Назад

Купить и читать книгу за 109 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Наследство Скарлатти

   «Наследство Скарлатти» – первый роман Роберта Ладлэма. Он сразу же принес своему автору мировую известность и славу сочинителя триллеров с самым «закрученным» сюжетом.
   Октябрь 1944 года. Генрих Крюгер, высокопоставленный представитель германского военного командования, предает своего фюрера и стремится войти в контакт с союзниками. Отличный шанс прекратить самую кровопролитную войну в истории человечества? Но не все так просто. Есть информация, что Крюгер на самом деле – гражданин США, тесно связанный с верхушкой американского бизнеса…


Роберт Ладлэм Наследство Скарлатти

   Мэри, которая прекрасно знает: всем, чего мне удалось достичь в жизни, я обязан только ей.
   «Нью-Йорк таймс», 21 мая 1926 (с. 13)
«ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЖИТЕЛЯ НЬЮ-ЙОРКА
   Как сегодня стало известно, примерно пять недель назад из своего роскошного особняка в Манхэттене исчез наследник одного из богатейших семейств Америки, удостоенный к тому же высокой государственной награды за доблесть, проявленную в сражении при Мез-Аргонне. М-р…»
   «Нью-Йорк таймс», 10 июля 1937 (с. 1)
«ГИТЛЕР СРЫВАЕТ ПЕРЕГОВОРЫ С „И.Г. ФАРБЕНИНДУСТРИ“
   Неизвестный представитель рейхсканцлера Гитлера из военного министерства поверг сегодня в недоумение участников переговоров о заключении взаимовыгодного торгового соглашения между «И.Г. Фарбениндустри» и фирмами США. Он неожиданно появился в разгар переговоров и в оскорбительных для присутствующих тонах, на чистейшем английском, потребовал немедленного их прекращения, после чего сразу же удалился».
   «Нью-Йорк таймс», 18 февраля 1948 (с. 6)
«КРУПНЫЙ НАЦИСТСКИЙ ДЕЯТЕЛЬ ПЕРЕМЕТНУЛСЯ НА СТОРОНУ ПРОТИВНИКА В 1944-м
   Вашингтон, округ Колумбия, 8 февраля. Частично снята завеса с одной из малоизвестных историй из времен Второй мировой войны. Сегодня стало известно, что высокопоставленный нацистский деятель, пользовавшийся псевдонимом Саксон, в октябре 1944-го переметнулся на сторону союзников. Сенатский подкомитет…»
   «Нью-Йорк таймс», 26 мая 1951 (с. 58)
«ОБНАРУЖЕН ДОКУМЕНТ ВРЕМЕН ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
   Крейцлинген, Швейц., 26 мая. В этой швейцарской деревушке на берегу Рейна близ небольшой гостиницы, на месте которой сейчас возводится современный отель, в земле был обнаружен конверт из вощеной бумаги. В нем находился план фортификаций Берлина и его окрестностей. На конверте не указаны ни адресат, ни отправитель, и только на полоске клейкой ленты в верхней его части оттиснуто единственное слово «Саксон».

Часть I

Глава 1

10 октября 1944 года. Вашингтон, округ Колумбия
   Бригадный генерал Эллис сидел в напряженной позе на жестком диванчике из соснового дерева, предпочтя его мягкому кожаному креслу.
   Было девять двадцать утра, и он не выспался, практически не сомкнул глаз за всю ночь.
   Каминные часы в приемной пробили девять тридцать, затем десять, и, к своему удивлению, генерал вдруг понял, что ему хочется, чтобы время летело быстрее: скорее бы покончить с этим делом!
   В десять тридцать ему предстояла аудиенция у государственного секретаря Соединенных Штатов Америки Корделла С. Халла.
   Разглядывая огромную черную дверь с латунными украшениями, он машинально перебирал пальцами страницы белой папки, которую он предусмотрительно вытащил из атташе-кейса: генерал решил избежать неприятной паузы, которая непременно возникнет, если он начнет возиться с замком кейса в кабинете госсекретаря.
   Но Халл может не потребовать папки. Попросит генерала изложить ее содержание устно, а затем, воспользовавшись своим статусом, объявит его доклад неубедительным. В этом случае он вынужден будет возразить госсекретарю. Деликатно, естественно. Содержание папки не могло служить доказательством выдвинутой генералом версии. Это были лишь разрозненные факты, и все зависело от того, какую позицию займет госсекретарь.
   Генерал вновь взглянул на часы: десять двадцать четыре. «Интересно, – подумал он, – действительно ли Халл пунктуален, как утверждают газеты?»
   Генерал прибыл в свой офис к семи тридцати, за полчаса до начала рабочего дня: он всегда приезжал на полчаса раньше. Исключение составляли лишь те особо ответственные – «кризисные» – ситуации, когда он вообще ночи напролет проводил в офисе. Последние трое суток вполне подходили под определение «кризисная ситуация», хотя и весьма странного характера.
   Его секретная записка, которая послужила поводом для сегодняшней встречи с госсекретарем, вполне может заставить кое-кого усомниться в компетентности генерала. Кое-кто может даже постараться от него, Эллиса, избавиться. Но генерал был уверен в своей правоте.
   Он слегка отогнул уголок папки и еще раз прочел надпись на титульном листе: «Кэнфилд, Мэтью. Майор, резерв армии Соединенных Штатов. Отдел военной разведки».
   Кэнфилд, Мэтью… Мэтью Кэнфилд. Он-то и служит доказательством.
   Переговорное устройство на столе пожилой секретарши ожило.
   – Бригадный генерал Эллис? – Она лишь на мгновение оторвалась от своих бумаг.
   – Так точно.
   – Секретарь ждет вас.
   Эллис взглянул на свои часы. Было девять тридцать две.
   Он поднялся, подошел к черной двери – она показалась ему зловещей. Нажал на ручку.
   – Надеюсь, вы простите меня, генерал Эллис. – Госсекретарь улыбнулся. – Я решил, что характер вашей записки требует присутствия третьего лица. Позвольте представить вам моего помощника мистера Брэйдака.
   Бригадный генерал опешил: он ведь специально оговаривал, что встреча должна быть строго конфиденциальной.
   Помощник госсекретаря Брэйдак стоял футах в десяти справа от стола Халла. Он был из той команды высоколобых, которая появилась в Белом доме и в Госдепартаменте во времена Рузвельта. Даже его костюм – светло-серые фланелевые брюки и серый же в крупную елочку пиджак – казался молчаливым вызовом его, генерала, форме с безупречными стрелками на брюках.
   – Конечно, господин государственный секретарь… Господин Брэйдак. – Генерал кивнул.
   Корделл С. Халл восседал за просторным столом. Знакомые черты его – бледное строгое лицо, редеющие седые волосы, серо-голубые глаза за стеклами пенсне в металлической оправе – казались сейчас менее выразительными, чем на официальных фотографиях. Его лицо постоянно мелькало на страницах газет и в кадрах кинохроники. Даже на предвыборных плакатах, вопрошающих избирателя: «Разве ты хочешь сменить коней на переправе?», портрет этого внушающего доверие интеллигентного человека неизменно помещали чуть ниже портрета Рузвельта. Госсекретаря все знали в лицо, чего нельзя сказать о никому не известном тогда Гарри Трумэне.
   Брэйдак достал из кармана табакерку и принялся набивать трубку, а Халл перебрал на столе бумаги и взял папку – двойник той, что держал в руках бригадный генерал. Это была та самая секретная записка, которую он передал госсекретарю из рук в руки.
   Брэйдак раскурил трубку, и запах табака заставил Эллиса еще раз взглянуть на этого человека: специфический запах сорта табака, считавшегося фирменным в университетских кругах, обычные люди выносили с трудом. Когда война окончится, бригадный генерал Эллис уйдет в отставку. Не станет и Рузвельта, а вместе с ним исчезнут и так называемые интеллектуалы с их дурно пахнущим табаком.
   Мозговой центр! Либералишки! Все они, конечно, уйдут.
   Но прежде всего надо покончить с войной.
   Халл поднял на него глаза:
   – Нет надобности говорить, генерал, что ваша записка весьма встревожила меня.
   – Меня это тоже беспокоило, господин государственный секретарь.
   – Не сомневаюсь. Не сомневаюсь… Но невольно напрашивается вопрос: на чем основываются ваши выводы? Я имею в виду какие-то конкретные факты.
   – Полагаю, они есть, сэр.
   – Кто еще в разведке знает об этом, Эллис? – вступил в разговор Брэйдак; он явно намеренно опустил слово «генерал».
   – Я ни с кем не обсуждал этот вопрос. Откровенно говоря, я и сегодня не предполагал обсуждать это с кем-либо, кроме государственного секретаря.
   – Мистер Брэйдак облечен моим доверием, генерал Эллис. Он находится здесь по моей просьбе… По моему приказу, если угодно.
   – Понимаю.
   Корделл Халл откинулся в кресле.
   – Я не хотел бы вас обидеть, однако… Вы направили лично мне секретную записку с пометкой «срочно», однако содержание ее представляется достаточно невероятным.
   – Вы выдвигаете нелепое предположение, которое, как сами признаете, не можете доказать, – вновь вмешался Брэйдак. Посасывая трубку, он неторопливо подошел к столу.
   – Именно поэтому мы здесь и собрались. – Халл потребовал присутствия Брэйдака, но это не означало, что он намерен терпеть его вмешательство и уж совсем не намерен терпеть его заносчивость.
   Брэйдак, однако, был не из тех, кому можно указывать его место.
   – Господин государственный секретарь! Вряд ли вы станете утверждать, что военная разведка работает безукоризненно. За подобное заблуждение мы заплатили достаточно высокую цену. Я заинтересован лишь в том, чтобы избежать еще одной неточной информации и ошибочных выводов, основанных на недостоверных данных. Я не хочу, чтобы мы стали орудием в руках политических противников нынешней администрации. До выборов осталось менее четырех недель!
   Халл лишь слегка повернул голову. Не глядя на Брэйдака, он холодно произнес:
   – Можете не утруждать себя напоминанием о выборах. В свою очередь, смею напомнить вам, что нас волнуют несколько иные проблемы, отличные от тех, которые занимают публичных политиков. Я выражаюсь достаточно ясно?
   – Безусловно, – с готовностью ответил Брэйдак.
   Халл продолжал:
   – Насколько я понял, генерал Эллис, вы утверждаете, что некий влиятельный представитель высшего германского командования является гражданином США, действующим под вымышленным именем, которое нам хорошо известно: Генрих Крюгер.
   – Совершенно верно, сэр. Но в записке я употребляю слово «возможно»; возможно, это так.
   – Вы также предполагаете, что Генрих Крюгер сотрудничает или каким-то образом связан с целым рядом крупных корпораций Америки. Тех корпораций, которые выполняют правительственные заказы и получают ассигнования на производство вооружений.
   – Да, господин государственный секретарь. И вновь, позвольте напомнить, я говорю об этом в прошедшем времени; это не означает, что сотрудничество продолжается и сегодня.
   – При подобных обвинениях временные формы имеют тенденцию к расплывчатости. – Корделл Халл снял пенсне в металлической оправе и положил его рядом с папкой. – Особенно во время войны.
   Помощник государственного секретаря Брэйдак чиркнул спичкой и в паузах между затяжками произнес:
   – Вы также заявляете, что у вас нет ни одного конкретного доказательства.
   – У меня есть то, что, на мой взгляд, может служить косвенным доказательством. Я счел бы себя уклоняющимся от выполнения долга, если бы не обратил внимание государственного секретаря на это обстоятельство. – Бригадный генерал перевел дыхание. Он понимал, что, начав разговор, он отрезал себе пути к отступлению. – Я хотел бы обратить ваше внимание на некоторые очевидные факты… Прежде всего, досье на Генриха Крюгера далеко не полное. В отличие от тех, кто его окружает, он не является членом нацистской партии. Тем не менее окружение меняется, а он всегда остается в центре. Совершенно очевидно, что он обладает большим влиянием на Гитлера.
   – Это мы знаем. – Халлу не понравилось, что генерал оперирует уже известной информацией.
   – Далее. Обратите внимание на имя и фамилию, господин государственный секретарь. Генрих – имя столь же распространенное в Германии, как Уильям или Джон у нас, а Крюгер – все равно что наши Смит или Джонс.
   – Ну перестаньте, генерал. – Из трубки Брэйдака плыл кудрявый дым. – Если копаться в именах, половина наших боевых командиров попала бы под подозрение.
   Эллис повернулся и смерил Брэйдака презрительным взглядом:
   – Я полагаю, этот факт все же имеет отношение к делу, господин помощник государственного секретаря.
   Халл начал сомневаться, стоило ли вообще приглашать Брэйдака на эту встречу.
   – У вас нет оснований для враждебной пикировки, джентльмены.
   – Сожалею, что у вас возникло такое впечатление, господин государственный секретарь. – Брэйдак снова не принял упрека в свой адрес. – Мне кажется, моя миссия сегодня – сродни защитнику дьявола. Никто из нас не может позволить себе зря терять время. И прежде всего вы, господин государственный секретарь.
   Халл взглянул на помощника и повернулся в кресле:
   – Вот и не будем терять времени. Пожалуйста, продолжайте, господин генерал.
   – Благодарю, господин государственный секретарь. Месяц назад через Лиссабон поступила информация, что Крюгер хочет войти с нами в контакт. Мы подготовили соответствующие каналы и предполагали, что все пройдет как обычно… Однако Крюгер отверг стандартную схему, он отказался от каких бы то ни было контактов с английской или французской разведсетью и настаивал на прямой связи с Вашингтоном.
   – Позволено ли мне будет высказать свое соображение? – В голосе Брэйдака звучала нарочитая учтивость. – Такое решение Крюгера кажется мне вполне естественным. В конце концов, мы доминирующая сила.
   – Нет, господин Брэйдак, это не так, поскольку Крюгер требовал, чтобы на связь с ним вышел конкретный человек – майор Кэнфилд… Майор Мэтью Кэнфилд служит в подразделении военной разведки, базирующемся в Вашингтоне.
   Брэйдак зажал трубку в зубах и уставился на бригадного генерала. Корделл Халл подался всем корпусом вперед и уперся локтями в стол.
   – В вашей записке об этом не сказано ни слова!
   – Я знаю, сэр. Я не упомянул об этом сознательно, из опасения, что записку может прочесть кто-то другой.
   – Примите мои извинения, генерал. – Брэйдак был на сей раз совершенно искренен. Эллис улыбнулся. Халл откинулся в кресле.
   – Член высшего эшелона власти нацистов требует в качестве связного какого-то майора из армейской разведки? Очень странно!
   – Странно, но подобные случаи известны… Мы полагаем, что майор Кэнфилд встречался с Крюгером еще до войны. В Германии.
   Брэйдак подошел к генералу вплотную:
   – Однако сейчас вы допускаете, что Крюгер вовсе и не немец! Следовательно, в промежутке между поступившей через Лиссабон информацией и вашей запиской произошло нечто такое, что изменило ваше мнение. Что же это? Или кто? Кэнфилд?
   – Майор Кэнфилд – опытный разведчик, на счету которого несколько блестяще проведенных операций. Однако, как только между ним и Крюгером был установлен канал связи, Кэнфилд явно начал нервничать. Он ведет себя довольно странно, во всяком случае, не так, как это подобает офицеру с его послужным списком и опытом… И, кроме того, господин государственный секретарь, он просил меня направить весьма необычный запрос президенту Соединенных Штатов.
   – По какому поводу?
   – Он хочет, чтобы до его контакта с Крюгером ему доставили секретное досье из архивов Госдепартамента, причем все печати должны быть целыми.
   Брэйдак вынул изо рта трубку, намереваясь что-то возразить.
   – Одну минуту, господин Брэйдак, – сказал Халл и подумал: «Возможно, он очень способный человек, но не имеет ни малейшего представления о том, что значит для такого служаки, как Эллис, подобная просьба к Белому дому и Госдепартаменту. Ведь большинство высших военных, не раздумывая, отказали бы Кэнфилду, да и любому другому своему подчиненному в подобной просьбе, лишь бы не оказаться в положении Эллиса. Так обычно и поступают в армии». – Прав ли я, предполагая, что вы рекомендуете предоставить это досье майору Кэнфилду?
   – Это вам решать. Я лишь хочу отметить, что Генрих Крюгер играл очень важную роль практически во всех решениях, которые принимала нацистская верхушка с момента ее прихода к власти.
   – Мог бы переход Крюгера на нашу сторону привести к более быстрому завершению войны?
   – Не знаю. Но такая возможность существует, именно поэтому я и нахожусь здесь.
   – Что представляет собой досье, которое требует майор Кэнфилд? – Брэйдак был раздражен.
   – Я знаю только его номер и степень секретности по классификации архивного отдела Госдепартамента.
   – И каковы же они? – Корделл Халл снова подался корпусом вперед.
   Эллис колебался. Было крайне соблазнительно щегольнуть памятью и мгновенно выложить шифры досье, но Эллис считал, что, не предоставив Халлу всех данных о Кэнфилде, этого делать нельзя. По крайней мере, в присутствии Брэйдака. Черт бы побрал этих ученых парней! Эллис всегда испытывал неудобство в присутствии болтунов-интеллектуалов. «Черт возьми, – думал он, – с Халлом я мог бы поговорить начистоту».
   – Прежде чем ответить на ваш вопрос, я хотел бы изложить некоторые дополнительные сведения, которые, на мой взгляд, имеют непосредственное отношение к делу… Точнее говоря, это сведения, которые не только дополняют информацию, содержащуюся в записке, но и придают ей большую убедительность.
   – Конечно, генерал. – Халл не мог понять, раздражает его такой характер беседы или восхищает.
   – Генрих Крюгер настаивает на том, чтобы перед встречей с майором Кэнфилдом ему была обеспечена возможность встретиться с неким человеком. Нам известна лишь его агентурная кличка – Эйприл Ред. Эта встреча должна произойти в Берне, в Швейцарии.
   – Кто такой Эйприл Ред, генерал? Судя по вашему тону, у вас есть соображения на этот счет, – продолжал наседать помощник государственного секретаря Брэйдак. Он не утратил самообладания, и генерал Эллис с горечью осознавал это.
   – Мы… точнее, я полагаю, что знаю, кто этот человек. – Эллис открыл белую папку и вынул верхнюю страницу. – Если господин госсекретарь позволит, я зачитаю некоторые данные из личного дела майора Кэнфилда.
   – Ну конечно же, генерал.
   – Мэтью Кэнфилд поступил на государственную службу в министерство внутренних дел в марте тысяча девятьсот семнадцатого года. Образование – год учебы в университете Оклахомы, полтора года на вечернем отделении университета в Вашингтоне, округ Колумбия. Зачислен в министерство внутренних дел на должность младшего бухгалтера-следователя в отделение по борьбе с мошенничеством. В тысяча девятьсот восемнадцатом году переведен на должность инспектора. Прикреплен к отделу «Группа 20», который, как вы знаете…
   – Малочисленное, отлично подготовленное подразделение, – деликатно уточнил Халл, – занимавшееся во время Первой мировой войны финансовыми конфликтами, растратами, коррупцией и другими подобными делами. Действовало весьма эффективно… До тех пор, пока, как и большинство таких подразделений, не стало слишком превышать свои полномочия. Распущено в двадцать девятом или тридцатом году, точно не помню.
   – В тридцать втором, господин государственный секретарь. – Генерал Эллис был рад возможности продемонстрировать знание фактов. Он вынул из папки вторую страницу и продолжал: – Кэнфилд работал в министерстве внутренних дел десять лет, и за это время ему четыре раза повышали категорию оплаты. Великолепный работник. Превосходные служебные аттестации. В мае двадцать седьмого уволился с государственной службы и перешел в «Скарлатти индастриз».
   При упоминании этой фирмы Халл и Брэйдак в один голос спросили:
   – В какую именно компанию?
   – В управление «Скарлатти индастриз». Пятая авеню, дом 525, Нью-Йорк.
   – Неплохой послужной список у мистера Кэнфилда. – Корделл Халл задумчиво крутил черный шнурок своего пенсне. – После вечернего отделения университета – в правление корпорации «Скарлатти». – Он перевел взгляд с генерала на лежавшую на столе белую папку.
   – Скажите, в своей записке вы упоминаете только корпорацию «Скарлатти» или же и другие корпорации тоже? – спросил Брэйдак.
   Генерал не успел ответить, так как Корделл Халл вдруг стремительно поднялся из-за стола. Он оказался высоким и гораздо крупнее обоих своих собеседников.
   – Генерал Эллис, я запрещаю вам отвечать на дальнейшие вопросы!
   Брэйдак выглядел так, словно получил пощечину, он смущенно и обескураженно уставился на Халла. Халл повернулся к своему помощнику и уже мягче произнес:
   – Прошу извинить меня, господин Брэйдак. Не могу дать никаких гарантий, но, надеюсь, чуть позже сумею вам все объяснить. А пока не откажите в любезности оставить нас наедине.
   – Конечно, – поспешно отозвался Брэйдак, понимая, что подобное поведение его порядочного и благородного шефа диктуется некими серьезными обстоятельствами. – И не нужно никаких объяснений, сэр.
   – Одно обязательно потребуется.
   – Благодарю вас, сэр. Смею вас заверить: никто никогда от меня ничего не узнает об этой встрече.
   Халл проводил Брэйдака взглядом до двери и, только когда она закрылась за ним, повернулся к бригадному генералу. Эллис ничего не понимал.
   – Помощник государственного секретаря Брэйдак – великолепный работник. То, что я попросил его уйти, никак не связано ни с его личными качествами, ни с характером выполняемой им работы.
   – Так точно, сэр.
   Халл медленно, с каким-то болезненным выражением лица, опустился в кресло.
   – Я попросил господина Брэйдака оставить нас, потому что мне кажется, я кое-что знаю о том, что вы собираетесь сейчас сообщить. Если это так, то нам лучше беседовать с глазу на глаз.
   Бригадный генерал заволновался: он не предполагал, что Халлу может быть что-то известно.
   – Не беспокойтесь, генерал, я не умею читать чужие мысли… В тот период, о котором идет речь, я был членом палаты представителей. Ваши слова пробудили воспоминания. Почти забытые воспоминания очень теплого полудня в палате… Но, может быть, я ошибаюсь. Прошу вас, продолжайте с того места, где я вас прервал. Итак, наш майор перешел в «Скарлатти индастриз»… Полагаю, вы со мной согласитесь – это весьма странный шаг.
   – Этому есть логичное объяснение. Он женился на вдове Алстера Стюарта Скарлетта, скончавшегося в Швейцарии в Цюрихе в двадцать шестом году. Алстер Стюарт Скарлетт был младшим из двух оставшихся в живых сыновей Джованни и Элизабет Скарлатти, основателей «Скарлатти индастриз».
   Халл на мгновение прикрыл глаза:
   – Продолжайте.
   – У Алстера Скарлетта и его жены Джанет Саксон Скарлетт был сын, Эндрю Роланд, которого впоследствии усыновил Мэтью Кэнфилд. Однако мальчик продолжал жить в поместье Скарлатти… Кэнфилд работал в корпорации Скарлатти до августа сорокового, а затем вернулся на государственную службу и вскоре оказался в армейской разведке.
   Генерал Эллис сделал паузу и посмотрел на Халла: начал ли он понимать, о чем пойдет речь дальше, но лицо государственного секретаря оставалось непроницаемым.
   – Вы говорили о досье, которое Кэнфилд затребовал из архива. Что это за досье? – спросил Халл.
   – Это еще одна тема для размышлений. – Эллис извлек следующую страницу. – Все, что мы знаем о досье, – это его входящий номер. Но он указывает на год, когда досье было начато… двадцать шестой, точнее, последняя четверть двадцать шестого года.
   – И какова степень секретности досье?
   – Высшая. По соображениям национальной безопасности досье может быть выдано только на основании распоряжения, подписанного лично президентом.
   – Я предполагаю, что одна из подписей, завизировавших досье, принадлежит человеку, находившемуся в то время на службе в министерстве внутренних дел, то есть Мэтью Кэнфилду.
   Генерал не мог скрыть разочарования, однако его руки, сжимавшие папку, не дрогнули.
   – Совершенно верно.
   – И сейчас он настаивает на предоставлении ему этого досье, грозя в противном случае отказом от контакта с Крюгером.
   – Так точно, сэр.
   – Вы указали ему на неправомерность такого требования?
   – Я лично, сэр, поставил его в известность о возможности передачи дела в военный трибунал… Он же ответил, что мы вправе отказать ему.
   – После этого контактов с Крюгером не было?
   – Нет, сэр… Я думаю, сэр, майор Кэнфилд скорее предпочтет провести остаток жизни за решеткой, нежели изменит свою позицию.
   Корделл Халл вновь поднялся с кресла и посмотрел на генерала.
   – Итак, что вы предполагаете?
   – Я убежден, что Эйприл Ред, о котором говорит Генрих Крюгер, – это тот самый мальчик, Эндрю Роланд. Я считаю, что он – сын Крюгера. Те же самые инициалы. Ребенок родился в апреле двадцать шестого. Я убежден, что Генрих Крюгер – это Алстер Скарлетт.
   – Он же умер в Цюрихе. – Халл смотрел на генерала в упор.
   – Обстоятельства смерти подозрительны. В досье содержится лишь свидетельство о смерти, выданное каким-то сомнительным учреждением небольшой деревни в тридцати милях от Цюриха. Подписи свидетелей в нем неразборчивы, а тех фамилий, которые поддаются расшифровке, никто в тех местах не слыхивал.
   – Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? – Халл холодно смотрел в глаза генералу. – «Скарлатти индастриз» – один из наших промышленных гигантов.
   – Я отвечаю за свои слова, сэр. Более того, я предполагаю, что майор Кэнфилд также осведомлен о личности Крюгера и намерен уничтожить досье.
   – Вы считаете, что это заговор? Заговор с целью скрыть личность Крюгера?
   – Не знаю… Я не мастер истолковывать чьи-либо мотивы. Но поведение майора Кэнфилда в данной ситуации дает основание предположить, что вся эта история каким-то образом затрагивает его личные интересы.
   Халл улыбнулся.
   – По-моему, вы прекрасно владеете словом… Вы убеждены, что разгадка таится в этом досье? А если так, то почему Кэнфилд не скрывает этого от нас? Несомненно, он понимает, что, добывая досье для него, мы с таким же успехом можем затребовать его и для себя. А храни он молчание, мы никогда не догадались бы о его существовании.
   – Как я уже сказал, Кэнфилд прозорливый человек. Уверен, он действует так из убеждения, что вскоре мы и так все узнаем.
   – Каким образом?
   – Через Крюгера… И именно поэтому Кэнфилд выдвинул условие о сохранности печатей на досье. Он хороший специалист, сэр. Если печати будут подделаны, он это сразу установит.
   Корделл Халл заложил руки за спину и обошел свой стол. В его движениях чувствовалась скованность, здоровье государственного секретаря было явно не безупречным. Брэйдак прав, подумал Халл. Если просочится хотя бы намек на связь между могущественными промышленниками Америки и высшим германским командованием – пусть даже она была весьма эфемерной и имела место в весьма отдаленном прошлом, – это породит в стране смуту. Особенно во время предстоящих выборов.
   – Как вы считаете, генерал, если мы передадим досье майору Кэнфилду, обеспечит ли он присутствие… Эйприла Реда на встрече с Крюгером?
   – Полагаю, обеспечит.
   – Почему вы так думаете? Было бы жестоко так поступить с восемнадцатилетним юношей.
   Генерал колебался:
   – Не уверен, что у него есть альтернатива. Крюгеру ничего не стоило бы предложить иной сценарий.
   Халл остановился и посмотрел на генерала. Он принял решение:
   – Я получу разрешение президента. Однако при непременном условии, что все сказанное вами должно остаться между нами. Вами и мною.
   – Но как?
   – Я изложу содержание нашей беседы президенту Рузвельту вкратце и не обременяя его подробностями, которые, кстати, могут и не подтвердиться. Возможно, ваша теория – всего лишь ряд тщательно зафиксированных совпадений, которые позже можно будет легко объяснить.
   – Понимаю.
   – Но если вы правы, Генрих Крюгер может стать причиной правительственного кризиса в Берлине. Германия ведет кровопролитную войну… Как вы отметили, Крюгер обладает огромным влиянием. Он входит в число ближайших соратников Гитлера. Ведь взбунтовалась же преторианская гвардия против Цезаря. Нам обоим приходится надеяться только на двух людей, которым вскоре предстоит отправиться в Берн. И тогда – храни Бог наши души!
   Бригадный генерал Эллис вернул вынутые страницы в папку, взял стоявший у его ног атташе-кейс и направился к большой черной двери. Перед тем как закрыть ее за собой, он взглянул на Халла, и их глаза встретились. На какой-то миг генерал почувствовал стеснение в груди.
   Однако Халл и не думал о генерале. Он вспоминал давний теплый полдень в палате представителей.
   Один за другим конгрессмены разражались пламенными речами (их фиксировал «Конгрешнл рекорд»), прославлявшими подвиг отважного молодого американца, считавшегося погибшим. Члены обеих партий ждали, когда выступит он, почтенный представитель великого штата Теннесси. Все взоры обратились в его сторону.
   Корделл Халл был единственным членом палаты, знавшим Элизабет Скарлатти лично. Это ее, мать отважного молодого человека, славил конгресс Соединенных Штатов, славил за достойное потомство.
   Халл и его жена долгие годы дружили с Элизабет Скарлатти, несмотря на политические разногласия.
   И тем не менее он не выступил в тот теплый полдень.
   …Он ведь лично знал Алстера Стюарта Скарлетта и… презирал его.

Глава 2

   Коричневый седан с эмблемой вооруженных сил США на дверцах сделал на Двадцать второй улице правый поворот и выехал на Грамерси-сквер.
   Сидевший сзади Мэтью Кэнфилд поставил портфель на пол и подтянул вниз рукав плаща, чтобы не была видна массивная серебряная цепь, соединявшая запястье с ручкой портфеля.
   Он понимал, что содержимое портфеля, а точнее, само обладание этим содержимым для него смертельно опасно. Когда закончится война и он останется в живых, его могут приговорить к смертной казни, если ему не удастся доказать свою невиновность.
   Армейский автомобиль два раза повернул налево и остановился у входа в огромный жилой дом. Часовой в форме открыл заднюю дверцу, и Кэнфилд выбрался из машины.
   – Возвращайтесь через полчаса, – сказал он шоферу, – не позже.
   Бледнолицый сержант, уже давно приспособившийся к привычкам своего начальства, козырнул:
   – Буду через двадцать минут, сэр.
   Майор одобрительно кивнул и направился ко входу в здание. Поднимаясь в лифте, он вдруг ощутил ужасную усталость. Казалось, на каждом этаже лифт стоит дольше, чем следует, а пока поднимается на очередной этаж, проходит целая вечность.
   Восемнадцать лет… Конец лжи, но страх остается. Страх уйдет только со смертью Крюгера. Сохранится лишь чувство вины. А с этим чувством он сможет жить, лишь бы только вина не легла на мальчика или Джанет.
   Он не уедет из Берна, пока не умрет Крюгер.
   Крюгер или он сам.
   Или, скорее всего, – они оба.
   Выйдя из лифта, он повернул налево, открыл замок и вошел в большую, меблированную в итальянском стиле удобную гостиную. Два огромных эркера выходили в парк, несколько дверей вели в спальни, столовую, буфетную и библиотеку. Кэнфилд на мгновение застыл на месте: он вдруг подумал, что всему этому тоже восемнадцать лет.
   Дверь в библиотеку отворилась, и на пороге появился молодой человек. Он с равнодушным видом кивнул Кэнфилду, бросив на ходу:
   – Привет, па.
   Кэнфилд не мог оторвать глаз от юноши. Нужна была огромная сила воли, чтобы не броситься к нему, не стиснуть его в объятиях.
   Его сын.
   И не его.
   Он знал, что мальчик отвергнет подобное проявление чувств. Он был напуган, хотя старался это скрыть.
   – Привет, – сказал майор, – поможешь мне?
   – Ну конечно.
   Они отстегнули основной замок на цепи, молодой человек приподнял портфель, чтобы Кэнфилд мог набрать шифр и на втором замке, на запястье. Наконец портфель был высвобожден. Кэнфилд снял шляпу и плащ и бросил их на кресло.
   Юноша, держа в руках портфель, стоял перед майором. Он был необыкновенно красив: ясные голубые глаза под очень темными бровями, прямой, слегка вздернутый нос, черные зачесанные назад волосы. Смуглый, словно круглый год принимал солнечные ванны, ростом выше шести футов, одет в серые фланелевые брюки, синюю рубашку и твидовый пиджак.
   – Как дела? – спросил Кэнфилд.
   Молодой человек помедлил, потом мягко заметил:
   – Когда мне исполнилось двенадцать лет, вы с мамой подарили мне новую яхту. Она мне нравилась больше, чем вот это.
   Майор улыбнулся:
   – Не сомневаюсь.
   – Здесь то самое? – Молодой человек поставил портфель на стол и провел по нему пальцем.
   – Да.
   – Наверное, я должен чувствовать себя так, словно мне дарована величайшая привилегия.
   – Чтобы получить это, потребовалось правительственное распоряжение за подписью президента.
   – В самом деле? – Юноша поднял глаза на майора.
   – Не волнуйся. Вряд ли президент представляет себе, что здесь содержится.
   – Как все прошло?
   – Сделка состоялась. Взаимопонимание достигнуто.
   – И все же я не верю.
   – Когда прочтешь, поверишь. Это досье видели не более десяти человек, и большинство из них уже в могиле. Последнюю часть досье мы заполняли фрагментарно… в тысяча девятьсот тридцать восьмом. Эта часть в отдельной папке, со свинцовыми печатями. Страницы расположены не по порядку, а в соответствии с шифром. Ключ к шифру – на первой странице. – Майор ослабил узел галстука и начал расстегивать рубашку.
   – Была ли в этом необходимость?
   – Да, мы так считали. Насколько я помню, мы всякий раз пользовались услугами разных машинисток. – Майор направился в ванную. – Так что, прежде чем приступить к последней папке, тебе надо будет привести в порядок нумерацию страниц.
   Майор вошел в ванную, снял рубашку и развязал шнурки на ботинках. Молодой человек встал в дверях.
   – Когда мы уезжаем?
   – В четверг.
   – А как?
   – На бомбардировщике. До военно-воздушной базы в Ньюфаундленде, потом Исландия, Гренландия, а оттуда в Ирландию. Из Ирландии на самолете нейтральной страны прямо в Лиссабон.
   – Лиссабон?
   – Там нами займется швейцарское посольство. Они переправят нас в Берн… Мы под надежной защитой.
   Кэнфилд снял форменные брюки и влез в легкие фланелевые.
   – Что мы скажем маме? – спросил молодой человек. Кэнфилд молча подошел к раковине. Наполнил ее горячей водой и принялся намыливать лицо.
   Молодой человек стоял неподвижно, следя за движениями майора. Он чувствовал, что Кэнфилд расстроен и лишь пытается казаться спокойным.
   – Пожалуйста, достань мне чистую рубашку, там, на второй полке. Просто брось на постель.
   – Конечно. – Молодой человек извлек из стопы чистых рубашек в шкафу самую симпатичную из них – поплиновую с широким воротником.
   Кэнфилд между тем брился и говорил:
   – Сегодня понедельник, у нас в запасе еще три дня. Пока я все окончательно улажу, ты сможешь заниматься досье. Если у тебя возникнут вопросы, ты в любой момент можешь обратиться ко мне за разъяснениями. Но только ко мне. Однако, даже если тебе понадобится срочная консультация, по телефону не звони, потерпи до встречи.
   – Понял.
   – И еще: не старайся ничего запоминать. В этом нет необходимости. Надо только, чтобы ты понял.
   Был ли он искренен с мальчиком? Нужно ли было знакомить его с досье? Кэнфилд убеждал себя, что поступил правильно: какими бы ни были их взаимоотношения, Эндрю носил фамилию Скарлетт. Через несколько лет он унаследует одно из самых крупных состояний в мире. Такие люди должны уметь справляться с любыми ситуациями, сколь бы сложными они ни оказались.
   Но так ли это?
   Или, может быть, Кэнфилд подсознательно искал для себя более легкий путь? Пусть бы он узнал все от кого-нибудь другого. О боже!
   Майор вытер лицо, брызнул на него лосьоном и стал надевать рубашку.
   – Ты плохо побрился, позволю себе заметить.
   – Неважно!
   Майор выбрал галстук из множества висевших на дверце шкафа и надел темно-синий блейзер.
   – Когда я уеду, можешь начинать читать. Если соберешься обедать в городе, запри портфель в сейфе, что в библиотеке справа. Вот ключ.
   Он снял с кольца маленький ключ.
   Они вдвоем вышли из ванной, и Кэнфилд направился в холл.
   – Ты или не слышал мой вопрос, или не хочешь на него отвечать? Я спросил, как насчет мамы?
   – Я слышал. – Кэнфилд повернулся к молодому человеку. – Джанет не должна ничего знать.
   – Почему?
   Кэнфилд явно расстроился.
   – Я так считаю. Она ничего не должна знать.
   – Я с тобой не согласен, – робко возразил молодой человек.
   – Это меня не интересует.
   – Это должно тебя интересовать. Сейчас от меня многое зависит… и не я так решил, папа.
   – И ты полагаешь, что это дает тебе право приказывать мне?
   – Я полагаю, что имею право выразить свое мнение… Послушай. Я понимаю, что ты расстроен, но ведь она моя мать.
   – И моя жена. Не забудь эту маленькую деталь, Энди. – Майор шагнул к молодому человеку, но Эндрю Скарлетт повернулся и направился к столу, на котором лежал черный кожаный портфель.
   – Ты не показал, как он открывается.
   – Я открыл его еще в машине. Он запирается и отпирается, как любой другой портфель.
   Молодой Скарлетт взялся за замки, и они щелкнули.
   – Знаешь, а ведь вчера я тебе не поверил, – сказал молодой человек, открывая портфель.
   – И неудивительно.
   – Нет. Я говорю не о нем. В этой информации я не сомневаюсь, потому что она проливает свет на многие вопросы, касающиеся тебя. – Он повернулся и посмотрел на майора. – В сущности никаких вопросов и не было. Я всегда считал, что знаю, почему ты ведешь себя так, а не иначе. Мне казалось, что ты обижен на Скарлеттов… Не на меня. На Скарлеттов. На дядю Чанселлора, тетю Аллисон, их детей… Вы с мамой всегда смеялись над ними. И я вместе с вами… Я помню, как тебе трудно было объяснить мне, почему у нас разные фамилии. Помнишь?
   – Помню. – Кэнфилд добродушно улыбнулся.
   – Но в последнюю пару лет… ты изменился. Ты заметно озлобился по отношению к Скарлеттам. Всякий раз при одном упоминании корпорации «Скарлатти» в тебе просыпается ненависть. Ты выходил из себя, когда адвокаты «Скарлатти» назначали встречу, чтобы обсудить с тобой и мамой состояние моих финансовых дел. Она сердилась на тебя и говорила, что ты ведешь себя неразумно… Только она ошибалась. Сейчас я понимаю… Вот видишь, я готов поверить во все, что содержится в этом портфеле. – Он запер его.
   – Тебе это будет непросто.
   – Мне и сейчас непросто, хотя я уже и оправился от первого потрясения. – Эндрю попытался улыбнуться. – Как бы там ни было, я научусь жить с этим. Мне кажется… я не знал его. Он ничего не значил для меня. Я никогда не придавал значения рассказам дяди Чанселлора. Понимаешь, я ничего не желал слышать. А знаешь почему?
   Майор смотрел на молодого человека в упор.
   – Нет, не знаю.
   – Потому что я не хотел принадлежать никому, кроме тебя… и Джанет.
   «О Господь праведный на небесах», – подумал Кэнфилд.
   – Мне пора. – И он направился к двери.
   – Подожди, мы еще ничего не выяснили.
   – Нам нечего выяснять.
   – Ты же так и не знаешь, чему я вчера не поверил.
   Кэнфилд уже взялся за ручку двери, но при этих словах замер:
   – Чему же?
   – Что мама… о нем ничего не знает.
   Кэнфилд отпустил ручку и остановился. Когда он заговорил, голос его звучал глухо, чувствовалось, что он с трудом сдерживает себя.
   – Я надеялся избежать этого разговора. По крайней мере до тех пор, пока ты не прочитаешь досье.
   – Надо выяснить это прямо сейчас, иначе мне незачем его читать. Если есть что-то, что необходимо скрывать от нее, я должен знать почему.
   Майор вернулся в комнату.
   – Что ты хочешь от меня услышать? Что эта информация убьет ее?
   – А такое может быть?
   – Скорее всего, нет. Но мне недостает мужества это проверить.
   – Когда ты узнал, что он жив?
   Кэнфилд подошел к окну. Дети разошлись по домам. Ворота парка были закрыты.
   – Двенадцатого июня тридцать шестого года. Я совершенно точно идентифицировал его личность. Полтора года спустя, второго января тридцать восьмого года, я внес соответствующие дополнения в досье.
   – Боже праведный!
   – Да… Боже праведный.
   – И ты никогда не говорил ей?
   – Нет.
   – Но почему, папа?
   – Я мог бы привести тебе двадцать или тридцать убедительнейших доводов, – сказал Кэнфилд, по-прежнему глядя в окно. – Но три из них самые существенные. Первый – он уже достаточно попортил ей жизнь, он был сущим адом для нее. Второй – после смерти твоей бабушки не осталось ни единого человека, способного идентифицировать его личность. И третья причина – твоя мать верила… что я убил его.
   – Ты?!
   Майор повернулся к молодому человеку.
   – Да. Я…. Я был убежден в этом… Убежден настолько, что заставил двадцать два человека засвидетельствовать его смерть. Я подкупил провинциальный суд неподалеку от Цюриха и получил свидетельство о его смерти. Совершенно подлинное… В то июньское утро, в тридцать шестом, когда я узнал правду, мы пребывали в нашем коттедже на заливе, я сидел во дворике и пил кофе. Вы с матерью возились с лодкой и позвали меня, чтобы я помог спустить ее на воду. Ты носился за ней со шлангом, она смеялась и убегала от тебя. Она была такая счастливая!.. Я не сказал ей. Вероятно, мне должно быть стыдно, но все обстоит именно так.
   Молодой человек сел в кресло. Он пытался заговорить, но не находил нужных слов.
   – Ты уверен, что хочешь остаться со мной? – спокойно спросил Кэнфилд.
   – Должно быть, ты очень любил ее, – сказал юноша.
   – Я до сих пор ее люблю.
   – Тогда… я хочу остаться с тобой.
   Кэнфилд почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. Но он поклялся: ни при каких обстоятельствах не давать волю чувствам. Ведь ему предстояло пройти еще через много испытаний.
   – Благодарю тебя за это.
   Он снова повернулся к окну. Зажглись уличные фонари – они словно говорили людям, что война вполне способна погасить их, но пока этого не произошло, можно жить спокойно.
   – Папа…
   – Да?
   – Почему спустя полтора года ты все-таки внес изменения в досье?
   После продолжительного молчания Кэнфилд наконец сказал:
   – Я должен был это сделать… Сейчас это звучит забавно: «Я должен был это сделать». Потребовалось восемнадцать месяцев, чтобы принять решение. Когда же я наконец его принял, хватило пяти минут, чтобы осуществить его на практике.
   Он замолчал, размышляя, надо ли говорить юноше все. А какой смысл скрывать?
   – На Рождество тридцать восьмого твоя мать подарила мне новый «Паккард». Модель «Роудстер». Двенадцатицилиндровый. Прекрасная машина. Я решил обкатать ее на Саутгемптонском шоссе… Не знаю уж, что случилось, похоже, заклинило рулевую колодку. Не знаю… словом, я попал в аварию. Машина два раза перевернулась, меня выбросило. Автомобиль – в лепешку, со мной же все было в порядке, я отделался легкой царапиной. Но мне пришло на ум, что я мог бы погибнуть в этой аварии.
   – Я помню. Ты позвонил из какого-то дома, и мы с мамой приехали забрать тебя. Ты был здорово помятый.
   – Верно. Именно тогда я и решил поехать в Вашингтон и внести изменения в досье.
   – Не понимаю.
   Кэнфилд сел на подоконник:
   – Если бы со мной что-нибудь случилось, Скарлетт… Крюгер заставил бы ситуацию работать на себя. Джанет была очень уязвима, потому что ничего не знала. И не знает. Поэтому надо было где-то зафиксировать истину… Но сделать это таким образом, чтобы у правительства не оставалось никакого иного выхода, кроме устранения Крюгера… Немедленного устранения. Крюгер одурачил многих достойных людей. Некоторые из этих джентльменов занимают сегодня высокие посты на политическом олимпе. Другие производят самолеты, танки, военные суда. Признав, что Крюгер – это Скарлетт, мы породим уйму вопросов. Вопросов, на которые наше правительство сейчас не захочет отвечать. А может быть, и никогда не захочет.
   Он расстегнул плащ, но снимать его не стал.
   – У адвокатов «Скарлатти» хранится мое письмо, которое в случае моей смерти или исчезновения они должны передать самому влиятельному члену правительства – какой бы ни была администрация. Адвокаты «Скарлатти» отменно делают такие вещи… Я знал, что будет война. Все знали. Не забывай, шел тридцать восьмой год… Письмо должно было побудить этого человека обратиться к досье и узнать правду.
   Кэнфилд глубоко вздохнул.
   – Ты убедишься, что я дал определенные рекомендации на случай войны, а также предложил некоторые варианты действий, если войны не будет. Твою мать посвятили бы в суть дела лишь в случае крайней необходимости.
   – Но почему твоя информация была бы так важна?
   Эндрю Скарлетт быстро ориентировался в ситуации. Кэнфилду это нравилось.
   – Бывают обстоятельства, когда государства… даже государства, находящиеся в состоянии войны, преследуют одни и те же цели… Для этого устанавливаются определенные линии связи… Генрих Крюгер – тот самый человек, который служит помехой для обеих сторон. Из досье это становится совершенно очевидным.
   – По-моему, это цинично.
   – Совершенно верно… Я написал, что по истечении сорока восьми часов после моей смерти необходимо вступить в контакт с командованием Третьего рейха и заявить, что несколько высших чинов нашей военной разведки считают, что Генрих Крюгер – гражданин Соединенных Штатов.
   Эндрю Скарлетт подался вперед. Кэнфилд, делая вид, что не замечает растущего интереса молодого человека, продолжал:
   – Поскольку Крюгер регулярно вступает в тайные контакты с целым рядом американцев, есть основания полагать, что подозрения подтвердятся. Однако в результате… – Кэнфилд сделал паузу, подыскивая точное определение, – смерти некоего Мэтью Кэнфилда, хорошо знавшего человека, известного сейчас как Генрих Крюгер… наше правительство располагает документами, которые с полной определенностью свидетельствуют о том, что Генрих Крюгер не только преступник, но и душевнобольной. Америка в нем не заинтересована. Ни как в бывшем гражданине, ни как в возможном тайном своем агенте.
   Молодой человек встал и недоуменно посмотрел на отчима.
   – Это правда?
   – И вот что важно. Сочетание таких «достоинств» гарантирует мгновенную казнь: предатель и сумасшедший.
   – Я спросил не об этом.
   – Вся информация в досье.
   – Я хотел бы знать сейчас. Это правда? Он… душевнобольной? Или это уловка?
   Кэнфилд едва слышно произнес:
   – Именно потому я и хотел, чтобы ты прочел досье. Тебе нужен простой ответ, но его не существует.
   – Я хочу знать, действительно ли мой отец – сумасшедший?
   – Если тебя интересует, есть ли у нас медицинские свидетельства о его невменяемости… Нет, у нас их нет. С другой стороны, в Цюрихе находилось тогда как минимум десять весьма влиятельных людей – шестеро из них еще живы, – у которых были все основания желать, чтобы Крюгера признали сумасшедшим… Для них это был бы единственный выход. А поскольку они были господами влиятельными, то сумели кое-что для этого сделать. В исходном досье все десятеро характеризуют Генриха Крюгера как маньяка, страдающего шизофренией. Это было коллективное свидетельство. Но у этих людей не было выбора… Если же ты хочешь знать мое мнение… Крюгер был типом патологическим, абсолютно патологическим и чрезвычайно жестоким. Об этом ты тоже узнаешь из досье.
   – Почему ты не называешь его настоящим именем?
   Кэнфилд не ответил. Эндрю напряженно следил за тем, как он, чтобы успокоиться, меряет шагами комнату. Эндрю всегда любил его. Его невозможно было не любить. Надежный, уверенный в себе, умный, веселый и… Как бы это выразиться поточнее?.. Ранимый.
   – Ты же не просто защищал маму, так ведь? Ты защищал меня. То, что ты сделал, это было и для моей защиты тоже… Если бы он вернулся, моя жизнь оказалась бы сломанной.
   Кэнфилд медленно повернулся и посмотрел на пасынка.
   – Не только твоя. Но и многих других. И я это тоже учитывал.
   – Но это были бы чужие люди, не родной сын. – Юный Скарлетт открыл портфель.
   – Ты прав. – Кэнфилд подошел к юноше и остановился у него за спиной. – Я многое отдал бы, чтобы не говорить с тобой об этом. Думаю, ты понимаешь. У меня не было выбора, Крюгер все прекрасно продумал. Оговорив в качестве окончательного условия твое присутствие, Крюгер не оставил мне никакой иной возможности – я обязан был сказать тебе правду… Он полагал, что, узнав правду, ты ужаснешься и я любой ценой буду пытаться заставить тебя молчать. Вплоть до убийства. Лишь бы ты молчал. В этом досье содержится информация, которая могла погубить твою мать, засадить в тюрьму меня. О, Крюгер думал, что с нами все кончено. Но он ошибся. Он не знал тебя.
   – Мне действительно предстоит встретиться с ним? Разговаривать с ним?
   – Я буду присутствовать при этом. Именно там и состоится сделка.
   Эндрю Скарлетт испуганно взглянул на майора.
   – Значит, ты собираешься заключить с ним сделку. – Он не спрашивал, он констатировал факт.
   – Мы должны знать, чем он располагает. Коль скоро он наверняка будет удовлетворен моим предложением, мы узнаем, что сможет предложить он взамен. И на каких условиях.
   – Тогда зачем мне читать все это? – И опять – он не спрашивал, он выражал свое мнение. – Все, что от меня требуется, – быть там… Отлично, я там буду!
   – Ты прочтешь это, потому что я тебе приказываю!
   – Хорошо, хорошо, папа. Я прочитаю.
   – Благодарю тебя… Прости, что мне пришлось говорить с тобой в таком тоне. – Кэнфилд вновь стал застегивать плащ.
   – Да, конечно… Я заслужил это. Кстати, а если мама позвонит мне в школу? А она позвонит, ты же ее знаешь.
   – К твоему телефону подвели параллельную линию. Короче, наш человек будет отвечать на звонки. Система срабатывает отлично. Кстати, имей в виду, у тебя появился новый друг. Его зовут Том Аренс.
   – Это еще кто такой?
   – Лейтенант из Управления армейской разведки. Базируется в Бостоне. У него есть расписание твоих занятий, и он будет держать под контролем телефон. Он знает, что следует отвечать. На уик-энд ты якобы отправляешься к Смиту.
   – О боже, ты продумываешь все!
   – Как правило. – Кэнфилд подошел к двери. – Возможно, я не вернусь сегодня.
   – А куда ты едешь?
   – Предстоит кое-какая работа. Я предпочитаю, чтобы ты не выходил из дома, но если все-таки надумаешь отлучиться, помни о сейфе.
   – Я никуда не пойду.
   – Хорошо. И, Энди, на тебя ложится огромная ответственность. Надеюсь, мы воспитали тебя таким образом, что ты справишься с ней. Думаю, у тебя это получится.
   Эндрю понял, что отчим сказал не то, что хотел бы сказать ему на прощанье. И вдруг его осенило: Мэтью Кэнфилд не вернется.
   Так как он сказал? В случае крайней необходимости Джанет известят. И мать узнает правду. Никто другой этого ей не может сказать.
   Эндрю Скарлетт взглянул на портфель, лежащий на столе.
   Сын с отчимом отправятся в Берн, но только сын вернется оттуда.
   Мэтью Кэнфилду суждено там найти смерть.
* * *
   Кэнфилд закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.
   По лицу его струился пот, сердце колотилось с такой силой, что, казалось, слышно было во всем доме.
   Он посмотрел на часы: прошло меньше часа. Ему хотелось поскорее оказаться как можно дальше отсюда. Он понимал, что по всем законам мужества, или морали, или ответственности ему следовало бы остаться с мальчиком. Но он не мог этого себе позволить – еще немного, и он бы лишился рассудка. Одну проблему он решил, на очереди следующая.
   Какая именно?
   Завтра в Лиссабон отправится курьер. Он примет все меры предосторожности: одна ошибка – и все рухнет. Курьер вылетит не раньше семи часов вечера.
   Всю ночь и большую часть дня Мэтью Кэнфилд может провести с Джанет. Так и надо поступить. Если Энди не выдержит, то сразу же бросится к матери. Он не сможет оставаться с ним, Кэнфилдом, ему будет нужна только мать.
   К черту офис! К черту армию! К черту правительство Соединенных Штатов!
   В связи с предстоящим отъездом он добровольно находился под круглосуточным наблюдением. Черт бы их всех побрал! Ему не полагается далеко отлучаться. Он должен находиться где-то неподалеку от офиса, чтобы поступившая по телетайпу важная для него информация могла быть доставлена ему в течение десяти минут.
   Но он не собирается следовать этому предписанию.
   Все оставшееся у него время он проведет с Джанет. Сейчас она закрывает на зиму их дом в Ойстер-Бей. Они будут вместе, одни. Вероятно, последний раз.
   Восемнадцать лет – и игра подходит к концу.
   К счастью, лифт подошел быстро. Потому что сейчас он торопился. К Джанет…
   Сержант открыл дверцу машины и старательно отдал честь. При обычных обстоятельствах майор усмехнулся бы и напомнил сержанту, что он в штатском. Вместо этого он небрежно козырнул в ответ.
   – В офис, господин майор?
   – Нет, сержант. В Ойстер-Бей.

Глава 3

История одного американского успеха
   24 августа 1892 года светское общество Чикаго и Эванстона, штат Иллинойс, было потрясено до самых своих основ, которые, если говорить откровенно, никогда не отличались особой прочностью. В тот день Элизабет Ройс Уикхем, двадцатисемилетняя дочь промышленника Альберта О. Уикхема сочеталась браком с бедным итальянским иммигрантом по имени Джованни Мериги Скарлатти.
   Элизабет Уикхем, высокая, аристократического вида барышня на выданье, служила для своих родителей источником постоянного беспокойства. По словам Альберта О. Уикхема и его жены, Элизабет отвергала одно за другим самые лестные предложения, о которых могла бы только мечтать любая девушка Чикаго. Элизабет же о всех претендентах на ее руку говорила только одно:
   – Напыщенное ничтожество!
   Поэтому родители отправили ее в дорогостоящее турне по Европе, на которое возлагали большие надежды. Вернувшись домой после месячного путешествия, во время которого она получила немало предложений от самых завидных женихов Англии, Франции и Германии, Элизабет заявила:
   – Это же ожерелье из позолоченных идиотов, папа. Я бы предпочла цепочку любовников!
   За что отец справедливо влепил ей пощечину.
   Она же, в свою очередь, пребольно двинула его каблуком в лодыжку.
   Впервые Элизабет увидела своего будущего мужа на одном из традиционных пикников, которые ее отец ежегодно устраивал для особо отличившихся служащих своей чикагской фирмы и их семей. Церемония их знакомства напоминала представление крепостного дочери феодального барона.
   Это был громадный мужчина с большими и в то же время изящными руками и характерной для итальянца внешностью. Его английский был просто чудовищен, но он нимало не смущался, держался уверенно и не считал нужным извиняться за свое произношение. Он с первого взгляда понравился Элизабет. И хотя молодой Скарлатти не был ни служащим, ни членом семьи служащего, его познания в технике столь поразили чиновников фирмы Уикхема, что он получил подряд на разработку устройства для изготовления бумажных рулонов, которое на 16 процентов сокращало производственные расходы. Потому он и оказался на пикнике.
   Рассказы отца о нем возбудили любопытство Элизабет. Вначале оказалось, что этот «кочегар» знает толк в лужении – совершенно невероятно! Потом он соединил пару станков каким-то рычагом, в результате чего отпала необходимость во втором рабочем. Таким образом «Уикхем компани» сумела избавиться от шестнадцати дармоедов. Уикхем, которому не откажешь в даре предвидения, разыскал в итальянском квартале еще одного иммигранта, правда, уже из следующего поколения, который постоянно находился при Джованни Скарлатти, выполняя роль переводчика. Старый Уикхем не считал возможным платить самородку восемь долларов в неделю – столько платили его переводчику, – он предложил Джованни изобрести новые усовершенствования, в зависимости от которых и будет установлен его заработок. Теперь Уикхем был вынужден платить ему четырнадцать долларов в неделю.
   Мысль о браке со Скарлатти мелькнула у Элизабет спустя несколько недель после пикника. Однажды за обедом отец обмолвился, что его итальянский простофиля попросил разрешения работать по воскресеньям. Причем он не требует никаких сверхурочных, ему просто, видите ли, нечего делать. Естественно, Уикхем предупредил сторожа, ибо это долг христианина – занять такого молодца работой, дабы тот держался подальше от вина и пива, к которым итальянцы испытывают особое пристрастие.
   В следующее воскресенье Элизабет под каким-то благовидным предлогом отправилась в Эванстон, а оттуда – в Чикаго, на завод. Она нашла Скарлатти, но не в цеху, а в одном из офисов фирмы. Он старательно переписывал данные из папки с четкой надписью: «Секретно». Дверца стального сейфа слева от стола была открыта. Из замка сейфа торчала тонкая проволока: сейф открыл опытный человек.
   Стоя в дверях, Элизабет с улыбкой наблюдала за Джованни. Этот громадный черноволосый итальянский простофиля был не так прост, как думал ее отец. А кроме всего прочего, он оказался весьма привлекательным.
   Джованни испуганно взглянул на нее. В долю секунды в его взгляде страх сменился вызовом:
   – Ну, мисс Лизбет! Расскажите вашему папочке! Я не хочу больше здесь работать!
   И тут Элизабет произнесла свои первые слова любви:
   – Дайте мне стул, мистер Скарлатти. Я помогу вам… Так будет быстрее.
   Она оказалась права.
   Следующие несколько недель были посвящены разъяснению принципов организации промышленности Америки. Одни лишь факты, без всякой теории, ибо Джованни исповедовал свою собственную философию. Эта страна открытых возможностей была для тех, кто способен использовать эти возможности чуть быстрее других. То был период невероятного экономического прогресса, и Джованни понимал, что, пока его станки не обеспечат ему участие в этом прогрессе, он останется на положении слуги и вряд ли перейдет в категорию хозяев. А он был честолюбив.
   С помощью Элизабет Джованни взялся за дело. Он сконструировал гидравлический пресс, который старый Уикхем и его помощники сочли революцией в области техники; пресс с огромной скоростью делал рифленые заготовки для картонных ящиков, а экономическая эффективность нового пресса на 30 процентов превосходила эффективность прежнего. Уикхем был в восторге и увеличил недельное жалованье Джованни на десять долларов.
   Пока новый пресс собирали и готовили к монтажу, Элизабет убедила отца пригласить Джованни на обед. Вначале Альберт Уикхем подумал, что его дочь шутит. Причем весьма неудачно. Уикхем слишком ценил Джованни Скарлатти. Он не хотел, чтобы его талантливый итальяшка попал за обедом в неловкое положение. Однако, когда Элизабет сказала отцу, что и она меньше всего желает смутить Скарлатти и что уже несколько раз после пикника случайно сталкивалась с ним и даже нашла его милым, отец, смутно предчувствуя неприятности, согласился на обед в узком семейном кругу.
   Через три дня после этого обеда новая машина Уикхема для производства рифленых заготовок была запущена, и в этот же день Джованни Скарлатти не явился на работу. Никто ничего не понимал. Этот день должен был стать знаменательным в его жизни.
   И он стал таковым.
   Дело в том, что вместо Джованни в офис Альберта Уикхема прибыло письмо, отпечатанное его собственной дочерью. В письме описывалась вторая машина для изготовления рифленых заготовок, которая автоматически переводила только что установленную в разряд морально устаревших.
   Джованни излагал свои условия с предельной откровенностью: либо Уикхем вводит его в число пайщиков компании с правом дополнительно приобретать акции по ценам, которые существовали до введения в действие его новых разработок, либо он продаст свое новое изобретение конкуренту Уикхема. Обладатель последней машины разорит владельца первой. Для Джованни Скарлатти не важно, кто купит его изобретение, однако он предпочел бы обратить его на пользу семье, так как он официально просит руки его, Альберта, дочери. И опять же реакция Уикхема его мало интересует, поскольку они с Элизабет станут мужем и женой в течение ближайшего месяца независимо от его, Альберта, мнения на этот счет.
   С этого начался стремительный и непонятный для непосвященных взлет Скарлатти. А между тем все предельно ясно. В течение последующих нескольких лет он продолжал конструировать новые, все более совершенные машины для различных бумагоделательных компаний средней полосы Америки. Он всегда работал на одних и тех же условиях: умеренное вознаграждение за само изобретение и участие в прибылях с правом приобретения дополнительных акций по ценам, которые действовали до введения в эксплуатацию его новых разработок. Через пять лет условия контракта уточняются с учетом прибылей от экономического эффекта изобретения. Совершенно разумное требование, предполагающее обоюдное доверие сторон. Все вполне логично и законно, особенно если учесть, что он никогда не заламывал немыслимых гонораров.
   К тому времени отец Элизабет, измотанный делами и браком дочери с «этим итальяшкой», удалился на покой. Джованни и его жене достался контрольный пакет акций Альберта с правом решающего голоса в делах «Уикхем компани».
   Это было все, что требовалось Джованни. Математика – точная наука, и никогда прежде не было это столь очевидно. Он уже был совладельцем одиннадцати бумагоделательных фирм в Иллинойсе, Огайо и западной Пенсильвании и обладал патентами на изобретение тридцати семи различных машин. Джованни Скарлатти созвал представителей этих фирм на конференцию. Заявление, которое он сделал, было равносильно смертному приговору: развитие событий привело к тому, что он, Джованни, стал обладателем значительной доли прибыли каждого предприятия, а это означает, что создается единая централизованная организация, которую возглавят он и его жена как основные держатели акций.
   Конечно же, он позаботится о каждом из них, а благодаря его изобретательному гению единая компания приумножит свое могущество до такой степени, какая им и не снилась.
   Если же они не согласны, им придется демонтировать его установки. Он всего лишь бедный иммигрант, которого ловко провели на переговорах. Вознаграждение, которое ему выплачивается за машины, смехотворно, если принять в расчет прибыли, которые они приносят. Кроме того, в нескольких случаях его личное участие в акционерном фонде достигло астрономических цифр, и, исходя из его контрактов, эти конкретные фирмы должны расплатиться с ним по старому курсу акций. Если здраво взглянуть на вещи, то окажется, что Джованни Скарлатти – основной держатель акций целого ряда солиднейших бумагоделательных компаний.
   В промышленных кругах всех трех штатов раздавались вопли негодования. Права невежественного итальянца хотели оспорить, но эти попытки натолкнулись на скрытое сопротивление трезвых голов из объединенного комитета промышленников: лучше выжить в виде объединенной фирмы, чем погибать поодиночке. Может, удастся выиграть дело в суде, а может, и нет. В этом случае требования Скарлатти, вероятно, перейдут все мыслимые границы, и, если их не удовлетворить, затраты на демонтаж оборудования и, как следствие, сокращение заказов приведут большинство фирм на грань катастрофы. Кроме того, Скарлатти – гений. Вполне возможно, все будет хорошо.
   Так возник гигантский конгломерат «Скарлатти индастриз», из которого родилась империя Джованни Мериги Скарлатти.
   Империя была сродни своему основателю – огромная, динамичная, ненасытная. Со все возрастающим любопытством вторгался он в смежные отрасли – так же поступали и его компании. От производства бумаги было несложно перейти к упаковке, от упаковки – к транспортировке и фрахту, от транспортировки – к продаже. Забирая под свое крыло новые фирмы, он всегда находил им более рациональное применение.
   К 1904 году, после двенадцати лет супружества, Элизабет Уикхем Скарлатти решила, что разумнее было бы перебраться на восток: хотя их состояние было в безопасности и приумножалось с каждым днем, популярность Скарлатти вызывала злобную зависть. В финансовых кругах Чикаго Джованни слыл живым воплощением доктрины Монро.[1]
   Родителей Элизабет уже не было в живых. Те несколько семей, с которыми она дружила, тоже отошли в мир иной. Отношение же к ним более молодого поколения недвусмысленно сформулировал Фрэнклин Фаулер, еще совсем недавно возглавлявший фирму «Фаулер пейпер продактс»:
   – Хотя этот итальяшка и дал ссуду на строительство нашего клуба, но будь мы прокляты, если позволим ему стать его членом!
   Джованни относился к таким заявлениям с полнейшим равнодушием, поскольку у него не было ни времени, ни желания искать расположения местной знати. Элизабет придерживалась того же мнения – она была партнером Джованни, и не только на супружеском ложе. Она была его сенсорным устройством, радаром, неизменным и мудрым советником в делах. Однако в отличие от мужа Элизабет была не чужда забот и о сугубо практических житейских проблемах. Не ради себя, а ради детей.
   Судьба даровала Джованни и Элизабет трех сыновей. В то время Роланду Уикхему было девять лет, Чанселлору Дрю – восемь и Алстеру Стюарту – семь. И хотя они были всего лишь детьми, Элизабет видела, что остракизм, которому подвергается семья, пагубно сказывается на них. Они учились в престижной частной школе Эванстона, но одноклассники редко заглядывали к ним в дом. Мальчиков никогда не приглашали на дни рождения соучеников, об этом им становилось известно лишь на следующий день. А когда они сами пытались кого-нибудь пригласить, неизменно следовал звонок гувернантки приглашенного и холодный отказ от приглашения. Но отвратительнее всего была идиотская дразнилка, которой их каждый день встречали в школе:
   – Скарлатти-спагетти! Скарлатти-спагетти!
   Элизабет пришла к выводу, что надо менять место жительства. Она знала, что они сумеют переломить ситуацию, даже если для этого придется отправиться в его родную Италию и покорять Рим.
   Однако вместо Рима Элизабет предприняла поездку в Нью-Йорк и обнаружила там кое-что совершенно неожиданное.
   Нью-Йорк оказался вполне заурядным провинциальным городом. Деловая активность там была весьма ограниченной, и местные бизнесмены понятия не имели о масштабе личности Джованни Мериги Скарлатти, знали только, что это некий итальянский изобретатель, который купил несколько американских фирм в средней части страны.
   Итальянский изобретатель. Американские фирмы.
   Элизабет также выяснила, что некоторые проницательные деятели с Уолл-стрит предполагали, что свой основной капитал Скарлатти сколотил еще в Италии – не случайно же он женился на дочери одного из почтеннейших семейств Чикаго!
   Значит, это будет Нью-Йорк.
   Элизабет устроила временную резиденцию семьи в Дель-Монико и, не успев обосноваться, уже поняла, что приняла правильное решение. Дети радовались новой школе и новым друзьям; в течение одного месяца Джованни скупил контрольные пакеты акций двух пришедших в упадок бумажных фабрик на Гудзоне и теперь планировал реконструировать их, создав единое предприятие.
   Скарлатти прожили в Дель-Монико почти два года. Дом в Нью-Йорке мог бы быть возведен гораздо раньше, имей Джованни возможность уделять внимание строительству. Однако в результате длительных переговоров с архитекторами и подрядчиками он открыл новую сферу приложения своих талантов – земельные участки.
   Однажды за ужином Джованни сказал:
   – Выпиши чек на двести десять тысяч долларов. Выпиши его на ист-айлендскую фирму по недвижимости.
   – Ты имеешь в виду агентство по продаже недвижимости?
   – Вот именно. Передай-ка мне крекеры.
   Элизабет подвинула ему блюдо с гренками.
   – Это же огромная сумма.
   – А у нас что, мало денег?
   – Да, но двести десять тысяч долларов… Это новый завод?
   – Просто выпиши чек, Элизабет. Я хочу преподнести тебе сюрприз.
   Она удивленно посмотрела на него:
   – Ты же знаешь, я не подвергаю сомнению твои решения, но я вынуждена настаивать…
   – Отлично, отлично. – Джованни улыбнулся. – Ты не получишь сюрприз. Я скажу тебе… Я собираюсь стать бароном.
   – Кем?
   – Бароном. Графом. А ты будешь графиней!
   – Ничего не понимаю!
   – В Италии человек, у которого есть два участка земли, ну, может быть, еще несколько свиней, – уже барон. Очень многие хотят быть баронами. Я разговаривал с людьми с Ист-Айленда. Они готовы продать мне луга на Лонг-Айленде.
   – Джованни, они же ничего не стоят! Это просто пустырь на краю света!
   – Женщина, думай своей головой! Уже сейчас держать лошадей в Нью-Йорке негде. Завтра ты дашь мне чек. И пожалуйста, не спорь. Улыбнись, и ты будешь женой барона.
   Элизабет улыбнулась.
   «Дон Джованни Мериги и Элизабет Уикхем Скарлатти Феррарские. Дом Феррари д’Италия – американская резиденция в Дель-Монико – Нью-Йорк».
   Хотя Элизабет не приняла визитные карточки всерьез – они стали предметом привычных шуток для нее и Джованни, – эти карточки неожиданно сыграли очень важную роль в их судьбе. Они должным образом объясняли происхождение богатства Скарлатти. И хотя никто из тех, кто знал их семью, не обращался к ним «граф» или «графиня», довольно многие не сомневались в истинности титула.
   Это ведь могло быть правдой, не так ли?!
   Был еще один конкретный результат: несмотря на то что в карточках не был указан титул, Элизабет до конца ее долгой жизни называли мадам.
   Мадам Элизабет Скарлатти.
   И Джованни уже не позволял себе тянуться через весь стол за тарелкой с недоеденным женой супом.
* * *
   Через два года после покупки земли, 14 июля 1908 года, Джованни Мериги Скарлатти умер. Человек сжег себя дотла. В течение нескольких недель Элизабет пыталась осмыслить случившееся. Ей было не к кому прислониться. Она и Джованни были любовниками, друзьями, партнерами. По-настоящему они боялись только одного: что смерть когда-то разлучит их.
   Но он умер, и Элизабет понимала, что они создали свою империю не для того, чтобы тот, кто остался, спокойно взирал на ее крушение.
   Ее первым шагом было решение о сосредоточении управленческого аппарата обширной сети «Скарлатти индастриз» в едином центре.
   Высшие чиновники империи Скарлатти и их семьи были в срочном порядке переселены со Среднего Запада в Нью-Йорк. Элизабет затребовала документы, в которых были определены должностные обязанности и сферы персональной ответственности. Для связи нью-йоркского офиса со всеми предприятиями «Скарлатти индастриз» была введена в действие частная телеграфная сеть. Элизабет была хорошим генералом, а ее армия – высокопрофессиональной и трудолюбивой. Время работало на нее, остальное довершило ее знание людей и их слабостей.
   Был построен чудесный дом в городе, в Ньюпорте приобретено загородное поместье, на заливе Ойстер-Бей строилась еще одна уединенная резиденция, и каждую неделю она участвовала в изнурительных переговорах с управляющими компаниями ее покойного мужа.
   Одной из важнейших своих обязанностей она считала помощь сыновьям в осмыслении протестантской демократии. Она рассуждала просто. В тех кругах, где вращались ее сыновья, имя Скарлатти было чем-то инородным, даже непристойным, а именно в этих кругах им предстояло вращаться до конца жизни. И она официально сменила их фамилию на Скарлетт.
   Конечно же, она сама, из чувства глубокого уважения к дону Джованни и традициям Феррари, осталась «Элизабет Скарлатти Феррарская».
   На новой визитной карточке не был обозначен адрес: она не знала, в каком доме предпочтет находиться в каждый конкретный момент.
   Элизабет вынуждена была признать, что оба ее старших сына не обладают ни воображением Джованни, ни ее пониманием его замыслов. В отношении младшего, Алстера Стюарта, трудно было сказать что-то определенное, поскольку, взрослея, он создал ей немало проблем.
   В детстве он был ужасным задирой, Элизабет объясняла это тем, что он самый маленький в семье и самый избалованный. Но с возрастом Алстер мало изменился. Он не только противопоставлял себя другим, но и настоятельно требовал, чтобы всегда все было, как того желает он. Он – единственный среди братьев – считал, что принадлежность к богатой семье позволяет ему быть грубым и даже жестоким, и это тревожило Элизабет. Впервые она столкнулась с этим в день его тринадцатилетия. За несколько дней до этого школьный учитель прислал ей записку:
   «Многоуважаемая мадам Скарлатти!
   Приглашения на день рождения Алстера послужили поводом для некоторой неловкости. Мальчик никак не может решить, кто же его лучшие друзья – у него их так много! В результате он вначале раздал приглашения одним мальчикам, потом забрал их и вручил другим. Я полагаю, что для Алстера школа Парклей может сделать исключение и отменить традиционный лимит на 25 гостей».
* * *
   Вечером Элизабет спросила Алстера об этом.
   – Да, у нескольких человек я отобрал приглашения. Я передумал.
   – Почему? Это очень некрасиво.
   – А почему некрасиво? Я не хочу, чтобы они пришли.
   – Тогда зачем ты их вообще приглашал?
   – Чтобы они прибежали домой и рассказали своим папашам и мамашам, что идут ко мне на день рождения. – Мальчик рассмеялся. – А потом им пришлось бы сказать, что они никуда не идут.
   – Это ужасно!
   – Я так не думаю. Их вовсе не интересует мой день рождения, им любопытно побывать в твоем доме!
* * *
   Став студентом Принстона, Алстер Стюарт Скарлетт всячески унижал своих братьев, одноклассников, учителей и, что Элизабет находила самым отвратительным, слуг. Его терпели только потому, что он сын Элизабет Скарлатти. Алстер был невероятно испорченным молодым человеком, и Элизабет понимала, что необходимо принимать срочные меры. В июне 1916 года она велела сыну прибыть на уик-энд домой и объявила, что он должен начать работать.
   – И не собираюсь!
   – Ты будешь работать! Ты не смеешь ослушаться меня!
   Он не посмел. Летом Алстера определили на гудзонскую лесопилку, а тем временем два его брата прекрасно проводили время в доме на заливе Ойстер-Бей и наслаждались прелестями Лонг-Айленда.
   На исходе лета Элизабет поинтересовалась, как он справляется с работой.
   – Вы хотите знать правду, мадам Скарлатти? – спросил молодой управляющий завода.
   – Конечно же, правду.
   – Боюсь, она может стоить мне места.
   – Не думаю.
   – Ну что ж, отлично, мадам. Ваш сын начал работать на пакетировочном прессе, как вы и приказали. Это тяжелая работа, но он крепкий парень… Я снял его с пресса после того, как он избил двух рабочих.
   – О боже! Почему мне ничего об этом не сказали?
   – Я не знал обстоятельств. Я думал, что, может быть, рабочие сами спровоцировали его. Я ничего не знал.
   – Ну и что же вы узнали?
   – Он сам спровоцировал их на драку… Я перевел его на другой пресс, но ситуация только ухудшилась. Он стал угрожать другим рабочим, что добьется их увольнения, заставлял их выполнять свою работу. Он постоянно всем напоминает, кто он такой.
   – Вам следовало рассказать мне об этом.
   – Я и сам ничего не знал до последнего времени. Трое рабочих уволились. Одному из них мы были вынуждены оплатить услуги дантиста. Ваш сын ударил его свинцовой рейкой.
   – Ужасно! Что же делать?! Пожалуйста, будьте откровенны со мной. Это в ваших же интересах.
   – Ваш сын – сильный парень. Задиристый. Возможно, в этом и состоит вся его сущность. Мне кажется, он предпочитает руководящую работу, возможно, именно этим он и должен заниматься. Он ваш сын. Его отец создал эту лесопилку.
   – Это не дает ему права на подобное поведение. Его отец начинал с нуля.
   – Тогда, может быть, вам следует объяснить ему это. На лесопилке от него, похоже, не будет никакой пользы.
   – Вы хотите сказать, что мой сын – человек с невыносимым характером, звериными наклонностями, хотя в силу происхождения обладает определенными правами… но никакими явными способностями. Правильно ли я вас поняла?
   – Если из-за этого я лишусь работы, то найду себе другую. Да, именно так. Я не люблю вашего сына. Он мне решительно не нравится.
   Элизабет испытующе смотрела на управляющего.
   – И мне тоже. Со следующей недели вы будете получать более высокое жалованье.
   Той же осенью Элизабет отослала Алстера Стюарта назад в Принстон и в день отъезда рассказала ему о беседе с управляющим.
   – Этот грязный ирландишка постоянно преследовал меня! Я так и знал!
   – Этот грязный ирландишка – превосходный управляющий.
   – Он наврал! Это все враки!
   – Это правда. Он уговорил многих рабочих не подавать на тебя жалобу. Ты должен быть благодарен ему хотя бы за это.
   – К чертям их всех! Сопливые подхалимы!
   – Не смей говорить гадости! Кто ты такой, чтобы так называть людей? Что ты сделал в жизни?
   – Я ничего не обязан делать!
   – Почему же? Только потому, что ты – это ты? А кто ты? Какими такими необыкновенными способностями ты обладаешь? Я хотела бы знать.
   – Так вот что ты хочешь знать! Что я, ничтожество, могу делать? Как я буду зарабатывать деньги?
   – Это один из показателей успеха.
   – Это твой единственный показатель!
   – И ты отвергаешь его?
   – Ты правильно поняла меня, черт возьми!
   – Тогда стань миссионером.
   – Нет, благодарю!
   – Тогда прекрати клеветать на тех, с кем работаешь. Для того чтобы выжить в нашем деле, требуются определенные способности. Твой отец знал это.
   – Он знал, как маневрировать. Думаешь, я ничего об этом не слышал? Манипулировать другими и ты тоже прекрасно умеешь!
   – Он был гений! Он работал над собой! А что сделал ты? Что ты вообще сделал, за исключением того, что научился жить на всем готовом? И даже за это ты не чувствуешь благодарности!
   – Дерьмо!
   Элизабет внезапно замолчала, пристально разглядывая сына.
   – Так вот в чем дело! Боже мой, вот оно что!.. Ты же до смерти напуган! Ты страшно высокомерен, но за душой у тебя ничего нет, абсолютно ничего, что давало бы тебе право быть высокомерным. Должно быть, это очень мучительно.
   Сын вылетел из комнаты, а Элизабет долго думала об этом разговоре. Она всерьез забеспокоилась. Алстер опасен. Он видел вокруг себя результаты труда, но воспринимал их как человек, не обладающий ни талантом, ни способностью внести свой вклад. Он всего лишь зритель. Потом она подумала обо всех своих сыновьях. Застенчивый, мягкий Роланд Уикхем, усердный, педантичный Чанселлор Дрю и надменный Алстер Стюарт.
   6 апреля 1917 года жизнь сама все расставила по местам. Америка вступила в мировую войну.
   Первым был призван Роланд Уикхем. Он ушел на фронт с последнего курса Принстона и отбыл во Францию в чине лейтенанта. Лейтенант Скарлетт был убит в первый же день боевых действий.
   Двое оставшихся сыновей сразу начали строить планы мести за брата. Для Чанселлора Дрю месть была целью, для Алстера Стюарта – способом бегства. А Элизабет рассудила, что они с Джованни создавали империю не для того, чтобы война прекратила ее существование. Один из сыновей должен был остаться.
   Элизабет была хладнокровна и расчетлива – она приказала остаться Чанселлору Дрю, Алстер Стюарт мог отправляться на войну.
   Алстер Стюарт Скарлетт высадился во Франции, удачно прошел через мясорубку под Шербуром, с честью выдержал все испытания и особенно отличился в Аргоннских сражениях. В последние дни войны он был награжден орденом за отвагу в боях с врагом.

Глава 4

2 ноября 1918 года
   Наступление под Мез-Аргонном вступило в свою заключительную стадию, стадию преследования противника. Операция была частью успешного сражения по прорыву линии Гинденбурга на участке между Седаном и Мезьером. Первая американская армия развернулась по широкому, примерно на двадцать миль, фронту от Регенвиля до Ла-Харазе в Аргоннском лесу. Если бы удалось прорвать основные линии поставок германской армии в этом секторе, генералу Людендорфу пришлось бы просить перемирия.
   2 ноября третий армейский корпус под командованием генерала Роберта Ли Булларда прорвал ряды германцев на правом фланге и не только овладел плацдармом, но взял восемь тысяч пленных. И хотя другие дивизионные командиры ставили эту операцию под сомнение, прорыв третьего армейского корпуса ускорил подготовку перемирия.
   А для солдат второй роты четырнадцатого батальона тридцать седьмой дивизии третьего корпуса поведение второго лейтенанта Алстера Скарлетта стало примером истинного героизма, который в те дни кровавого кошмара был не совсем обычным явлением.
   Все началось ранним утром. Рота Скарлетта вышла к полю, за которым была небольшая сосновая роща, напичканная немцами, которые отчаянно пытались перегруппироваться, дабы в боевом порядке организованно отойти к следующему рубежу своих боевых укреплений. Чтобы спастись от огня, американцы отрыли три линии неглубоких окопов.
   Второй лейтенант Скарлетт сделал свой окоп чуть глубже, чем остальные.
   Капитан второй роты не любил своего второго лейтенанта, поскольку тот умел прекрасно отдавать приказы, но сам выполнял их очень плохо. Более того, капитан подозревал, что лейтенант без энтузиазма отнесся к своему переводу из резервной дивизии в район боевых действий. Он был настроен против своего второго лейтенанта еще и потому, что во время их совместного пребывания в резерве им непрестанно интересовались старшие офицеры, которые не скрывали своего удовольствия, когда Скарлетт с ними фотографировался. Капитану казалось, что его второй лейтенант слишком уж хорошо проводит время.
   В то ноябрьское утро он послал его в дозор с особой радостью:
   – Скарлетт! Возьмите четверых солдат и разведайте позиции немцев.
   – Вы спятили, – ответил Скарлетт лаконично, – какие позиции? Они улепетывают по всему фронту.
   – Вы слышали, что я сказал?
   – Да мне плевать на то, что вы сказали. В дозоре нет никакого смысла.
   Сидевшие в окопах солдаты слушали разговор двух офицеров.
   – В чем дело, лейтенант? Поблизости нет ни одного фотографа. Ни одного занюханного полковника, который потрепал бы вас по плечу. Берите четверых и проваливайте.
   – Заткнитесь, капитан!
   – Вы отказываетесь выполнять приказ старшего по званию во время боевых действий?
   Алстер Скарлетт облил презрением своего низкорослого собеседника.
   – Не отказываюсь. Просто нарушаю субординацию. Веду себя вызывающе, оскорбляю вас, если это слово более понятно… Я оскорбляю вас, потому что считаю вас дураком.
   Капитан потянулся к кобуре, но Скарлетт мгновенно сжал своей огромной лапищей запястье начальника.
   – За нарушение субординации в людей не стреляют, капитан. Этого нет в уставе… Я придумал кое-что получше. К чему лишаться еще четверых? – Он повернулся к наблюдавшим за этой сценой солдатам. – Если четверо из вас не жаждут стать мишенями для пуль, я пойду один.
   Капитан был ошеломлен. Он утратил дар речи.
   Солдаты были удивлены не меньше, но вместе с восхищением они испытывали и чувство благодарности к лейтенанту. Скарлетт отпустил руку капитана.
   – Через полчаса я вернусь. Если же нет, полагаю, вам следует дождаться подкрепления. Мы прилично вырвались вперед, тем самым оголив свои фланги.
   Скарлетт проверил патроны в барабане своего револьвера, обошел капитана и, выйдя на западный фланг, скрылся в заросшем поле.
   Солдаты перешептывались между собой. Оказывается, они ошибались, думая, что лейтенант такой же, как и его заносчивые друзья. Капитан ругался про себя и искренне надеялся, что его второй лейтенант не вернется.
   И это полностью совпадало с намерениями Алстера Скарлетта. Его план был прост. Примерно в двухстах ярдах вправо от позиции второй роты он заметил несколько огромных валунов, окруженных деревьями в осеннем уборе. Земля среди валунов была непригодна для посевов, поэтому поля как бы обтекали этот скалистый островок со всех сторон. Кстати, места среди валунов было слишком мало, чтобы там могла укрыться группа, но вполне достаточно для одного или двоих. Туда-то и направился Скарлетт.
   Ползя через поле, он то и дело натыкался на мертвых пехотинцев. Трупы пробудили в нем какое-то странное чувство: он стал вдруг срывать с них часы, кольца и амулеты. И тут же выбрасывать. Он и сам не понимал, зачем это делает. Он ощущал себя властелином какого-то мифического царства, и трупы были его подданными.
   Через десять минут он уже не был уверен, что движется в нужном направлении. Он немного приподнял голову, чтобы сориентироваться, увидел кроны деревьев и понял, что убежище уже близко. Быстро перебирая локтями и коленями, он торопливо полз вперед.
   Неожиданно Алстер очутился у подножия нескольких высоких сосен. Но вовсе не у островка камней, а на краю лесочка, который готовилась штурмовать его рота: он слишком увлекся мертвецами и потому видел только то, что хотел видеть. А небольшие деревья в действительности оказались высокими соснами, ветки которых сейчас раскачивались у него над головой.
   Он уже собрался ползти обратно в поле, когда заметил примерно в пятнадцати футах от него, чуть левее, пулемет, возле которого, прислонившись спиной к стволу дерева, сидел немецкий солдат. Алстер достал револьвер и замер. Либо немец не видел его, либо был мертв. Дуло пулемета смотрело прямо на Скарлетта.
   И немец слегка шевельнулся. Еле заметно двинулась его правая рука. Он пытался дотянуться до оружия, но не смог – видимо, он испытывал невыносимую боль.
   Скарлетт рванулся вперед и навалился на раненого солдата, стараясь производить как можно меньше шума при этом. Он не давал немцу возможности выстрелить или поднять тревогу. Он не воспользовался своим револьвером, а начал душить врага. Тот пытался что-то сказать, но пальцы Алстера уже смыкались на его шее.
   – Американец! Американец! Я сдаюсь!
   Он отчаянно жестикулировал растопыренными пальцами.
   Скарлетт чуть ослабил хватку и тихо спросил:
   – Что? Что ты хочешь?
   Он дал немцу возможность приподняться – ровно настолько, насколько позволяла его рана. Солдата оставили умирать за пулеметом: пока его рота отступала, тот должен был отражать атаки противника.
   Скарлетт отбросил пулемет в сторону, чтобы раненый не мог до него дотянуться, и, настороженно оглядываясь по сторонам, отполз на несколько ярдов в глубь леса. Повсюду были видны следы поспешного бегства. Противогазы, пустые ранцы, даже пулеметные ленты с патронами. Бросали все, что мешало отступлению.
   Немцы ушли.
   Алстер Скарлетт поднялся на ноги и зашагал к раненому немецкому солдату, он ясно понимал, что надо делать.
   – Американец! Отпусти меня. Разреши уйти домой.
   Лейтенант Скарлетт принял решение. Ситуация была исключительной! Более чем исключительной – идеальной!
   Пройдет час, а может быть, и больше, пока четырнадцатый батальон подойдет к позициям второй роты. Капитан второй роты Дженкинс проявит чудеса героизма, не даст никому передышки. Вперед! Вперед! Вперед!
   Но это же его, Скарлетта, шанс! Может быть, они присвоят ему внеочередное звание и произведут в капитаны. Почему бы и нет? Он станет героем.
   Нет, он к своим не вернется.
   Скарлетт достал револьвер и, когда немец закричал, выстрелил ему в голову. Потом припал к пулемету и начал строчить.
   Вначале назад, в тыл немцам, потом направо, потом налево.
   Треск очередей разносился эхом по лесу, пули впивались в стволы деревьев.
   А затем Скарлетт направил дуло пулемета в сторону своих. Он нажал гашетку и держал ее, переводя ствол с одного фланга на другой. Напугать их до смерти! Может, прикончить нескольких человек.
   Кого это волнует?
   Он обладал смертельной силой.
   Он наслаждался ею.
   Он имел на это полное право.
   Он смеялся.
   Он снял палец с гашетки и выпрямился.
   В нескольких сотнях ярдов западнее он видел холмики земли. Скоро он выберется из всего этого дерьма!
   Внезапно у него возникло ощущение, что за ним следят. Кто-то следит за ним! Он снова достал револьвер и вжался в землю. Послышался какой-то треск.
   Что это – сломанная ветка, упавший камень?!
   Он осторожно пополз в лес.
   Никого.
   Ну конечно, он позволил воображению взять верх над здравым смыслом. Это ветка упала с дерева, по которому прошлась пулеметная очередь.
   Никого.
   Скарлетт настороженно отошел к опушке леса. Он быстро подобрал расплющенную каску мертвого немца и побежал в сторону позиций второй роты.
   Алстер Стюарт не знал, что за ним действительно наблюдают. Наблюдают внимательно. И с удивлением.
   Немецкий офицер – на лбу у него запеклась кровь – стоял за широким стволом сосны, скрытый от глаз американца. Он уже собрался было прикончить янки, но вдруг увидел, что тот перенес огонь на своих собственных солдат. На свои войска.
   Свои собственные войска!
   Он держал американца под прицелом «люгера», но не хотел убивать.
   Пока не хотел.
   Потому что немецкий офицер из всей роты, единственный уцелевший, точно знал, что делает этот американец.
   Это был тот самый редкий, невероятный случай! То, что требовалось!
   Пехотный офицер, умело использовавший ситуацию в своих целях и против своих войск!
   Для него эта битва закончилась, и вдобавок он получит медаль за отвагу.
   Немецкий офицер не упустит этого американца.
   Лейтенант Скарлетт был на полпути к позициям второй роты, когда услышал за спиной шум. Он бросился на землю и, осторожно повернувшись в противоположную сторону, стал вглядываться сквозь колышущуюся высокую траву.
   Никого.
   Действительно ли никого?
   В двадцати футах от него ничком лежал труп. Но трупы были повсюду.
   Этот труп Скарлетт не помнил. Ему запомнились только лица. Он видел только лица. Этого он не помнил.
   А почему он должен был его запомнить?
   Трупы повсюду. Как он мог запомнить этот, не видя лица? Здесь, должно быть, несколько дюжин таких. Он их просто не замечал.
   Он снова позволил разыграться своему воображению!
   Рассветает. Из леса выйдут звери.
   Возможно…
   Он встал в полный рост и пошел к холмикам земли в расположение второй роты.
   – Скарлетт! Бог мой, это вы? – воскликнул капитан, лежавший в окопе передовой линии. – Вам повезло, что мы не стреляли. В перестрелке погибли Фернальд и Отис! Мы не открывали огонь, потому что вы находились там!
   Алстер помнил Фернальда и Отиса.
   Невелика потеря!
   Он бросил немецкую каску на землю:
   – А теперь слушайте меня. Одну группу я ликвидировал, но остались еще две. Я знаю, где они располагаются, и могу подавить их. Но вы останетесь здесь! В окопах! Через десять минут после моего ухода открывайте огонь по левому флангу!
   – Куда вы собираетесь? – испуганно спросил капитан.
   – Туда, где я могу принести хоть какую-то пользу! Дайте мне десять минут, а потом открывайте огонь. Не прекращайте стрельбу по крайней мере три или четыре минуты, но, ради бога, стреляйте по левому флангу! Смотрите не прикончите меня. Мне необходим отвлекающий маневр.
   Он внезапно замолчал и, прежде чем капитан успел вымолвить слово, вновь направился в поле.
   Оказавшись в высокой траве, Скарлетт пополз от одного трупа к другому, снимая с безжизненных голов каски. Собрав пять касок, он залег и стал ждать стрельбы.
   Капитан сделал свое дело. Как тогда, перед началом сражения при Шато-Тьерри. Через четыре минуты огонь прекратился.
   Скарлетт встал и побежал в расположение роты. Когда он появился, размахивая над головой касками, солдаты разразились приветственными возгласами. Даже капитан, чья обида и злость растворились в восхищении, присоединился к солдатам.
   – Черт бы вас побрал, Скарлетт! Это самый смелый поступок, какой я видел на войне!
   – Ну, это уж слишком, – возразил Скарлетт с невиданной до того скромностью. – Мы расчистили центр и левый фланг, но справа еще осталась парочка фрицев. Пойду выкурю их.
   – Вам незачем идти туда. Пусть удирают. Вы сделали более чем достаточно.
   Капитан Дженкинс изменил свое мнение об Алстере Скарлетте.
   – Если вы не возражаете, сэр, мне кажется, я должен пойти.
   – Что вы имеете в виду?
   – Мой брат… его звали Ролли. Фрицы убили его восемь месяцев назад. Позвольте мне прикончить их, и вы овладеете плацдармом.
   Алстер Скарлетт скрылся в поле.
   Он точно знал, что делает.
   Несколько минут спустя американский лейтенант подполз к скале, окруженной валунами и кустарником. Он ждал, когда вторая рота предпримет штурм соснового лесочка. Он прислонился к шершавому камню и посмотрел в небо.
   И в этот момент началось.
   Солдаты подбадривали себя громкими криками: вдруг попадутся отступающие враги? Раздались беспорядочные выстрелы: кое у кого дрогнули на спусковом крючке пальцы. Когда рота достигла леса, началась стрельба залпами.
   Они палят в покойников, думал Алстер Скарлетт.
   А он был сейчас в полной безопасности.
   Для него война закончилась.
   – Стой на месте! – произнес голос с сильнейшим немецким акцентом. – Не шевелись!
   Скарлетт потянулся к пистолету, но голос, раздавшийся сверху, был весьма выразительным. Дотронься он до пистолета – и тут же будет убит.
   – Вы говорите по-английски? – Это было единственное, что пришло на ум лейтенанту Скарлетту.
   – Сравнительно неплохо. Не двигайся! Мой пистолет нацелен тебе в голову… В то же самое место, в которое ты послал пулю капралу Крюгеру.
   Алстер Скарлетт замер.
   Значит, там действительно кто-то был! И он его слышал!.. Труп в поле!
   Но почему немец не убил его?
   – Я делал то, что должен был делать. – И вновь это было единственное, что в данную минуту мог придумать Скарлетт.
   – Не сомневаюсь. Как не сомневаюсь и в том, что у тебя не было выбора, кроме как открыть огонь по своим войскам… У тебя очень странное представление о своем предназначении в этой войне, не находишь?
   Скарлетт начинал понимать.
   – Эта война закончилась.
   – Я окончил высшее военное заведение в Берлине и имею ученую степень по специальности «военная стратегия», так что прекрасно отдаю себе отчет в том, что наше поражение неизбежно… После прорыва линии близ Мезьера у Людендорфа не останется выбора.
   – Тогда зачем убивать меня?
   Немецкий офицер вышел из-за большого валуна и остановился перед Алстером Скарлеттом. Его пистолет по-прежнему был нацелен американцу в голову. Скарлетт увидел молодого широкоплечего человека и сразу же сообразил, что они похожи. Немец был высокого роста, как Скарлетт, такой же самоуверенный и с такими же, как у него, ярко-голубыми глазами.
   – Ради бога, мы же можем выбраться из этого ада! Зачем губить жизнь нас обоих или даже одного из нас?.. Я могу помочь, вы понимаете?
   – Действительно можешь?
   Скарлетт взглянул на человека, в чьей власти теперь оказался. Он знал, что не должен молить о пощаде, не должен выказывать слабость. Он должен оставаться спокойным и не терять присутствия духа.
   – Слушайте меня… Если вас возьмут в плен, вы окажетесь в лагере вместе с тысячами других. Это в том случае, если вас не расстреляют. Очутись я на вашем месте, я бы не стал полагаться на какие бы то ни было офицерские привилегии. Пройдут недели, месяцы, может быть, год или даже больше, прежде чем займутся вашим делом! Прежде чем вас освободят!
   – И вы в состоянии что-то сделать?
   – Да, черт возьми, могу!
   – А чего ради вы станете стараться?
   – Я хочу выбраться из этого!.. И вы хотите того же!.. Если бы вы этого не хотели, я бы уже был покойником… Мы нужны друг другу.
   – Что вы предлагаете?
   – Вы – мой пленник.
   – Вы что думаете, я спятил?
   – Оставьте себе свой пистолет! Возьмите из моего все патроны… Если кто-то нам встретится – я веду вас на допрос в тыл. Потом мы достанем вам одежду… Если доберемся до Парижа, я дам вам денег.
   – Каким образом?
   Алстер Скарлетт самоуверенно усмехнулся. То была усмешка богача.
   – Это мое дело… У вас есть иной выбор? Убейте меня – и вы уже пленник. А может, и покойник. И у вас не так много времени…
   – Встать! Руки на скалу!
   Скарлетт подчинился. Немецкий офицер вынул из кобуры его револьвер и вытряхнул из него патроны.
   – Повернись!
   – Меньше чем через час сюда придут остальные. Мы были в авангарде, но не очень-то оторвались.
   Немецкий офицер взмахнул рукой, в которой держал пистолет:
   – В полутора километрах отсюда есть несколько крестьянских домов. Пошевеливайся!
   Левой рукой он бросил Скарлетту его револьвер без патронов.
   Они быстро пошли через поле.
   На севере артиллерия начала свой утренний обстрел. Сквозь облака прорвалось солнце и разогнало туман.
   Примерно в миле на юго-запад виднелось несколько домов. Амбар и два небольших каменных строения. Чтобы добраться до поросшего густой травой луга, надо было пересечь широкую пыльную дорогу. Пастбище было обнесено забором, правда, сейчас скота не было и в помине. Из трубы самого большого дома струился дымок.
   Кто-то развел огонь, а это означало, что кто-то готовит пищу и наслаждается теплом. У кого-то еще оставались припасы.
   – Может, зайдем в эту лачугу? – предложил Алстер.
   – Нет! Здесь скоро пройдут ваши войска.
   – Да ради бога, нам надо найти вам одежду! Неужели это не понятно?
   Немец щелкнул предохранителем своего «люгера», поставив его на боевой взвод:
   – Вы непоследовательны. Мне казалось, вы предлагаете провести меня в тыл – в глубокий тыл – через ваши линии. Якобы для допроса… Проще было бы убить вас прямо сейчас.
   – Нам обязательно надо раздобыть одежду! Вы только представьте: я один конвоирую немецкого офицера! Да первый же встречный капитан сразу сообразит, как можно этим воспользоваться! Или же какой-нибудь майор, или полковник, мечтающий выбраться с фронта… Такое уже бывало. Мне просто прикажут передать вас им с рук на руки, и все на этом закончится… А будь вы в штатском, мне будет намного проще. Сейчас всюду царит неразбериха!
   Немецкий офицер медленно взвел курок и в упор посмотрел на лейтенанта.
   – Вы что, действительно хотите, чтобы для вас война закончилась?
   В каменном доме был лишь старик – глухой, бестолковый, напуганный визитом странной пары. Американский лейтенант держал в руке незаряженный пистолет и делал вид, будто конвоирует немца. Он приказал старику принести еды и найти одежду – любую одежду для его «пленника».
   Поскольку Скарлетт едва говорил по-французски, он повернулся к немцу:
   – Почему бы вам не сказать ему, что мы оба немцы? Что мы в ловушке, пытаемся прорваться сквозь линии заграждения! Любому французу известно, что немцы бегут по всему фронту.
   Немецкий офицер улыбнулся:
   – Я уже сказал. Но он перепугался еще больше… Между прочим, он сказал, что так сразу и подумал. А знаете почему?
   – Почему?
   – Он сказал, что от нас за версту воняет бошами.
   Старик, возившийся у открытой двери, вдруг выбежал наружу и на подгибающихся ногах затрусил в поле.
   – Боже праведный! Остановите его! Остановите его, черт возьми! – завопил Скарлетт.
   Немецкий офицер уже держал свой пистолет в руке.
   – Не волнуйтесь! Нам так или иначе пришлось бы его убрать. Он помог нам принять решение.
   Прозвучали два выстрела.
   Старик упал, молодые противники посмотрели друг на друга.
   – Как мне называть вас? – спросил Скарлетт.
   – Моим настоящим именем… Штрассер. Грегор Штрассер.
* * *
   Оба офицера без труда прошли через оборонительные рубежи союзников. Бросок американской армии из Ренвилля был стремительным и неотвратимым. Но он окончательно нарушил связь между войсками и командованием. По крайней мере, так казалось Алстеру Скарлетту и Грегору Штрассеру.
   В Реймсе парочка натолкнулась на горстку грязных, измученных и голодных солдат – это было все, что осталось от семнадцатого корпуса французов.
   В Реймсе не возникло никаких проблем: в ответ на все вопросы французы лишь пожимали плечами.
   Они двинулись на запад, в направлении Билль-Коттерье. Дороги на Эпернэ и Мо были забиты прибывающим подкреплением и обозами с продовольствием.
   Пусть другие болваны ложатся под пули, думал Скарлетт.
   Ночью они вошли в предместья Билль-Коттерье и, сокращая путь, направились через поле к небольшой роще.
   – Отдохнем здесь несколько часов, – сказал Штрассер. – И не пытайся сбежать. Я не собираюсь спать.
   – Ты спятил, приятель! Ты нужен мне не меньше, чем я тебе!.. Одинокий американец, болтающийся в сорока милях от своей роты, а рота, между прочим, на фронте! Думай головой!
   – Ты говоришь очень убедительно, но я не такой идиот, как наши одряхлевшие имперские генералы. Я не пропускаю мимо ушей пустые, пусть даже убедительные аргументы. Я слежу за своими флангами.
   – Устраивайся. От Коттерье до Парижа добрых шестьдесят миль, и еще неизвестно, во что мы можем влипнуть. Надо поспать… Лучше, если мы будем делать это по очереди.
   – Так точно! – презрительно рассмеялся Штрассер. – Ты говоришь, как еврейский банкир из Берлина: «Ты делай то, а мы сделаем это. И не спорь, пожалуйста». Спасибо за совет, американец, нет. Я не буду спать.
   – Как скажешь, – пожал плечами Скарлетт. – Теперь я начинаю понимать, почему вы, ребята, проиграли войну.
   Скарлетт повернулся на бок:
   – Вы упорствуете из упрямства.
   Несколько минут они молчали. Наконец Штрассер тихо проговорил:
   – Мы не проиграли войну. Нас предали.
   – Ну конечно! Патроны были холостые, а ваша артиллерия стреляла по своим. Я уже сплю.
   Немецкий офицер продолжал спокойно, словно размышляя вслух:
   – Во многих патронах не оказалось пороха. Многие винтовки и пулеметы оказались непригодными к использованию…
   По дороге из Билль-Коттерье проехали несколько грузовиков, за ними тянулись повозки, запряженные лошадьми. Фары машин исполняли причудливый танец – вверх-вниз, вверх-вниз. В лесу завыл какой-то зверь, издали доносились крики солдат-караульных.
   Опять эти глупые бараны, думал Алстер Стюарт.
   – Эй, Штрассер, что происходит? – Скарлетт повернулся к коллеге-дезертиру.
   – Что? – Штрассер клевал носом и за это злился на себя. – Ты что-то сказал?
   – Просто хотел, чтобы ты знал: я запросто мог бы сейчас тебя оглушить и уйти… Я спросил, что происходит. Я имею в виду, что будет с вами?.. Я знаю, что ждет нас. Надо полагать, парады. А вас?
   – Никаких парадов. Никаких празднеств… Слезы. Взаимные упреки. Пьянство… Многих казнят. Это можно сказать наверняка.
   – Кого? Кого казнят?
   – Среди нас есть предатели. Их найдут и уничтожат без всякой жалости.
   – Вы безумцы! Я и раньше говорил, что вы безумцы, а сейчас знаю точно!
   – А как, по-вашему, нам надо поступить? Вы еще не заражены. Но все впереди!.. Большевики у наших границ, уже идет инфильтрация. Они сожрут нас изнутри, мы начнем гнить. И евреи! Евреи в Берлине наживут на этой войне миллионы. Поганые еврейские спекулянты! Сегодня семиты продают нас, завтра наступит ваша очередь. Евреи, большевики, вонючие маленькие человечки! Мы все – их жертвы и не понимаем этого. Мы сражаемся друг против друга, вместо того чтобы объединиться и ударить по ним!
   Алстер Стюарт сплюнул… Сына Скарлатти не интересовали проблемы быдла. И быдло его не интересовало.
   И тем не менее он был обеспокоен.
   Штрассер не быдло. Высокомерный германский офицер ненавидел заурядных людишек так же, как и он сам.
   – Ну и что вы станете делать, когда расправитесь с этими людьми? Будете изображать из себя владык гор?
   – Многих гор… Очень многих гор.
   Скарлетт отодвинулся от немецкого офицера. Но не закрыл глаза.
   – Очень многих гор…
   Алстер Скарлетт никогда не помышлял о власти.
   Скарлатти сколачивали миллион за миллионом, но Скарлатти не обладали властью. Тем более сыновья Скарлатти. Они никогда не будут править… Элизабет ясно дала это понять.
   – Штрассер?
   – Да?
   – Кто эти люди? Твои люди…
   – Преданные, могущественные. Их имена нельзя произносить вслух… Они восстанут из пепла поражения и объединят элиту Европы.
   Скарлетт повернулся на спину и взглянул на небо. Сквозь низкие серые облака сверкали звезды. Яркие точки на черно-сером фоне.
   – Штрассер?
   – Что?
   – Куда ты пойдешь? Я имею в виду, когда все кончится.
   – В Гайденхайм. Там живет моя семья.
   – Где это?
   – Между Мюнхеном и Штутгартом. – Немецкий офицер смотрел на странного рослого американского дезертира. Дезертира, убийцу, помощника и сообщника своего врага.
   – Завтра ночью мы будем в Париже. Я дам тебе денег. Они хранятся в Аржане у одного надежного человека.
   – Спасибо.
   Алстер Скарлетт сменил положение. Прямо перед глазами у него была чудесно пахнущая земля.
   – Значит… Штрассер, Гайденхайм. И это все?
   – Это все.
   – Придумай мне имя, Штрассер.
   – Что ты имеешь в виду? Придумать тебе имя?
   – Именно это. Имя, которым я назовусь, когда у меня появится возможность вступить с тобой в контакт.
   Штрассер на мгновение задумался:
   – Что ж, очень хорошо, американец. Давай подберем тебе имя, которое тебе трудно будет забыть. Крюгер.
   – Кто?
   – Крюгер – капрал Генрих Крюгер, которому ты выстрелил в голову под Мез-Аргонном.
* * *
   10 ноября в три часа пополудни вступил в силу приказ о прекращении огня.
   Алстер Стюарт Скарлетт купил мотоцикл и отправился в обратный путь, во вторую роту четырнадцатого батальона.
   Он прибыл в месторасположение батальона и стал разыскивать свою роту. Это оказалось непросто. Лагерь был набит пьяными солдатами всевозможных родов войск. На следующий день после объявления перемирия армию поразил массовый алкоголизм.
   За исключением второй роты.
   Во второй роте проходила церковная служба. Поминовение павшего в бою товарища.
   Лейтенанта американских экспедиционных сил Алстера Стюарта Скарлетта.
   Скарлетт с интересом наблюдал службу.
   Капитан Дженкинс сдавленным голосом прочитал прекрасный заупокойный псалом и повел своих подчиненных на молитву.
   – Отче наш на небесах… – Некоторые солдаты плакали в голос.
   Жалко портить такое зрелище, подумал Скарлетт.
* * *
   В его наградном листе, в частности, говорилось:
   «…уничтожив в одиночку три пулеметные точки противника, он установил месторасположение четвертой, которую также уничтожил и тем самым спас жизнь многих солдат союзников. Он не вернулся с этой операции и был сочтен погибшим. Однако до самого приказа о прекращении огня девиз второго лейтенанта Скарлетта был боевым кличем второй роты. „За старину Ролли!“ – эти слова вселяли ужас в сердца врагов. Милостью Божьей второй лейтенант Скарлетт присоединился к своим боевым товарищам на следующий день после объявления перемирия. Изможденный и ослабевший, он вернулся к славе. Согласно приказу президента, он награждается…»

Глава 5

   Уже в Нью-Йорке Алстер Скарлетт обнаружил, что статус военного героя позволяет ему делать все, что угодно. Теперь для него не существовало никаких ограничений – даже таких, например, как пунктуальность и элементарная вежливость. Еще бы: он прошел самое трудное испытание, какому только может подвергнуться мужчина, – не спасовал перед смертельной опасностью. По правде говоря, это испытание выдержали тысячи, но лишь немногие из них были официально признаны героями, а уж такими деньгами владел только он один. Элизабет, потрясенная военными подвигами сына, предоставила в его распоряжение все, что можно было купить за деньги. Даже Чанселлор Дрю изменил свое отношение к младшему брату: теперь именно Алстер считался главным в семье.
   Таким вступил в двадцатые годы нашего века Алстер Стюарт Скарлетт.
   Его привечали все – от тех, кто составлял сливки светского общества, до тех, кто говорил от имени народа. Сам он не мог привнести в жизнь общества ни мудрости, ни понимания, но все же вносил свою лепту, весьма специфическую: на нем сфокусировались симпатии общества. Его требования к жизни были совершенно непомерными, но таковы были и времена. Он желал только одного: радостей и наслаждений и чтобы никаких забот, и огорчений, и неприятностей.
   Но у Генриха Крюгера был свой счет.
   Письма от Штрассера приходили дважды в год на абонированный Алстером почтовый ящик в Манхэттене.

   «Апрель 1920 г.
   Мой дорогой Крюгер!
   Наконец-то наша организация получила официальный статус: мы дали ей новое название, вдохнув новую жизнь в утратившую свою силу Рабочую партию. Теперь мы называемся Национал-социалистическая рабочая партия Германии, – но, дорогой мой Крюгер, не принимайте это название всерьез. Это отличный ход – такое название привлечет на нашу сторону многих. Версальский договор оказался пагубным для Германии. Но это хорошо. Хорошо для нас. Люди злы. Они злы не только на победителей, но и на наших внутренних врагов».

   «Июнь 1921 г.
   Дорогой Штрассер!
   Вы получили Версальский договор, мы – закон Волстеда,[2] что тоже приятно… Каждый получает кусок пирога, и я не намерен кому-либо уступить свою, так сказать, долю! Все мечутся в поисках добычи, все ищут нужных людей. Скоро и я стану «нужным человеком». Но в деньгах я не заинтересован – к черту деньги! Это для быдла! Мне нужно иное. Нечто более важное…»

   «Январь 1922 г.
   Мой дорогой Крюгер!
   Все идет так медленно, ужасно медленно, в то время как должно быть совсем наоборот. А тут еще инфляция! Депрессии становятся просто невыносимыми. Деньги обесцениваются прямо на глазах. Адольф Гитлер возложил обязанности председателя партии на Людендорфа. Помните, я говорил вам, что не имею права упоминать некоторые имена? Одним из них было имя Людендорфа. Гитлеру я не доверяю. Он ведет себя как-то несолидно».

   «Октябрь 1922 г.
   Дорогой Штрассер!
   Лето было чудесным, осень и зима обещают стать еще лучше. «Сухой закон» скроен словно по нашему заказу! С ума сойти! Теперь проще простого приманить кого угодно деньгами. Сунешь немного – я и ты в деле… И в каком деле! Моя организация растет. И структура ее великолепна – вам бы точно понравилось!»

   «Июль 1923 г.
   Мой дорогой Крюгер!
   Здесь многое меня беспокоит. Кстати, я уезжаю на север, и вы можете писать мне по адресу, который я сообщаю ниже. Гитлер – глупец. Он мог бы использовать события в Руре для объединения всей Баварии – я имею в виду политически. Люди готовы. Они жаждут порядка, они устали от хаоса. Вместо этого Гитлер мечется из стороны в сторону и по-прежнему носится со старым дураком Людендорфом. Он явно ничего не соображает, я в этом уверен. Боюсь, что нам двоим в партии тесно. Зато на севере наметился подъем. Майор Бухрюкер формирует «Черный рейхсвер», военизированную группировку, которая солидаризируется с нами. С Бухрюкером я встречусь в ближайшее время. Посмотрим».

   «Сентябрь 1923 г.
   Дорогой Штрассер!
   Минул год, отличный год! Забавно: можно ненавидеть в своем прошлом какой-то эпизод, но потом, оказывается, этот эпизод превращается в главное твое достояние. У меня есть такое достояние. Я веду двойную жизнь, и жизни мои никак не пересекаются. Это потрясающе! Мне самому это доставляет огромное удовольствие – вот так управлять двумя своими жизнями. Надеюсь, вы должны радоваться тому, что не убили тогда во Франции своего друга Крюгера».

   «Декабрь 1923 г.
   Мой дорогой Крюгер!
   Срочно уезжаю на юг. То, что произошло в Мюнхене, ужасно! Я ведь предупреждал: не надо путча! Всего можно добиться политическими методами. Но они не послушали. Несмотря на помощь наших «друзей», Гитлеру грозит длительное тюремное заключение. Бог знает, что случится с бедным стариком Людендорфом. Фон Сект разогнал «Черный рейхсвер». Почему? Мы ведь все стремимся к одному. Депрессия ввергла страну в катастрофу. Ну почему люди, имеющие в конечном счете общие цели, сражаются друг с другом? Представляю, как рады нашим столкновениям жиды и коммунисты! Страна сошла с ума».
   «Апрель 1924 г.
   Дорогой Штрассер!
   Недавно я столкнулся с первой реальной трудностью, но сейчас уже все под контролем. Помните, Штрассер? Контроль – вот что главное… Проблема проста: слишком многие хотят одного и того же. Все хотят стать большими шишками! А в то, что места хватит для всех, никто не верит. Это очень похоже на то, о чем писали вы: сражаются между собою те, кто не должен бы сражаться. Тем не менее я уже почти завершил задуманное. Скоро в моем списке будут тысячи! Тысячи! И мы сможем осуществить то, о чем мечтали».

   «Январь 1925 г.
   Мой дорогой Крюгер!
   Это мое последнее письмо. Пишу из Цюриха. После того как герра Гитлера выпустили из тюрьмы, он вновь захватил лидерство в партии, и, я должен признать, расхождения между ним и мною слишком глубокие. Возможно, все разрешится в нашу пользу – у меня хватает сторонников. Хватало, по крайней мере. Мы находимся под пристальным наблюдением. Веймар боится нас – и правильно делает. Я уверен, что мою переписку просматривают, мои телефонные разговоры прослушивают, все мои действия тщательно изучаются. Шансов у меня нет. Сейчас. Но время идет, и скоро настанет наш час. Составлен общий план, и я взял на себя смелость рекомендовать привлечь к его осуществлению Генриха Крюгера. Это замечательный, фантастический план. Вам следует связаться с маркизом Жаком Луи Бертольдом из лондонской фирмы «Бертольд и сыновья». Сделать это следует ближе к середине апреля. Для него, как и для меня, ваше имя – Генрих Крюгер».
   В городе Вашингтоне, на Кей-стрит, в кабинете, окна которого выходили на улицу, сидел за письменным столом некий седовласый человек. Ему было шестьдесят три года, и звали его Бенджамин Рейнольдс. Через два года ему предстояло уйти в отставку, а пока он отвечал за деятельность одного из агентств при министерстве внутренних дел. Официально это агентство называлось «Агентством по исследованиям рынка и деловой активности», на самом же деле его именовали «Группа 20». Правда, это название было известно не более чем пяти сотням человек.
   Агентство называлось так потому, что в нем работали двадцать высококвалифицированных следователей, отлично знавших бухгалтерское дело. Министерство внутренних дел отряжало этих сотрудников для расследования различных щекотливых ситуаций, например, когда какой-то политик очень уж настаивал на выделении денег из федерального бюджета для поддержки какого-то промышленника или группы промышленников, которые, в свою очередь, поддерживали или обещали поддержать данного политика на выборах.
   После вступления Америки в войну американские промышленники день и ночь работали над военными заказами, у двадцати следователей работы тоже было по горло. Их ведь было всего двадцать, а промышленников, жаждущих при помощи дружественных политиков получить эти выгодные заказы, было по всей стране хоть пруд пруди. Однако штат агентства решили не увеличивать, а направлять сотрудников на контроль лишь наиболее крупных – а потому наиболее чреватых скандалами – заказов. Но и таких хватало.
   После войны пошли разговоры о ликвидации «Группы 20». Но оказалось, что талант и знания следователей необходимы и в мирное время. Сферой их деятельности стали высокопоставленные федеральные служащие, которые жаждали как можно глубже запустить руку в федеральный карман. Но иногда «Группа 20» выполняла и некоторые специальные задания других отделов министерства или других министерств.
   На этот раз «Группу 20» смутило явное нежелание министерства финансов предоставить материалы, касающиеся финансового положения корпорации «Скарлатти».
   – Но почему, Гловер? – спросил седовласый человек. – Это главный вопрос – почему? Они что, боятся, что мы найдем какие-то нарушения и сможем их доказать?
   – А почему вообще преступают закон? – ответил вопросом на вопрос Гловер, человек, лет на десять моложе Рейнольдса. – Ради прибылей. «Сухой закон» дает массу возможностей для извлечения сверхприбылей.
   – Нет! Черт побери, такого быть не может! – Рейнольдс швырнул на стол свою трубку. – Вы ошибаетесь! Денег у этих Скарлатти столько, сколько вам и за сто жизней не заработать! Это все равно что сказать, будто Меллоны собираются открыть в Филадельфии букмекерскую контору. Полнейшая чепуха… Хотите выпить?
   Рабочий день уже закончился; в конторе оставались только Бен Рейнольдс и человек по имени Гловер.
   – Вы меня шокируете, Бен, – ухмыльнулся Гловер.
   – Ну и черт с вами. Мне больше останется.
   – Только чтобы вы не спились… Хорошая штучка?
   – Как уверял продавец, «доброе старое виски прямо из доброй старой Англии» доставлено морем. – Рейнольдс достал из верхнего ящика стола фляжку в кожаном футляре, взял с подноса два стакана для воды и щедро наполнил их.
   – Ладно, Бен, но если исключить вопрос прибыли, то тогда что, черт побери, остается?
   – Понятия не имею!
   – Ну и что ты намерен предпринять? Сдается мне, никто больше не желает в это вникать.
   – Никто не хочет лезть в такие дела… О, они в клочья разорвут любого мистера Смита или мистера Джонса, они вытряхнут мозги из какого-нибудь бедного придурка из Ист-Оранджа, штат Нью-Джерси, только потому, что он, видите ли, соорудил слишком шикарный подвал! Но «Скарлатти» трогать не смей.
   – Бен, вы меня простите, но я что-то не понимаю…
   – Да это же «Скарлатти индастриз». А у них полно дружков на Капитолийском холме. Вы же знаете: министерство финансов тоже нуждается в финансах. Вот оно их и получает – от «Скарлатти индастриз».
   – И что вы намерены делать?
   – Я собираюсь выяснить, с чего это слон решил попить из птичьей ванночки.
   – Как?
   – Нашлю на них Кэнфилда. Он сам, сукин сын, пил, бывало, из птичьей ванночки.
   – Перестаньте, Бен. Он хороший парень. – Гловеру не понравилась эта инвектива Рейнольдса. Он любил Мэтью Кэнфилда – способный парень, все схватывает на лету. Если б у него были деньги завершить образование, из этого молодого человека получился бы большой толк. Откровенно говоря, он даже слишком хорош для государственной службы – куда лучше любого из них. Лучше его самого, Гловера. Но лучше Рейнольдса вряд ли можно сыскать человека.
   Рейнольдс глянул на своего помощника. Похоже, он понял, о чем тот думает.
   – Да, он неплохой парень… Сейчас он в Чикаго. Вызовите его. Разыскать его наверняка будет нетрудно.
   – У меня есть его тамошние координаты.
   – Тогда велите ему завтра вечером быть здесь.

Глава 6

   Следователь Мэтью Кэнфилд лежал в купе пульмановского вагона и курил свою предпоследнюю тонкую сигару. В вагоне-ресторане поезда Чикаго – Нью-Йорк тонких сигар не оказалось, и потому каждая затяжка казалась ему драгоценной: он с ужасом смотрел, как растет столбик пепла.
   Он прибудет в Нью-Йорк рано утром, пересядет на другой поезд и появится в конторе задолго до вечера; это должно произвести на Рейнольдса благоприятное впечатление. Рейнольдс убедится, что он, Кэнфилд, способен оперативно решить пусть даже такую скромную задачу, как раньше назначенного срока добраться из Чикаго. Конечно, последнее задание было легким. Он завершил его еще несколько дней назад и все оставшееся время жил в Чикаго на правах гостя того самого сенатора, чью деятельность его послали расследовать: сенатор обвинялся в том, что выплачивал деньги из госбюджета подставным лицам, а денежки забирал себе.
   Интересно, почему его отзывают в Вашингтон? Он вообще с опаской относился к подобным вещам. Возможно, в глубине души он каждый раз был уверен, что вызывают его не для того, чтобы дать какое-то новое задание, а чтобы заняться им самим. Что, если «Группа 20» начнет расследовать его собственную деятельность?
   И найдет улики.
   Непохоже. Вряд ли им это удастся. Мэтью Кэнфилд был профессионалом – правда, он и сам понимал, что есть специалисты куда крупнее. Но все-таки он тоже профессионал. И у него не было никаких угрызений совести, он заслужил те ничтожные деньги, которые ему удавалось выжать.
   И почему бы нет? Он ведь не зарывался, много не брал. Они с матерью заслужили хоть что-то. В конце концов, это федеральный суд вынес приговор: «Ненамеренное банкротство». И это федеральное правительство не пожелало выслушать объяснений: их интересовал лишь сам факт – отец больше не может платить кредиторам.
   Человек работал четверть века, кормил семью, послал сына в университет – и вот все мечты, все надежды развеялись прахом. Достаточно было всего лишь одного удара деревянным молоточком по маленькой мраморной плите. Суд! Государство! Чушь собачья…
* * *
   – Вы получаете новое задание, Кэнфилд. Это задание не сложное.
   – Отлично, мистер Рейнольдс. Всегда готов.
   – Да. Я знаю, что вы всегда готовы… Через три дня вы должны быть у тридцать седьмого причала нью-йоркской гавани. Таможенные нарушения. Я постараюсь обеспечить вам максимальную информацию и прикрытие.
   Но, конечно, Бенджамин Рейнольдс не собирался давать Мэтью Кэнфилду всю возможную информацию. Он хотел, чтобы Мэтью Кэнфилд сам восполнил пробелы, которые он, Рейнольдс, намеренно оставил. Они знали лишь одно: операции, которые проворачивал «крестный отец» Скарлатти, осуществлялись через причалы Вестсайда. Главное было засечь его там. Убедиться своими глазами. И сделать это незаметно.
   Если кто и мог справиться с подобной задачей, то только человек с безупречной репутацией типа Мэтью Кэнфилда, не замешанный в коррупции и взятках.
   Он это и сделал.
   В ночную смену 3 января 1925 года.
* * *
   Мэтью Кэнфилд, на этот раз таможенный инспектор, проверил декларацию парохода «Генуя-Стелла» и махнул бригадиру грузчиков: «Можно!» Можно разгружать первый трюм, тюки шерсти с острова Комо.
   Вот тогда это и случилось.
   С крана сорвались два тюка. Они упали на причал, и из-под слоев шерсти потекла жидкость, имеющая характерный запах чистого спирта.
   Все на причале замерло. Несколько человек рысью помчались к телефонным будкам, вокруг упавших тюков тут же выросла толпа очень крепких мужчин, вооруженных крючьями.
   Все они промышляли контрабандой и были готовы стоять насмерть, защищая свои интересы.
   Кэнфилд взлетел в стеклянную будку над причалом и внимательно наблюдал за разъяренной толпой. Между теми, кто стоял на причале, и командой на борту «Генуи-Стеллы» началась яростная перебранка. Пятнадцать минут оппоненты вовсю орали друг на друга, сопровождая вопли непристойными жестами. Но к оружию не прибегали: все они чего-то ждали.
   Кэнфилд понял, что таможенники тоже не собираются принимать соответствующие меры.
   – Бога ради! Кто-нибудь, вызовите полицию!
   Четверо таможенников продолжали хранить молчание.
   – Вы что, не слышите? Вызовите полицию!
   И вновь ответом было молчание. Наконец один из них заговорил. Он стоял рядом с Кэнфилдом и смотрел вниз, на армию головорезов.
   – Никто не связывается с полицией, молодой человек. Иначе в доках можно уже не появляться.
   – Да и не только в доках, – добавил второй таможенник. Он спокойно сидел за столом и читал газету.
   – Но почему? Там же сейчас может начаться смертоубийство!
   – Они сами разберутся между собой, – сказал старший. – Из какого порта тебя перевели?.. С озера Эри?.. Тогда у вас там действовали другие правила. Другой флот – другие традиции.
   – Но и там было полно такого дерьма!
   Третий таможенник внимательно посмотрел на Кэнфилда.
   – Слушай, сосунок, не лезь не в свое дело. Понял?
   – О чем это вы говорите? Черт побери, о чем это вы говорите?
   – Иди сюда, сосунок. – Третий таможенник, такой тощий, что форма болталась на нем, как на вешалке, взял Кэнфилда за локоть и отвел в угол. Остальные делали вид, что их все это не касается, но на самом деле исподтишка неотрывно следили за ними – было ясно, что они обеспокоены происходящим.
   – У тебя есть жена, дети? – спросил тощий.
   – Нет… А что?
   – А у нас есть, вот что! – Тощий сунул руку в карман и достал несколько банкнотов. – На. Здесь шестьдесят долларов… Только не раскачивай лодку, ясно?.. Полицейских звать ни к чему… А если и позовешь, то они сначала на тебя накинутся.
   – Господи! Шестьдесят долларов!
   – Ага. Двухнедельная зарплата, сынок. Повеселись сегодня.
   – О’кей… О’кей, я согласен.
   – Вот они, Джесси, – произнес старший таможенник, обращаясь к тощему.
   – Пошли, сосунок. Смотри и учись. – Тощий подвел Кэнфилда к окну.
   Со стороны ворот приближались два больших автомобиля. Из первого вылезли несколько человек в темных пальто и направились к докерам, окружившим поврежденные тюки.
   – Что они делают?
   – Это обезьяны, сынок, – сказал тощий Джесси. – Охранники.
   – Охранники? Чего?
   – Ха! – хохотнул тот таможенник, который упорно читал газету.
   – Не чего, а кого.
   Люди в темных пальто, числом пять, начали отзывать в сторону бригадиров и о чем-то тихонько с ними толковать. Ну прямо воркуют, подумал Кэнфилд. Люди в темных пальто похлопывали бригадиров по спине, успокаивали их – словно зверей в зоопарке. Двое из пятерых отделились и пошли по сходням на корабль. Некто в широкополой белой шляпе – явно старший среди троих оставшихся на пристани – глянул на стоявший сзади автомобиль, потом вверх, на стеклянную будку. Кивнул и направился к лестнице. Тощий Джесси сказал:
   – Оставайтесь на местах. Я сам разберусь.
   Он открыл дверь, вышел на металлическую площадку. Кэнфилд видел, что Джесси о чем-то разговаривает с человеком в белой шляпе. Человек в белой шляпе улыбался, явно шутил и наслаждался своими шутками, но взгляд у него был настороженный. Серьезный взгляд. А потом он из-за чего-то рассердился, резко что-то произнес, и оба вошли в будку.
   Они смотрели на Мэтью Кэнфилда. Джесси сказал:
   – Ты, Кэннон. Митч Кэннон, иди сюда. Всегда следует использовать имя, инициалы которого сходны с твоими собственными, – мало ли кому взбредет в голову послать тебе рождественский подарок!
   Кэнфилд вышел на площадку, а человек в белой шляпе спустился на причал.
   – Иди и подпиши бумаги, что обыск произведен.
   – Черта с два!
   – Я сказал: иди и подпиши бумаги! Они хотят убедиться, что ты в порядке. – Джесси улыбнулся. – Здесь большие боссы… Так что получишь еще прибыток. Не забудь: мне пятьдесят процентов, понял?
   – Да, – неохотно согласился Кэнфилд. – Понимаю. – И он пошел вниз, к человеку в белой шляпе.
   – Ты здесь новенький?
   – Да.
   – А откуда тебя перевели?
   – С озера Эри. Там, правда, тоже работы хватало.
   – И что за работа?
   – Там все из Канады шло… Канадцы тоже делают виски.
   – Мы ввозим шерсть! Шерсть с острова Комо!
   – Вижу, вижу, приятель. Канадцы тоже ввозили. Зерно. Шерсть. Такую же. – И Кэнфилд подмигнул в сторону тюков. – Удобно, да? Мягкая упаковка.
   – Слушай, парень. Умники нам здесь не нужны.
   – О’кей! Я же и говорю про шерсть.
   – Иди к диспетчеру и подпиши накладные…
   В сопровождении одного из гангстеров – здоровенного детины – Кэнфилд отправился в контору диспетчера. Детина протянул ему пачку бумаг.
   – Пиши четко и правильно проставь даты и время! – приказал диспетчер.
   Кэнфилд выполнил приказание. Человек в белой шляпе сказал:
   – Отлично… Пошли со мной.
   Он повел Кэнфилда к машинам. Следователь увидел, что на заднем сиденье второго автомобиля сидели двое. В первой машине, кроме шофера, никого не осталось.
   – Жди здесь.
   Интересно, почему его одного привели сюда? Может, в Вашингтоне что-то пошло не так? Но прошло слишком мало времени, чтобы эти типы могли что-нибудь вызнать.
   Со стороны причала к машинам двигалась целая делегация: двое из охранников эскортировали человека в форме. Кэнфилд узнал капитана парохода «Генуя-Стелла».
   Человек в белой шляпе наклонился к окошку и что-то говорил тем двоим, сидевшим в автомобиле. Они не обращали внимания на процессию, направлявшуюся с причала. Человек в белой шляпе открыл дверцу, и из автомобиля вылез коренастый итальянец. Лицо у него было очень смуглое. Рост не дотягивал до пяти с половиной футов.
   Коротышка-итальянец кивком подозвал Кэнфилда. Достал из кармана пачку денег, отсчитал несколько банкнотов. Говорил он с сильным акцентом.
   – Это ты новичок?
   – Да, сэр.
   – С озера Эри? Правильно?
   – Да, сэр.
   – И как тебя зовут?
   – Кэннон.
   Итальянец глянул на человека в белой шляпе. Тот пожал плечами.
   – Держи. – Итальянец протянул Кэнфилду две пятидесятидолларовые бумажки. – Будь хорошим мальчиком… Мы всегда заботимся о хороших мальчиках, не так ли, Моджоре?.. Мы также заботимся о мальчиках, которые не хотят быть хорошими… Понятно?
   – Еще бы! Спасибо боль…
   Тем временем два охранника подвели капитана к первому из автомобилей. Судя по тому, как крепко они держали его за руки, было ясно, что тащили они его силой.
   – Отпустите! Отпустите меня! – Капитан тщетно пытался вырваться.
   Коротышка-итальянец отодвинул Кэнфилда в сторону. Охранники подтащили к нему капитана. И капитан, и охранники что-то одновременно говорили по-итальянски, коротышка спокойно слушал.
   И тогда второй человек, тот, что оставался на заднем сиденье, наклонился вперед. Лица его по-прежнему не было видно.
   – Что происходит? – спросил он по-английски. – О чем это они вопят, а, Витоне?
   – Этому капитану не нравится, как мы ведем дело, падроне. Он говорит, что запретит дальнейшую разгрузку.
   – Почему?
   Капитан продолжал что-то кричать – он не понимал слов, но понимал, что происходит что-то важное.
   – Он говорит, что никого из нас не знает. Говорит, что это не его груз. Хочет позвонить кому-то по телефону.
   – Понимаю, – тихо произнес сидевший в машине человек. – Я даже знаю, кому именно.
   – И вы ему позволите? – спросил коротышка.
   – Не валяйте дурака, Витоне… Говорите с ним спокойно. Улыбайтесь. Помашите – эй, вы, все там, – помашите тем, на корабле… Это же пороховая бочка, вы, кретины! Пусть думают, что все идет как надо.
   – Конечно, конечно, падроне.
   Они все заулыбались, кроме капитана, который по-прежнему пытался вырваться. Это было даже смешно, и Кэнфилд улыбнулся бы, если б вдруг не увидел прямо перед собой того, кто оставался в автомобиле: человек повернулся к окну. Это было интересное лицо, даже красивое. И хотя на человеке тоже была широкополая шляпа, Кэнфилд разглядел четко очерченный овал лица с огромным носом.
   Но больше всего его поразили глаза. Они были светло-голубые, тем не менее коротышка называл этого человека «падроне». Кэнфилд допускал, что итальянцы могут быть и голубоглазые, но пока таких он еще не встречал. Это было очень необычно.
   – Что нам теперь делать, падроне? – спросил коротышка.
   – Как что, Витоне… Этот человек – гость нашей страны, будь с ним вежлив. Проводи капитана за пределы порта, чтобы он имел возможность позвонить. – Человек со светло-голубыми глазами понизил голос: – И убей.
   Коротышка кивком показал на выход с причала. Двое гангстеров подтолкнули капитана и повели его к воротам. В ночь.
   – Иди, звони своему дружку, – сказал по-итальянски один из гангстеров.
   Но капитан сопротивлялся. В неровном свете фонарей Кэнфилд разглядел, что ему удалось оттолкнуть одного, тот потерял равновесие и упал. Капитан тут же накинулся с кулаками на второго. Он что-то кричал по-итальянски.
   Первый вскочил и выхватил что-то из кармана. Сначала Кэнфилд не понял, что именно.
   А потом разглядел.
   Нож.
   Первый гангстер – он как раз был сзади – вонзил нож в спину капитана.
   Мэтью Кэнфилд пониже надвинул форменную фуражку и медленно, осторожно двинулся в сторону будки таможенников.
   – Эй! Ты! Таможенник! – окликнул его голубоглазый.
   – Ну ты! С озера Эри! – завопил коротышка. Кэнфилд повернулся.
   – Я ничего не видел! Ничего! – Он пытался улыбнуться, но улыбка не получилась…
   Человек изучал Кэнфилда своими светло-голубыми глазами. Мэтью наклонил голову, чтобы козырек скрыл лицо. Коротышка кивнул водителю первого автомобиля.
   Водитель вышел и встал позади Кэнфилда. А потом подтолкнул его к выходу с причала.
   – Послушайте, что вы делаете? Я ничего не видел!.. Чего вы от меня хотите? Пожалуйста, ради бога!..
   Мэтью Кэнфилд и не ждал ответа – он знал, чего они хотят. Им нужна его маленькая, ничего не значащая жизнь.
   Водитель продолжал подталкивать его в спину. Вперед, вперед, за служебное здание, к пустырю.
   В нескольких ярдах впереди метнулась пара крыс. С причала доносились возбужденные голоса. Воды Гудзона мерно рокотали между сваями.
   Кэнфилд остановился. Он не знал почему. Он просто не мог больше сделать ни шагу. Все внутри у него похолодело.
   – Не останавливаться! – приказал человек и ткнул Кэнфилда револьвером в бок.
   – Послушайте! – Кэнфилд попытался придать своему голосу жесткость. – Я сотрудник правительственного органа. Если со мной что-нибудь случится, вас обязательно найдут. И никто из ваших дружков помочь вам не сможет… Они и делать этого не станут, как только узнают, кто я.
   – Иди!
   Послышался сигнал вошедшего в Гудзон парохода. Ему вторил другой.
   А затем на борту «Генуи-Стеллы» прозвучал пронзительный свисток. Это был отчаянный крик о помощи.
   Этот звук отвлек внимание человека с револьвером.
   Кэнфилд схватил его за руку, в которой был зажат пистолет, и принялся изо всех сил ее выкручивать. Свободной рукой тот ударил Кэнфилда кулаком по лицу и стал теснить к железной стене склада. Продолжая выкручивать водителю руку, Кэнфилд изловчился, вцепился второй рукой в лацканы его пальто и что было силы рванул на себя. В последний момент проворно отклонился в сторону, и голова водителя врезалась в стену.
   Револьвер выпал из рук гангстера, и Кэнфилд ударил его коленом в низ живота.
   Тот вскрикнул от невыносимой боли и рухнул на колени. Попытался было ползти назад, в сторону причала, но Кэнфилд схватил его за волосы и несколько раз сильно ударил лбом о валявшуюся рядом толстую доску. Хлынула кровь.
   Все было кончено.
   Палач Мэтью Кэнфилда был мертв.
   Пронзительный свисток на «Генуе-Стелле» продолжал реветь, голоса на причале становились все громче и громче, пока не превратились в сплошной вопль.
   Кэнфилд подумал, что, должно быть, команда корабля восстала, потребовала капитана и, когда тот не явился, поняла, что он убит или по крайней мере захвачен.
   Послышались одиночные выстрелы, затем автоматная очередь – и крики, крики ужаса.
   Бежать Кэнфилду было некуда: отсюда он мог вернуться только к служебному зданию. А вскоре наверняка кто-то явится и за его палачом.
   Он столкнул тело злодея в воду, и оно с громким всплеском ушло на дно.
   Гудок на «Генуе-Стелле» захлебнулся. Крики начали стихать – похоже, кто-то взял ситуацию под контроль. А со стороны причала показались двое.
   – Ла Тона! Эй, Ла Тона, где ты? – кричали они.
   Мэтью Кэнфилд прыгнул в вонючие воды Гудзона и быстро-быстро, насколько позволяла намокшая форма, поплыл.
* * *
   – Вы настоящий счастливчик, – сказал Бенджамин Рейнольдс.
   – Знаю, сэр. И благодарен за это судьбе.
   – Вы оказались в весьма нестандартной ситуации. Даю вам недельный отпуск. Отдохните.
   – Спасибо, сэр.
   – Скоро придет Гловер. Время еще раннее.
   Было действительно рано – четверть седьмого. Кэнфилд прибыл в Вашингтон в четыре и не решился идти к себе домой. Он позвонил Бенджамину Рейнольдсу домой, и тот велел ему идти в офис «Группы 20» и ждать его там.
   Открылась входная дверь.
   – Гловер, это вы?
   – Я, Бен. Господи! Еще совсем рано… Ну и ночка! А у нас как раз внуки гостят… – Голос у Гловера был усталый. – Привет, Кэнфилд. Что, черт побери, с вами случилось?
   Следователь Мэтью Кэнфилд подробно сообщил обо всем случившемся.
   – Я позвонил в таможню на озеро Эри, – сказал Рейнольдс, обращаясь к Гловеру. – Его личное дело изъято. Ребята в Нью-Йорке постарались сделать все, чтобы его прикрыть. Там личное дело не тронуто. Нам нужно еще что-нибудь предпринять для прикрытия?
   Гловер задумался.
   – Да. Вероятно… В случае, если личное дело на озере Эри исчезло именно из-за этой истории, мы постараемся распространить слух, что Кэнфилд… Кэннон был не тем человеком, за которого себя выдавал. И что его пристрелили. Где-нибудь в Лос-Анджелесе или Сан-Диего. Я об этом позабочусь.
   – Хорошо… А сейчас, Кэнфилд, я покажу вам несколько фотографий. Кто они, говорить не буду… Посмотрите, может, узнаете кого-нибудь. – Бенджамин Рейнольдс открыл сейф. Вынул папку, вернулся к столу. – Вот. – Он разложил перед ним пять снимков: три газетных и два из судебных дел.
   Уже через секунду Кэнфилд воскликнул:
   – Вот он! Вот тот, кого коротышка-итальянец называл «падроне»!
   – La Scarlatti padrone, – тихо произнес Гловер.
   – Вы абсолютно уверены? – спросил Рейнольдс.
   – Да… И голубые глаза, ну прямо-таки лик Господень.
   – Вы могли бы подтвердить все это в суде?
   – Конечно.
   – Эй, Бен, подождите! – Гловер понимал, что тем самым Мэтью Кэнфилд подпишет себе смертный приговор.
   – Я только задал вопрос.
   – Кто это? – спросил Кэнфилд.
   – Да… Кто это?.. Кто он на самом деле? Я не стану отвечать вам даже на первый вопрос, но если вы попытаетесь узнать это сами, а вы непременно попытаетесь, то учтите, что знание это смертельно опасно. – Рейнольдс перевернул фотографию. На обороте было написано: «Алстер Стюарт Скарлетт».
   – Алстер Стюарт Скарлетт, он же Скарлатти, – произнес следователь Кэнфилд. – Герой войны, не так ли? И миллионер.
   – Да. Герой войны и миллионер, – ответил Рейнольдс. – Эта информация секретна. Я подчеркиваю: совершенно секретна. Понятно?
   – Конечно.
   – Как вы думаете, после вчерашнего вас могут опознать?
   – Вряд ли. Было темно, а я к тому же нахлобучил фуражку на глаза и старался изъясняться в их же манере… Нет, не думаю.
   – Хорошо. Вы прекрасно справились с заданием. Теперь отправляйтесь спать.
   – Благодарю вас. – Следователь вышел и закрыл за собой дверь.
   Бенджамин Рейнольдс разглядывал лежащую перед ним фотографию.
   – Падроне Скарлатти, Гловер. Вот так.
   – Передайте все в министерство финансов. Мы свое дело сделали.
   – Уж не думаете ли вы… Да мы никому ничего сообщить не можем, если только вы не решили пожертвовать Кэнфилдом… Да даже если мы и бросим его на съедение, чего мы добьемся? Скарлетт явно ничего не подписывал. Его всегда смогут отмазать: «Мистера Скарлетта видели в компании…» Какой? И кто свидетель? Какой-то мелкий государственный служащий против прославленного героя войны? Сына Скарлатти?.. Нет, мы можем только пригрозить. Предупредить. Вероятно, этого и достаточно.
   – Кому вы собираетесь пригрозить?
   Бенджамин Рейнольдс откинулся в кресле и сложил пальцы домиком.
   – Я должен поговорить с Элизабет Скарлатти… Мне хочется знать почему? Почему?!

Глава 7

   Алстер Стюарт Скарлетт вылез из такси на углу Пятой авеню и Пятьдесят четвертой улицы и направился к своему роскошному дому. Взбежал по ступенькам, открыл массивную дверь, вошел. На мгновение задержался в огромном холле, потопал ногами – февраль выдался холодный. Швырнул в кресло пальто, затем распахнул высокие двустворчатые двери, ведущие в просторную гостиную, и зажег настольную лампу… Четыре часа, а уже темно.
   Подошел к камину и с удовольствием заметил, что слуги уложили поленья как надо. Он разжег камин и наблюдал, как пламя начинает пожирать дерево. Положил руки на решетку, наклонился к теплу. Перед глазами оказался приказ о награждении его Серебряной звездой – приказ висел в золотой рамочке под стеклом. Надо будет здесь кое-что поменять, подумал он. Скоро он сможет повесить здесь нечто совсем иное.
   А затем его мысли снова вернулись к недавним событиям.
   Дураки! Тупоголовые болваны! Ничтожества!
   Дерьмо! Мусор!
   Четверо из команды «Генуи-Стеллы» убиты. Тело капитана найдено на заброшенной барже.
   На это-то ему наплевать. И на бунт на корабле ему наплевать. Доки – опасное место, это все знают.
   Но вот труп Ла Тоны, всплывший в нескольких ярдах от парохода. Парохода, доставившего контрабандный спирт…
   Ла Тона!
   Кто же его прикончил? Не тот же тупой косноязычный таможенник… Господи, только не это!.. Ла Тона – прирожденный убийца, он справился бы с любым. Жестокий, хитрый, надежный.
   Эта история дурно пахнет. Очень дурно пахнет. И ничем этот запах не заглушить: пять трупов на причале тридцать семь, пятеро убитых за одну ночь.
   А через Ла Тону они могут выйти на Витоне. Маленького дона Витоне Дженовезе. Грязный ублюдок, генуэзская свинья, подумал Скарлетт.
   Да, пора выходить из игры.
   Он получил все, что хотел. Даже больше. Штрассер будет в восторге. Все они будут потрясены.
   Алстер Скарлетт закурил и направился к маленькой узкой двери слева от камина. Достал ключ, открыл дверь и вошел.
   Комната тоже была маленькой. Когда-то это был винный погребок, сейчас здесь располагался небольшой кабинет: стол, стул, два массивных стальных сейфа.
   Скарлетт зажег лампу на столе и подошел к первому сейфу. Набрал шифр, открыл один из ящиков. Достал толстую тетрадь в кожаном переплете и сел за стол.
   Это была его «домашняя работа». Пять лет упорного труда.
   Он листал страницы, скрепленные металлическими кольцами. Все аккуратно, четко, записи сделаны разборчиво. После каждого имени, если данное лицо казалось ему перспективным, следовала краткая характеристика, адрес, биография, положение в обществе, доходы и семья…
   Страницы переложены цветными закладками с указанием города и штата, выходцами из которых являются все поименованные в тетради лица.
   Досье на всех важных и не важных персон, которые получали выгоду от созданной Алстером Скарлеттом организации. На конгрессменов, бравших взятки от своих подчиненных, на глав корпораций, «вкладывавших» средства в незаконные операции, которые вел он, Алстер Скарлетт, через подставных лиц. О нет, сам он никогда не был замешан – он лишь давал деньги. Мед. На который слетались пчелы.
   Политики, банкиры, юристы, врачи, архитекторы, писатели, гангстеры, чиновники, полицейские, таможенники, пожарные, букмекеры… Список профессий и занятий бесконечен.
   «Сухой закон» служил становым хребтом коррупции, но были и другие предприятия, не менее прибыльные.
   Проституция, подпольные абортарии, нефть, золото, политические кампании, протекционизм, фондовая биржа, незаконная торговля спиртными напитками, ростовщичество… И этот список можно продолжать до бесконечности.
   Аппетиты алчных людей неуемны. Это был главный постулат его теоретических изысков.
   Жадное быдло!
   Все задокументировано. Все указаны.
   Домыслам, догадкам здесь нет места – все точно. Когда настанет время, они не отвертятся.
   Толстая тетрадь в кожаном переплете содержала досье на 4263 человека. В восьмидесяти одном городе двадцати четырех штатов… Двенадцать сенаторов, девяносто восемь конгрессменов, три члена кабинета Кулиджа.
   Список лиц, виновных в должностных преступлениях.
   Алстер Стюарт Скарлетт снял телефонную трубку и набрал номер.
   – Позовите Витоне… Что значит «кто звонит»! Этот номер он дал мне лично!
   Скарлетт смял в пепельнице сигарету. Ожидая, пока позовут Дженовезе, он рисовал на листе бумаги какие-то линии. Улыбнулся, заметив, что они, словно ножи, сходились в центральной точке. Нет, все же не как ножи. Как молнии.
   – Витоне? Это я… Я точно знаю… А разве мы что-то можем сделать? Делать нам особенно нечего… Если будут спрашивать, придумай что-нибудь. Ты был в Вестчестере. Ты понятия не имеешь, где был Ла Тона… Обо мне ни слова! Понял? Не старайся быть умником… У меня есть для тебя предложение. Тебе понравится… Забирай себе все дело. И все, что вложено. Теперь это твое. Я выхожу.
   Витоне в ответ не проронил ни слова. Алстер Скарлетт рисовал теперь елку и, так и не дождавшись реакции Витоне, продолжал:
   – Нет, нет, никакой компенсации. Все твое. Мне ничего не нужно. Вся организация переходит к тебе, вся сеть… Еще раз повторяю: мне ничего не нужно, я выхожу! Если тебе это не интересно, передам дело кому-нибудь еще, скажем, в Бронксе или в Детройте. Повторяю, мне ничего не нужно, ни цента. Только одно: ты меня не знаешь. В глаза не видел, понятно? Такова моя цена.
   Дон Витоне Дженовезе разразился наконец длинной тирадой на итальянском. Скарлетт отвел трубку от уха. Единственным словом, которое он понял во всем этом пространном монологе, было без конца повторяемое «спасибо».
   Алстер Скарлетт повесил трубку, закрыл тетрадь в кожаном переплете. Посидел минуту, затем выдвинул верхний ящик письменного стола. Достал письмо, полученное от Грегора Штрассера. Перечитал его – в двадцатый раз. Или в сотый?
   «Фантастический план… смелый план… маркиз Жак Луи Бертольд… Лондон… В середине апреля».
   Неужели время настало! Наконец-то!
   Если так, то у Крюгера должен быть свой собственный план в отношении Алстера Стюарта Скарлетта.
   Он, этот план, был не таким уж смелым, но он был весьма достойным. Респектабельным. Да, это более точное слово. Респектабельный – Алстер Стюарт Скарлетт рассмеялся от удовольствия.
   Наследник империи Скарлатти, обаятельный красавец, выпускник престижного университета, герой битвы при Мез-Аргонне, самый завидный холостяк высшего нью-йоркского общества, собирался жениться.

Глава 8

   – Вы все это придумали, мистер Рейнольдс! – Элизабет Скарлатти была в ярости. И, не стесняясь, изливала свой гнев на стоящего перед ней человека. – Я не потерплю ни подобных предположений, ни сознательной лжи!
   – К сожалению, я говорю правду. Впрочем, кое в чем я действительно солгал.
   – Вы обманным путем добились возможности встретиться со мной! Сенатор Браунли сказал, что вы представляете агентство по землепользованию и что дело касается каких-то участков, которые министерство внутренних дел хотело бы приобрести у «Скарлатти индастриз».
   – Он был абсолютно в этом уверен.
   – Тогда он еще больший идиот, чем я думала! Значит, вы мне угрожаете? Как вы смеете высказывать мне какие-то гнусные, ничем не подтвержденные сплетни? Надеюсь, вы готовы к вызову в суд?
   – А вы именно этого хотите?
   – Вы вынуждаете меня поступить именно так!.. Я знаю в Вашингтоне многих, а вот о вас не слышала никогда! И если бы действительно ходили такие слухи, они уже были бы и другим известны. Да, вы вынуждаете меня обратиться в суд. Я не намерена терпеть оскорбления!
   – А если это правда?
   – Это неправда, и вы это знаете не хуже меня! Моему сыну не надо лезть в такие дела… У него собственное состояние, и немалое! Оба мои сына обладают собственностью, которая ежегодно приносит им – будем откровенны – весьма солидные суммы.
   – Значит, мотив наживы исключается, не так ли? – спросил Бенджамин Рейнольдс, испытующе глядя на Элизабет.
   – Мы ничего не исключаем, потому что и исключать-то нечего. Если мой сын в чем-то согрешил – что ж, его следует за это пожурить, а не провозглашать преступником! А если вы делаете все это только для того, чтобы замарать имя Скарлатти, то вы настоящий подлец, и я позабочусь, чтобы вас выкинули вон.
   Бенджамина Рейнольдса трудно было вывести из себя, но сейчас он почувствовал, что его раздражение приближается к критической точке. Ему пришлось напомнить себе, что старая дама защищает честь семьи, и вряд ли можно было ждать от нее чего-либо иного в подобной ситуации.
   – Я не хочу, чтобы вы считали меня врагом. Я не враг и не шантажист. Откровенно говоря, второе предположение даже более оскорбительно для меня.
   – И снова вы исходите из ложной посылки, – перебила его Элизабет Скарлатти. – Да кто вы такой, чтобы быть моим врагом? Вы всего лишь ничтожный человечишка, использующий мерзкие корыстные цели.
   – Приказ убить человека – это не «какие-то сплетни».
   – Что? Что вы такое говорите?!
   – Это самое серьезное из имеющихся у нас обвинений… Но есть и смягчающие обстоятельства, если это способно хоть немного утешить вас.
   Старая дама презрительно взирала на Бенджамина Рейнольдса. Он игнорировал этот взгляд.
   – Человек, которого убили, точнее, которого приказал убить ваш сын, сам был убийцей… Капитан парохода, команда которого сплошь состоит из преступников и занимается грязными делами. Да, на его счету много грязи.
   Элизабет Скарлатти встала.
   – Вот этого я точно не потерплю, – спокойно произнесла она. – Вы выдвинули чудовищное обвинение, а потом излагаете якобы смягчающие вину обстоятельства. Это чудовищно.
   – Мы живем в странные времена, мадам Скарлатти. Наши сотрудники не могут всюду поспеть. Мы не сокрушаемся по поводу гангстерских разборок, пусть их. Но иногда гангстеры оказываются сильнее нас.
   – И вы… И вы причисляете моего сына к этой категории?
   – Не я. Он сам причислил себя к этой категории.
   Элизабет Скарлатти медленно вышла из-за стола и подошла к окну. Она стояла спиной к Рейнольдсу и смотрела на улицу.
   – И сколько еще человек в Вашингтоне… знают эту сплетню?
   – Все, что я вам рассказал?
   – Хоть что-нибудь.
   – Ходили определенные разговоры в министерстве финансов. Но ничего конкретного, ничего, что побудило бы их к расследованию. Что касается убийства, то знают только мой помощник и человек, явившийся невольным свидетелем.
   – Их имена!
   – О нет.
   – Мне ничего не стоит их выяснить.
   – Это не принесет вам никакой пользы.
   – Посмотрим! – Элизабет повернулась к Рейнольдсу.
   – Ну и что же вы сделаете?
   – А чего вы ждете? Я не дура. Я не верю ни одному вашему слову. Но я не хочу, чтобы имя Скарлатти трепали какие-то подлецы… Сколько, мистер Рейнольдс?
   Шеф «Группы 20» спокойно смотрел в глаза Элизабет Скарлатти.
   – Нисколько. Ни пенни, благодарю вас… Но я пойду дальше. Вы вынуждаете меня выдвинуть обвинение и против вас.
   – Старый дурак!
   – Черт побери, хватит!.. Мне нужна только правда! Нет, не только правда. Я хочу, чтобы вы все это прекратили до того, как пострадает кто-нибудь еще. Разве это не уступка знаменитому герою войны? Особенно в наши сумасшедшие времена… И еще я хочу знать почему?
   – Если я стану тут с вами размышлять о причинах, я дам вам повод уверовать в ваши обвинения. Отказываюсь говорить на эту тему!
   – Господи боже мой! Ну вы и штучка!
   – Да. И вы меня еще плохо знаете.
   – Неужели вы не способны понять?.. Так продолжаться не может. Это конец! Это будет концом, если вы не сумеете остановить сына. А мы предполагаем, что вы в состоянии это сделать… Но я думаю, что и вы хотели бы знать – почему. Мы оба знаем, что ваш сын богат. Так почему же?
   Элизабет смотрела на него, и Рейнольдс понял, что она не ответит, не станет отвечать. Что ж, он сделал все, что мог. Остальное зависит от нее.
   – Прощайте, мадам… Но предупреждаю: я глаз не спущу с падроне Скарлатти.
   – С кого?
   – Спросите вашего сына сами, пусть он скажет, что значат эти слова.
   Рейнольдс повернулся и вышел из комнаты. Люди вроде Элизабет Скарлатти ужасно утомляли его. Может, потому, думал он, что такие люди не стоят его внимания. Да, все эти магнаты не стоят его внимания.
   По-прежнему стоя у окна, Элизабет наблюдала, как пожилой человек закрыл за собой дверь. Подождала, пока он вышел на улицу и повернул направо, к Пятой авеню.
   Проходя мимо окна, у которого стояла Элизабет, он на минуту остановился. Их глаза встретились.
   Но они даже не кивнули друг другу.

Глава 9

   Чанселлор Дрю Скарлетт вышагивал по толстому восточному ковру, устилавшему его кабинет в доме номер 525 по Пятой авеню. Он глубоко дышал, выпячивая при вдохе живот. Массажист в клубе сказал, что это отличный способ сбросить напряжение и успокоиться.
   Не помогало.
   Надо будет сменить массажиста.
   Он остановился перед стеной, обшитой панелями из красного дерева. В простенках между окнами, выходившими на Пятую авеню, висели в рамках газетные вырезки, посвященные «Скаруик фаундейшн». И во всех упоминалось лично о нем. А в некоторых его имя было даже вынесено в заголовки.
   Когда он бывал чем-то расстроен, а такое случалось часто, он смотрел на эти аккуратно окантованные свидетельства его достижений. И всегда успокаивался.
   Чанселлор Скарлетт смирился с ролью мужа при скучной жене. Повинуясь супружескому долгу, зачал пятерых детей. К большому удивлению Элизабет, он также с интересом включился в семейное дело. Как бы в ответ на героические подвиги брата, Чанселлор Дрю удалился в спокойную сень бизнеса. И у него были свои идеи.
   

notes

Примечания

1

   Доктрина Монро – внешнеполитическая программа правительства США, провозглашенная в 1823 году в послании президента США Джеймса Монро (1758–1831) конгрессу. Декларировала принцип взаимного невмешательства американского и европейского континентов во внутренние дела друг друга. Одновременно выдвигала положение, согласно которому рост могущества США ставился в зависимость от присоединения новых территорий.

2

   Закон Волстеда – о мерах по осуществлению «сухого закона» в США, 1919 г.
Купить и читать книгу за 109 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать