать, – ответил Дэниел Стерн, один из разработчиков стратегии, сидевший слева от Миллера.
   Он имел официальный пост – начальник Управления консульских операций, это название являлось эвфемизмом его подлинного лица – руководителя Отдела секретных операций государственного департамента.
   – Но почему же? – спросил четвертый стратег. В своем строгом костюме весьма консервативного покроя, он, казалось, сошел с рекламы компании «Ай-Би-Эм», помещенной в «Уолл-стрит джорнел». Этот человек сидел рядом с Огилви, его фамилия была Даусон, и он являлся специалистом по международному праву. – Но почему так? – продолжал он. – Не хотите ли вы сказать, что в его досье имеются существенные пропуски?
   – Да. Вы помните ту манию секретности, которая преследовала нас многие годы назад. С тех пор никто не удосужился пересмотреть документы, и досье осталось неполным. Но ответ на вопрос Огилви там, по-видимому, все же удастся найти. Тот самый сигнал, что прошел мимо нашего внимания. Он в конце концов полностью себя исчерпал. Сжег себя целиком, если можно так выразиться.
   – Что вы хотите этим сказать? – Огилви наклонился вперед, выражение его лица вряд ли можно было назвать приятным. – Будь я проклят, если мы не обязаны строить наши оценки на доступных, проверенных фактах.
   – Вряд ли мы сможем этим чего-нибудь достичь. Хейвелок характеризуется великолепно. Отмечаются один-два случая несдержанности. В остальном о нем отзываются как о чрезвычайно эффективном сотруднике, действующем адекватно в самых экстраординарных обстоятельствах.
   – Да, но теперь ему мерещатся покойники на железнодорожных вокзалах, – вмешался Даусон. – Почему, спрашивается?
   – Вы знакомы с Хейвелоком? – спросил Стерн.
   – Весьма поверхностно. Я проводил с ним обычное собеседование, как с любым оперативным работником, – ответил юрист. – Это было восемь или девять месяцев тому назад. Он специально прилетал в Вашингтон. Мне он показался весьма полезным сотрудником.
   – Он и был таковым, – согласился руководитель консульских операций. – Всегда готовый к действию, результативный, уравновешенный… очень жесткий, весьма хладнокровный, со светлым умом. Он получил отличную подготовку в весьма юном возрасте и в чрезвычайных обстоятельствах. Может быть, нам следует взглянуть именно в этом направлении. – Стерн сделал паузу, взял со стола довольно большой конверт и осторожно снял с него ярко-красную пластмассовую полоску, идущую вдоль боковой стороны. – Это полное досье о прошлом Хейвелока. То, с чем мы познакомились раньше, было обычным и не содержало ничего экстраординарного. Выпускник Принстона, докторская степень по истории Европы, ученая степень по славянским языкам. Домашний адрес: Гринвич, Коннектикут. Сирота военного времени, доставленный в Штаты из Англии и усыновленный супружеской четой по фамилии Уэбстер. Благонадежность обоих Уэбстеров была проверена. Мы познакомились с рекомендацией Мэттиаса – уже в то время его мнение принималось во внимание. Шестнадцать лет тому назад перед кадровиками государственного департамента предстал чрезвычайно одаренный выпускник ведущего университета, готовый работать за мизерное жалованье и даже согласный на совершенствование знания языков, и при этом – на занятие нелегальной деятельностью. Но в лингвистическом совершенствовании потребности не возникло. Чешский был его родным языком, и оказалось, что он владеет им значительно лучше, чем мы могли предполагать. Отсюда и начинается та часть истории, где следует искать причины срыва, свидетелями которого мы сейчас стали.
   – Это же дьявольски отдаленное прошлое, – сказал Огилви. – Не могли бы вы нас приобщить к нему? Терпеть не могу сюрпризов, особенно со стороны параноиков в отставке.
   – Похоже на то, что нам приходится иметь дело именно с таковым, – вмешался Миллер, взяв со стола телеграмму. – Если мнение Брауна что-то значит…
   – Да, значит, – бросил Стерн. – Браун – один из лучших наших людей в Европе.
   – Но он из Пентагона, – заметил Даусон. – Анализ – не самая сильная сторона этого учреждения.
   – К Брауну это не относится, – возразил начальник консульских операций. – Он черный и, видимо, не без способностей, раз достиг такого высокого положения.
   – Как раз это я и хотел сказать, – продолжил Миллер. – Бейлор настоятельно рекомендует нам серьезно отнестись к делу Хейвелока, тот видел то, что видел.
   – И что абсолютно невозможно, – сказал Огилви. – Это значит – мы имеем дело с чокнутым. Так что же в его досье, Дэн?
   – Сведения о страшных первых годах жизни, – ответил Стерн, открывая папку и перелистывая страницы. – Мы знали, что он чех, и не больше того. Во время войны в Англии находилось несколько тысяч беженцев из Чехословакии, что полностью объясняло его появление в США. На самом деле существовало две версии. Одна из них соответствовала истине, другая была призвана служить прикрытием. Ни он, ни его родители не были в Англии во время войны. Он провел те годы в Праге или ее окрестностях. Это был долгий кошмарный сон, ставший для него страшной явью. В том возрасте, которого он достиг, когда кошмар начался, он уже мог его ощутить. К несчастью, у нас нет возможности проникнуть в его мысли, а это сейчас жизненно важно. – Повернувшись к Миллеру, начальник всех консулов продолжил: – Вы должны нам помочь, Пол. Человек этот чрезвычайно опасен.
   – Тогда мне потребуется дополнительное разъяснение, – заявил врач. – Насколько глубоко нам следует копать прошлое и почему?
   – Начнем, пожалуй, с «почему», – сказал Стерн, извлекая из досье несколько листов. – С самого раннего детства его преследовал призрак предательства. Этот призрак исчез на некоторое время в юношеском возрасте, когда он учился в школе, а потом в университете. Однако вселявшие ужас воспоминания постоянно оставались с ним. В последующие шестнадцать лет, то есть последние, он вновь вернулся в мир, населенный призраками детства. Возможно, ему довелось видеть слишком много привидений.
   – Пожалуйста, конкретнее, Дэниел, – попросил врач.
   – Чтобы быть конкретнее, – ответил Стерн, пробегая глазами лист из досье, который он держал в руках, – нам следует вернуться в июнь 1942 года в Чехословакии. На самом деле его фамилия вовсе не Хейвелок. Он Гавличек, Михаил Гавличек, рожденный в Праге, по-видимому, в середине тридцатых годов, точная дата рождения неизвестна. Все документы уничтожены в гестапо.
   – Гестапо? – Специалист по международному праву Даусон откинулся на спинку стула, в нем пробудились какие-то воспоминания. – Июнь 1942 года… об этом времени говорилось что-то на процессе в Нюрнберге.
   – Да, это был весьма заметный пункт в повестке дня суда, – согласился Стерн. – Двадцать седьмого мая чешские партизаны убили Рейнхарда Гейдриха, известного под прозвищем der Henker, – палача Праги. Партизаны действовали под руководством профессора, изгнанного из Карлова университета и работавшего на разведку Великобритании. Фамилия профессора была Гавличек, и жил он с женой и сыном в поселке Лидице примерно в восьми милях от Праги.
   – О господи, – медленно произнес Миллер, уронив телеграмму из Рима на стол.
   – Гавличека дома не оказалось, – сухо продолжал Стерн, перелистывая страницы. – Он скрывался, подозревая, что мог быть замечен на месте убийства Гейдриха. Почти две недели отец Хейвелока прятался в подвалах университета. Его не видели на месте покушения, но был замечен кто-то другой, тоже житель Лидице. За смерть Гейдриха пришлось заплатить высокую цену – все мужчины подлежали уничтожению, а женщины насильственной эвакуации: одни в качестве рабочей силы – рабынь на военных заводах, другие, самые красивые, – для утехи офицеров в полевых борделях. Дети же должны были просто исчезнуть. Часть из них подлежала германизации, а часть – уничтожению в газовых камерах.
   – Эти выродки все хорошо продумали, – заметил Огилви.
   – Приказ из Берлина держался в тайне вплоть до десятого июня, дня массовой экзекуции, – продолжал Стерн. Теперь он читал текст. – Именно в этот день Гавличек решил вернуться домой. Когда о трагедии в Лидице стало известно – на столбах были расклеены объявления, а по радио сделано специальное заявление, – партизанам удалось задержать своего командира. Они посадили его под замок, накачали снотворным. Остановить трагедию было невозможно, а Гавличек представлял слишком большую ценность, чтобы напрасно им рисковать. В конце концов ему все рассказали. Произошло самое худшее: его жену отправили в публичный дом (позже выяснилось, что в первую же ночь она покончила с собой, забрав на тот свет офицера вермахта), а сын исчез без следа.
   – Но, очевидно, его не увезли в лагерь с остальными детьми, – заметил Доусон.
   – Нет, он охотился на кроликов и вернулся, чтобы увидеть из укрытия аресты, расстрелы и трупы, выброшенные в Канавы. У него был шок. Мальчишка убежал в лес и много недель существовал как звереныш. В округе пошли разговоры о том, что в лесу замечали убегающего ребенка, у амбаров находили следы, ведущие из леса и вновь уходящие в лес. Отец, узнав об этих слухах, все понял. Он сам в свое время сказал сыну, что если придут немцы, то следует скрыться в лесу. Гавличеку потребовался целый месяц на то, чтобы выследить собственного сына. Тот прятался в ямах и дуплах деревьев, боясь быть увиденным и питаясь тем, что удавалось украсть или выкопать из земли. Кошмарные видения массового убийства не оставляли его ни на миг.
   – Великолепное детство, – сказал психиатр, делая пометки в своем блокноте.
   – Но это всего лишь начало. – Руководитель консульских операций вынул из досье следующий лист. – Гавличек и его сын остались в Пражском секторе. Партизанское движение разрасталось, и профессор был одним из его руководителей. Через несколько месяцев мальчик стал самым юным бойцом детской «бригады» связников. Но они передавали не только сообщения. Столь же часто им приходилось проносить нитроглицерин и пластиковую взрывчатку. Единственный неверный шаг, единственный обыск, единственный немецкий солдат, имеющий склонность к мальчишкам, – и все кончено.
   – И его отец все это мог допустить? – недоверчиво спросил Миллер.
   – Он не мог удержать сына. Мальчик узнал о том, что сделали с его матерью. В течение трех лет он наслаждался этим «великолепным», как вы, Пол, изволили заметить, детством. Когда отец был рядом ночами, он давал сыну уроки, обычные уроки, как в школе. Днем же какие-то люди обучали его искусству прятаться, убегать, лгать. Искусству убивать.
   – Та самая подготовка, о которой вы уже упоминали, не так ли? – тихо спросил Огилви.
   – Да. Ему еще не было десяти, он уже хорошо знал, как лишить человека жизни. На его глазах погибали друзья. Ужасно.
   – Неизгладимое впечатление, – добавил психиатр. – Мина замедленного действия, заложенная тридцать лет назад.
   – Не могли ли события на Коста-Брава привести заряд в действие тридцать лет спустя? – взглянув на врача, поинтересовался юрист.
   – Да, могли. Я вижу с полдюжины кровавых образов, витающих в этом деле, – несколько весьма зловещих символов. Мне хотелось бы узнать побольше. – Миллер повернулся к Стерну, держа карандаш наготове. – Что с ним случилось после этого?
   – Не с ним, а со всеми ими, – сказал Стерн. – Наступил мир. Или, лучше сказать, война формально закончилась, но настоящий мир в Праге так и не наступил. У русских были свои планы, и наступил период нового безумия. Старший Гавличек играл заметную роль в политике. Он стремился к свободе, за которую боролся во время войны вместе с партизанами. Теперь ему приходилось вести иную войну; тоже тайную, при этом не менее жестокую. На сей раз он боролся с русскими.
   Стерн перевернул страницу.
   – Борьба для него закончилась с убийством Яна Массарика 10 марта 1948 года и последовавшим за тем полным крушением социал-демократов.
   – В каком смысле закончилась?
   – Он исчез. То ли был отправлен в сибирские лагеря, то ли упокоился в одной из безымянных могил под Прагой. Его политические друзья не замедлили приступить к действиям. У чехов и русских есть поговорка: «Сегодня игривый щенок – завтра волк». Они спрятали юного Гавличека и связались с британской секретной службой МИ-6. У кого-то заговорила совесть, и парнишка был тайком вывезен в Англию.
   – Таким образом воплотилась в жизнь поговорка о щенке и волке, – вмешался Огилви.
   – Да. И в совершенно непредвиденной для русских форме.
   – Как возникли Уэбстеры? – спросил Миллер. – Ясно, что они заботились о нем здесь, в США, но ведь мальчик сперва находился в Англии.
   – Все произошло в результате случайного стечения обстоятельств. Уэбстер был полковником резерва, приписанным к Верховному командованию. В сорок восьмом он оказался по служебным делам в Лондоне. Его сопровождала жена. В один прекрасный вечер за ужином с друзьями военных лет они услышали о юном чехе, вывезенном из Праги и помещенном в сиротский дом в Кенте. Одно повлекло за собой другое: у Уэбстеров не было детей, история мальчика, почти неправдоподобная, заинтриговала их, и они отправились в Кент провести с юным Гавличеком беседу. Здесь так и сказано «беседу» – какое холодное слово, не так ли?
   – Но сами Уэбстеры, видимо, не были холодными людьми.
   – О, конечно же нет. Уэбстер принялся за дело. Пришлось сочинить кое-какие документы, обойти некоторые законы, ребенок получил новое имя и был доставлен сюда. Гавличеку повезло. Он попал из английского приюта в комфортабельный дом в богатом американском предместье, рядом с одной из лучших в стране средних школ и Пристонским университетом.
   – Под новым именем, – заметил Даусон.
   – Наш полковник и его супруга считали, – с улыбкой сказал Стерн, – что пребывание в Гринвиче обязательно требует американизации, кроме того, они ссылались на необходимость соблюдать некоторую конспирацию ради безопасности ребенка. Что же, у каждого из нас свои маленькие слабости.
   – Но почему же в таком случае они не дали ему своего имени?
   – Мальчишка не согласился бы. Как я уже заметил, в нем постоянно жили воспоминания. «Неизгладимые впечатления», по выражению Пола.
   – Уэбстеры еще живы?
   – Нет. Сейчас им было бы лет под сто. Оба умерли в начале шестидесятых, когда Хейвелок учился в Принстоне.
   – Там он и повстречался с Мэттиасом? – Вопрос Огилви звучал скорее как утверждение.
   – Да, – ответил начальник консульских операций. – И это смягчило удар. Мэттиас заинтересовался молодым человеком, не только из-за его работы, но еще и потому, что его семья была знакома в Праге с семьей Гавличеков. Они принадлежали к интеллектуальной элите страны – обществу, разгромленному немцами и добитому русскими, которые, преследуя свои цели, похоронили тех, кому удалось выжить.
   – Мэттиас знал историю Хейвелока?
   – Да. От А до Я, – ответил Стерн.
   – В таком случае письмо в досье по Коста-Брава приобретает гораздо больший смысл, – сказал юрист. – Я говорю о записке Мэттиаса Хейвелоку.
   – Он настаивал на том, чтобы ее обязательно включили в набор документов, – сказал Стерн. – Нам это было заявлено весьма четко, дабы избежать недопонимания. Предпочти Хейвелок не участвовать в операции, нам предписывалось бы санкционировать отказ.
   – Знаю, – ответил Даусон. – Но, прочитав в записке о пережитых Хейвелоком в юные годы страданиях, я решил, что Мэттиас имеет в виду только гибель его родителей во время войны. Я и не подозревал того, о чем услышал сейчас.
   – Теперь вы все знаете. Мы знаем. – Стерн вновь обратился к психиатру: – Ваш совет, Пол?
   – Он совершенно очевиден, – сказал Миллер. – Доставьте его сюда. Обещайте ему все, но обязательно привезите в Вашингтон. Мы не можем допустить нежелательного хода событий, опасных случайностей. Доставьте его живым.
   – Согласен, это оптимальный вариант, – прервал медика рыжий Огилви. – Но мы не должны полностью исключать и иные возможности.
   – Ни в коем случае, – сказал доктор. – Вы же сами все уже сказали. Нам приходится иметь дело с параноиком. «Чокнутым». События на Коста-Брава носили для Хейвелока чрезвычайно личный характер. Весьма вероятно, что они послужили взрывателем к мине замедленного действия, заложенной тридцать лет тому назад. Какая-то часть его вернулась в прошлое и вновь защищает себя. Он возводит линию обороны против возможного нападения врагов. Снова скрывается в лесу после казней, увиденных в Лидице, снова действует в детской бригаде с привязанной к телу взрывчаткой.
   – Об этом, кстати, упоминает в своем донесении Бейлор. – Даусон взял со стола телеграмму. – Вот оно: «запечатанные конверты»… «безымянный адвокат»… Он вполне на это способен.
   – Он способен на все, – продолжал психиатр. – Для него не существует никаких правил. Начав галлюцинировать, он может переходить из фантазии в реальность и в каждой фазе преследовать двоякую цель: во-первых, найти новые подтверждения того, что на него ведется охота, и, во-вторых, попытаться всеми возможными способами защитить себя.
   – А как насчет встречи с Ростовым в Афинах?
   – Мы не знаем, был ли вообще в Афинах какой-то Ростов, – сказал Миллер. – Возможно, Хейвелок встретил на улице кого-то, похожего на Ростова, и тогда эта встреча от начала до конца плод его воображения. Нам известно, что Каррас работала на КГБ. С какой стати человек в положении Ростова вдруг направится в Афины, чтобы отрицать очевидный факт?
   Огилви чуть наклонился вперед и произнес:
   – Бейлор сообщает, что Хейвелок расценил действия Ростова как «прощупывание» и при этом утверждал, что русский имел возможность похитить его.
   – Почему же он этого не сделал? – спросил Миллер. – Бросьте, Ред. Вы десять лет на оперативной работе. «Прощупывание» или не «прощупывание», но, окажись вы на месте Ростова и зная дела на Лубянке, вы вряд ли упустили бы возможность захватить Хейвелока в обстоятельствах, вытекающих из донесения. Разве не так?
   Огилви задумался, глядя на психиатра, и после некоторой паузы ответил:
   – Нет, не упустил бы. Потому что при необходимости мог освободить его раньше, чем стало бы известно о похищении.
   – Именно. Поведение Ростова представляется нелогичным. Поэтому и возникает вопрос: а был ли Ростов в Афинах или вообще где-нибудь? Не плод ли это фантазии нашего пациента, страдающего манией преследования?
   – Из донесения Бейлора следует, что Хейвелок говорил дьявольски убедительно, – вмешался в разговор юрист Даусон.
   – Галлюцинирующий шизофреник (а мы, вне всяких сомнений, имеем дело именно с таковым) может казаться чрезвычайно убедительным, потому что сам абсолютно верит в свои слова.
   – И все-таки вы не можете быть до конца уверенным в своем выводе, Пол, – возразил Дэниел Стерн.
   – Конечно, не могу. Но мы уверены в одном… нет, в двух фактах: Каррас работала на КГБ и убита на Коста-Брава. Улики в пользу первого неопровержимы, а второе подтверждается двумя независимыми друг от друга свидетелями, причем один из них – сам Хейвелок. – Психиатр обвел взглядом участников совещания. – Основываясь на этом, я имею полное право поставить диагноз, на этом и на сведениях, полученных сегодня о некоем Михаиле Гавличеке. Мне не остается ничего иного. Да и вы в конечном счете просили всего лишь совета, а не установления абсолютной истины.
   – Обещайте ему все, что угодно… – повторил Огилви. – Как в самых паршивых рекламных объявлениях.
   – Но доставьте его сюда, – закончил фразу Миллер. – И сделайте это как можно скорее. Уложите его в клинику, накачайте лекарствами, но выясните, где он запрятал свои защитные средства: «запечатанные конверты» и прочее.
   – Полагаю, нет необходимости напоминать вам, – негромким голосом прервал Миллера Даусон, – Хейвелоку известно многое из того, что, став достоянием гласности, способно нанести нам огромный ущерб. С одной стороны, это будет серьезным ударом по нашему престижу как в стране, так и за рубежом, а с другой – великолепным источником информации для Советов. Но даже не здесь таится главная опасность. Коды могут быть изменены, источники информации – агенты, группы – предупреждены… но мы не сможем переиграть те случаи, когда наши люди нарушали существующие договоры и грубейшим образом попирали законы страны своего пребывания.
   – Не говоря уже о нашем пренебрежении к ограничениям, налагаемым на нас законами США, – добавил Стерн. – Я понимаю, что вы и их имели в виду, но хочу еще раз подчеркнуть всю опасность ситуации. Хейвелок знаком с этой кухней, ему не раз приходилось вести секретные переговоры об обмене захваченными агентами.
   – Каждое наше действие оправданно, – резко бросил Огилви. – Если кому-то нужны доказательства, пусть обратится к тем сотням досье, где говорится о наших достижениях.
   – И тем тысячам, где, увы, достижения трудно найти, – возразил юрист. – Кроме того, существует такая штука, как Конституция. Надеюсь, вы понимаете, что я выступаю сейчас адвокатом дьявола?
   – Чушь и дерьмо! – выпалил в ответ Огилви. – Пока мы получим решение суда или другую официальную санкцию, жена работающего на нас парня или его отец окажутся в Сибири в каком-нибудь ГУЛАГе. В противном случае, если мы возьмемся за дело без промедления, человек Хейвелока всегда сможет договориться с ними о каком-нибудь взаимоприемлемом решении, вроде обмена.
   – То, о чем вы говорите, Ред, называется сумеречной пограничной областью, – разъяснил сочувственно Даусон. – Деятельность в этой области допускает даже убийства. Убийства, всерьез оправданные. Но так или иначе, многие скажут, что наши достижения не оправдывают наших провалов.
   – Даже один-единственный человек, перешедший на нашу сторону, оправдывает все, – жестко сказал Огилви. Взгляд его стал холоден, как лед. – Всего лишь одна семья, вызволенная из их лагеря, где бы он ни находился, перекрывает все издержки. Да и кого, собственно, наша деятельность может задевать? Горстку жалких, визгливых уродов с гипертрофированным эго, размахивающих своими политическими боевыми топорами? Они не стоят нашего внимания.
   – Закон утверждает обратное. По Конституции, они тоже заслуживают внимания.
   – В таком случае срать я хотел на закон и давайте проделаем пару дыр в нашей Конституции. Мне до смерти хочется блевать при виде этих волосатых, горластых говнюков, готовых раздуть любое событие до невиданных размеров лишь для того, чтобы связать нас по рукам и ногам. Я видел тамошние лагеря, мистер юрист. Не только видел, но и сидел в них.
   – Именно поэтому вы так много для нас значите, – поспешил вмешаться Стерн, не давая разгореться пламени спора. – Каждый из нас представляет ценность, если даже позволяет себе высказывания, которых лучше было бы избежать. Просто Даусон хотел сказать, что мы не можем допустить сенатского расследования или разбирательства со стороны наблюдательного совета Конгресса. Они свяжут нас по рукам и ногам куда эффективнее, чем толпа престарелых радикалов или команда любителей экологически чистых пищевых продуктов.
   – С другой стороны, – сказал Даусон, сочувственно и понимающе глядя на Огилви, – в наших посольствах могут появиться представители полудюжины правительств и потребовать, чтобы мы немедленно прекратили некоторые операции. Ведь вам, Ред, пришлось участвовать в нескольких деликатных делах подобного рода, и вы не хотите, чтобы они совсем заглохли?
   – Наш пациент способен добиться этого, – вмешался Миллер. – И, по всей вероятности, приведет свои угрозы в исполнение, если мы его вовремя не перехватим. Без медицинского вмешательства он будет и дальше галлюцинировать и все глубже погружаться в свои фантазии. Все глубже и все быстрее. Мания преследования у него достигнет своего апогея, и тогда он решит, что настало время задействовать все свои защитные механизмы и нанести ответный удар.
   – В какой форме эти механизмы могут проявиться, Пол? – спросил Стерн.
   – Есть несколько возможных вариантов, – ответил психиатр. – В самом крайнем случае он может вступить в контакт со знакомым ему сотрудником иностранной разведки и пообещать поставлять секретную информацию. Здесь, кстати, видимо, и лежат корни его фантазии о «встрече» с Ростовым. Он может начать писать письма, не забывая направить копию нам, или рассылать телеграммы – мы их без труда перехватим. В этих корреспонденциях будут намеки на его прошлую деятельность, а она, с нашей точки зрения, ни в коем случае не должна стать достоянием гласности. Во всех действиях он станет проявлять чрезвычайную осторожность, стремясь максимально обеспечить свою безопасность. Весь опыт, все реалии его прошлой жизни будут служить его фантазиям. Вы сказали, Дэниел, что он может стать опасным. Но он уже опасен.
   – Пообещает поставлять… – произнес юрист, повторив слова Миллера. – Намекнет, что готов поделиться тайнами, не раскрывая их немедленно?
   – Да, первоначально именно так. Он постарается нас заставить или вынудить шантажом заявить то, что желает услышать. А именно: Каррас жива, а против него был заговор с целью подтолкнуть уйти в отставку.
   – Ни то, ни другое мы не сможем ему объяснить с достаточной убедительностью. У нас нет ни черта, что могло бы послужить доказательством, – сказал Огилви. – Во всяком случае, ничего такого, во что бы он поверил. Хейвелок – оперативник. Любую нашу информацию он вначале процедит, затем разжует, чтобы выяснить ее подлинность, что надо проглотит, а остатки выплюнет в навозную кучу. Так что же мы ему скажем?
   – Ничего не говорите! – ответил Миллер. – Пообещайте сказать. Делайте так, как сочтете нужным. Скажите, что информация слишком секретна, чтобы доверить ее курьеру, и чересчур опасна, чтобы выпустить ее за стены этой комнаты. Действуйте по его правилам, втягивайте в игру. Надо твердо запомнить одно: Хейвелок страстно желает – или, если хотите – нуждается в том, чтобы его фундаментальная галлюцинация получила подтверждение. Он видел на вокзале женщину, которой якобы нет в живых. Он верит в истинность виденного. Подтверждение можно получить только здесь, и это явится для Хейвелока непреодолимым искушением.
   – Извините, начальник, – рыжеволосый оперативник поднял обе ладони, – он попросту на это не купится. Его… как вы там выразились… «реалии его прошлой жизни»? – отметут такой подход с порога. Ваше предложение так же реально, как находка чужого шифра в коробке купленных крекеров. В реальной жизни так не бывает. Он потребует с нашей стороны более сильных аргументов, более мощных.
   – Мэттиас? – спокойно спросил Даусон.
   – Да, это было бы оптимально, – согласился психиатр.
   – Нет, – возразил Стерн. – Ни в коем случае до тех пор, пока у нас остаются иные возможности. Поговаривают, будто он знает об ухудшении своего состояния и поэтому пытается сохранить силы для переговоров по СОЛТ-3. Мы не вправе создавать ему дополнительные осложнения.
   – Не исключено, что нам придется пойти на это, – стоял на своем Даусон.
   – Может, да, а может, нет, – ответил Стерн и обратился к Огилви: – Ред, почему вы считаете, что мы должны предложить ему нечто совершенно конкретное?
   – Это даст нам возможность подобраться к Хейвелоку поближе и захватить его.
   – А нельзя выдавать информацию порциями? Чтобы каждая следующая была гораздо важнее предыдущей? Таким образом мы сможем вовлечь его в игру, как говорит Пол. Последнюю и самую важную часть сведений он сможет получить, лишь выйдя из подполья.
   – Поиски клада? – рассмеялся Огилви.
   – Он, собственно, только этим и занимается, – спокойно заметил Миллер.
   – Мой ответ будет: «нет». – Рыжий агент подался чуть-чуть вперед и облокотился о стол. – Успех последовательных операций подобного типа зависит от достоверности сведений. Чем сильнее оперативный работник, тем достовернее должны быть сведения. Объект такого калибра, как Хейвелок, будет использовать подставных лиц, действовать через посредников. Он обернет весь процесс против нас, нашпиговав подставных лиц своей информацией и зарядив посредников вопросами, на которые те потребуют ответ на месте. Этим вовлечет вас в свою игру. Точные ответы ему не нужны, они чертовски усилят его подозрения. Поэтому наши сведения не должны расходиться с тем, что он, по выражению оперативных работников, «чует нутром». Такое чутье невозможно ни описать, ни научно проанализировать. Я назвал бы его внутренним ощущение достоверности. У нас не хватит надежных людей для организации целой серии последовательных действий. Малейшая оплошность в одном звене, и Хейвелок исчезнет со всеми своими игрушками.
   – И взорвет мину замедленного действия, – добавил Миллер.
   – Ясно, – процедил Стерн.
   Итак, ситуация для всех сидящих за столом была ясна. Настал момент, когда Огилви, растрепанный, в вечно измятом костюме, еще раз подтвердил свою ценность. Это, кстати, случалось достаточно часто. Он появился здесь из лабиринта, именуемого оперативной работой, его выводы отличались здравым смыслом, а доводы – своеобразным красноречием.
   – У нас есть единственный путь, других я не вижу, – заявил бывший агент.
   – Какой же? – поинтересовался начальник Консульских операций.
   – Я.
   – Исключено.
   – Подумайте хорошенько, – заторопился Огилви. – Я смогу внести в информацию необходимую достоверность. Хейвелок меня знает. Более того, ему также известно, что я восседаю за этим столом. Для него я один из «них», один из полоумных стратегов, который, если и не даст ответов на все его вопросы, способен хоть что-то объяснить.
   Кроме того, у меня есть одно преимущество, которым никто из вас не может похвастать. Я был там, где он провел всю свою сознательную жизнь. Ни одному из вас не довелось побывать в его шкуре. Я единственный, не считая, разумеется, Мэттиаса, которого он, возможно, согласится выслушать.
   – Извините, Ред, это исключено. Хотя я полностью согласен с вами. Вы знаете правило. Перешагнув порог этой комнаты, вы навсегда утратили право участвовать в конкретных операциях.
   – Это правило придумано здесь, в данной комнате, и вовсе не является Священным Писанием.
   – Но оно было принято в силу весьма серьезных причин, – сказал юрист. – По тем же причинам наши дома и машины находятся под постоянным наблюдением, а телефоны с нашего же согласия прослушиваются. Если один из нас попадет в руки любой заинтересованной стороны от Москвы до Пекина или до Персидского залива, последствия будут катастрофическими.
   – Не сочтите мои слова проявлением неуважения, мистер советник, но усилия, о которых вы изволили упомянуть, направлены на обеспечение безопасности таких персон, как вы или наш доктор. Они, возможно, распространяются и на Дэниеля. Я же слегка отличаюсь от вас. Они понимают, что, захватив меня, не извлекут из этого никакой пользы, и потому не станут этого делать.
   – Никто не сомневается в ваших способностях, – возразил Даусон, – но я должен…
   – То, что я сказал, не имеет к способностям никакого отношения, – прервал юриста Огилви, поднимая руку к лацкану своего изрядно поношенного твидового пиджака. – Взгляните-ка повнимательнее, советник. Видите небольшую выпуклость в дюйме от уголка воротника?
   Даусон скосил глаза и произнес безразличным тоном:
   – Цианистый калий?
   – Точно.
   – Иногда, Ред, мне трудно поверить в то, о чем вы говорите.
   – Поймите меня правильно, – просто ответил Огилви. – Я вовсе не хочу использовать эту или другие такие же ампулы, спрятанные в подходящих местах. Я не урод, желающий потрясти чье-то воображение. Я не стану совать руку в огонь, демонстрируя свою храбрость. Точно так же я не стремлюсь убивать и не желаю, чтобы убивали меня. Я ношу яд, потому что я – трус, мистер юрист. Вы сказали, что нас охраняют двадцать четыре часа в сутки. Здорово, конечно, но, по-моему, это повышенная реакция на несуществующую угрозу. Не думаю, что на вас заведено досье на площади Дзержинского. На вас и на присутствующего здесь доктора. Конечно, там есть досье на Стерна, но захват его столь же маловероятен, как находка секрета шифра в крекерах или похищение нами человека ранга Ростова. Такие вещи не делаются. Там есть досье на меня – можете поставить в заклад на это свою юридическую жопу, и я пока не вышел в отставку. Имеющаяся у меня информация вполне реальна и представляет ценность. Тем более сейчас, после того как я получил доступ в данную комнату. Именно поэтому я таскаю с собой ампулы. Я знаю, как выбраться из безнадежного положения, и наши визави об этом знают. Как ни парадоксально, яд служит мне лучшей защитой. Противнику известно, что ампулы всегда со мной и что я воспользуюсь ими, потому что трус.
   – Вы весьма четко изложили причины, в силу которых вам не следует принимать участие в операции, – сказал Стерн.
   – Разве? Вы, видимо, плохо меня слушали, и вас следует выгнать за некомпетентность. За то, что не приняли во внимание недосказанного мной. Что вы желаете, шеф? Справку от моего доктора? Хотите освободить меня от всякого рода деятельности?
   Стратеги переглянулись. Каждый из них явно чувствовал себя не в своей тарелке.
   – Бросьте, Ред, – сказал Стерн. – Не стоит об этом толковать.
   – Нет, стоит, Дэн. При принятии решения эта сторона дела обязательно должна учитываться. Нам всем она известна, но мы не хотим о ней упоминать. Так сколько мне еще отведено? Три месяца, от силы четыре? Ведь и своим появлением среди вас я целиком обязан данному обстоятельству.
   – Вряд ли это послужило единственной причиной, – мягко заметил Даусон.
   – Данный фактор никак нельзя было проигнорировать при подборе кандидатур. Ведь у вас были неограниченные возможности подыскать на это место оперативного работника с большей продолжительность жизни? – Огилви повернулся в сторону Миллера. – Наш доктор это наверняка знает. Не так ли, док?
   – Я не являюсь вашим лечащим врачом, Ред, – спокойно ответил психиатр.
   – А это вовсе не обязательно. Вам приходится читать медицинские заключения. Недель через пять появятся боли. Они будут усиливаться… Я, конечно, ничего не почувствую, потому что к тому времени буду лежать в больничной палате. Инъекции способны контролировать боль в наше время. Фальшиво-бодрые голоса вокруг станут утверждать, что дело идет на поправку. Затем наступит период, когда я перестану видеть и слышать, и моим друзьям уже не надо будет что-либо произносить. – Бывший оперативник откинулся на спинку стула и перевел взгляд на Стерна. – Таким образом, создалась ситуация, которую наш просвещенный юрист мог бы охарактеризовать как «совпадение благоприятных обстоятельств». Все говорит за то, что русские меня не тронут. А если бы даже Москва попыталась, я ничего не теряю, а Лубянка ничего не получит. Будь я проклят, если вы не понимаете это лучше меня. Я единственный способен вытащить Хейвелока из норы достаточно далеко, чтобы его можно было схватить.
   Стерн, не отрывая взгляда от рыжеволосого человека, обреченного на близкую смерть, сказал:
   – Вы весьма убедительны, Ред.
   – Я не только убедителен, но и полностью прав. – Огилви неожиданно резко отодвинул стул и поднялся на ноги. – Настолько прав, что немедленно отправлюсь домой упаковать вещи и ловить такси до военно-воздушной базы Эндрюс. Поместите меня на военный самолет, нет никакой необходимости извещать всех о моем присутствии на коммерческом трансатлантическом лайнере. Индюкам из КГБ известны все мои паспорта, все прикрытия, которые мне когда-либо приходилось использовать. Сейчас у нас нет времени на то, чтобы изобретать нечто новенькое. Организуйте мне полет через Брюссель на нашу базу в Паломбара. Затем шлите телеграмму Бейлору, чтобы он меня ждал… называйте меня Апачи.
   – Апачи? – переспросил Даусон.
   – Отличные следопыты.
   – Допустим, вы встречаетесь с Хейвелоком, – произнес медик. – Что вы ему скажете?
   – Немного. Он мой, как только окажется на расстоянии вытянутой руки.
   – Хейвелок – многоопытный человек, Ред, – сказал Стерн, внимательно изучая выражение лица Огилви. – Может быть, у него с головой и не все в порядке, но парень он крутой.
   – Прихвачу с собой кое-какое оборудование, – ответил обреченный на смерть, направляясь к выходу. – Я тоже личность многоопытная, что отчасти и объясняет мою трусость. И даже близко не подойду к месту, из которого нельзя выбраться. – Огилви, не произнеся больше ни слова, открыл дверь и вышел. Это был быстрый, легкий уход. Стук закрываемой двери прозвучал как заключительный аккорд.
   – Мы его больше никогда не увидим, – сказал Миллер.
   – Знаю, – ответил Стерн. – Так же как и он нас.
   – Как вы думаете, удастся ему добраться до Хейвелока? – спросил Даусон.
   – Уверен, – ответил Стерн. – Он его захватит, передаст в руки Бейлору и парочке медиков, которые работают на нас в Риме, и после этого исчезнет. Ред нам ясно дал понять, что не желает слышать фальшивые утешения в больнице. Наш коллега изберет свой собственный путь.
   – Он заслужил право на это.
   – Я тоже так думаю, – не совсем уверенно произнес юрист, поворачиваясь к Стерну. – Как мог сказать Ред – «не сочтите мои слова проявлением неуважения»; я молю Господа, чтобы дело с Хейвелоком закончилось должным образом. Его просто необходимо обезвредить. В противном случае к нам начнут привязываться правительства по всей Европе, подогревая страсти у фанатиков самых разнообразных направлений. Посольства превратятся в пепел, будут захвачены заложники и разгромлены наши разведывательные структуры. Мы потеряем массу времени, и – давайте не будем себя обманывать – погибнет множество людей. И все это по милости одного-единственного человека, утратившего равновесие. Нечто подобное мне уже приходилось видеть собственными глазами, причем по поводам, куда менее значительным, чем в случае с Хейвелоком.
   – Именно поэтому я и уверен, что Огилви удастся доставить его сюда, – сказал Стерн. – Хотя я тружусь и не в той области, что Пол, все же могу представить себе, что творится в душе у Реда. Он чувствует себя глубоко оскорбленным. На его глазах умирали друзья. Погибали в разных местах, от Африки до Стамбула, и он ничем не мог им помочь в силу своего нелегального положения. От Огилви из-за его работы ушла жена, забрав троих детей. Вот уже пять лет он не видит своих ребятишек. Он остался один на один со своей болезнью и обречен на близкую смерть. И все же он не тронулся умом и задался вопросом: имел ли на это право Хейвелок? За что ему такая привилегия? Наш Апачи отправился на свою последнюю охоту, чтобы поставить последний в своей жизни капкан. Охотник в ярости, и потому охота сулит удачу.
   – И еще, – сказал психиатр. – У него ничего больше нет. Это последняя попытка оправдать все.
   – Что именно? – спросил юрист.
   – Всю боль, – ответил Миллер. – Боль, которую пришлось перенести и ему, и Хейвелоку. Поймите, в свое время он преклонялся перед ней и до сих пор не в силах этого забыть.

Глава 8

   Реактивный самолет нырнул с небес вниз на расстоянии сорока миль к северу от аэродрома Паломбара Сабина. Он держал путь из Брюсселя, старательно избегая обычных маршрутов как гражданской, так и военной авиации. Альпы он пересек в их восточной части. Полет проходил на такой высоте, а спуск совершался так быстро, что шансы быть замеченным практически сводились к нулю. О возможном сигнале на радарах системы противовоздушной обороны достигли предварительной договоренности – его появление и исчезновение не должны были сопровождаться никакими комментариями и уж тем более – привести к расследованию. Приземлившись в Паломбаре, он доставит в Италию человека, тайно поднявшегося на борт в Брюсселе в три часа утра по местному времени. Все называли мужчину Апачи – нормального человеческого имени у него просто не было. Как и многие, подобные ему, этот человек не мог подвергаться риску, проходя формальности у стоек иммиграционных служб или на пограничных пропускных пунктах. Внешность и имя можно изменить, однако упомянутые места находились под постоянным наблюдением людей, которые знали, что искать, и, увы, часто добивались успеха. Ум этих людей был натренирован и представлял собой огромный банк данных.
   Пилот уменьшил тягу двигателей – он получил подготовку, сажая машины на палубу авианосца, и повел самолет над лесом по пологой глиссанде в направлении аэродрома. Темная посадочная полоса в милю длиной была прорублена в лесном массиве, ремонтные ангары и башня пункта управления находились несколько в стороне. Они были хорошо замаскированы и почти сливались с ландшафтом. Самолет коснулся края полосы; маленькую кабину заполнил рев реверсов. Пилот повернулся в кресле и, стараясь перекрыть шум, почти прокричал, обращаясь к сидевшему позади рыжеволосому человеку средних лет:
   – Мы на месте, индеец. Можете забирать свои лук и стрелы.
   – Какой остроумный юноша, – произнес Огилви, расстегивая ремни, охватывавшие его грудь. Взглянув на часы, он спросил: – Который здесь час? Я все еще живу по вашингтонскому времени.
   – Пять пятьдесят семь. Вы потеряли ровно шесть часов. У вас сейчас полночь, а здесь раннее утро. Остается лишь посочувствовать, если вас ждут на службе. Надеюсь, вам удалось хоть немного поспать?
   – Вполне достаточно. С транспортом улажено?
   – Вас доставят прямиком к вигваму Большого вождя на виа Витторио.
   – Очень смешно. Вы имеете в виду посольство?
   – Точно. Вы – специальный груз. Гарантированная доставка прямиком из Брюсселя.
   – Все не так. Посольство абсолютно исключено.
   – Но у меня такой приказ.
   – Я отдаю другой.
* * *
   Огилви прошел в маленький кабинет, отведенный для людей, подобных ему. Кабинет располагался в одном из ремонтных ангаров. В нем не было окон и почти не было мебели, зато находились два телефона, связанные с шифровальной машиной. Ведущий к кабинету коридор охранялся тремя парнями, облаченными в неприметные рабочие комбинезоны, под которыми хранилось оружие. Приблизиться к Огилви кому-нибудь неизвестному или принести с собой фотоаппарат было запрещено. В этом случае оружие было бы пущено в ход без предупреждения. Такие предосторожности явились результатом особых переговоров между представителями правительств, которых волновала деятельность, выходящая за рамки официальных соглашений о сотрудничестве специальных служб обеих стран. Короче говоря, тщательная охрана была просто необходима.
   Огилви сел за письменный стол и снял трубку с телефонного аппарата слева от себя. Черный цвет говорил о том, что аппарат предназначался для переговоров внутри страны. Рыжеволосый агент набрал запечатленный в памяти номер и через двенадцать секунд услышал сонный голос подполковника Лоренса Брауна.
   – Браун у телефона. В чем дело?
   – Бейлор Браун?
   – Апачи?
   – Да. Я в Паломбаре. Новости есть?
   – Никаких. Я заполучил всех следопытов Рима. Пока о нем ни слуху ни духу.
   – Заполучили что?!
   – Следопытов. Мы использовали все платные источники, а также тех, кто нам чем-то обязан…
   – Проклятье! Отзовите их немедленно! Вы хоть понимаете, что творите?
   – Полегче, приятель. Не думаю, что нам с вами удастся сработаться.
   – Мне все равно! Я не дал бы за это и сраного воробья! Вы сейчас имеете дело со змеей, приятель, а не решаете кроссворд для слабоумных. Стоит ему заметить начавшуюся на него охоту, и он поймет, что вы нарушили правила игры. А поняв это, ужалит. Господи, неужели вы полагаете, что за ним никогда не было слежки?
   – Мне известны качества моих следопытов, Апачи, – возразил Бейлор воинственным тоном.
   – Полагаю, нам следует встретиться и поговорить.
   – В таком случае подъезжайте, – предложил подполковник.
   – Да, еще одна проблема, – ответил Огилви, – посольство исключено.
   – Но почему?
   – В домах на противоположной стороне улицы случайно могут оказаться окна. Других причин я не привожу.
   – Что же это за причины?
   – Он знает, что ни при каких условиях я не покажусь на территории посольства. Камеры КГБ нацелены на все входы и выходы и действуют круглосуточно.
   – Он даже не подозревает о вашем приезде, – возразил Бейлор. – Не знает, кто вы.
   – Сразу поймет, как только вы скажете.
   – Какое имя назвать? – кисло поинтересовался офицер.
   – Апачи. Вполне достаточно.
   – Он поймет, в чем дело?
   – Непременно.
   – Мне ваша кличка ни о чем не говорит.
   – И не должна.
   – Вы определенно не желаете, чтобы мы сработались.
   – Весьма сожалею.
   – Значит, приезжать вы не хотите. Где же мы встретимся?
   – В парке «Вилла Боргезе». Я вас найду.
   – Да, пожалуй, это проще, чем мне отыскать вас.
   – А ведь вы ошибаетесь, Бейлор.
   – В чем?
   – Да в том, что мы якобы не сработаемся. – Огилви промолчал, а затем добавил: – Встречаемся через два часа. К тому времени объект уже может связаться с вами.
* * *
   Март, как правило, не самый лучший месяц для парка «Вилла Боргезе». Прохлада римской зимы, хоть и не очень суровой, еще не исчезла полностью. Еще не раскрылись бутоны, не вспыхнули красками продолговатые и круглые клумбы – гордость парка весной и летом. Несметное число тропинок, проложенных между линиями к зданию знаменитого музея, казались чуть грязноватыми, зелень – немного блеклой, деревья – сонными. На скамьях вдоль пешеходных троп лежал слой пыли. Над парком висела легкая дымка, которую обычно смывают апрельские дожди. Но пока природа хранила мартовскую безжизненность.
   Огилви стоял у огромного дуба позади музея, граничащего с парком. Было слишком рано, и по аллеям слонялось всего несколько студентов и туристов, томящихся в ожидании момента, когда смотритель распахнет двери, ведущие к сокровищам Боргезе. Бывший оперативник, вновь вернувшийся к деятельности, посмотрел на часы. На его изборожденном морщинами лице промелькнула тень раздражения. Время приближалось к восьми сорока, и сотрудник военной разведки опаздывал уже больше чем на полчаса. Недовольство Огилви было обращено в равной мере как на себя, так и на Бейлора. Торопясь отвергнуть визит в посольство и желая показать, что командует операцией, он избрал очень плохое место для рандеву. Никуда не годное место. Огилви это понимал. Видимо, и подполковник сообразит, если даст себе труд подумать. Скорее всего, он и опаздывает по этой причине. На самой вилле Боргезе слишком тихо в столь ранний час, она стоит слишком уединенно, и на ее территории чересчур много укрытий, из которых можно вести наблюдение как визуально, так и с помощью приборов. Огилви выругался про себя, это явно не лучший способ утверждения своего авторитета и претензий на руководство. Подполковнику, видимо, пришлось избрать кружной путь, менять средства передвижения, использовать различные уловки в надежде обнаружить слежку. Фотокамеры КГБ нацелены на посольство, и Бейлор оказался в нелегкой ситуации в результате деятельности вашингтонского осла с загадочной кличкой Апачи, которая как нельзя более подходит для коробки с корнфлексом.
   Загадка в имени, конечно, была. Но она не имела ничего общего ни с глупостью, ни с маркой корнфлекса. Семь лет назад в Стамбуле два секретных агента с кодовыми именами Апачи и Навахо едва не расстались с жизнью, пытаясь предотвратить организованное КГБ убийство.
   У них ничего не вышло, но в ходе операции в четыре утра Навахо попал в критическую ситуацию на пустынном в это время бульваре Ататюрка. Команды убийц из КГБ перекрыли все пути спасения. Гибель казалась неизбежной до того момента, как Апачи, прорвавшись на огромной скорости по мосту на украденной машине, притормозил у тротуара и приказал партнеру либо прыгать к нему, либо остаться без черепа. Под бешеным огнем Огилви сумел проскочить, получив касательное ранение в висок и две пули в правую руку. Человеку, которого семь лет тому назад звали Навахо, было не просто забыть Апачи, ведь без него Майклу Хейвелоку пришлось бы закончить счеты с жизнью в Стамбуле. Огилви очень рассчитывал на хорошую память Навахо.
   Звук. Сзади. Он резко повернулся, перед его лицом была черная ладонь, из-за которой виднелось черное лицо. На Огилви внимательно смотрели неподвижные, широко поставленные глаза. Бейлор дважды резко повернул голову и приложил указательный палец к губам. Затем, медленно приблизившись к Огилви, потащил его за толстый ствол дуба и кивнул головой в сторону южного сада, за дальним входом в каменное здание музея. Примерно в сорока ярдах от них находился мужчина в темном костюме с каменным выражением лица. Он двигался то в одну сторону, то в другую, словно не знал, по какой тропинке пойти.
   Издалека до их слуха донеслись один за другим три сигнала автомобильного клаксона и шум мотора. Мужчина замер на мгновение и побежал на звуки. Через несколько мгновений он исчез за восточной стеной виллы Боргезе.
   – Отвратительное место, – сказал подполковник, взглянув на часы.
   – Это сигналила ваша машина?
   – Моя машина стоит у ворот, ведущих на Винито. Сигнал был едва слышен, на что я и рассчитывал.
   – Прошу прощения, – произнес бывший оперативник. – Я слишком долго не был в деле. Обычно я не совершал подобных ошибок. В Боргезе прежде было многолюдно.
   – Не стоит беспокоиться. Кроме того, я вовсе не уверен, что вы совершили ошибку.
   – Давайте сразу поставим все на свои места. Не надо убивать меня добротой.
   – Вы не так меня поняли. Ваши чувства нисколько меня не волнуют. КГБ никогда не вел за мной наблюдения, насколько мне известно. Что же случилось сегодня?
   Огилви улыбнулся. Значит, все-таки он стоит у руля операции.
   – Вы же распустили по всему Риму своих следопытов. Я уже, кажется, имел возможность об этом упомянуть.
   Черный офицер помолчал, в его взгляде таилась тревога. Нарушив затянувшееся молчание, он произнес:
   – В таком случае с моей службой в Риме покончено.
   – Возможно.
   – Не возможно, а совершенно точно. Именно поэтому я и опоздал.
   – Значит, он все же нашел вас, – мягко сказал рыжеволосый агент.
   – Он бил из всех орудий. Я окажусь первым, кто будет разоблачен. Он напал на след Каррас и шел по нему до порта Чивитавеккия. Там ей удалось скрыться. Он не сказал, каким образом и на каком судне. В порту он не только выскочил из устроенной ему ловушки, но и использовал ее в своих интересах, получив нужную информацию от мелкого портового гангстера. То, что он узнал или думает, что узнал, превратило Хейвелока в ходячий пороховой погреб.
   – Что именно ему удалось выяснить?
   – Он узнал о двойном предательстве. По отношению к нему якобы была применена идентичная тактика: мы настроили женщину против него.
   – Каким же образом?
   – Кто-то убедил Каррас в том, что он работает на Советы и намерен ее убить.
   – Все это мешок дерьма.
   – Я только повторяю его слова – точнее, то, что сообщили ему. Впрочем, в его версии, если вдуматься, есть определенная логика. Она многое объясняет. В КГБ наверняка есть неплохие актеры, которые могли сыграть ее роль. Это была бы вполне оправданная операция. Мужчина выведен из игры, женщина в бегах. Нейтрализована весьма эффективная пара.
   – Вся эта история от начала до конца не более чем мешок дерьма, – возразил Огилви. – Дженны Каррас не существует, она погибла на пляже под названием Монтебелло на побережье Коста-Брава. И она работала на КГБ – была глубоко законсервированным агентом ВКР. Никакой ошибки мы не допустили, но в данных обстоятельствах это не имеет никакого значения. Я слышал, конечно, медицинские термины, но, если перевести их на наш язык, они означают лишь одно: у парня поехала крыша. Он мечется между реальностью и своими фантазиями. Но в общем-то он рехнулся.
   – Рассуждает он дьявольски убедительно.
   – Потому, что не врет. В этом тоже его безумие. Он видел то, что видел.
   – Вы повторили его слова.
   – Но он не мог видеть ничего подобного, и это тоже – составная безумия. Его зрение искажено. Утратив чувство реальности, он уже видит не глазами, а разумом, а разум у него поврежден.
   – Вы тоже весьма убедительны.
   – Но я не вру, и разум мой в полном порядке. – Огилви достал из кармана пачку сигарет, вытянул одну и прикурил от древней бензиновой зажигалки «Зиппо», купленной не менее четверти века назад. – Таковы факты, подполковник. Вы, наверное, смогли бы заполнить кое-какие пробелы. Но история в своей основе достаточно ясна. Хейвелока необходимо забрать отсюда.
   – Это будет непросто. Допустим, что Хейвелок пребывает в придуманных им самим мрачных пещерах, но при этом остается профессионалом. Возможно, он и не понимает, в каком направлении движется, однако нельзя забывать о том, что этот человек сумел продержаться на оперативной работе целых шестнадцать лет и остаться в живых. Он внимателен, предприимчив, хитер.
   – Нам все известно. Это как раз и есть реальная сторона его теперешней действительности. Вы сообщили ему о моем прибытии, не так ли?
   – Да, я сказал, что здесь находится некто по имени Апачи… – Бейлор сделал паузу.
   – Ну и что же?
   – Ему это явно не понравилось. Почему выбор пал на вас?
   – А почему он должен был пасть на кого-то другого?
   – Не знаю. Может быть, хотя бы в силу того, что он вас недолюбливает.
   – Хейвелок передо мной в долгу.
   – Теперь ясно, почему ему не понравилось ваше появление здесь.
   – Уж не психолог ли вы случайно? Или, может быть, адвокат?
   – Понемногу и то и другое, – ответил подполковник, – причем постоянно. А вы разве нет?
   – Конечно. Но в данный момент вы поставили меня своими словами в тупик. Объясните, что вы имели в виду?
   – Хейвелок сразу и весьма выразительно отреагировал на весть о вашем появлении. «Итак, решено прислать за мной „ходячую кобуру“», – сказал он. Это ваше второе имя?
   – Детская выходка. Неудачная шутка.
   – Но Хейвелок как будто не очень-то веселился. Короче, он намерен позвонить в полдень и передать вам свои инструкции.
   – В посольство?
   – Нет. В отель «Эксельсиор», где я должен снять для вас номер и быть вместе с вами.
   – Что за сукин сын, – бросил Огилви, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.
   – В чем проблема?
   – Он будет знать, где я, а я не буду знать, где он. Этот тип сможет за мной следить, а я за ним – нет.
   – Что из того? Ведь он просто жаждет встречи с вами. Откажетесь, не сможете его заполучить. Разве не так?
   – Не обижайтесь, подполковник, но вы относительно новый паренек в нашем деле и не все знаете. Он хочет заставить меня принять его правила игры.
   – Каким образом?
   – Мне потребуются два человека – предпочтительно итальянцы, – не вызывающие никаких подозрений. Они пойдут следом за мной, после того как я выйду из отеля.
   – Но зачем?
   – Да потому, что он может меня забрать, – задумчиво пояснил бывший агент. – Подойдет сзади на кишащем людьми тротуаре. Этот человек знает все трюки нашего бизнеса… Мужчине, мол, стало плохо на улице, и друг пытается посадить его в машину. Оба американцы, весьма тривиальная сцена.
   – Вы хотите сказать, что меня с вами не будет? Но как связной я должен быть рядом, чтобы не упустить вас из вида.
   – Я и говорю, что имею дело с новичком… И вы еще намерены направиться в Каир. Боюсь, что вы не упустите меня из вида, а Хейвелок не упустит из вида вас… Не…
   – …примите мои слова за обиду, – закончил фразу Огилви подполковник. – Хорошо, вы получите требуемое прикрытие. – Он вновь выдержал паузу и продолжил: – Только пусть это будут не двое мужчин, а мужчина и женщина.
   – Прекрасно. У вас здесь весьма широкие возможности, подполковник.
   – Кроме того, я хочу дать вам еще один совет. Но если вы, «ходячая кобура», попытаетесь когда-либо упомянуть мое имя в этой связи, я не премину заявить, что предложение исходило от вас.
   – Сгораю от нетерпения услышать.
   – Цели миссий, которые я выполнял для Пентагона и государственного департамента, совпадают. Это неизбежно. Иногда мне требуются чьи-то услуги. Бывает, что услуг ждут от меня. Круг общих интересов все расширяется, хотя как исполнители мы зачастую и не встречаемся.
   – Мне противно цитировать самого себя, но все же спрошу: что вы хотите сказать?
   – Я несу ответственность за очень крупный оперативный регион. Мне, моему учреждению, доверяют многие мужчины и женщины. Я хотел бы, чтобы все созданное мной сохранилось и после моего ухода. Но это не все. Больше всего я хочу, чтобы мои друзья, которых я знаю и которых не знаю, не пострадали. Хейвелок же способен нанести им удар. Он работал в Италии на Адриатическом и Лигурийском побережьях, в сферу его деятельности входила территория от Триеста на востоке до Гибралтара на западе. Он может спровоцировать месть моим людям. Не думаю, что один отставной, да к тому же безумный оперативник стоит того.
   – Я тоже так не считаю.
   – В таком случае уберите его. Не заберите, а уберите.
   – Эти слова могли бы принадлежать и мне.
   – Должен ли я считать, что уже услышал их от вас?
   Человек из Вашингтона помолчал, а затем решительно произнес:
   – Нет.
   – Почему же?
   – Потому что подобный акт приведет именно к тем последствиям, которых вы так опасаетесь.
   – Исключено. У него не останется времени.
   – Мы не можем быть в этом уверены. Если эта история ведет свое начало от Коста-Брава, то мы просто не знаем, что он припрятал в тайниках и где находятся его тайники. Хейвелок мог разместить документы в десятках стран и оставить инструкцию опубликовать их, если он не выйдет на связь в определенные сроки. За последние шесть недель он побывал в Лондоне, Амстердаме, Париже, Афинах и Риме. Почему, спрашивается? Имея возможность путешествовать по всему миру, располагая достаточными на то средствами, он возвращается в те города, где активно работал нелегалом. В этом определенно прослеживается какая-то система.
   – Или простое совпадение. Он решил посетить знакомые места, ничего не опасаясь, потому что вышел из игры.
   – Может, так, а может, нет.
   – Я не совсем улавливаю логику ваших рассуждений. Ведь если вы заберете его, он не выйдет на связь в оговоренные сроки.
   – Нам известны некоторые способы.
   – Медицинские учреждения, как я догадываюсь? Лаборатории, где клиентов накачивают лекарствами, чтобы ослабить их волю и развязать язык?
   – Именно.
   – И все же вы не правы. Не знаю, видел ли он на самом деле эту вашу Каррас. Но это произошло в последние сутки. У него просто не было времени что-то предпринять. И было бы ложью с его стороны отрицать это.
   – Вы что, ясновидец? Или это ваши догадки?
   – Ни то, ни другое. Просто я основываюсь на фактах. Я видел человека в глубоком шоке, пережившего страшное потрясение. Кстати, я почти цитирую его. Случившееся не результат умственной аберрации. Это – реальность. Толкуя о тайниках или о том, что он мог бы предпринять, вы перепеваете мои слова, потому что они содержались в донесении. А я, в свою очередь, слышал эти слова от него. Хейвелок размышлял о том, что мог бы сделать, но не сделал. Улавливаете разницу, уважаемый мистер разработчик стратегии?
   – Вы считаете, ваших соображений достаточно, чтобы убить его?
   – Я только хочу сохранить жизнь многим людям.
   – Наши желания совпадают. Именно поэтому я здесь.
   – Итак, вы желаете его увезти, – сардоническим тоном заметил Бейлор.
   – Точно так. Разве этого мало?
   – Мало. Предположим, вы промахнетесь. Или ему удастся ускользнуть. Что тогда?
   – Такого не случится.
   – Догадка или ясновидение?
   – Факт.
   – Нет. Это всего лишь предположение, вероятность, на которую я не желаю полагаться.
   – У вас, вояка, нет иного выбора. Можете это рассматривать как приказ.
   – Тогда, штафирка, извольте выслушать меня. Я своей черной жопой пробивал себе путь в этой армии белых людей, армии с белоснежным командованием и черномордой основой. Мне удалось стать важным зубцом в большой шестеренке белых дядей. И вот появляетесь вы с замашками тайного агента и кличкой с…
   – …пакета с корнфлексом? – прервал его Огилви.
   – Вы правильно ухватили. Пакета с корнфлексом. Я не смогу ни назвать вашего имени, ни сослаться на вас, если вдруг окажусь на крючке. Не смогу оправдаться, потому что имею дело с картинкой из дешевого комикса. Если вы провалитесь, а Хейвелок ускользнет, на линии огня окажусь я. И превращусь в объект для расправы. Все завопят: «Эта кофейная рожа провалила операцию! Он развалил всю свою агентурную сеть! Выдрать этот зубец из нашей большой белой шестерни!»
   – Лицемерная сволочь! – презрительно бросил человек из Вашингтона. – Спасти свою драгоценную шкуру, больше ему ничего не надо!
   – Для этого есть множество причин, которые вам придется, несмотря ни на что, принять во внимание. Я буду действовать следующим образом… Куда бы вы ни направились в этом городе, я стану следовать за вами. Сумеете справиться с ним по-вашему – отлично! Доставлю вас обратно на Паломбару и собственноручно прикручу обоими ремнями безопасности в самолете. Могу даже снабдить рекомендательным письмом, написанным на классической латыни. Но если обосретесь и он попытается скрыться, я разделаюсь с ним по-своему.
   – И это говорит человек, который поверил Хейвелоку и даже просил за него!
   – Я вовсе не просил за него. Я сообщил о нем. И мое донесение – там ни слова о том, поверил я ему или не поверил. Хейвелок – реальная угроза мне и осуществляемым мной в Риме функциям. Он также представляет собой опасность для значительной части разведывательной сети, которую я создавал по приказу моего правительства на средства американского налогоплательщика. – Подполковник помолчал и с улыбкой закончил: – Большего мне и не надо знать, чтобы нажать на спусковой крючок.
   – Вы готовы зайти столь далеко?
   – Я намерен поступить именно так. Мне надо набирать очки.
   Огилви отошел от дерева и, выглянув из-за высоких кустов, осмотрел сонный парк. Затем спокойно, совершенно бесстрастным голосом тихо произнес:
   – Знаете, а ведь мы можем вас потерять. Если потребуется, я вынужден буду убить вас.
   – Верно, – согласился офицер. – А я могу забыть об «Эксельсиоре». Вам придется занять комнату от моего имени, а когда последует звонок Хейвелока, выдать себя за меня. Он считает, что я должен лично подтвердить ваше присутствие в отеле. Мне Хейвелок поверит, так как знает, что я уязвим. Да, кстати, когда будете с ним беседовать, не перестарайтесь, выдавая себя за черномазую обезьяну. Я все же выпускник университета. Закончил с отличием курс в семьдесят первом году.
   Агент повернулся к подполковнику и произнес:
   – Я могу вам гарантировать – если надо – военный суд. Мотивы – прямой отказ от выполнения приказов командования в условиях сложной оперативной обстановки.
   – При беседе, которой не было? А если даже и была, я, хорошо ориентируясь в обстановке, в соответствии с уставом принял новое решение. Объект нашел предложенные ему условия неприемлемыми, и я потребовал, чтобы в Рим был направлен другой человек. Что скажете на это, «ходячая кобура»?
   Прошла почти минута, прежде чем Огилви ответил. Он швырнул сигарету на землю и, неторопливо вдавив ее ногой в грязь, произнес:
   – Вы талантливый человек, подполковник, и без вашей помощи мне не обойтись.
   – Вы действительно так жаждете заполучить его живьем?
   – Да.
   – Я так и думал. Я услыхал это в тоне вашего голоса, когда мы беседовали по телефону. Сейчас мне нужно было лишь подтверждение от вас лично, мистер стратег. Рассматривайте меня как дополнительную подстраховку, которой вы не желаете, но на которой настаивает главный бухгалтер вашей фирмы. Если мне придется отвечать за свои поступки, я ничего не потеряю. Я смогу доказать необходимость своих действий лучше любой умной головы, заседающей за круглым столом в округе Колумбия. Ведь, в конце концов, я единственный, кому удалось с ним поговорить, и только я знаю, что он сделал, а что – нет.
   – Боюсь, очень скоро вам представится возможность убедиться в собственной ошибке.
   – Все же я предпочитаю рискнуть. Видите, насколько я уверен в себе?
   – В этом нет никакой необходимости. И вам не придется отвечать за свои действия; я не ошибусь, и ему не удастся скрыться.
   – Очень рад услышать подобное. Итак, что вам потребуется, кроме той пары, которая последует за вами от отеля?
   – Ничего. Все необходимое оборудование я привез с собой.
   – Что вы намерены ему сказать?
   – Да все, что он желает услышать.
   – Какие средства вы предполагаете использовать?
   – Весь свой опыт. Вы уже договорились о номере в гостинице?
   – Сорок пять минут тому назад, – ответил Бейлор. – Но не о номере, об апартаментах. Необходимо, чтобы в помещении было два телефонных аппарата на тот случай, если у вас вдруг возникнет искушение скрыть от меня место встречи. Я буду слушать все, что он скажет.
   – Вы загоняете меня в угол, мальчуган.
   – На это я вам ничего не отвечу. Давайте лучше еще раз рассмотрим наше дело с моей точки зрения. К концу дня вы направитесь в Вашингтон. С ним или без него, не имеет значения. В любом случае вы чисты. Удалось вам захватить Хейвелока живым, прекрасно. Не удалось – я готов принять на себя всю ответственность за последующее. В Пентагоне со мной считаются, в сложившихся обстоятельствах мое решение там будет воспринято «как необходимая крайность» и одобрено.
   – Вы знакомы и с этими инструкциями?
   – Вплоть до последнего из ста одного содержащегося в них противоречия. Возвращайтесь к вашей красивой жизни, мистер стратег. Будьте здоровы и счастливы, обретаясь в интеллектуальных кругах Джорджтауна. Шлите издалека свои мудрые предписания, а всю оперативную работу оставьте нам. И тогда жизнь для вас станет куда приятнее.
   Огилви с огромным трудом прогнал гримасу, готовую исказить его лицо. Волна острой боли, зародившись в грудной клетке, поднялась вверх, залив горло и перехватив дыхание. С каждым днем эта волна вздымалась все выше. Боль становилась все острее. Сигналы неизбежного.
   – Большое спасибо за совет, – ответил бывший оперативник.

Глава 9

   Палатин, один из семи холмов Рима, расположился за аркой Константина. По его склонам там и сям виднелись алебастровые пятна древних развалин. Палатинский холм являлся местом рандеву.
   В четверти мили к северо-западу от ворот Грегорио располагалось место, где древние искали покоя. У дальнего конца мощенной камнем тропы, обрамленной с обеих сторон иззубренными руинами старинной мраморной стены, на нешироком пьедестале возвышался бюст императора Домициана[19]. Ветви диких олив ниспадали на обработанный резцом камень, а снизу на него наползали коричневые и зеленые лозы, заполняя собой каверны и образуя причудливый узор на растрескавшемся, но все же вечном мраморе. В самом конце тропы, за покрытым пятнами суровым лицом Домициана можно было увидеть остатки фонтана, встроенного в склон холма. Место уединения заканчивалось тупиком, оно не имело второго выхода.
   Этот уголок зарослей, принадлежащих совсем иному времени, являлся местом встречи. Время встречи – тридцать минут – между тремя пополудни и половиной четвертого, в тот час, когда солнце, переступив в западную часть небосвода, начинало склоняться к закату. В этом месте должна была состояться встреча двух человек, каждый из которых преследовал свои собственные цели. Эти двое прекрасно понимали, что расхождение в целях могло привести к смерти любого из них. Обстоятельства требовали исключительной осмотрительности и осторожности.
   Все началось без двадцати три. Хейвелок занял позицию за группой кустов на ближайшем возвышении, господствующем над местом встречи, в нескольких сотнях футов от бюста Домициана. Он был сосредоточен и очень зол. Его взгляд постоянно перебегал с мощенной камнем тропы на буйную растительность за огораживающими ее мраморными останками стен. Полчаса тому назад, со своего места в уличном кафе на виа Винито, как раз напротив «Эксельсиора», он увидел то, чего все время опасался. Не успел рыжеволосый Огилви выйти через стеклянные двери, как из соседнего ювелирного магазина появилась пара – мужчина и женщина. Они вышли немного быстрее и держались слегка раскованнее, чем следовало бы. Магазин имел широкую наружную витрину, открывающую перед находящимися в нем прекрасное поле зрения. Человек из Вашингтона, прежде чем влиться в поток пешеходов, на мгновение задержался и искоса бросил взгляд направо. Он искал глазами свое сопровождение, чтобы коротким кивком головы, взглядом или незаметным движением руки привлечь к себе внимание в толпе. Апачи не будет захвачен по пути на Палатин. Огилви предвидел возможность такого поворота событий и принял все меры предосторожности. По телефону бывший оперативник, а ныне высокомерный разработчик стратегии сказал очень мало. Он сообщил, что располагает интересными, но совершенно секретными сведениями, которыми готов поделиться с Хейвелоком. Из этой информации Майкл, видимо, сможет получить ответы на интересующие его вопросы.
   – Не бойся, Навахо, мы потолкуем.
   Но если Апачи готов предоставить необходимые сведения, зачем ему посторонняя защита? И почему он так охотно согласился на встречу в столь уединенном месте? Почему не предложил встретиться просто на улице или в кафе? Человек, уверенный в полезности сообщаемых им сведений, не заботится так о своей защите, как это сделал стратег.
   Может быть, вместо разъяснения Вашингтон уготовил для него совсем иное послание?
   Разделаться с ним? Прикончить?
   «Я не говорю, что мы убьем вас. Вы живете не в такой стране… Но, с другой стороны, почему бы и нет?» – сказал Бейлор Браун, подполковник, связной разведки из посольства США в Риме.
   В Вашингтоне, очевидно, приняли именно такое решение и послали в Рим убийцу высокой квалификации. Хейвелок отдавал должное талантам Огилви, но не уважал его как личность. Бывший агент принадлежал к тем людям, которые слишком легко оправдывали силовые методы работы и исповедовали взгляды, исключающие жалость в тех случаях, когда насилие являлось обоснованным. Коллеги-оперативники хорошо знали подобный тип людей. Огилви был убийцей и, постоянно испытывая потребность мстить, старался подавить в себе ярость, но мог скрыть ее от кого угодно, только не от тех, кто оказывался с ним рядом в условиях максимального стресса. Кто хоть раз работал с ним вместе, делал все, чтобы впредь избежать этого.
   После Стамбула Майкл совершил нечто, абсолютно ему не свойственное. Встретился с Энтони Мэттиасом и посоветовал убрать Огилви с оперативной работы, поскольку тот опасен для дела. Майкл был готов выступить перед стратегами на закрытом заседании, но Мэттиас, как всегда, нашел менее болезненный способ разрешить непростую ситуацию. Огилви был настоящий эксперт, очень немногие имели такой опыт проведения тайных операций. Государственный секретарь распорядился поднять его по служебной лестнице. Огилви сам стал разрабатывать стратегию.
   В настоящее время Мэттиас находился вне Вашингтона, и мысль об этом не утешала. Ведь решения зачастую принимаются без достаточной проработки только потому, что человек, способный потребовать более глубокого анализа, оказывается вне досягаемости. Необходимость быстро реагировать в условиях возникшего кризиса часто толкает на не до конца обдуманные действия.
   Вот оно, подумал Хейвелок, когда его взгляд зацепился за фигуру человека на поросшем зеленью склоне за правой стеной убежища Домициана. Это был тот самый мужчина, который вместе с женщиной выходил из ювелирного магазина рядом с отелем «Эксельсиор», тот, что сопровождал Огилви. Майкл посмотрел налево, там, как он и ожидал, оказалась женщина. Она стояла на ступенях древних бань, держа в левой руке альбом для эскизов. Но в ее правой руке не было карандаша – она лежала за лацканом габардинового жакета. Хейвелок перевел взгляд на мужчину справа. Тот уже сидел на земле, вытянув ноги. На его коленях лежала раскрытая книга, ни дать ни взять – римлянин, выкроивший часок для отдыха и спокойного чтения. По странному совпадению рука его тоже находилась у лацкана грубого твидового пиджака. Эти двое, несомненно, поддерживали радиосвязь, и Майкл знал точно, на каком языке идут переговоры. На итальянском.
   Итальянцы. Никаких чиновников из посольства, никаких сотрудников ЦРУ, ни Бейлора и вообще ни одного американца. Огилви будет единственным. Все сходится как нельзя лучше: американский персонал устранен от проведения операции, чтобы не было опасных свидетелей. Используются только местные агенты, которые будут молчать при любых обстоятельствах или которых можно заставить замолчать. Итак, его хотят убить.
   Но почему? Почему его действия воспринимаются в Вашингтоне как серьезный кризис? Почему эти люди хотят видеть его покойником? Что он сделал или что знает, оправдывающее подобное решение? Вначале они использовали Дженну Каррас, чтобы устранить его со сцены. Теперь хотят и вовсе убить. Господи, что же это происходит?!
   Кроме этой пары, должны быть и другие. Где же они? Хейвелок разбил всю видимую территорию на квадраты и, напрягая зрение, принялся изучать каждый из них. Убежище Домициана не принадлежало к числу самых известных достопримечательностей Палатинского холма. Этот крошечный кусочек Древнего мира продолжал медленно погибать. Отвратительный месяц март вообще свел на нет число нарушителей покоя убежища. Далеко на востоке, на небольшой возвышенности, Хейвелок увидел детей, играющих под недремлющим оком двух взрослых, видимо учителей. К югу, ниже того места, где он находился, раскинулась поляна, поросшая нестриженой травой. На ней торчали разновысокие остатки колонн времен ранней империи – белые обескровленные трупы былого величия. Несколько туристов, навьюченных фотографическим оборудованием – каждый несколькими камерами и кофром, – делали снимки, позируя друг другу среди руин. Но рядом с убежищем Домициана не было никого, кроме этих двух, расположившихся по обе стороны мраморных стен, идущих от входа параллельно тропинке. Если эти люди отличные стрелки, то никакой другой поддержки и не потребуется. В убежище ведет единственный вход, а человек, пытающийся перелезть через стену, станет превосходной мишенью. Это был туннель с единственным выходом, который как нельзя лучше отвечал поставленной цели – убийству. Итак, они последовали еще одному правилу: используйте местные кадры по минимуму, дабы избежать возможного шантажа в будущем.
   Майкл непроизвольно подумал об иронии создавшейся ситуации. Сегодня утром он облазил весь Палатин, подыскивая место с теми преимуществами, которые теперь обратились против него.
   Хейвелок бросил взгляд на часы. До трех оставалось всего четырнадцать минут. Надо действовать быстро, но не раньше, чем появится Огилви. Апачи голыми руками не взять. Он хитер и знает, что следует оставаться как можно дольше вне поля зрения противника, чтобы отвлечь его внимание и энергию во время продолжительного ожидания. Майкл прекрасно понимал это и сосредоточился на женщине с альбомом для эскизов и на мужчине, расположившемся на траве.
   Но вот наконец появился Огилви. Без одной минуты три рыжеволосый агент возник в поле зрения Майкла. Он двигался по тропе, ведущей от ворот Грегорио, и пока видны были только его голова и плечи. Огилви прошел мимо сидящего на траве итальянца, ничем не показав, что знает его. Хейвелок обратил внимание на какую-то странность в самом Огилви. Возможно, дело в его одежде, как всегда мятой… но сейчас она была вдобавок и слишком велика для его коренастой фигуры. Как бы то ни было, он казался совсем другим, Хейвелок пока не мог рассмотреть лица; нечто странное было в его походке и осанке. Казалось, пологий склон холма слишком крут для него. Апачи сильно изменился со времени их встречи в Стамбуле. Последние два года не пощадили его.
   Огилви подошел к остаткам мраморной арки, служившей входом в убежище, и миновал ее. Итак, отсчет времени начался.
   Майкл выбрался из служивших ему укрытием густо разросшихся кустов и торопливо пополз, прижимаясь к земле, вниз по склону, поросшему жесткой высокой травой. Он двигался к северу по широкой дуге, до тех пор пока не оказался у подножия холма. Майкл посмотрел на часы. Прошло почти две минуты с того момента, когда он начал передвижение.
   Теперь женщина находилась над ним, на расстоянии примерно ста ярдов и справа от убежища Домициана. Хейвелок не видел ее, но знал, что она на прежнем месте. Женщина избрала прекрасную точку для обзора и в случае необходимости для ведения огня. По всей видимости, опыта ей не занимать. Встав на четвереньки, Майкл пополз вверх по склону, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться. Кругом стояла тишина.
   Вот он достиг гребня холма. Теперь женщина была прямо перед ним на расстоянии не более шестидесяти футов. Она по-прежнему стояла у верхней ступени дугообразной белой лестницы, ведущей к мраморной ванне. Перед собой она держала альбом, но ее глаза были обращены совсем в ином направлении. Она безотрывно вглядывалась во вход убежища, напряженная и готовая к мгновенному движению. Хейвелок увидел именно то, что и предполагал увидеть. Теперь рука женщины не покоилась на лацкане, а была скрыта глубоко за бортом габардинового жакета, вне сомнения сжимая рукоятку автоматического пистолета. Ей не составляло никакого труда быстро извлечь оружие и открыть прицельную стрельбу. Майкл, конечно, опасался пистолета, но в данный момент гораздо больше боялся радио. Через несколько секунд радиопередатчик может стать союзником, но сейчас он столь же опасен для него, как и пистолет.
   Хейвелок еще раз взглянул на часы. Его раздражал неуемный бег секундной стрелки. Следует торопиться. Он спустился чуть ниже гребня и прошел к выложенной разбитым камнем старинной траншее, идущей от водного источника к ванне. Могучая сорная трава произрастала из трещин на дне и по стенам траншеи, полностью прикрывая ее и придавая ей вид отвратительной, извивающейся тысяченожки. Хейвелок раздвинул влажные скользкие растения, лег на живот и пополз по выщербленному мраморному дну канавы. Через тридцать секунд он вынырнул из зеленых зарослей и оказался в руинах круглого бассейна, который много столетий тому назад видел натертые благовониями, изнеженные телеса императоров и куртизанок. В семи футах над ним, всего восемью полуразрушенными ступенями выше находилась женщина с единственной целью убить его, если ее теперешний хозяин самостоятельно не справится с этой задачей. Она стояла спиной к нему, широко расставив толстые ноги, похожая на сержанта, командующего пулеметным расчетом.
   Хейвелок внимательно изучил остатки мраморной лестницы. Ступени казались очень хрупкими, и вторая отделялась от первой металлической решеткой двенадцати дюймов высоты. Решетка, видимо, должна была предотвратить попытки чересчур любознательных туристов проникнуть ниже к руинам бассейна. Любая из ступеней могла с грохотом рухнуть под тяжестью тела. Ну, а если в этот самый момент нанести тяжелый удар? Хейвелок понимал, что решение следует принимать быстро, а двигаться еще быстрее. С каждой минутой будет нарастать тревога убийцы, скрывшегося в убежище Домициана.
   Хейвелок тихонько пошарил рукой под свисающими со стены растениями. Его пальцы наткнулись на твердый, с заостренными краями предмет. Это оказался обломок мрамора, по которому две тысячи лет тому назад прошелся резец мастера. Майкл зажал обломок в правой руке, а левой вытянул из-за пояса автоматический пистолет «лама», конфискованный в Чивитавеккия у незадачливого кандидата в мафиози. Много лет тому назад, проходя элементарную школу выживания, он выучился стрелять левой рукой так же, как и правой. Это искусство теперь должно послужить ему. Оно явится его личным прикрытием. Если его тактика не сработает, то женщине, которая должна гарантировать его смерть на Палатинском холме, придется самой умереть. Но пока это было всего лишь прикрытие, вариант, призванный сохранить ему жизнь. Хейвелок очень не хотел сорвать свидание, назначенное в убежище Домициана.
   Он медленно приподнялся и, выставив вперед согнутую в колене ногу, изготовился к броску. Теперь женщина находилась прямо над ним на расстоянии не более четырех футов. Майкл отвел назад правую руку с тяжелым острым обломком и, бросившись вперед, одновременно метнул его изо всех сил в укрытое габардином пространство между лопатками женщины.
   Шум или инстинкт? Женщина начала повертываться в его сторону, но уже последовал удар. Остроконечный обломок врезался ей в шею у основания черепа, черные волосы мгновенно окрасились кровью: Хейвелок пронесся по ступеням и, обхватив ее за талию, сволок вниз через металлическое ограждение, одновременно зажимая предплечьем рот. Они оба тяжело упали на мраморное дно ванны. Во время падения Майкл сумел повернуть тело женщины и теперь оказался сверху. Он наступил ей коленом на грудь и сильно надавил стволом «ламы» на горло.
   – Слушайте меня внимательно! – жестко прошептал Хейвелок, твердо зная, что ни посольство, ни Огилви не стали бы сотрудничать с человеком, не знающим английского языка, – слишком велика цена возможного недопонимания. – Берите радио и потребуйте, чтобы ваш приятель явился сюда со всей возможной скоростью! Скажите, что ситуация чрезвычайная. Скажите также, чтобы он прошел через рощу ниже арки. Вы не хотите, чтобы он попался на глаза американцу.
   – Cosa dici?[20]
   – Вы меня слышали и все прекрасно поняли! Делайте как вам говорят! Скажите, вам кажется, что вас обоих предали. Спокойно! Я понимаю по-итальянски! – добавил Хейвелок и сильнее вдавил ствол пистолета в шею женщины. – Presto![21]
   Широкое мужеобразное лицо женщины исказила гримаса боли. Словно кобра с зажатой щипцами змеелова головой, она со свистом втянула в себя воздух. Майкл поднял колено, и она неуверенным движением потянулась к лацкану жакета, отвернула его и извлекла на свет миниатюрный, размером с толстую пуговицу микрофон. В самом его центре находилась крошечная кнопка передатчика. Женщина надавила на нее, и через Палатинский холм на расстояние нескольких сот ярдов полетел радиосигнал.
   – Trifoglio! Trifoglio![22] – поспешно произнесла она позывные. – Ascolta! Abbiamo un’emengenza![23] – Она точно исполняла приказ Хейвелока. В хриплом шепоте ясно слышались панические нотки, они усиливались по мере того, как ствол «ламы» все сильнее давил на ее горло. До слуха Майкла донесся ответ, произнесенный металлическим голосом:
   – Che avete? Quale? Arrive![24]
   Хейвелок поставил женщину на колени, разорвав на две части ее жакет. Чуть выше пояса он увидел рукоятку мощного автоматического пистолета крупного калибра, торчавшую из удлиненной кобуры. Кобура казалась слишком длинной потому, что из нее высовывался металлический цилиндр с просверленными в нем отверстиями, наглухо прикрепленный к стволу глушитель. Вне всякого сомнения, женщина была профессионалкой. Майкл быстро выдернул пистолет из кобуры и сунул за пояс. Он рывком поднял женщину на ноги и, резко толкнув вперед к лестнице, заставил выползти наверх ко второй ступеньке так, чтобы они оба могли видеть, что происходит за невысоким металлическим ограждением древней ванны. Майкл находился позади женщины. Он навалился на нее всем своим весом, лишая возможности двигаться. Левой рукой он прижимал «ламу» к ее виску, а согнутой в локте правой – зажал шею. Через несколько секунд он увидел ее партнера, который, пригнувшись, перебегал через заросли чуть ниже входа в убежище. Этого было достаточно. Без всякого предупреждения Майкл напряг левую руку, превратив ее в железные тиски, лишившие женщину возможности дышать. Тело ее обмякло. Она пробудет без сознания по меньшей мере до наступления темноты.
   Майкл не хотел убивать ее, он желал, чтобы она могла поведать своим хозяевам о том, что с ней произошло. Ее тело сползло по изъеденным временем ступеням и плюхнулось на дно поросшей сорняками ванны.
   Мужчина осторожно появился из-за кустов, держа руку за бортом твидового пиджака. Время бежало слишком быстро, прошло очень много минут. Значительная часть получаса, отведенного на ожидание, уже потрачена. Еще немного, и убийца, присланный из Вашингтона, начнет беспокоиться. Если он выйдет из убежища Домициана и увидит, что его охрана исчезла, а контроль за ситуацией потерян, то ему останется лишь убежать. Этого допустить нельзя! Ответы, которые так стремился получить Хейвелок, находились от него в каких-то пятидесяти ярдах среди древних руин; и ответы на вопросы можно будет получить только в том случае, когда удастся – если вообще удастся – добиться контроля за ситуацией. «Да шевелись же ты, наемник!» – молил про себя Хейвелок, по мере того как итальянец медленно приближался.
   – Trifoglio, trifoglio! – хрипло прошептал Майкл и, захватив со ступени горсть щебенки, бросил ее верхом в противоположный конец овальной мраморной ванны.
   Мужчина побежал на звук голоса, прохрипевшего код, и к месту, откуда вылетели камни. Хейвелок сдвинулся влево. Скорчившись на третьей ступеньке, он ухватился за металлический штырь загородки, испытывая ногами прочность камня под ними. Ступени, видимо, должны выдержать.
   И они выдержали. Когда итальянец приблизился к краю лестницы, Майкл взвился вверх. Он возник из ничего, приведя бегущего в состояние шока. От изумления и ужаса мужчина остановился. У него перехватило дыхание. Хейвелок размахнулся и изо всех сил ударил итальянца пистолетом в лицо, дробя кости и кроша зубы. Кровь, брызнув из разбитых губ, мгновенно залила пиджак и рубашку. Мужчина начал оседать на землю. Хейвелок подбежал к нему, подхватил под мышки и с поворотом швырнул безжизненное тело в сторону мраморной ванны. Итальянец с глухим звуком плюхнулся на дно. Он лежал, раскинув руки и ноги, его окровавленная голова оказалась на животе женщины. Ему тоже будет что рассказать, подумал Майкл. Очень важно, чтобы этих людей услыхали вашингтонские стратеги. Необходимо, чтобы они там поняли: если сейчас, через несколько минут он не получит необходимых ответов, то Палатин явится всего лишь началом.
   Хейвелок засунул «ламу» во внутренний карман пиджака. Но огромный трофейный автоматический «магнум» давил на ногу, и это раздражало. Придется сохранить обе пушки. Маленькую «ламу» легко спрятать, в то время как «магнум», снабженный глушителем, может оказаться весьма полезным в целом ряде ситуаций. Неожиданно на него накатил холодный вал депрессии. Всего двадцать четыре часа назад он думал о том, что ему больше никогда до конца дней не придется держать в руках оружие. Ведь в глубине души он испытывал к нему отвращение, боялся его и ненавидел. Именно поэтому он и научился в совершенстве владеть им. Хейвелок пользовался оружием для того, чтобы выжить, и для того, чтобы заставить замолчать грохот других стволов – стволов из далекого детства. Его ранние, наполненные ужасом дни в некотором роде оказались прообразом всей последующей жизни, той жизни, которой, как он верил до недавнего времени, положен конец. Искоренить зло, позволить существовать всему живому… уничтожить всех палачей Лидице, которые когда-либо были на земле, в любой их форме. Он отошел от той жизни, но палачи тянутся за ним следом, натянув на себя другую личину. Хейвелок застегнул пуговицы на пиджаке и направился ко входу в убежище Домициана, на встречу с человеком, который горел желанием его убить.
   Пока он двигался в сторону дряхлой арки входа, его глаза инстинктивно обшаривали грунт, а ноги по привычке выбирали место, свободное от сухих веток, чтобы треск не выдал его присутствия. Майкл прошел вдоль выщербленной временем стены арки и бесшумно шагнул под ее свод. Он тихонько раздвинул свисавшие ветви и заглянул вовнутрь убежища Домициана. Огилви находился в дальнем конце каменной тропы. Он стоял у пьедестала императорского бюста и, дымя сигаретой, внимательно изучал склон холма справа от убежища – те самые заросли кустов, в которых всего девятнадцать минут тому назад скрывался Майкл. Апачи делал свои выводы, и в точности его анализа можно было не сомневаться.
   Было прохладно, и Хейвелок обратил внимание, что мятый, дурно сидящий пиджак Огилви застегнут на все пуговицы. Но он также видел, что это не помешает агенту в случае необходимости быстро извлечь пистолет. Майкл внимательно посмотрел на лицо стратега. Никогда еще он не видел его таким бледным. Оно изменилось до неузнаваемости. Морщины стали глубже, длиннее и удивительно напоминали трещины на крошащемся мраморе древних руин. Даже не медик мог понять, что Огилви тяжело болен. Если в нем и сохранились какие-то силы, то они были упрятаны так же далеко, как оружие под наглухо застегнутым пиджаком.
   Майкл выступил из-под арки. Он был весь внимание, так как не имел права допустить каких-либо неожиданных действий со стороны бывшего агента.
   – Хэлло. Это ты, Ред?
   Прежде чем ответить на приветствие, Огилви лишь слегка повернул голову, показав тем самым, что заметил присутствие Хейвелока.
   – Рад видеть тебя, Навахо.
   – Брось к дьяволу это «Навахо». Здесь не Стамбул.
   – Согласен, мы в другом городе. Но в Стамбуле, кажется, мне как-то удалось спасти твою задницу, если не ошибаюсь?
   – Ты спас ее, но лишь после того, как подставил под смертельный удар. Еще чуть-чуть, и меня бы прикончили. Я предупреждал, что на мосту нас ждет ловушка, но ты, так называемый руководитель – этого звания ты явно не заслужил, – утверждал иное. Ты вернулся за мной только потому, что я говорил о ловушке в присутствии оперативного контролера. Он обязательно упомянул бы о моих словах в своем донесении.
   – Но я все-таки вернулся, – злобно прервал Хейвелока Огилви. Краска начала заливать его мертвенно-бледное лицо. Но усилием воли он сдержал себя, слабо улыбнулся и, пожав плечами, закончил: – Впрочем, теперь это не имеет никакого значения.
   – Согласен. Полагаю, ты сейчас готов пожертвовать собой и своими детьми, чтобы оправдаться. Но так или иначе, ты вернулся. Я весьма тебе признателен. Не знаю, правда, что было безопаснее, спасаться с тобой или просто прыгнуть в Босфор.
   – Ты бы ни за что не выбрался.
   – Кто знает, кто знает…
   Огилви швырнул окурок на землю, раздавил ногой и, шагнув вперед, произнес:
   – Только не детьми, Хейвелок. Собой, да. Но не детьми.
   – Хорошо, хорошо. Оставим детей.
   Майкл сразу же пожалел, что в полемике непроизвольно упомянул ребятишек Огилви. Он вспомнил о том, что жена оставила бывшего оперативника и забрала с собой детей. Немолодой человек остался один-одинешенек в сумеречном мире тайн, наедине со своими терзаниями.
   – Давай поговорим, – произнес посланец Вашингтона, направляясь к мраморной скамье у тропы. – Присаживайся… Майкл. Или, может, просто Майк? Я уже и не помню.
   – Зови как нравится. Но я лучше постою.
   – А я сяду. Не хочу скрывать, что чувствую себя совершенно разбитым. Путь из округа Колумбия до Рима не близок. Полетного времени до дьявола. А я с некоторых пор плохо сплю в самолете.
   – Ты выглядишь здорово утомленным.
   Огилви вскинул глаза на Хейвелока и произнес:
   – Это ты тонко подметил. Скажи-ка мне лучше, сам-то ты не устал, Майкл?
   – Очень, – ответил Хейвелок. – Устал от всей вашей чудовищной лжи. От всего того, что произошло. С ней. Со мной. С вашими стерильными кабинетами и извращенным мышлением. Да простит меня господь за то, что я так долго был одним из вас. Ты понимаешь, что вы творите? С какой целью, скажи мне.
   – Это весьма серьезное обвинение, Навахо.
   – Я уже сказал, брось эту дурацкую кличку.
   – Годится только для коробки с корнфлексом? Так, что ли?
   – И туда не пойдет. Для твоего сведения, племя навахо было родственным племени апачей, но в отличие от последних навахо – народ миролюбивый, он только защищался в случае необходимости. Так что тот псевдоним не годился ни в Стамбуле, ни тем более здесь, в Риме.
   – Интересно. А я всего этого не знал. Вообще-то я думаю, что такие познания типичны скорее не для уроженцев Америки, а для тех, кто привезен был в страну после того, как в детстве пережил страшные мучения. Я хочу сказать, что изучение истории было своего рода проявлением чувства благодарности. Ты полагаешь, я не прав?
   – Я вообще не понимаю, о чем ты толкуешь.
   – Неправда, прекрасно понимаешь. Мальчишка видит массовое убийство, видит, как расстреливают из пулеметов соседей и друзей, а их трупы бросают в траншеи. Его мать отправлена бог знает куда, и он знает, что никогда больше ее не увидит. Этот мальчишка – личность. Он скрывается в лесу, питается лишь тем, что удастся украсть или поймать в силки. Он боится людей. А когда его находят, целых несколько лет бегает по улицам со взрывчаткой, привязанной к телу. Враги кругом, и каждый из них – его потенциальный убийца. А ведь мальчишке нет и десяти, когда ему исполняется двенадцать, его отец гибнет от рук Советов… Боже мой, такой ребенок, достигнув тихой гавани, начнет изучать все о своем новом доме. Он в душе не перестает повторять: «Благодарю за то, что вы позволили мне приехать сюда…» Ты ведь согласен со мной, Гавличек?
   Итак, они распахнули двери к самому сокровенному. Конечно, разработчики стратегии выяснили его прошлое, ему следовало раньше догадаться об этом. Ведь его действия неизбежно должны были повлечь за собой именно такую реакцию. В свое время ему гарантировали, что о его прошлом узнает только самый верхний эшелон руководства. Остальным будут продемонстрированы официальные досье британской службы МИ-6: сирота родом из Словакии, родители погибли в Брайтоне при бомбежке, разрешено усыновление и эмиграция. Это все, что им положено было знать. Раньше. Не сейчас.
   – Все это не имеет никакого отношения к делу.
   – Кто знает, может быть, и имеет, – сказал бывший оперативник и слегка подвинулся на скамье. Его рука как бы между прочим коснулась борта пиджака.
   – Стой! Не надо!
   – Ты о чем?
   – Рука. Убери ее оттуда.
   – А, да… прости. Как я заметил, все события тех ранних лет могут иметь непосредственное отношение к нашему делу. У любого человека есть предел выносливости. В течение многих лет напряжение аккумулируется. Ты понимаешь, что я имею в виду? И вот наступает день, когда все взрывается. Человек не понимает, что его разум начинает выкидывать трюки. Он бессознательно уходит в прошлое, в свое страшное прошлое. Действия его врагов из тех ужасных лет смешиваются в сознании с действиями людей, которых он знает сейчас. Он начинает обвинять настоящее за все свои страдания в прошлом. Такое случалось со многими, кому приходилось жить так, как жили ты и я. Здесь нет ничего необычного.
   – Ты кончил? – жестко спросил Хейвелок. – Если ты…
   – Поедем со мной, Майкл, – прервал его человек из Вашингтона. – Тебе нужна помощь. Мы сможем помочь.
   – И ты пролетел пять тысяч миль только для того, чтобы сказать мне это?! – заорал Хейвелок. – Так вот в чем суть ваших «данных», ваших объяснений!
   – Спокойно, Майкл. Не волнуйся.
   – Нет, это тебе следует успокоиться, потому что не мне, а тебе потребуются вся твоя выдержка и все нервы! И не только тебе, а всей вашей банде! Я начну отсюда, из Рима, и повторю весь свой прежний путь через Швейцарию, Германию… Прагу, Краков, Варшаву… вплоть до Москвы, если потребуется! И чем больше я скажу, тем глубже вы окажетесь в дерьме. Вы все до последнего! Кто вы такие, чтобы судить о состоянии моего рассудка, черт побери?! Я видел эту женщину. Она жива! Я следовал за ней до Чивитавеккия, где она сумела ускользнуть. Но мне удалось выяснить то, что вы ей сказали, то, что вы сделали с ней! Я буду искать ее, но каждый день поисков вам дорого обойдется! Я начну действовать сразу же, как уйду отсюда, и ты не сможешь остановить меня. Слушай вечером последние новости и читай утренние газеты! Здесь, в Риме, служит уважаемый атташе, связной, представитель угнетенного меньшинства – прекрасное прикрытие для нашей работы… Прежде чем сядет солнце, он потеряет всякую ценность, а созданная им сеть прекратит существование! Выродки! Что вы о себе возомнили?
   – Хорошо, хорошо, – начал Огилви, умоляюще подняв обе руки в примирительном жесте. – Я все скажу, но не обрушивай на меня свой гнев лишь за то, что я попытался убедить тебя вернуться в Вашингтон. У меня был приказ: «Постарайся привезти его сюда, и мы все ему расскажем». Это их слова. «Делай все возможное, но ничего не сообщай, пока он не покинет Италию». Я им сказал, что с тобой такая схема не сработает, и уговорил предоставить мне право действовать так, как я найду нужным. Они не соглашались, но я заставил их все-таки уступить.
   – В таком случае рассказывай!
   – О’кей, о’кей. Твоя взяла. – Человек из Вашингтона тяжело вздохнул, медленно покачал головой и продолжил: – Господи, гайки, похоже, закручиваются все туже.
   – Ну так раскрути их!
   Огилви посмотрел на Майкла и, указав пальцем на левый лацкан мятого пиджака, спросил:
   – Я могу закурить?
   – Открой грудь.
   Бывший агент осторожно отвернул борт пиджака и продемонстрировал пачку сигарет в нагрудном кармане рубашки. Хейвелок кивнул, выражая согласие. Огилви извлек сигареты и спички, хранившиеся в том же кармане. Он вытряхнул в правую руку одну сигарету и открыл спички. Коробка оказалась пустой.
   – Вот дерьмо, – пробормотал он. – Не дашь мне огня?
   Майкл вытащил из кармана спички и вручил Огилви со словами:
   – Постарайся придать своему сообщению как можно больше смысла…
   Боже! Он никогда не узнает, что это было: непроизвольное движение рыжей головы перед глазами, необычное положение правой руки с зажатой в ней сигаретой или отблеск солнца в целлофане обертки, но необъяснимое ощущение, шестое чувство мгновенно подсказали ему, что капкан поставлен, пружина взведена и ловушка готова захлопнуться. Хейвелок выбросил ногу вперед, захватил правую руку Огилви и резко с поворотом рванул с такой силой, что агент упал со скамьи. В воздухе неожиданно возникло легкое газовое облачко. Майкл бросился на землю вправо от тропы, зажав ноздри и закрыв глаза. Он катился от скамейки, пока не ударился о мраморную стену, тянувшуюся вдоль тропы. Теперь Майкл был вне зоны действия газового облачка.
   В пачке сигарет была скрыта крупная стеклянная ампула, и едкий запах, распространившийся по убежищу Домициана, выдал ее содержимое. Это был нервно-паралитический газ, и попавший в центр облака лишался возможности двигаться. Действие газа длилось примерно час. Самое большее – три. Его использовали только при похищениях и редко, практически никогда в целях подготовки убийства.
   Хейвелок открыл глаза и, опираясь на стену, встал на колени. Около мраморной скамьи бился в конвульсиях и давился кашлем человек из Вашингтона. Он не мог встать на ноги, видимо, попал под действие газа, хотя и не находился в центре облака.
   Майкл поднялся, наблюдая, как серо-голубое облачко растворяется в воздухе над Палатином. Расстегнул пиджак. Тело болело в результате ушибов, полученных от заткнутого за пояс большого пистолета. Он извлек «магнум», взглянул на глушитель и неверной походкой направился по траве к Огилви. Рыжеволосый агент дышал с трудом, но взгляд его был ясен. Он прекратил попытки встать на ноги, посмотрел в лицо Майкла, затем на пистолет в его руке.
   – Давай, Навахо, – выдавил он практически шепотом, – избавь меня от хлопот.
   – Не скрою, у меня было такое намерение, – ответил Хейвелок, глядя на изможденное, изрезанное морщинами, со всеми признаками смертельной болезни лицо бывшего оперативника.
   – Не думай. Стреляй.
   – Но с какой стати? Ты явился сюда не для того, чтобы убивать. Всего-навсего хотел похитить. Кроме того, у тебя нет ответов на мои вопросы.
   – Я на все ответил тебе.
   – Когда?
   – Да всего пару минут тому назад… Гавличек. Война. Чехословакия, Прага. Твои отец и мать. Лидице. Разве все это не имеет отношения к нашему делу?
   – Что ты бормочешь?
   – Ты повредился головой, Навахо. Я не вру.
   – Что?
   – Ты не видел этой самой Каррас. Она мертва.
   – Она жива! – прокричал Майкл, присаживаясь на корточки рядом с посланцем Вашингтона и схватив его за борта помятого пиджака. – Будь ты проклят! Она меня видела и скрылась!
   – Невозможно, – сказал Огилви, покачав головой. – На Коста-Брава ты был не один. Там присутствовал еще один человек. У нас имеются его показания; он привез вещественные доказательства… части одежды… группа крови… Она умерла на побережье Коста-Брава.
   – Но это же ложь! Я провел там всю ночь! Я спустился от дороги на пляж. Там не было никакой одежды; она бежала, ее никто не касался до тех пор, пока она не умерла, пока в нее не попали пули. Кто бы она ни была, ее труп вынесли нетронутым. Ничего не было разорвано, ничего не осталось на песке пляжа! Откуда ваши сведения? Эти свидетельские показания сплошная ложь!
   Огилви лежал неподвижно, дыхание стало ровнее. Его глаза сверлили лицо Хейвелока. Было заметно, что стратег лихорадочно пытается обдумать услышанное и процеживает через аналитическое сито каждое слово Майкла в поисках истины.
   – Но там было темно, – монотонно произнес он. – Что ты мог видеть?
   – Когда я спустился на песок, солнце уже встало.
   Огилви поморщился, склонив голову к левому плечу. Губы его напряглись, острая боль, очевидно, разлилась от груди и захватила руку.
   – Тот человек, который видел… у него случилась коронарная недостаточность через три недели… – с трудом проговорил шепотом Огилви. – Он умер на своей проклятой яхте в Чесапикском заливе… Если ты прав, то в Вашингтоне есть проблемы, о которых ни ты, ни я не имеем ни малейшего представления… Ты должен помочь. Нам надо отправляться в Паломбару.
   – Ты отправишься в Паломбару. Я же никуда не двинусь, не получив ответа.
   – У тебя нет выхода! Тебе отсюда не выбраться без меня, клянусь Священным Писанием!
   – Ты слегка отстал от жизни, Апачи. Я взял этот «магнум» у красотки. Нанятой тобой красотки. Кстати, ее приятель сейчас вместе с ней. Оба отдыхают на дне мраморной ванны.
   – Не они, а он! – Бывший агент казался очень встревоженным. Он с трудом приподнялся на локтях и, щурясь от яркого солнца, начал внимательно осматривать холм выше убежища Домициана. – Этот человек ждет, наблюдает за нами, – прошептал Огилви. – Опусти пистолет! Не демонстрируй своего превосходства! Да быстрее же!
   – Кто? Почему? О чем ты?
   – Ради бога, делай как я говорю! Быстрее!
   Майкл покачал головой и поднялся на ноги.
   – Все твои трюки, Ред, ничего не стоят, слишком давно отошел ты от дел. Та же вонь, что доносится сюда от Потомака, исходит и от тебя.
   – Не надо! Нет! Не стреляйте! – закричал бывший агент. Его округлившиеся глаза сфокусировались на какой-то точке на холме.
   Затем, словно выбрав из невидимых внутренних резервуаров последние силы, он неожиданно вскочил на ноги и, вцепившись в Хейвелока, начал тянуть его прочь с каменной тропы.
   Майкл поднял пистолет за ствол с намерением раскроить Огилви череп. В этот момент до него откуда-то сверху донеслись два хлопка, два приглушенных выстрела. Огилви схватил воздух широко открытым ртом. Громко выдохнув – выдох сопровождался ужасным звуком булькающей жидкости, – он обмяк и упал спиной на поросшую травой землю. Горло бывшего агента было разорвано. Его сразила пуля, предназначавшаяся Майклу.
   Хейвелок нырнул вниз. Последовало еще три запоздалых выстрела. Он побежал вдоль выщербленной стены, держа «магнум» у лица, и, достигнув ее конца, осторожно выглянул в проделанную временем амбразуру в форме латинской буквы V.
   Тишина.
   Рука. Плечо. За группой дикорастущих кустов. Сейчас или никогда! Майкл тщательно прицелился и быстро выпустил четыре пули подряд. Над кустами поднялась окровавленная рука и следом за ней – плечо. Раненый мужчина возник из-за укрытия и поспешно заковылял по направлению к гребню холма. У него были коротко стриженные черные волосы и темно-коричневая кожа. Кожа цвета черного дерева. Убийца с Палатинского холма был не кто иной, как руководитель секретных операций в северном секторе Средиземноморья. Это он нажал на спуск, движимый гневом или страхом, а то и сочетанием обоих этих чувств. Опасался ли он того, что его деятельность перестанет быть тайной, а столь тщательно культивируемая агентурная сеть разрушится? А может быть, он хладнокровно выполнял полученный приказ? Еще один вопрос, еще один бесформенный фрагмент чудовищной мозаики.
   Хейвелок повернулся и, вздохнув, оперся спиной о стену. Он был испуган и обессилен. Он чувствовал опасность вокруг себя, как в детстве, в те ужасные годы. Майкл посмотрел вниз на Джона Филипа Огилви, которого все знали как Реда[25] Огилви. Несколько минут тому назад он был только приговорен к смерти, а сейчас уже стал покойником. Бывший оперативник погиб, спасая жизнь человека, которого не хотел видеть мертвецом. Апачи прибыл в Рим вовсе не для того, чтобы убить Навахо, а чтобы его спасти. Стратеги в Вашингтоне не знают, что вся их жизнь запрограммирована лжецами. У штурвала стояли лжецы. Но почему так? Какую цель они преследуют?
   На раздумья нет времени. Надо выбираться из Рима, из Италии. Поспешить в Коль-де-Мулине, а если и там он не достигнет успеха – уехать в Париж.
   К Дженне. Он всегда к ней стремился. А сейчас сильнее, чем когда бы то ни было.

Глава 10

   На то, чтобы сделать два звонка из разных телефонных будок переполненного людьми аэропорта Леонардо да Винчи, потребовалось сорок семь минут. Первый звонок Хейвелок сделал в секретариат директора Римской службы безопасности – учреждения, которое выступало в качестве сторожевого пса и бдительно следило за всеми тайными действиями иностранцев в Италии. После того как Майкл кратко в сжатой форме изложил суть нескольких операций, имевших место в недавнем прошлом, его в нарушение всех правил и без упоминания имени соединили с помощником директора. Меньше чем за минуту Хейвелок сумел сказать ему все, что хотел, и повесил трубку. Второй звонок был сделан из кабины в противоположном конце зала. На сей раз разговор был с редактором «Il Progresso Giornale» – одной из самых политизированных, тенденциозных и антиамерикански настроенных газет. Учитывая суть дела и его значение для газеты, синьор redattore оказался куда доступнее синьора direttore. Когда журналист прервал Хейвелока, потребовав назвать свое имя и дать дополнительные разъяснения, тот внес два встречных предложения: во-первых, связаться с административным помощником директора Службы безопасности и, во-вторых, установить наблюдение за американским посольством и особенно обратить внимание на упомянутого дипломата.
   – Да кто же вы, наконец? – взорвался редактор.
   – Addio, – произнес в ответ Майкл и повесил трубку.
   Подполковник Лоренс Бейлор Браун – атташе посольства, являющий собой блестящий пример политики Соединенных Штатов Америки по отношению к национальным меньшинствам, остался не у дел. Со связным покончено, его агентурная сеть будет признана бесполезной, и на воссоздание разведывательных структур уйдут месяцы, если не годы. Независимо от серьезности ранения подполковника немедленно вывезут из Рима и потребуют объяснить смерть некоего рыжеволосого человека, случившуюся на Палатинском холме.
   Первый шлюз распахнут. За ним последуют и другие. Теперь каждый день будет им дорого стоить.
   Он знал, что надо делать.

   – Рад, что вы пришли, – сказал Дэниел Стерн, закрывая за собой дверь белой, лишенной окон комнаты на третьем этаже здания государственного департамента. Он обращался к двоим, занявшим свои места у стола. Лысоватый психиатр Пол Миллер просматривал какие-то записи, юрист по фамилии Даусон тупо уставился на пустую белоснежную стену, положив подбородок на кулаки. – Я только что вернулся из больницы Уолтера Рида, где допрашивали Бейлора. Подтверждается все, что я слышал от него лично во время нашей первой беседы. Он в ужасном состоянии, и физическом, и моральном. Но солдат не позволяет себе распускаться – отличный парень.
   – Никаких отклонений от первоначального доклада? – спросил юрист.
   – Ничего существенного. С ним хорошо побеседовали первый раз. Капсула была спрятана в сигаретах Огилви. Не очень сильное соединение дифениламина, под давлением выстреливаемое углекислым газом.
   – Так вот что имел в виду Ред, пообещав привезти Хейвелока, если сумеет приблизиться к нему на расстояние вытянутой руки, – тихим голосом прервал его Миллер.
   – Ему почти все удалось, – продолжил Стерн, расхаживая по комнате. Рядом с его стулом на маленьком столике находился красный телефон, и, усаживаясь, Стерн щелкнул тумблером, расположенным на покатой лицевой плоскости аппарата. – В рассказе Бейлора все выглядит гораздо живее, чем на страницах сухого доклада, – произнес начальник консульских операций и погрузился в молчание. Два других стратега терпеливо ждали, когда он заговорит вновь. После продолжительной паузы Стерн сказал: – Он очень спокоен, можно сказать, даже пассивен, но, если вглядеться в его лицо, становится ясно, насколько сильно парень переживает случившееся, насколько серьезно понимает свою ответственность.
   Даусон подался вперед:
   – Вы не спросили его, что насторожило Хейвелока? В докладе не содержится ответа на этот вопрос.
   – Ответа нет потому, что он не знает его. До самого последнего мгновения Хейвелок ничего не подозревал. Как говорится в докладе, двое просто вели беседу. Огилви вынул из кармана сигареты и, по всей видимости, попросил огня. Хейвелок достал из кармана спички и, подойдя к Реду, передал их ему. После этого все и началось. Он совершенно неожиданно бросился на Огилви и сорвал его со скамьи. Капсула взорвалась. Когда дым рассеялся, Ред лежал на земле, а Хейвелок стоял над ним с пистолетом в руке.
   – Но почему же Бейлор не стрелял? Именно в этот момент? – В голосе юриста явно слышалась обеспокоенность.
   – Из-за нас, – ответил Стерн. – Мы отдали четкие распоряжения. Хейвелок должен быть доставлен в Вашингтон живым. Изменить наши инструкции могли лишь чрезвычайные обстоятельства и принятое на месте с ними решение.
   – Объяснение не годится, – поспешно чуть ли не с вопросительной интонацией произнес Даусон. – Я ознакомился со служебной характеристикой Брауна – Бейлора. Там сказано, что он эксперт в обращении с огнестрельным оружием, особенно ручным. Бейлор просто ходячая реклама нашей расовой политики и всего офицерского корпуса. Университет, служба в отряде специального назначения, специалист по вопросам тактики ведения партизанской войны. Назовите какое угодно достоинство, и окажется, что оно отмечено в его досье.
   – Он черный, поэтому и должен обладать выдающимися качествами. Я уже говорил об этом. Куда вы гнете?
   – Брауну ничего не стоило ранить Хейвелока. Ноги, плечи. Область таза. Вместе с Огилви они вполне могли осуществить захват.
   – Это требует большой точности стрельбы с расстояния от семидесяти до ста футов.
   – Двадцать пять – тридцать ярдов, что почти равно расстоянию до цели в тире. Хейвелок стоял неподвижно. Он вовсе не являл собой движущуюся мишень. Не попросили ли вы Бейлора объяснить это?
   – Честно говоря, не хотелось. У него и без наших вопросов достаточно тяжело на сердце. Как бы ему не пришлось из-за простреленной в двух местах руки уйти из армии. По-моему, он правильно действовал в чрезвычайно напряженной ситуации. Ждал, когда Хейвелок направит пистолет на Огилви, убедился, что Ред не справится со своей задачей, и выстрелил в ту самую злосчастную секунду, когда Огилви бросился на Хейвелока и принял на себя пулю. Все совпадает с результатами вскрытия, полученными в Риме.
   – Его промедление стоило Реду жизни, – сказал Даусон, явно не удовлетворенный полученным разъяснением.
   – Лишь укротило ее, – поправил юриста медик. – И очень ненамного.
   – Да. В докладе патологоанатома об этом тоже говорится, – добавил Стерн.
   – Возможно, в данных печальных обстоятельствах мои слова могут показаться излишне резкими, но мы все же переоценили его возможности, – сказал Даусон.
   – Ни в коем случае, – возразил Стерн. – Мы просто недооценили Хейвелока. Чего вы хотите? С момента событий на Палатине прошло всего три дня. За это время он практически уничтожил руководителя операций, распугал всю местную агентуру – никто не желает теперь с нами работать, – разгромил всю сеть. Кроме того, он через Швейцарию прислал председателю Наблюдательного комитета конгресса телеграмму, в которой обвиняет в некомпетентности и коррумпированности сотрудников ЦРУ в Амстердаме. Не далее как утром нам звонил начальник группы безопасности Белого дома. Он не знал, то ли негодовать, то ли паниковать. Оказывается, он тоже получил телеграмму, в которой говорится, что рядом с президентом работает тайный советский агент.
   – Это прямой результат так называемой конфронтации Хейвелока с Ростовым в Афинах, – сказал Даусон, заглянув в записную книжку. – Бейлор об этом докладывал.
   – Пол сомневается в том, что эта встреча вообще состоялась, – бросил Стерн, глядя на Миллера.
   – Фантазии и реальность, – произнес психиатр. – Если полученная нами информация соответствует истине, то это означает одно: он все время перемещается между ними, не будучи способным отличить первое от второго. Но это лишь в том случае, если наши сведения соответствуют истине. Я допускаю, что в Амстердаме у нас присутствуют элементы некомпетентности, и не исключаю коррупции. Однако маловероятно, что советскому агенту удалось проникнуть в круг людей, близких к президенту.
   – Мы здесь можем ошибиться и ошибаемся, – вмешался Стерн. – Ошибаются и в Пентагоне, и даже, прости господи, в Лэнгли. Но на самом верху возможности ошибки сводятся к минимуму. Я не хочу сказать, что этого не может случиться или уже не случилось, но любой человек, имеющий отношение к Овальному кабинету, включая личных друзей президента, подвергается тщательнейшей проверке. Каждый год, каждый месяц, каждая неделя из жизни проверяются под микроскопом. К самым талантливым кандидатам в сотрудники относятся будто к прямым наследникам самого Сталина. И это стало стандартной процедурой с «сорок седьмого»… – Стерн снова умолк, не договорив. Его взгляд остановился на стопке разрозненных листков, лежавших на столе перед доктором. – Хейвелок знает, – продолжил он неторопливо, взвешивая каждое слово, – на какие кнопки нажимать, к каким людям обратиться, какие шифры использовать. Даже старые шифры производят впечатление. Он может создать панику, потому что способен придать своей информации видимость подлинности… Как далеко он способен зайти, Пол?
   – Не воспринимайте мои слова как истину в последней инстанции, Дэниел. Все, что я хочу сказать, во многом всего лишь гадание.
   – Гадание не на кофейной гуще, а на основе познаний, – заметил юрист.
   – Разве можно дать точное заключение о болезни, не познакомившись с пациентом? – продолжил Миллер.
   – Это не совсем так. В нашем распоряжении есть кое-какие сведения. Фактические данные, текущие наблюдения, досье. Одним словом, вполне приличная база, – сказал Стерн.
   – Согласен. Я провел не совсем удачную аналогию. Прошу прощения.
   – Насколько далеко он сможет зайти, если мы не найдем его? – спросил начальник Консульских операций. – Сколько времени нам отпущено до того момента, когда мы начнем терять человеческие жизни?
   – Мы уже теряем, – бросил Даусон.
   – Но пока это еще не результат его сознательных действий, – возразил Миллер. – Смерть Огилви – прямое следствие покушения на жизнь Хейвелока. Между сознательными поступками и непредсказуемыми результатами существенная разница.
   – Растолкуйте-ка нам, пожалуйста, каково же различие между ними.
   – Хорошо, но только в пределах моего разумения, – произнес психиатр, собирая со стола свои записки и поправляя очки. – Как любил говорить Ред: только учтите, что мои слова не столь безупречны, как Священное Писание. Есть парочка фактов, которые могут пролить свет на нашу проблему, и эти факты, не скрою, меня серьезно беспокоят. Ключ к пониманию, естественно, – разговор между Хейвелоком и Огилви, а поскольку нам никогда не удастся узнать, о чем они говорили, то приходится целиком полагаться на подробнейшие описания хронологии событий, представленные Бейлором. Необходимо проанализировать все движения и действия Хейвелока и Огилви. Я перечитывал записки подполковника снова и снова, и меня чрезвычайно поражало одно обстоятельство. До последнего момента я не рассчитывал его обнаружить. Лишь после этой неожиданной схватки в поведении Хейвелока появилось то, что можно назвать постоянной враждебностью.
   – «Постоянной враждебностью»? – переспросил Стерн. – Не знаю, что означает это словосочетание в рамках поведенческих теорий, но полагаю – не отсутствие спора между собеседниками. Наши объекты спорили весьма горячо. Доклад Бейлора не оставляет в этом никаких сомнений.
   – Конечно, они спорили. Конечно, мы имеем дело с противостоянием. Все началось со словесного взрыва Хейвелока, который, надо полагать, повторил все свои прежние угрозы. Но затем шум прекратился, как и следовало ожидать. Было достигнуто некоторое согласие. Я не могу оценить это иначе в свете последующих действий.
   – «В свете последующих действий»? – спросил Стерн, не скрывая изумления. – Ведь после этого Огилви попытался использовать свой трюк с сигаретами, и так далее.
   – Прошу извинить, но вы, Дэниел, ошибаетесь. Там было кое-что еще. Припомните, с момента появления Хейвелока и до того момента на скамье, когда он нанес удар, избегая ловушки Огилви, мы не видим даже намека на физическое насилие, оружие не извлекается на свет. Идет беседа, разговор. Затем появляются сигареты, спички. Все действия, черт побери, выглядят абсолютно разумными и логичными.
   – Что вы имеете в виду? Поясните, пожалуйста.
   – Поставьте себя на место Хейвелока. Ваша обида безгранична, ярость кипит, а человек, в котором вы видите своего смертельного врага, просит огня раскурить сигарету. Как бы вы поступили в такой ситуации?
   – Но это же всего-навсего спичка.
   – Вы правы. Всего-навсего единственная спичка. Но вы захвачены своими страстями, ваш разум кипит от ярости и напряжения, вы настроены крайне злобно по отношению к сидящему неподалеку человеку. Этот человек олицетворяет собой предательство в его самом отвратительном виде. Вы ощущаете, что он предал лично вас. Именно такие чувства испытывают параноические шизофреники при виде людей, подобных Огилви. И вот ваш враг – пусть даже он и обещает рассказать вам все, что вы так желаете услышать, – просит у вас огня. Как вы на это отреагируете?
   – Выполню его просьбу.
   – Каким образом?
   – Ну, я… – Стерн замолчал, взгляд его скрестился со взглядом Миллера, и закончил фразу очень тихим голосом: – Я швырну ему спички.
   – Или же пошлете к дьяволу, а то и вовсе проигнорируете его просьбу, продолжая вести разговор. Но я думаю, в подобных обстоятельствах вы ни за что не полезете в карман и не станете передавать ему спички из рук в руки. Так можно поступить лишь при обычной дискуссии, без всякого эмоционального возбуждения. Не думаю, что на месте Хейвелока и в его, как мы предполагаем, состоянии вы поступили бы так, как он. Да и не только вы, любой из нас.
   – Но мы не знаем, что сказал ему Огилви, – не соглашался Стерн, – он мог…
   – Неужели вы не видите, что это практически не имеет значения? – прервал его психиатр. – Речь идет о поведенческом стандарте. Стандарте, я подчеркиваю.
   – Основанном на коробке спичек?
   – Если хотите, да. Но только потому, что это симптоматично. В ходе всей встречи, за исключением первоначального момента, мы наблюдаем удивительную неагрессивность со стороны Хейвелока. Если описание Бейлора точно – на чем вы настаиваете, и, как мне кажется, вполне достоверно, потому что у Бейлора есть все основания подчеркивать агрессивность Хейвелока, – последний проявил исключительную способность к самоконтролю… продемонстрировал абсолютно рациональное поведение.
   – И о чем это говорит? – прервал свое молчание Даусон, в упор глядя на Миллера.
   – Я пока не уверен, – ответил медик, не отводя глаз. – Но знаю одно: все это не вписывается в образ того человека, с которым, как мы убедили себя, нам приходится иметь дело. Иными словами, в его поведении слишком много рационального и явно не хватает безумия.
   – Даже в том, что он постоянно переходит из мира реалий в царство фантазий?
   – В данном случае это не имеет отношения к делу. Его реалии – плод всего жизненного опыта, в то время как сознание базируется в основном на эмоциях. В условиях, при которых состоялось рандеву, эмоции должны были выплеснуться наружу, взяв верх над реальным восприятием. В такой ситуации настроенный весьма агрессивно Хейвелок не стал бы слушать противника. А он слушал его очень внимательно…
   – Надеюсь, Пол, вы отдаете себе отчет в том, что говорите? – спросил юрист.
   – Разумеется. Основываясь на данных, с самого начала считающихся абсолютно достоверными, я просто допускаю такую возможность.
   – Выходит, что человек, который три дня тому назад был на Палатине, не соответствует нарисованному нами первоначальному образу?
   – Возможно, не соответствует. Никаких абсолютных истин. Всего лишь догадка, основанная на знаниях. Содержание разговора нам неизвестно. Но в его поведении столько рационального, что мое профессиональное сознание не удовлетворено и я не могу утверждать, что образ этого человека соответствует написанному нами.
   – …Тому, что создавался на основе информации, которую мы считали безукоризненной «с самого начала», по вашему выражению, – продолжал Даусон. – Начиная с Коста-Брава.
   – Именно. Но предположим, что это вовсе не так. Допустим, что все исходные данные оказались ложными.
   – Невозможно! – заявил Стерн. – Все сведения просеивались десятки раз, прошли через множество дополнительных фильтров. Места для ошибки просто не оставалось. Каррас работала на КГБ и была застрелена на Коста-Брава.
   – Мы все согласились с этим, – сказал Миллер. – И я не перестал молить бога о том, чтобы все сведения соответствовали истине, а мои догадки и заключения оказались бесполезной чепухой, построенной на неточностях в описании встречи Хейвелока и Огилви. Но если это не так и описания точны, если допустить, что мы имеем дело не с психопатом, а с человеком, говорящим правду, то перед нами такая проблема, что даже страшно подумать.
   Все трое замолчали. Каждый старался охватить умом чудовищные последствия указанной медиком возможности. Первым нарушил молчание Даусон:
   – Необходимо все хорошенько продумать.
   – Мне отвратительна сама мысль об этом, – сказал Стерн. – Маккензи все подтвердил и привел вещественные доказательства. Разорванную одежду. Обрывки блузки, юбки. Они принадлежали Каррас, это установлено точно. Так же как и группа крови «А», резус отрицательный. Ее кровь.
   – И Стивен Маккензи три недели спустя умирает от коронарной недостаточности, – прервал Стерна Миллер. – Мы хотели изучить обстоятельства смерти, но экспертизу провели без нашего участия.
   – Бросьте, Пол, – возразил Стерн. – Этот врач из Мэриленда – один из самых уважаемых специалистов на всем Восточном побережье. Как его там?.. Рандолф. Мэтью Рандолф. Работает в клинике Майо университета Джона Гопкинса, член совета директоров больницы штата Массачусетс и больницы «Маунт Синай» в Нью-Йорке. Он консультирует в медицинском центре нашего ведомства. С этим человеком беседовали весьма обстоятельно.
   – Мне бы тоже очень хотелось поговорить с ним, – заметил доктор.
   – Кроме того, должен вам напомнить, что ЦРУ самым превосходным образом характеризовало Маккензи. Мне приходилось видеть очень мало подобных характеристик. Ваши предположения просто немыслимы.
   – Ну да, так же как и троянский конь, – вмешался юрист. – Когда была выдвинута идея его сооружения. – Он повернулся к Миллеру, который уже снял очки. – Пол, займитесь-ка снова гаданием на основе познаний. Давайте допустим чисто гипотетически, что в наших опасениях имеется доля истины. Что, по-вашему, он в таком случае будет делать?
   – Я могу лишь сказать, как он не поступит, если мы сделаем это гипотетическое допущение. Он не выйдет из подполья, и мы, как бы ни старались, не сумеем его выманить, потому что он вполне разумно допускает три возможных варианта. Первый – мы стоим за всем, второй – нам ничего не известно и третий – мы все знаем, но не имеем возможности влиять на ход событий. Против него развязаны враждебные действия, и в целях защиты он использует все приемы, освоенные им за шестнадцать лет оперативной работы. Начиная с этого момента он станет абсолютно безжалостным, потому что его предали. Предали люди, занимающие посты, которые они, по его мнению, занимать не имеют права. – Психиатр взглянул на Стерна. – Вот вам и ответ, Дэниел, если наши допущения не лишены смысла. Как ни странно, но именно сейчас он оказался в реальности своего детства: пулеметы, Лидице, предательство. Он вновь бежит по улицам, стараясь угадать, кто из прохожих его потенциальный убийца.
   Красный телефон на маленьком столике рядом со Стерном хрипло заурчал. Стерн поднял трубку и, все еще не сводя глаз с Миллера, произнес:
   – Да?
   Последовало тридцать секунд молчания, прерываемого короткими репликами Стерна, подтверждающими его внимание. Он впитывал информацию, глядя через стол на разложенные перед психиатром листки бумаги. Наконец он произнес:
   – Оставайтесь на линии, – и, щелкнув тумблером, обратился к коллегам: – Это Рим. Они там нашли человека из Чивитавеккия, установили название судна. Все же это могла быть Каррас. Или, что вполне вероятно, советская мистификация. Бейлор, кстати, придерживается именно такой точки зрения… В силе остается последнее распоряжение: захватить Хейвелока живым, ни в коем случае не убивать. Он не рассматривается как личность, «не подлежащая исправлению»… Теперь возникает вопрос. В первую очередь он касается вас, Пол. И я понимаю, что не должен считать ваш ответ абсолютной истиной.
   – Это и есть единственная абсолютная истина, – улыбнулся психиатр.
   – Мы действовали, исходя из предположения, что имеем дело с человеком ненормальным, с параноическими устремлениями, который может оставить у третьих лиц документы или другие доказательства, разоблачающие секретные операции, организованные в прошлом нашей страной. И по определенному сигналу эти свидетельства должны стать достоянием гласности. Я правильно излагаю?
   – В основном правильно. Шизофренический ум должен прибегнуть именно к такого рода действиям. Он получает удовлетворение как от самого мщения, так и от угрозы совершить акт мести. В этом случае, прошу обратить внимание, третьи лица, вне сомнения, явятся малоуважаемыми членами общества; достойные люди не согласятся стать агентами неуравновешенной личности. В глубине души даже шизофреник понимает это. Он не ищет победы в схватке, а жаждет только мести, и в этом скрыта опасность.
   – Будет ли разумный человек вести такую же игру?
   Психиатр помолчал, вращая в пальцах очки, и затем ответил:
   – Он станет действовать несколько по-иному.
   – Что вы имеете в виду?
   – Как поступили бы вы?
   – Ну, пожалуйста, Пол, серьезно, если можно.
   – Я абсолютно серьезен. Вас гораздо больше заботила бы угроза, чем месть как таковая. Вам что-то надо получить. Месть, конечно, может стать целью ближе к концу пути, но в данный момент не ею в основном занят ваш ум. Вы желаете найти ответы на мучающие вас вопросы. Угроза разоблачения тайн поможет вам получить их. Но риск преждевременной публикации, связанный с передачей секретной информации в руки ненадежных посредников, способен лишить вас последнего оружия.
   – Так как же все-таки поступит человек разумный?
   – Возможно, начнет с того, что сообщит тем, кому намерен угрожать, о характере той информации, которую намерен раскрыть. На следующем этапе он начнет искать контакты с авторитетной третьей стороной: издателями, возможно, с лидерами организаций, которые вполне законно борются с деятельностью, подобной нашей. Он станет искать с ними соглашения. Таковыми должны бы стать действия нормального разумного человека, именно так он должен проводить свое наступление, угрожая нам.
   – Пока нет никаких данных о том, что Хейвелок стал прибегать к этим методам.
   – От событий на Палатинском холме нас отделяют всего три дня. У него пока просто не было времени.
   – Если, полагаясь на спички, уверовать в его разумность.
   – Я верю в это и готов понести ответственность за то, что приклеил ему ярлык безумца; оправданием мне могут служить лишь те данные, которыми мы в то время располагали. Теперь я думаю, как этот ярлык снять.
   – Но снятие ярлыка будет означать только одно: мы соглашаемся с тем, что борьбу против нас ведет совершенно нормальный человек. Как вы сказали, он будет атаковать нас без всякой жалости и потому гораздо опаснее шизофреника.
   – Да, – согласился психиатр. – Притязания безумца могут быть отвергнуты, с вымогателем вполне можно разобраться… обратите внимание, что с самого Коста-Брава никто не обращался непосредственно к нам с прямыми требованиями. Но реализация законных интересов, пусть даже неправильно понятых, может нанести непоправимый ущерб.
   – Разгром агентурных сетей, потеря источников информации, утрата плодов многолетней работы… – пальцы Стерна коснулись тумблера на красном телефоне, – и жизни людей.
   – Но если он все-таки нормален, – жестким тоном заявил Даусон, еще раз прервав воцарившееся молчание, – и если девушка действительно жива, то мы стоим перед лицом более серьезной проблемы, не так ли? В этом случае под вопросом оказывается все: ее вина, ее смерть и так далее. Вся эта «безупречная» информация, профильтрованная десятки раз на самом высоком уровне, неожиданно предстает перед нами как гигантская дезинформация, как фикция, как обман. При этом обман появляется в самом неподходящем месте.
   – Мы знаем вопросы, – спокойно ответил Стерн, не снимая руки с переключателя на телефоне, – но не способны найти на них ответы. Мы можем всего лишь остановить его и предотвратить непоправимый урон. – Стерн на мгновение умолк, глядя на телефон, и продолжил: – Вначале мы были едины во мнении. Здесь господствует прагматическая мораль, но не в ее философском значении, а в самом что ни на есть утилитарном проявлении. Благо для подавляющего большинства… превыше интересов небольшой группы или отдельной личности.
   – Если вы, Дэниел, намерены объявить его «не подлежащим исправлению», – негромко, но твердо произнес юрист, – я не смогу вас поддержать. Я действую вовсе не из этических побуждений, а с позиции чистейшей воды прагматизма.
   Стерн поднял на него глаза и сказал:
   – Поясните.
   – Он нужен нам для того, чтобы решить вторую, более важную проблему. Если он не лишился разума, можно попробовать подойти к нему по-другому. И возможно, он к нам прислушается. Устранение, бесспорно, единственный путь, имей мы дело с безумцем. В противном случае Хейвелок адекватно прореагирует на правдивое объяснение.
   – Что вы имеете в виду?
   – То обстоятельство, что нам ничего не известно. Мы признаем, что он мог видеть Каррас, что она, вероятно, жива. Мы скажем, что не меньше, чем он сам, хотим получить ответы на все вопросы.
   – Это в том случае, если он нас подпустит настолько близко к себе, что мы сможем с ним разговаривать, и вообще согласится нас выслушать. Но не исключено, что он будет только задавать нам вопросы. И где гарантия, что эту нашу попытку он не воспримет как очередной грязный трюк с нашей стороны? Как вы намерены поступить в таком случае? У нас есть все досье, связанные с операцией на Коста-Брава, в них содержатся имена каждого, кто так или иначе имел отношение к акции. Чем он может быть для нас реально полезен? С другой стороны, мы прекрасно знаем, какой огромный ущерб способен нанести Хейвелок, какую панику вызвать, сколько жизней отнять.
   – Жертва превращается в злодея, – устало проронил Миллер. – Господи, что же это происходит!
   – Давайте решать проблемы в порядке их возникновения и степени важности, – заметил Стерн. – По-моему, перед нами различные кризисные ситуации. Они, конечно, некоторым образом связаны между собой, но по сути своей разные. Итак, приступим к первой проблеме. Нам больше ничего не остается, или я не прав?
   – Нельзя только забывать, что мы в полном неведении! – резко возразил Даусон.
   – Заверяю вас, будут приняты все меры, чтобы взять его живым, как это сказано в распоряжении, но исполнителям, согласитесь, должны быть предоставлены и иные возможности.
   – Значит, им объяснят, что они имеют дело с предателем? Но тогда при малейшем поводе он будет убит. Повторяю, я не согласен с вашим решением.
   Стерн внимательно взглянул на Даусона и увидел в его глазах сомнение и усталость. Помолчав немного, начальник консульских операций произнес:
   – Что ж, если наши мнения разошлись, еще есть время.
   – На что? – поинтересовался Миллер.
   – На то, чтобы передать все дело в кабинет Мэттиаса. Не знаю, смогут ли они добраться до старика, понимая, что отпущенное нам время неумолимо сокращается. Я сам пойду к ним и доложу о ситуации. – Стерн щелкнул переключателем и сказал в трубку: – Рим? Простите, что задержал вас, но дело обстоит не так просто. Держите судно под постоянным наблюдением с воздуха и направьте своих людей на Коль-де-Мулине. Инструкции им будут переданы по радио по известному шифру на обычной частоте. Если не поступят дополнительные приказы до момента высадки, пусть выходят на связь с вами каждые пятнадцать минут. Вы останетесь на этой линии. С данного момента она закрыта для всех, кроме вас. Свяжемся с вами, как только сможем, я или кто-нибудь повыше. Пароль – «Двусмысленность»… Поняли? «Двусмысленность». Пока все, Рим. – Стерн положил трубку, щелкнул тумблером и встал со стула. – Я с отвращением приступаю к выполнению своей миссии, – сказал он. – Это ведь наша обязанность служить всевидящей, всеслышащей защитой с тысячами глаз и ушей. Те, кто выше нас, занимаются общим планированием. Другие – реализуют их задумки, мы же обязаны либо отвергнуть, либо одобрить эти планы. Самые ответственные решения принимаются здесь. И это наша основная функция, будь она проклята.
   – Нам и раньше приходилось прибегать к посторонней помощи, – заметил психиатр.
   – Только по тем вопросам тактики, на которые не мог ответить Огилви, но никогда по проблемам такого рода, как сейчас.
   – Дэн, мы не должны изображать из себя совет директоров крупной корпорации, решающий все проблемы, – сказал Даусон. – Мы не изобретали Коста-Брава, а получили его в наследство.
   – Я понимаю, – ответил Стерн, направляясь к дверям. – Полагаю, это может служить нам некоторым утешением.
   – Вы не хотите, чтобы мы составили вам компанию? – спросил Миллер.
   – Нет, я изложу ситуацию без всякой предвзятости.
   – Никогда в этом не сомневался, – вставил юрист.
   – Мы соревнуемся в беге с часами в Риме, – продолжил Стерн. – Чем меньше людей будет присутствовать при разговоре, тем меньше возникнет вопросов. Безумец или нет? «Не подлежит исправлению» или подлежит?
   Стерн открыл дверь и покинул комнату. На лицах обоих оставшихся в помещении стратегов можно было прочесть явное облегчение.
   – Вы осознали, – начал Миллер, поворачиваясь на стуле к Даусону, – что впервые за три года в этой комнате прозвучала фраза: «боюсь, что я не смогу вас поддержать»? Не обычное: «я так не считаю» или «я не соглашаюсь», а совсем иное: «я вас не поддерживаю».
   – Я не мог поступить иначе, – сказал Даусон. – Дэниел по складу ума статистик. Он видит числа, их доли, уравнения, суммы – все это приводит его к нужным выводам. Он гений и своей статистикой спас сотни жизней. Я же юрист – и вижу прежде всего возможные осложнения, скрытые последствия и побочные результаты. Одна сторона против другой стороны. Прокуроры, впадающие в ярость от того, что закон запрещает им в ходе процесса сопоставлять те или иные факты. По их мнению, это следует позволить. Преступники, возмущенные крошечными ошибками свидетелей, хотя единственный настоящий объект возмущения – это их преступления. Все это прошло перед моими глазами, Пол, и бывают случаи, когда даже самое точное сложение цифр не дает правильного ответа. Ответ содержится в субстанции, которую вы не можете точно определить.
   – Как странно. – Психиатр поднял глаза на юриста. – Я хочу сказать о различиях между нами: Дэниел видит цифры, вы – последствия и осложнения, я же – возможные действия, при этом основываясь лишь на маленьких фрагментах, частностях.
   – Коробке спичек, например.
   – Да, и спичек тоже. Я верю в их значение, убежден в том, что они говорят правду.
   – Я тоже верю. Во всяком случае, в то, что они открывают перед нами определенные возможности. И это осложняет ситуацию, «начальник», как сказал бы Огилви. Если реально то, что разум Хейвелока в порядке, то он, следовательно, говорит правду. Девушка, чья виновность была умело сфальсифицирована в одной из наших секретнейших лабораторий, жива и спасается бегством. Ростов в Афинах… наживка, по неизвестной нам причине не схваченная Лубянкой… советский агент в доме № 1600…[26] Сплошные осложнения, доктор. Майкл Хейвелок нам просто необходим, чтобы разгадать эту хитроумно запутанную тайну. То, что произошло, если это произошло, не может не приводить в ужас. – Даусон резко отодвинулся от стола и поднялся на ноги. – Я должен вернуться в свой кабинет. И оставлю записку Стерну на тот случай, если он захочет еще потолковать со мной. Как вы на это смотрите?
   – Что?.. О нет, спасибо, – ответил погруженный в свои мысли Миллер. – В пять тридцать я провожу психотерапевтический сеанс в госпитале. Пациент – морской пехотинец, бывший заложником в Тегеране. – Вскинув глаза на Даусона, медик добавил: – Все это так страшно, не правда ли?
   – Да, Пол. Очень страшно.
   – Мы поступили правильно. Никто из подчиненных Мэттиаса ни при каких обстоятельствах не объявит Михаила Гавличека «не подлежащим исправлению».
   – Я знаю. Именно на этом и строился мой расчет.
* * *
   Стерн, начальник Консульских операций, вышел из кабинета Секции «Л», расположенного на пятом этаже здания государственного департамента США. Он аккуратно закрыл за собой дверь, оставив за ней нерешенную проблему, и почти забыл о ней. Но до этого он тщательно выбирал человека, на которого можно было бы переложить ответственность и который свяжется с Римом при помощи пароля «Двусмысленность», чтобы сообщить о принятом решении. Этот человек входит в близкое окружение Энтони Мэттиаса и пользуется безграничным доверием государственного секретаря. Прежде чем принять решение, он тщательнейшим образом проанализирует все возможные варианты… и, несомненно, сделает это не один.
   Дело было доложено четко и ясно. Если Хейвелок в своем уме и говорит правду, значит, он способен нанести огромный ущерб делу, поскольку считает, что его предали. Это так же означает, что в Вашингтоне в совершенно немыслимом месте созрела измена – кризисная ситуация, уже другая, но имеющая отношение к первой. Возникает следующая альтернатива. Объявить ли Хейвелока лицом, «не поддающимся исправлению», и уничтожить до того, как он успеет нанести непоправимый ущерб разведывательным операциям по всей Европе? Или приказ о казни пока отменить в надежде на то, что произойдет нечто, способное примирить этого человека с теми, кто превратил его в невинную жертву?
   Чтобы осуществить второе, был единственный путь. Перехватить женщину на Коль-де-Мулине и, если она окажется Дженной Каррас, доставить ее Хейвелоку. Пусть объединят усилия и вдвоем разрешат второй, более опасный кризис здесь, в Вашингтоне. Но как быть, если это окажется не Каррас, а советская фальшивка? Что, если Каррас не существует и вместо нее действует марионетка, задавшаяся целью лишить человека разума и заставить совершить измену? Как действовать в этом случае? Не исключено, что она жива, но захватить ее не удастся. Станет ли Хейвелок прислушиваться к словам убеждения? Станет ли их слушать Михаил Гавличек, жертва, ребенок, переживший Лидице и советскую оккупацию Праги? А может быть, он увидит предательство там, где его не существует, и сам начнет предавать? Оправдана ли в таком случае отсрочка казни? Ни в коем случае, видит бог, если агентурные сети будут уничтожены, а агенты попадут на Лубянку. Но неужели человек должен умереть только потому, что оказался прав в своих подозрениях?
   Единственная мораль здесь – это реальный прагматизм. Прагматизм не в философском смысле, а в самых утилитарных его проявлениях. Благополучие большинства важнее интересов мелких групп или отдельной личности.
   Это единственный правильный ответ, подтвержденный статистикой. Но как отнесутся к этой проблеме в суверенных владениях Энтони Мэттиаса? Поймут ее существо? Стерн в этом очень сомневался. Человек, с которым он только что говорил, движимый страхом, обратится к Энтони Мэттиасу, и высокочтимый госсекретарь повелит отложить решение.
   В принципе Дэниел Стерн не возражал против такого подхода, но не как профессионал, а просто как человек. Никто не должен умереть потому, что оказался прав или психически здоров. Но с профессиональной точки зрения Стерн постарался изложить все максимально ясно, предусмотреть все варианты и оправдать смерть этого человека, если возникнет такая необходимость. Подходя к двери, ведущей в приемную, он подумал о том, что ему все-таки повезло. Во всем государственном департаменте не найдешь более справедливого и столь же уравновешенного человека, как Артур Пирс. Подобно многим молодым людям, Пирс имел титул заместителя государственного секретаря, но при этом был на целую голову выше всех остальных своих коллег. На пятом этаже размещалось около двадцати руководителей высокого ранга, но больше всех Стерн ценил Артура Пирса. Начать с того, что Пирс не пребывал в Вашингтоне постоянно. Он являлся главным связующим звеном между представителем США в Организации Объединенных Наций и государственным департаментом. Эта функция была закреплена за Пирсом самим Энтони Мэттиасом, который знал, что делает. Несомненно, пройдет сравнительно немного времени, и Пирс будет представителем США в ООН. Очень хороший и достойный человек. Высокий государственный пост на Ист-Ривер в Нью-Йорке явится признанием не только его интеллекта, но и его глубокой порядочности.
   Одному богу известно, как сейчас нужна порядочность… А может быть, совсем не нужна? – думал, удивляясь собственным мыслям, Стерн. Единственная мораль здесь – это мораль прагматическая… В данной максиме заключалась высшая порядочность по отношению к сотням потенциальных жертв среди людей, занятых оперативной работой.
   В любом случае дело передано в другие руки, подумал Стерн, открывая дверь. Решение под кодовым названием «Двусмысленность» теперь останется на совести Пирса. Уравновешенного, быстрого умом, все понимающего Артура Пирса. Вопрос будет всесторонне рассмотрен вне зависимости от факта близости Михаила Гавличека и Мэттиаса. Затем к решению привлекут и других. Окончательные рекомендации, видимо, поступят от специального комитета, если он будет создан. Теперь другие люди оказались в положении «Двусмысленности».
   – Мистер Стерн? – обратилась к Стерну одна из секретарш, когда он проходил мимо нее к лифту.
   – Да?
   – Для вас записка!
   Стерн пробежал глазами листок бумаги: «Дэниел, еще некоторое время я пробуду в своем кабинете. Если есть настроение, заходите. Выпьем немного, и я довезу вас до дома, трусишка».
   Подписи под запиской Даусон не поставил, в этом не было никакой необходимости. Казалось, частенько отчужденный, постоянно осторожничающий юрист точно знал, когда следует поговорить по душам, что являлось одной из самых приятных сторон его характера. Люди холодные, с аналитическим складом ума время от времени ощущают острую потребность дать выход своим эмоциям. Сделанное не без юмора предложение доставить Стерна домой было вызвано отношением последнего к уличному движению в Вашингтоне. Везде, где только возможно, он, к неудовольствию личной охраны, пользовался такси. Что ж, сегодня его охрана сможет отдохнуть и подключиться к работе уже около дома в Вирджинии. Охрана Даусона позаботится об обоих.
   Огилви совершенно прав: вся эта глупейшая затея с охраной есть не что иное, как отрыжка тех дней, когда в Лэнгли еще служил Энглтон[27]. Стерн посмотрел на часы: было уже двадцать минут восьмого, но Даусон наверняка все еще дожидается Стерна.
   Прежде чем спуститься к машине Даусона, они проговорили почти час, снова и снова анализируя загадочные события на Коста-Брава и возвращаясь к вопросам, на которые не было ответов, по крайней мере у них. Стратеги позвонили своим женам. Женщины уже привыкли к тому, что государственный департамент требует постоянного присутствия их мужей, и даже утверждали, что понимают необходимость этого. Некоторые таинственные области правительственной деятельности частенько подвергают брак дополнительным испытаниям на прочность. Между тем аналитики не теряли надежды на то, что их образ жизни изменится и они наконец смогут предаться более приятным занятиям, не покидая берегов Потомака.
   – Пирс отправится к Мэттиасу, и Мэттиас откажется рассматривать некоторые варианты. Вы понимаете, что я имею в виду? – произнес Даусон, сворачивая с забитого машинами скоростного шоссе на боковую дорогу и минуя светящийся знак «Ремонтные работы». – Он непременно потребует снова проделать всю аналитическую работу.
   – Я беседовал с Пирсом тет-а-тет, – сказал Стерн, машинально поглядывая в зеркало заднего вида и твердо зная, что через секунду-другую в нем появятся фары идущей за ними машины сопровождения. Сторожевые псы следуют на коротком поводке. – Я занял сбалансированную, но твердую позицию. Каждый вариант имеет свои преимущества и свои недостатки. Когда дело дойдет до комиссии, она сможет принять решение действовать, не советуясь с Мэттиасом, потому что главным фактором является время. Именно время. Меньше чем через три часа наши люди окажутся на Коль-де-Мулине. Им надо знать, как поступать. Там будет и Хейвелок.
   – Независимо от приказа они должны попытаться взять его живьем.
   – Да, такова первоначальная задача. Никто не желает иного исхода. Но я не хочу себя обманывать. Если поступит приказ «исправлению не подлежит», он покойник, как вы сами сказали. Это лицензия на убийство того, кто убьет вас, если ему представится такая возможность.
   – Не обязательно. Пожалуй, моя реакция тогда была слишком бурной. Я мог и ошибиться, в этом случае устранение будет определено в приказе как последнее средство.
   – Боюсь, вы ошибаетесь именно сейчас. Неужели вы думаете, что Хейвелок предоставит им возможность выбора? Он выжил на Палатине и, чтобы не погибнуть, воспользуется всеми трюками из того толстенного справочника, каким является его собственный опыт. К нему нельзя будет даже приблизиться, а уж захватить его и подавно. Другое дело взять его на мушку. Это сделать нетрудно. Именно так и поступят.
   – Не уверен, что полностью согласен с вами.
   – Эти слова приятнее слышать, чем недавнее заявление о том, что вы не можете меня поддержать.
   – Их легче произнести, – коротко улыбнулся Даусон. – Однако Хейвелок не знает о том, что мы отыскали нужного человека в Чивитавеккия, как, впрочем, и о том, что мы возьмемся за него на Коль-де-Мулине.
   – Но это легко предположить. Он сказал Бейлору, что Каррас скрылась, и пояснил, как ей это, по его мнению, удалось. Он предполагает, что мы не отступимся от своих целей. Мы же сконцентрируем свое внимание в первую очередь на женщине, потому что в ней ответ на все вопросы. Если это окажется Каррас, мы заберем ее и отправимся домой без единого выстрела. А потом вместе с ней и Хейвелоком сможем заняться теми загадками, которые возникли здесь, в Вашингтоне. Это был бы оптимальный вариант, и я молю бога о том, чтобы он реализовался. Но все может пойти по совершенно другому сценарию.
   – Тогда мы останемся с ним и с человеком у оптического прицела винтовки, – сказал Даусон и нажал на газ в тот момент, когда машина достигла прямого участка деревенской дороги. – Если это Каррас, мы должны найти ее. Просто обязаны.
   – Надо сделать все, что возможно, вне зависимости от того, кем является эта женщина, – сказал Стерн, вновь бросив взгляд на зеркало заднего вида. В нем по-прежнему не появлялись фары. – Странно. Наши сторожевые псы либо заблудились, либо вы слишком сильно давите на акселератор.
   – Шоссе сильно перегружено. И если они попали на медленную полосу, то не выберутся оттуда, если даже разобьют приклады своих ружей. Пятница в Вирджинии – время для дипломатов принимать мартини. Именно в такие вечера я начинаю понимать, почему вы не любите водить машину.
   – Кстати, кто сегодня нас охраняет?
   Этот вопрос так и остался без ответа. Вместо него из горла юриста вырвался душераздирающий вопль. От удара лобовое стекло разлетелось на тысячи осколков. Они кололи глаза, резали лицо и артерии. Металл со скрежетом терся о металл, перекручиваясь, ломаясь, превращаясь в бесформенную массу. Машина перевернулась и поползла к глубокому глинистому карьеру.
   Стальной желто-черный мастодонт, поблескивавший в свете единственного прожектора над кабиной, вибрировал от напряжения. Беспощадные мощные гусеницы вели монстра вперед. Чудовищная машина, предназначенная для перемещения грунтовых масс в горах и лесах, теперь крушила покалеченный автомобиль, сталкивая его с дороги. Машина Даусона сползла по крутому склону в ров, ее топливный бак взорвался, и пламя принялось пожирать заключенные в ее обломках тела.
   Победно подняв искривленное лезвие, чудовище дернулось и рывками решительно двинулось в свое логово у опушки леса.
   Высоко в кабине невидимый водитель выключил двигатель и поднес к губам портативный радиопередатчик.
   – Двусмысленность ликвидирована, – произнес он.
   – Убирайтесь оттуда, – последовал ответ.
   Длинный серый лимузин с ревом свернул со скоростного шоссе на боковую дорогу. Номерные знаки говорили о том, что машина зарегистрирована в штате Северная Каролина, но упорный исследователь сумел бы выяснить, что некто из города Рейли – владелец машины – на самом деле был одним из двадцати четырех человек, постоянно обитающих в Вашингтоне. Это было специальное подразделение, все его сотрудники прошли службу в военной полиции и имели большой опыт контрразведывательной работы. Подразделение находилось в распоряжении государственного департамента США.
   – Направьте сообщение в страховую компанию в Рейли, – произнес человек, сидевший рядом с водителем. Он говорил в микрофон, соединенный с мощной радиостанцией, установленной под приборной доской. – Какой-то клоун подрезал нам нос, и мы врубились в парня из Нью-Джерси. У нас, естественно, повреждений нет, но у него от багажника почти ничего не осталось. Нам надо было поскорее выбраться оттуда, поэтому мы сказали…
   – Грэм!
   – Что?
   – Впереди! Огонь!
   – Боже мой! Гони!
   Мощный автомобиль рванулся вперед, рев его двигателя разнесся далеко над тихой сельской местностью штата Вирджиния. Через девять секунд машина достигла крутого склона карьера. Шины завизжали, повинуясь резко нажатой педали тормоза. Оба седока выскочили из автомобиля и подбежали к краю карьера, где прямо под ними полыхало пламя. Пришлось отступить, прикрывая глаза ладонями.
   – Господи! Да ведь это же машина Даусона! Может, мы…
   – Нет! – закричал тот, кого звали Грэм, и схватил товарища за руку, опасаясь, как бы тот не спустился ближе к адскому пламени. Глаза его были обращены на желто-черный бульдозер, неподвижно стоявший за пределами дороги. Он закричал:
   – Миллер! Где Миллер?
   – Судя по схеме его передвижений, он сейчас в госпитале Бетесда.
   – Найди его! – приказал Грэм и, пригнувшись, побежал через дорогу, выдергивая из кобуры пистолет. – Соединись с госпиталем! Предупреди его!
* * *
   Старшая сестра приемного отделения на шестом этаже Военно-морского госпиталя Бетесда была вне себя от возмущения. Ей очень не понравился агрессивный тон на противоположном конце провода. При плохой слышимости нервный крик выводил ее из себя.
   – Я повторяю, доктор Миллер в настоящий момент проводит психотерапевтический сеанс и его нельзя беспокоить.
   – Вы пригласите его к телефону и сделаете это немедленно! Чрезвычайная ситуация. Говорит государственный департамент, Отдел консульских операций. Это приказ, переданный через коммутатор государственного департамента. Госдеп, подтвердите, пожалуйста.
   – Подтверждаю, – быстро произнес новый голос. – Оператор один семь госдеп, если пожелаете проверить.
   – Прекрасно, оператор один семь, можете быть уверены – мы обязательно проверим.
   Сестра нажала на аппарате кнопку ожидания, прекратив дальнейшие препирательства, поднялась со стула и прошла за регистрационную стойку. «Именно такие типы вроде этого истеричного агента из Консульских операций загружают работой психиатрические отделения, – думала она, шествуя по белому коридору мимо дверей многочисленных кабинетов. – По самой ничтожной причине и слишком часто они вопят о чрезвычайных обстоятельствах, явно пытаясь подчеркнуть свое значение и произвести впечатление. Этому агенту Консульской (как там ее!) послужило бы хорошим уроком, если бы доктор отказался подойти к телефону». Однако старшая сестра точно знала – он не откажется. Доктор Миллер был не только гениален, но и безгранично добр от природы. Единственным его недостатком сестра могла определить только один – чрезмерное великодушие. Доктор сегодня выбрал кабинет номер двадцать. Старшая сестра подошла к дверям, обратив внимание на то, что красная лампа над ними была включена. Это означало, что кабинет занят. Она надавила на кнопку внутреннего переговорного устройства:
   – Доктор Миллер, мне не хочется вам мешать, но тут звонят из государственного департамента по поводу чрезвычайной ситуации.
   Ответа не последовало. Видимо, аппарат не работал. Старшая сестра вновь нажала на кнопку, уже гораздо сильнее, и повысила голос:
   – Доктор Миллер? Я понимаю, что нарушаю все правила, но вам звонят из госдепа. Настаивают на разговоре, оператор коммутатора подтверждает срочность вызова.
   Молчание. Не слышно, чтобы повернули дверную ручку. И вообще никакого сигнала. Вне сомнения, доктор ее просто не слышит, интерком явно вышел из строя. Она постучала в дверь.
   – Доктор Миллер? Доктор Миллер?
   Не оглох же он в самом деле? Чем он там занимается? Его сегодняшний пациент – морской пехотинец, один из бывших заложников Тегерана, тип вовсе не буйный. Совсем наоборот, чересчур заторможенный и пассивный. Неужели у него случилась регрессия? Сестра, повернув ручку, вошла в двадцатый лечебный кабинет, и тишину прорезал женский крик, потом еще один и еще…
   В углу скорчился, облаченный в выданный ему правительством халат, молоденький морской пехотинец. Не в силах унять дрожь, он уставился на мужчину, откинувшегося на спинку кресла, с широко открытыми, остекленевшими глазами. Мужчина был мертв. Из пробитого пулей лба текла кровь, заливая лицо и воротничок белоснежной сорочки.
* * *
   Человек в Риме взглянул на часы: четверть пятого утра. Его люди уже заняли свои посты на Коль-де-Мулине, а из Вашингтона никаких вестей. В помещении находился еще радист. От нечего делать он лениво крутил верньер, прислушиваясь к каким-то ничего не значащим сигналам – в основном переговорам судовых радиостанций. Время от времени он откидывался на спинку стула и листал журнал, шевеля губами. Итальянский стал его третьим языком. Радио было вторым.
   Световой сигнал на телефонном аппарате вспыхнул раньше, чем раздался звонок. Человек поднял трубку:
   – Рим.
   – Рим, на линии «Двусмысленность». – Это было произнесено четко и не вызывало сомнений. – Пароль дает мне право отдавать приказы вашим людям на Коль-де-Мулине. Полагаю, что Стерн дал на сей счет точные указания?
   – Абсолютно точные, сэр.
   – Разговор кодируется надежно?
   – Да, сэр.
   – Надеюсь, его не запишут на пленку и не зафиксируют в журнале дежурств. Вы меня понимаете?
   – Так точно, сэр. Ни пленки, ни записи. Ваше слово?
   – Исправлению не подлежит. Исполняйте.
   – Будет сделано. Заканчиваем?
   – Подождите, это пока не все.
   – Что еще?
   – Пояснение. Насколько я понимаю, с судном контакты не устанавливались?
   – Конечно нет, сэр. Воздушное наблюдение с маленького самолета до наступления темноты, затем сопровождение по курсу вдоль береговой линии.
   – Прекрасно. Ее спустят на берег, как я полагаю, где-то недалеко от Сан-Ремо.
   – Мы готовы.
   – Кто командует группой? Корсиканец? – поинтересовался голос из Вашингтона.
   – Вы имеете в виду парня, который присоединился к нам три дня назад?
   – Да.
   – Тогда он. Он собрал группу, и, надо признаться, мы перед ним в долгу. Наши местные бездельники дали деру.
   – Прекрасно.
   – К вопросу о пояснении. Приказы подполковника, как я понимаю, все еще в силе. Мы доставляем ее к вам?
   – Отменяется. Не важно, кто эта женщина, главное – она не Каррас. Каррас убита на Коста-Брава. Мы точно это установили.
   – Как же нам теперь с ней поступить?
   – Пусть ее забирает обратно Москва. Она наживка, насаженная на крючок Советами. Причем ядовитая. Наш объект просто свихнулся. Их план сработал, объект заговорил, и теперь…
   – Не подлежит исправлению, – закончил фразу Рим.
   – Уберите ее оттуда. Мы не желаем, чтобы следы привели к нам и чтобы вокруг Коста-Брава вновь началась болтовня. Корсиканец знает, как поступить.
   – Позвольте, но я не совсем понимаю…
   – Вам и не следует понимать. Нам же потребуются доказательства ликвидации. Его ликвидации.
   – Вы их получите. Там есть наш человек.
   – Желаю успеха, Рим. Доброго вам дня и никаких ошибок.
   – Ни ошибок, ни пленок, ни записи.
   – Конец связи, – произнес голос, известный под кодовым названием «Двусмысленность».
* * *
   Человек, сидевший за письменным столом, казался силуэтом на фоне окна за его спиной. Окно кабинета смотрело на зеленую лужайку вокруг здания государственного департамента. Мягкий отблеск далеких уличных фонарей едва нарушал полную темноту в помещении. Человек повернулся лицом к окну, не отнимая телефонной трубки от уха, оставаясь в тени, развернув вращающееся кресло, положил трубку и опустил голову на выпрямленные пальцы обеих рук. Даже в полумраке была заметна просекающая его темные волосы белая прядь.
   Заместитель государственного секретаря Артур Пирс, урожденный Николай Петрович Маликов, появившийся на свет в поселке Раменское к юго-востоку от Москвы и воспитанный в штате Айова, глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Он научился владеть своими чувствами за те долгие годы, когда возникающие то и дело кризисные ситуации требовали от него четких и быстрых решений. Он хорошо понимал, к каким последствиям может привести любая ошибка. Правда, у таких людей, как он, сильной стороной было то, что они не боялись ошибиться. Люди, подобные ему, прекрасно понимали, что в истории не бывает великих достижений без большого риска, так же как и то, что история создается не только отчаянным мужеством индивидов, но и коллективными действиями. Тот, кто начинает паниковать при одной лишь мысли о возможном провале, кто теряет в моменты кризиса решительность и способность быстро действовать, заслуживает судьбы, уготованной ему его ограниченностью.
   Предстояло принять еще одно решение. Не менее опасное, чем то, которое было передано только что в Рим. Но избежать его не представлялось возможности. Разработчики стратегии вернулись к событиям той ночи на Коста-Брава. Они начали постепенно счищать защитные слои с обмана, о котором не имели понятия. Все следует похоронить заодно со стратегами. Это необходимо сделать любой ценой, как бы ни была высока степень риска. Побережье Коста-Брава навсегда должно уйти в небытие, остаться одним из полузабытых происшествий в тайном мире лжи и обмана. Через несколько часов с Коль-де-Мулине поступит сообщение: «Приказ „Не подлежит исправлению“ реализован. Основание: пароль „Двусмысленность“ установлен и разъяснен руководителем Отдела консульских операций Д.С. Стерном».
   Только стратеги знали, к кому обратился Стерн за помощью в решении своей двусмысленной дилеммы. По существу, и Стерн, появившись на пятом этаже, не имел представления, к кому из руководства он обратится. Он решил это после того, как ознакомился со списком заместителей госсекретаря, находившихся на своих рабочих местах. Впрочем, это не имело значения, подумал Артур Пирс, вглядываясь в висящий на стене и украшенный автографом большой портрет Энтони Мэттиаса. В любом случае невозможно предположить, что с ним не посоветовались бы в условиях возникшего кризиса. Пирс был в своем кабинете в тот момент, когда Стерн и остальные стратеги решили обратиться наверх за решением своей проблемы, и это несколько облегчило ему жизнь. Не окажись он на месте, его принялись бы искать и непременно нашли. Решение было бы то же самое – «не подлежит исправлению», но осуществили бы его, конечно, иным способом. Общее согласие анонимного комитета. Все сложилось как нельзя лучше, и последние два часа оказались весьма плодотворными. Допускалась возможность ошибки, но на окончательное решение это никак не повлияло. Провал, по большому счету, был немыслим. Стратеги мертвы, и все, что связано с паролем «Двусмысленность», больше не существует.
   Ему и его соратникам требуется время. Дни, неделя, месяц. Необходимо найти человека, способного совершить немыслимое – конечно, с помощью врагов. Они найдут этого человека, потому что за ним тянется след, след страха. Нет, не страха, смертельного ужаса. И по этому следу можно будет пройти, надо только его отыскать. И тогда хозяевами на земле станут не мягкотелые медузы, а Военная.
   Таких, как он, осталось совсем мало, зато они сильны своей правотой и полны решимости. Они прошли через все. Ложь, коррупцию. Они видели все, включая гниение правительственной верхушки. Они – частица сил, борющихся за великое дело, они не забыли, кто они, откуда явились и с какой целью. Да, они «путешественники», и нет звания выше этого. Концепцию своей деятельности они строят на реалиях жизни, а не на романтических иллюзиях. Все они, и мужчины, и женщины, обитатели нового мира; но в их усилиях отчаянно нуждается мир старый. Их не много – меньше ста человек, готовых пожертвовать всем; но они как отлично настроенный инструмент, готовый немедленно действовать при первой же представившейся возможности или в условиях неожиданно возникшего кризиса. Они занимают нужные посты, располагают необходимыми документами, имеют доступ к важным рычагам. Военная не скупится на расходы для них, а они, в свою очередь, хранят верность этому элитному корпусу КГБ.
   

notes

Примечания

1

   Ради бога, перестань! Что ты тут делаешь?! Прочь! (чешск.)

2

   Билет до Венеции. Первый класс (ит.).

3

   Путь тридцать шесть (ит.).

4

   Помогите! (ит.)

5

   Конечно (ит.).

6

   Графиня (ит.).

7

   Сотрудник ЦРУ, который после увольнения со службы написал книгу с разоблачениями тайных операций управления. Книга вызвала большой общественный резонанс.

8

   В отсутствие (лат.).

9

   Администрация вокзала (ит.).

10

   Да! Конечно. Красивая девушка! (ит.)

11

   В чем же дело? (ит.)

12

   Капитан – прекрасный моряк! Самый лучший! (ит.)

13

   Стальная или чугунная парная тумба, укрепляется на палубе судна или на причале и служит для закрепления троса – швартовного или буксирного.

14

   В данном случае швартовный трос.

15

   На помощь! Скорее! (ит.)

16

   На помощь! Спасите! (ит.)

17

   Стой! Руки вверх! (ит.)

18

   Ошибка! (ит.)

19

   Домициан (51—96 гг.) – римский император с 81 г. Из династии Флавиев. Воевал с даками. Убит в результате дворцового переворота.

20

   Что вы сказали? (ит.)

21

   Живо! (ит.)

22

   Трилистник! Трилистник! (ит.)

23

   Внимание! Чрезвычайное положение! (ит.)

24

   Что случилось? Какой? Иду! (ит.)

25

   Red (англ.) – Рыжий.

26

   Адрес Белого дома: 1600, Пенсильвания-авеню, Вашингтон, округ Колумбия.

27

   Один из заместителей директора ЦРУ, руководитель контрразведывательного департамента управления. Был одержим идеей поиска советских тайных агентов в недрах Центрального разведывательного управления. Своими необоснованными подозрениями нанес огромный урон действиям ЦРУ. Восстановил сотрудников друг против друга, деятельность советского отдела оказалась практически парализованной. Уволен со службы.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать