Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Предательство Тристана

   У красавицы-балерины, растерзанной в страшном подвале на Лубянке, было больше мужества, чем у всех прославленных полководцев революции, даже под пулями палачей возносивших хвалу самому кровавому из них. Обманутая возлюбленным, она знала об этом обмане и сознательно шла на смерть во имя спасения несчастной родины от власти тирана. Две главные тайны минувшего века – начало Великой Отечественной и крах заговора гэкачепистов – так или иначе были связаны с ее судьбой, с судьбой трагической любви американского разведчика Стивена Меткалфа, на долю которого выпало невероятное – дважды изменить ход Истории…


Роберт Ладлэм Предательство Тристана

Москва, август 1991

   Блестящий черный лимузин со стеклами, оклеенными пуленепробиваемой поликарбонатной пленкой, с шинами, не боящимися проколов, защищенный по последнему слову науки и техники керамической броней, которая кое-где дополнялась пластинами из броневой углеродистой стали повышенной твердости, казался чертовски неуместным на грунтовой дороге, уходящей в глубь Битцевского лесопарка, занимающего изрядный кусок юго-западной части города. Это был почти девственный лес с густыми березовыми и осиновыми рощами, между которыми привольно росли сосны, вязы и клены; здесь в мыслях всплывала память о кочевых племенах каменного века, бродивших по изуродованной отступившим ледником земле и охотившихся с самодельными копьями на мамонтов среди природы, державшей наготове кровожадные зубы и когти. А бронированный «Линкольн Континенталь» напоминал о совсем иной цивилизации, использующей совершенно другое насилие: об эпохе снайперов и террористов, вооруженных автоматами и осколочными гранатами.
   Москва являла собой осажденный город. Столица сверхдержавы балансировала на грани краха. Взбунтовавшиеся коммунисты-консерваторы пытались вырвать Россию из рук реформаторов. В город вошли десятки тысяч солдат, готовых стрелять в его жителей. Колонны танков и бронетранспортеров с грохотом перли по Минскому шоссе и Кутузовскому проспекту. Танки окружили здание Моссовета, телецентр, здание Верховного Совета, караулили возле редакций газет. По радио нельзя было услышать ничего, кроме призывов группы заговорщиков, называвшей себя Государственным комитетом по чрезвычайному положению. После нескольких лет продвижения к демократии Советский Союз мог снова вернуться во власть темных сил тоталитаризма.
   В лимузине сидел пожилой человек с седыми волосами и красивыми, аристократическими чертами лица. Это был посол Стивен Меткалф, живое олицетворение американского истеблишмента[1], советник пяти президентов начиная с Франклина Делано Рузвельта, чрезвычайно богатый человек, посвятивший жизнь службе своему правительству. Посол Меткалф – он уже давно находился в отставке, и звание посла являлось всего лишь почетным титулом – был срочно вызван в Москву старым другом, занимающим высокое положение в правящих кругах советской власти. Посол не встречался с этим человеком лично уже несколько десятков лет: их отношения были глубоко захороненной тайной, не известной никому ни в Москве, ни в Вашингтоне. Русский друг – его кодовое имя было Курвеналь – настаивал на свидании именно в этом пустынном месте. Он сильно волновался, но времена и впрямь были тревожными.
   Углубившийся в раздумья, но – это можно было заметить с первого взгляда – сильно возбужденный старик вышел из своего лимузина лишь после того, как четко увидел своего друга, генерала с тремя звездами на погонах, тяжело припадавшего на протезную ногу. Сделав первые несколько шагов, американец окинул лес пристальным взглядом своих все еще зорких, хотя и выцветших глаз, и кровь у него в жилах похолодела.
   Он обнаружил за деревьями наблюдателя. Второго… Третий наблюдатель! Его и русского, скрывавшегося под кодовым именем Курвеналь, выследили!
   Это беда для них обоих!
   Меткалф хотел крикнуть своему старому другу, предупредить его, но в следующий момент заметил вспыхнувший на линзе оптического прицела винтовки отблеск луча заходящего солнца. Это была засада!
   Всерьез испугавшись, пожилой посол повернулся и со всей скоростью, какую допускали его подагрические ноги, заковылял к своему бронированному лимузину. При нем даже не было телохранителя; впрочем, он никогда и не ездил с ними. Посла сопровождал только водитель – безоружный американский морской пехотинец, которого выделило в его распоряжение посольство.
   Внезапно к нему со всех сторон кинулись люди. Одетые в черную форму, в черных беретах военного образца и вооруженные автоматами. Они окружили его, и он начал было отбиваться, но он уже не был молод – он давно уже был не молод; ему постоянно приходилось напоминать себе об этом. Это похищение? Его взяли заложником? Он хрипло крикнул своему водителю.
   Люди в черном проводили Меткалфа к другому бронированному лимузину – русскому правительственному «ЗИЛу». Охваченный страхом, он забрался в салон через заднюю дверь. Там уже сидел генерал с тремя звездами.
   – Что это, черт возьми, такое? – прохрипел Меткалф, ощущая, как его панический испуг сходит на нет.
   – Приношу вам глубочайшие извинения, – ответил русский. – Времена сейчас опасные, неверные, и я не мог допустить даже малейшего риска, что с вами что-то случится, пусть даже здесь в лесу. Это мои люди, они подчиняются мне и прекрасно обучены противотеррористическим действиям. Вы слишком важная персона для того, чтобы подвергать вас какой-либо опасности.
   Меткалф пожал руку русскому. Генералу перевалило за восемьдесят лет, его волосы были белы как снег, но ястребиный профиль оставался таким же резким. Он кивнул водителю, и автомобиль тронулся с места.
   – Я очень благодарен вам за то, что вы приехали в Москву. Понимаю, что мой срочный вызов должен был озадачить вас.
   – Я знал, что здесь назревает что-то вроде государственного переворота, – откликнулся Меткалф.
   – События начали развиваться быстрее, чем мы ожидали, – понизив голос, сказал русский. – Заговорщики получили «добро» у человека, известного под кличкой Дирижер. Возможно, сейчас уже слишком поздно для того, чтобы помешать захвату власти.
   – Мои друзья в Белом доме следят за происходящим с большой тревогой. Но у них полностью связаны руки: Совет национальной безопасности уверен в том, что вмешательство почти неизбежно приведет к ядерной войне.
   – Обоснованное опасение. Эти люди отчаянно пытаются свергнуть режим Горбачева. Они пойдут на все. Вы видели танки на улицах Москвы? Теперь заговорщикам остается только приказать своим силам перейти в атаку. Ударить по гражданским жителям. Это будет кровопролитие. Погибнут тысячи! Но такой приказ не будет отдан, если Дирижер не даст «добро». Все завязано на нем, он основа всего.
   – Но он не принадлежит к числу заговорщиков?
   – Нет. Он, знаете ли, не входит ни в один круг или кружок и дергает за рычаги власти в абсолютной тайне. Он никогда не появится на пресс-конференции; он действует из глубокой тени. Но он симпатизирует заговорщикам. Без его поддержки переворот, несомненно, провалится. При его поддержке – столь же несомненно, свершится. И в России снова воцарится сталинистская диктатура, а мир окажется в полушаге от ядерной войны.
   – Почему вы вызвали меня сюда? – спросил Меткалф. – Почему меня?
   Генерал повернулся к Меткалфу, и в его глазах Меткалф увидел страх.
   – Потому что вам единственному я доверяю. И вы единственный, у кого есть шанс добраться до него. До Дирижера.
   – Но с какой стати Дирижер станет слушать меня?
   – Я думаю, вы это сами знаете, – спокойно ответил русский. – Вы можете изменить ход истории, мой друг. В конце концов, мы с вами знаем, что однажды вы это уже сделали.

Часть I

1

Париж, ноябрь 1940

   Город света был погружен в темноту.
   С тех пор как шесть месяцев назад нацисты вторглись во Францию и подчинили ее себе, самый великий из городов мира опустел и сделался несчастным. На набережных Сены не было ни души. Триумфальная арка, площадь Этуаль – эти великолепные сияющие ориентиры, озарявшие в недавнем прошлом ночное небо, – казались мрачными и заброшенными. На Эйфелевой башне, где прежде развевалось французское трехцветное знамя, болтался нацистский флаг со свастикой.
   В Париже было тихо. На улицах почти не попадались автомобили, тем более такси. В знаменитых гостиницах поселились нацисты. Прекратились веселые кутежи, гулкий смех ночных гуляк и гомон пьяниц. Пропали также птицы, их сгубил дым горящего бензина, висевший над городом в первые дни немецкого нашествия.
   Ночами люди в основном сидели дома. Они боялись оккупантов, комендантского часа, новых законов, которым должны были подчиняться, одетых в серовато-зеленую форму солдат вермахта, вышагивавших по улицам с покачивающимися над плечами штыками винтовок, с револьверами у пояса. Город, еще недавно исполненный гордости, погрузился в отчаяние, голод, страх.
   Даже аристократический проспект Фоша, самая широкая улица в Париже, окаймленная красивыми белокаменными фасадами, стала холодной и мрачной, по ней гулял пронизывающий ветер.
   Но и в мрачности было исключение.
   Один hotel particulier – частный особняк, хотя его вполне можно было назвать и дворцом – сиял ярким светом. Снаружи можно было расслышать негромкую музыку: джаз-оркестр играл свинг. Кроме музыки, доносились звон фарфора и хрусталя, возбужденные голоса, беззаботный смех. Это был блестящий остров избранных, казавшийся особенно ярким на фоне всеобщей мрачности.
   «Отель де Шателе» представлял собой великолепную резиденцию графа Мориса Леона Филиппа дю Шателе и его жены Марии-Елены, прославившейся своим добрым сердцем. Граф дю Шателе был неслыханно богатым промышленным магнатом и наряду с этим министром в коллаборационистском правительстве Виши. Хотя более всего он был известен своими приемами, которые одни и помогали tout-Paris[2] выдерживать мрачные дни оккупации.
   Приглашение на прием в «Отель де Шателе» служило знаком социального статуса и являлось предметом острой зависти, несмотря даже на то, что его приходилось дожидаться по нескольку недель. Особенно теперь, когда продуктов стало не хватать и их выдачу нормировали, когда было немыслимо трудно раздобыть настоящий кофе, или масло, или сыр, когда мясо или свежие овощи можно было достать, только обладая многочисленными обширными связями. Приглашение на коктейль к дю Шателе означало возможность наесться досыта, а то и впрок. Здесь, в этом щедром доме, ничего, даже намеком, не говорило о том, что он находится в полностью обнищавшем городе.
   Последнего, очень сильно запоздавшего гостя слуга впустил, когда вечер был в полном разгаре.
   Гость был замечательно красивым молодым человеком около тридцати лет, с густыми черными волосами, орлиным носом и большими карими глазами, которые, казалось, сверкали озорством. Высокий, широкоплечий, с подтянутой спортивной фигурой. Отдавая пальто maitre d'hotel – дворецкому, он с улыбкой кивнул и сказал:
   – Bonsoir, merci beaucoup.[3]
   Прием был в полном разгаре, когда слуга распахнул дверь перед этим запоздавшим гостем.
   Даниэль Эйген. Он жил в Париже, время от времени надолго покидая его, уже года два – может быть, чуть больше или чуть меньше – и был постоянным гостем на этих приемах, где все знали его как богатого аргентинца, холостяка и весьма завидного жениха.
   – Ах, Даниэль, любовь моя, – пропела хозяйка, Мария-Елена дю Шателе, когда Эйген вошел в переполненный танцзал. Оркестр заиграл новую песню; он решил, что это «Какая высокая луна». Мадам дю Шателе встретила его на середине помещения, проделав свою часть пути с тем выражением бесконечного радушия, которое она обычно берегла для очень богатых или очень могущественных гостей, например, для герцога и герцогини Виндзорских или, скажем, немецкого военного губернатора Парижа. Хозяйка, все еще красивая женщина пятидесяти с чем-то лет, облаченная в черное платье от Баленсиаги, открывавшее ложбинку между все еще довольно свежими грудями, совершенно ясно, была без ума от своего молодого гостя.
   Даниэль Эйген расцеловал ее в обе щеки, а она на мгновение привлекла его к себе и негромко, доверительно сказала по-французски:
   – Я так рада, что вам это удалось, мой дорогой. Я уже опасалась, что вы не появитесь.
   – И пропущу прием в «Отеле де Шателе»? – ответил Эйген. – Не думаете же вы, что я лишился чувств и рассудка? – Он извлек из-за спины коробочку, завернутую в золотую бумагу. – Это для вас, мадам. Последняя унция во всей Франции.
   Хозяйка, просияв лицом, взяла коробку, жадно сорвала обертку и вынула кубический хрустальный флакон духов «Герлен». У нее перехватило дыхание.
   – Но… Но «Vol de Nuit» нигде не купишь!
   – Вы совершенно правы, – с улыбкой ответил Эйген. – Их нельзя купить.
   – Даниэль! Вы такой милый, такой заботливый. Откуда вы узнали, что это мои любимые духи?
   Он скромно пожал плечами.
   – У меня есть своя сеть осведомителей.
   Мадам дю Шателе шутливо нахмурилась и погрозила гостю пальчиком.
   – И это после того, как вы добыли для нас «Дом Периньон». Нет-нет, вы слишком щедры. Как бы там ни было, я очень счастлива, что вы здесь: красивых молодых людей, таких, как вы, в наши дни найти труднее, чем зубы у курицы, любовь моя. Вам придется проявить снисходительность, если некоторые из дам, находящихся у меня в гостях, будут слишком уж горячо приветствовать вас. Я говорю о тех, кого вы еще не успели покорить. – Она снова понизила голос. – Здесь Ивонна Прентам с Пьером Френе[4]… но она, кажется, приближается сюда, так что будьте готовы. – Графиня говорила о звезде музыкальной комедии. – И Коко Шанель[5] тоже здесь, со своим новым любовником, тем немцем, с которым она живет в «Ритце». Она все время произносит тирады против евреев; право, это становится утомительным.
   Подошел слуга с серебряным подносом, и Эйген взял бокал шампанского. Он окинул взглядом огромный танцзал с полом, покрытым старинным паркетом, снятым из древнего и прославленного chateau, со стенами, обшитыми белыми с золотом деревянными панелями, поверх которых, разделенные одинаковыми промежутками, висели гобелены, изготовленные на фабрике самого Гобелена, и потолком, расписанным кистью того самого художника, который немного позже расписал потолки в Версале.
   Но его интересовала не обстановка, а гости. Вглядевшись в толпу, он узнал довольно много лиц. Здесь находились обычные знаменитости: певцы – Эдит Пиаф, получавшая двадцать тысяч франков за одно выступление, и Морис Шевалье, – а также множество кинозвезд, работавших на принадлежавшей теперь немцам киностудии «Континенталь», подчинявшейся лично Геббельсу и снимавшей фильмы под нацистской цензурой. Столь же обычный комплект писателей, художников и музыкантов, никогда не пропускавших одну из столь редких возможностей поесть и попить. И обычные французские и немецкие банкиры и промышленники, которые вели коммерцию с нацистами и их марионеткой – режимом Виши.
   И, наконец, нацистские офицеры, занимавшие в эти дни столь заметное положение в обществе. Все они были в своих форменных мундирах, многие щеголяли моноклями и маленькими усиками, похожими на те, которые носил их фюрер. Немецкий военный губернатор генерал Отто фон Штюльпнагель. Немецкий посол во Франции Отто Абетц и молодая француженка, на которой он женился. Kommandant von Gross-Paris[6], престарелый, с коротко подстриженными волосами и прусскими манерами, генерал Эрнст фон Шаумбург по прозвищу Бронзовая Скала.
   Эйген был знаком со всеми. Он регулярно встречал их в салонах вроде этого, и, что гораздо важнее, большинству из них он оказывал различные услуги. Нацистские хозяева Франции не только закрывали глаза на существование так называемого черного рынка; они нуждались в нем, как и все остальные. Где еще они могли найти кольдкрем или пудру для своих жен и любовниц? Бутылку приличного «Арманьяка»? Даже новые немецкие правители Франции страдали от военных лишений.
   И потому делец черного рынка Даниэль Эйген был нужен всем и всегда.
   Он почувствовал прикосновение к рукаву. Сразу же узнал унизанные бриллиантами пальцы своей бывшей любовницы Агнесс Вийар. И, хотя внутренне он содрогнулся от страха, когда Даниэль повернулся, его лицо расцвело самой искренней улыбкой. Он не видел эту женщину несколько месяцев.
   Агнесс, миниатюрная, привлекательная женщина со сверкающими рыжими волосами, была замужем за Дидье, крупным дельцом, торговцем боеприпасами и владельцем скаковой конюшни. Даниэль познакомился с прекрасной и любвеобильной Агнесс во время скачек на ипподроме в Лоншаме, где у нее была личная ложа. Ее муж тогда находился в Виши в качестве советника марионеточного правительства. Она представилась красивому богатому аргентинцу как «вдова военного времени». Их роман, страстный, хотя и короткий, продолжался, пока ее муж не вернулся в Париж.
   – Агнесс, ma cherie![7] Где ты была?
   – Где я была? Я не видела тебя с того вечера у «Максима». – Она чуть заметно извивалась всем телом в такт музыке джаз-оркестра, игравшего «Воображение».
   – Да-да, я прекрасно помню, – подхватил Даниэль, который на самом деле не помнил о том вечере почти ничего. – Приношу извинения, я был ужасно…
   – Занят? Даниэль, ты же нигде не работаешь, – сварливо возразила женщина.
   – Ну, видишь ли, мой отец всегда говорил, что я должен найти полезное занятие. Теперь, когда вся Франция оккупирована, это, я бы сказал, помогает мне не рехнуться.
   Она покачала головой, нахмурилась, пытаясь скрыть улыбку, которая против ее воли растягивала губы, и подалась к собеседнику.
   – Дидье снова уехал в Виши. А здесь чересчур много бошей. Почему бы нам не сбежать в Жокей-клуб? У «Максима» сейчас тоже полным-полно фрицев. – Она говорила шепотом: по всему городу, особенно в метро, были развешаны плакаты, извещавшие, что любой, кто назовет немцев «бошами», будет расстрелян. Немцы очень остро воспринимали насмешки французов.
   – О, я ничего не имею против немцев, – сказал Даниэль, пытаясь перевести разговор на безопасную тему. – Они превосходные клиенты.
   – Солдаты – ты слышал – их называют haricots verts[8]! Это настоящие скоты! Они совершенно невоспитанны. Они просто подходят к женщинам на улице и прямо-таки тащат их с собой.
   – Тебе следовало бы немного пожалеть их, – ответил Эйген. – Несчастный немецкий солдат чувствует себя завоевателем всего мира, но не может понравиться французской девчонке. Это же несправедливо.
   – Но как от них отвязаться?
   – Просто скажи им, что ты еврейка, моя радость. И они сразу же отвяжутся. Или посмотри, делая вид, будто тебя очень удивляют их огромные ножищи – это всегда их смущает.
   Теперь она не могла сдержать улыбку.
   – Но как смешно они топают гусиным шагом по Елисейским Полям!
   – А ты думаешь, что ходить гусиным шагом легко? – возразил Даниэль. – Как-нибудь попробуй сама. Вот увидишь, сразу же шлепнешься на задницу. – Он украдкой оглядел зал в поисках спасения.
   – А знаешь, я на днях видела, как Геринг выходил из автомобиля на Рю-да-ла-По. Держал в руке этот дурацкий фельдмаршальский жезл. Я уверена, что он даже спит с ним! Он вошел в «Картье»; потом управляющий сказал мне, что он купил ожерелье за восемь миллионов франков для жены. – Она ткнула указательным пальцем в грудь накрахмаленной белой сорочки Даниэля. – Обрати внимание, он покупает для жены изделия французской моды, а не немецкой. Боши всегда бранили наш декаданс, но просто влюбляются в него, когда попадают сюда.
   – Ну что ж, герр Мейер покупает самое лучшее.
   – Герр Мейер? Что ты хочешь сказать? Ведь Геринг не еврей.
   – Неужели ты не слышала? Он сам сказал: если хоть одна бомба упадет на Берлин, можете называть меня не Германом Герингом, а Мейером.
   Агнесс рассмеялась.
   – Говори потише, Даниэль, – громким шепотом предупредила она.
   Эйген полуобнял ее за талию.
   – Я вижу одного господина, с которым мне необходимо поговорить, doucette[9], так что прошу меня извинить…
   – Ты хочешь сказать, что тебе приглянулась другая женщина? – строго спросила Агнесс, сопроводив свои слова несколько деланой улыбкой.
   – Нет-нет, – усмехнулся Эйген. – Боюсь, этот разговор будет чисто деловым.
   – Что ж, Даниэль, любовь моя, но ты, по крайней мере, должен раздобыть для меня немного настоящего кофе. Я не могу больше терпеть весь этот эрзац из цикория и жареных желудей! Ты сможешь, милый?
   – Конечно, – ответил он. – Сразу же, как только представится возможность. Я ожидаю партию через несколько дней.
   Но, едва успев отвернуться от Агнесс, он услышал строгий мужской голос:
   – Герр Эйген!
   Прямо за спиной у него стояла маленькая группа немецких офицеров, центром которой являлся высокий, державшийся по-королевски важно штандартенфюрер СС[10], с волосами, зачесанными назад а-ля помпадур, с маленькими усиками, рабски копирующими его фюрера, и в очках с черепаховой оправой. Штандартенфюрер Юрген Вегман был очень полезным человеком, именно он содействовал Эйгену в получении удостоверения «общественной службы», благодаря которому тот мог пользоваться своим автомобилем – сейчас по улицам города ездило всего несколько частных автомобилей. Транспорт превратился в огромную проблему. В последнее время пользоваться собственными автомобилями разрешалось только врачам, пожарным и почему-то ведущим актерам и актрисам, метро было ужасно переполнено, к тому же половину станций закрыли. Бензин полностью исчез, а о поездках на такси не могло быть и речи.
   – Герр Эйген, эти сигары, «Упманн», они были несвежие.
   – Мне очень прискорбно слышать это, герр штандартенфюрер Вегман. Вы держали их в хумидоре[11], как я вам советовал?
   – У меня нет никакого хумидора и…
   – В таком случае я постараюсь раздобыть его для вас, – сказал Эйген.
   Один из офицеров, полный круглолицый группенфюрер СС[12] – его звали Йоханнес Коллер – негромко захихикал. Он показывал товарищам французские фотооткрытки, тонированные сепией. Он быстро убрал их в нагрудный карман своего кителя, но не прежде чем заметил, что Эйген увидел их: это были старомодные порнографические картинки, на которых в различных непристойных позах изображалась статная женщина, одетая только в чулки и пояс с застежками.
   – Нет, прошу вас! Они были несвежими, уже когда вы дали их мне. Я даже подозреваю, что они не с Кубы.
   – Они с Кубы, herr kommandant. Скручены на обнаженных бедрах юных кубинских девственниц. Вот что, возьмите-ка еще одну, с моими наилучшими пожеланиями. – Молодой человек сунул руку во внутренний карман и извлек бархатный мешочек, содержавший несколько сигар, обернутых в целлофан. – «Ромео и Джульетта». Я слышал, это любимые сигары Черчилля. – Чуть заметно подмигнув, он вручил одну сигару немцу.
   Подошел официант с серебряным подносом, полным канапе.
   – Господа, pate de foie gras?[13]
   Коллер быстрым движением схватил сразу два бутерброда. Даниэль взял один.
   – Это не для меня, – с ханжески постной миной объявил Вегман, взглянув сначала на официанта, а потом на стоявших вокруг него. – Я больше не ем мяса.
   – Да, в наши дни его нелегко достать, не так ли? – заметил Эйген.
   – Дело вовсе не в этом, – ответил Вегман. – Знаете ли, достигнув известного возраста, человек должен стать травоядным существом.
   – Да, и ваш фюрер вегетарианец, ведь правда? – сказал Эйген.
   – Совершенно верно, – гордо согласился Вегман.
   – Хотя иногда он проглатывает целые страны, – небрежно добавил Эйген.
   Эсэсовец смерил его негодующим взглядом.
   – Вы, кажется, способны все и вся вывернуть наизнанку, герр Эйген. Может быть, вы сможете придумать что-нибудь, чтобы преодолеть нехватку бумаги здесь, в Париже.
   – Да, и это может свести с ума ваших бюрократов. А что еще требуется протолкнуть?
   – Все в наши дни просто никуда не годится, – присоединился к разговору группенфюрер Коллер. – Сегодня мне пришлось перепробовать целый лист почтовых марок, прежде чем я нашел одну, которая приклеилась к конверту.
   – Вы, друзья, все еще используете марки с головой Гитлера?
   – Да, конечно, – подтвердил Коллер, еле сдерживая недовольство поворотом разговора.
   – Так, может быть, вы облизываете не ту сторону, а? – подмигнув, осведомился Эйген.
   Группенфюрер СС покраснел, неожиданно услышав такой намек, громко откашлялся, собираясь с мыслями, но Эйген снова заговорил, прежде чем он успел придумать ответ:
   – Конечно же, вы совершенно правы. Французы просто не в состоянии довести качество до стандартов немецкой продукции.
   – Вы говорите как настоящий немец, – одобрил Вегман, – несмотря даже на то, что ваша мать была испанкой.
   – Даниэль, – прозвучало глубокое контральто. Он обернулся на голос, довольный, что ему удастся вырваться из немецкой осады.
   Это была крупная женщина лет пятидесяти-шестидесяти, безвкусно одетая в цветастое платье, отделанное многочисленными кружевными оборками, в котором она немного походила на танцующего слона из цирка. Волосы у мадам Фонтенуа были нестественно черные с белой проседью у корней, словно у скунса, и пышно начесанные. В ушах болтались огромные золотые серьги, в которых Даниэль с первого взгляда узнал луидоры – старинные золотые монеты по двадцать два карата[14] каждая. Судя по тому, как сильно были оттянуты мочки, она постоянно носила тяжелые серьги. Дама была женой дипломата правительства Виши и сама устраивала столь же роскошные приемы.
   – Прошу простить меня, – сказала она немцам, – но я должна похитить у вас молодого Даниэля.
   Мадам Фонтенуа обнимала за талию стройную девушку лет двадцати, облаченную в вечернее платье с открытыми плечами. Девушка была очень красива, с черными, как вороново крыло, волосами и сияющими серо-зелеными глазами.
   – Даниэль, – протрубила мадам Фонтенуа, – я хочу представить вас Женевьеве дю Шателе, прекрасной дочери наших хозяев. Я была изумлена, услышав, что она незнакома с вами. Должно быть, она единственная женщина во всем Париже, которая вас не знает. Женевьева, это Даниэль Эйген.
   Девушка протянула узкую ладонь с длинными хрупкими пальцами, а ее глаза предупреждающе вспыхнули. Этот взгляд предназначался только Даниэлю.
   Даниэль взял ее руку.
   – Рад познакомиться, – церемонно проговорил он, низко наклонив голову. Легонько пожав руку молодой красавицы, он коротко погладил ее ладонь указательным пальцем, давая знак, что понял сигнал.
   – Мсье Эйген прибыл к нам из Буэнос-Айреса, – дама сообщила это молодой женщине с видом по меньшей мере герцогини, – но у него есть квартира на левом берегу.
   – О, наверно, вы уже давно живете в Париже? – равнодушно спросила Женевьева дю Шателе, со скучающим видом рассматривая собеседника.
   – Довольно долго, – сказал Эйген.
   – Достаточно долго для того, чтобы узнать здесь все, – уточнила мадам Фонтенуа, сделав брови домиком.
   – Понимаю, – с сомнением в голосе протянула Женевьева дю Шателе. Вдруг она вскинула голову, как будто увидела кого-то в другой части зала. – Ах да, это моя grande tante[15] Бенуа. Прошу извинить меня, мадам Фонтенуа.
   Отворачиваясь, девушка мельком взглянула на Эйгена и указала глазами в сторону соседней комнаты. Он почти незаметно кивнул.
   Поболтав две минуты (они показались ему бесконечными) с мадам Фонтенуа, Даниэль тоже покинул ее. Две минуты – вполне достаточно. Он прокладывал себе путь через плотную толпу, улыбаясь и кивая тем, кто окликал его, давая без слов понять, что не может задержаться из-за неотложного дела.

   Несколько шагов по огромному вестибюлю, и вот она, дверь в такую же огромную библиотеку. Стены и углубленные в них книжные шкафы, покрытые оранжево-красным лаком, ряды переплетенных в кожу древних, никогда не открывавшихся томов. Комната была пуста, и какофония разговоров, смешанных со звуками джазовой музыки, доносилась сюда лишь как отдаленный невнятный гул. В противоположном от двери конце комнаты на диване среди ковровых подушек сидела Женевьева. Она была очаровательна в своем черном платье, подчеркивавшем сверкающую белизну обнаженных плеч.
   – О, слава богу, – торопливо прошептала девушка. Она вскочила на ноги, бегом устремилась навстречу вошедшему и обняла его за шею. Он приник к ее губам долгим страстным поцелуем. Через минуту Женевьева отстранилась.
   – Просто не могу выразить, насколько рада, что ты пришел. Я ужасно боялась, что у тебя сегодня окажутся другие планы.
   – Как ты можешь так думать? – укоризненно возразил Даниэль. – Разве я могу упустить возможность увидеться с тобой? Не говори ерунды.
   – Я имела в виду только то, что ты ведешь себя осторожно, очень осторожно, чтобы мои родители не смогли догадаться о нас. Как бы там ни было, ты здесь. Слава богу. Все эти люди настолько скучны; я думала, что умру. Все они говорят только об одном: продукты, продукты и опять продукты.
   Эйген поглаживал молочно-белые плечи возлюбленной, чуть-чуть прикасаясь кончиками пальцев к началу грудей. Он чувствовал аромат духов «Шалимар» – своего подарка.
   – Боже мой, как я соскучился по тебе, – пробормотал он.
   – Прошла почти неделя, – подхватила Женевьева. – Ты вел себя как плохой мальчик, да? Нет, подожди, не отвечай. Я знаю тебя, Даниэль Эйген.
   – Ты всегда видишь меня насквозь, – ласково проговорил Эйген.
   – В этом я вовсе не уверена, – отозвалась Женевьева, лукаво надув губки. – Думаю, что на тебе много, очень много одежек.
   – Так, может быть, тебе стоит снять с меня часть? – предложил Даниэль.
   Женевьева изумленно уставилась на него, но они оба хорошо знали, что это изумление было всего лишь притворством.
   – Только не здесь, куда в любой момент может вломиться кто угодно.
   – Да, ты права. Давай сбежим куда-нибудь, где нам не помешают.
   – Знаю. Гостиная на втором этаже. Туда никогда никто не заходит.
   – Кроме твоей матери, – покачал головой Даниэль Эйген. Его вдруг осенило. – Кабинет твоего отца. Мы можем запереть дверь…
   – Если отец застанет нас там, то убьет на месте!
   Даниэль закивал с печальным видом.
   – Ах, ma cherie, ты совершенно права. Похоже, что нам действительно следует вернуться к остальным.
   Женевьева взглянула на него так, будто он произнес какую-то чудовищную непристойность.
   – Нет-нет-нет! – быстро сказала она. – Я знаю, где он держит ключ. Ну же, быстрее!
   Он быстро вышел из библиотеки вслед за девушкой, затем они свернули в малозаметную дверь, за которой начиналась предназначенная для слуг узкая лестница на второй этаж. Там они миновали длинный темный зал и в конце концов остановились в маленьком алькове, где стоял белый мраморный бюст маршала Петена[16]. Сердце Даниэля громко билось. Он собирался сделать что-то очень опасное, а опасность всегда возбуждала его. Он любил ходить по краю пропасти.
   Женевьева сунула руку за скульптуру, проворно извлекла оттуда большой ключ, похожий на отмычку, и, не теряя времени, отперла двустворчатую дверь отцовского рабочего кабинета.
   Прекрасная юная Женевьева, конечно же, понятия не имела, что Даниэль уже побывал в этой комнате. Даже несколько раз, во время их тайных свиданий, происходивших здесь, в «Отеле де Шателе», глубокой ночью, когда она крепко спала, ее родители где-то путешествовали, а слуги уходили к себе.
   Кабинет графа Мориса Леона Филиппа дю Шателе был истинным прибежищем мужчины. Здесь пахло трубочным табаком и кожей, здесь хранилась целая коллекция старинных тростей, стояло множество кресел эпохи Людовика XV, обитых темно-коричневой кожей, на массивном столе, украшенном изящной резьбой, лежали аккуратные стопки документов. На каминной доске красовался бронзовый бюст кого-то из предков.
   Пока Женевьева запирала двери, Даниэль быстро, как бы невзначай, подошел к столу и окинул взглядом разложенную личную и финансовую корреспонденцию, пытаясь выделить самые интересные документы. Ему сразу же бросились в глаза присланные из Виши сверхсекретные бумаги по военным вопросам.
   Но раньше чем он успел разглядеть что-то определенное, Женевьева заперла дверь изнутри и вприпрыжку подбежала к нему.
   – Сюда, – сказала она, – на кожаный диван.
   Однако Эйген не спешил уходить от бумаг. Он мягко прижал девушку к краю стола и принялся ласкать ее. Легонько прижимая, провел руками по обеим сторонам тонюсенькой талии, по небольшим упругим ягодицам. Там руки задержались и крепче стиснули податливую плоть. А его губы тем временем целовали ее горло, плечи, выглядывающие из платья верхушки грудей.
   – О, мой бог, – простонала она. – Даниэль… – Ее глаза были закрыты.
   В следующий момент пальцы Эйгена добрались до прикрытой дорогим шелком расщелины между ягодицами и принялись нежно обследовать самые потаенные места. Женевьева была близка к экстазу и вовсе не заметила, как правая рука любовника оторвалась от нее, занялась одной из стопок бумаг, находившихся на столе, и ловко подхватила несколько документов, лежавших сверху.
   Он не рассчитывал на такую возможность. Ему приходилось импровизировать.
   Он бесшумно сунул бумаги в боковой шлиц своего смокинга. В тот самый момент, когда документы исчезли под шелковым жилетом, он протянул левую руку к застежке – «молнии» немного повыше лопаток Женевьевы и расстегнул ее. Ткань сползла, открыв груди, и коричневые кружочки сосков с готовностью подставили себя быстрым движениям языка.
   Бумаги неловко торчали в кармане и, когда Даниэль пошевелился, громко зашуршали. Внезапно он застыл и вздернул голову.
   – Что случилось? – прошептала Женевьева, широко раскрыв глаза.
   – Ты слышала?
   – Что?
   – Шаги. Рядом.– Эйген имел необыкновенно острый слух, к тому же сейчас, находясь в чрезвычайно компрометирующем положении, с какой стороны ни взгляни, он был особенно настороже.
   – О, нет! – Она отстранилась и схватилась за платье, поспешно прикрывая грудь. – Даниэль, застегни, пожалуйста! Нам нужно поскорее убраться отсюда! Если кто-нибудь узнает, что мы находимся здесь!..
   – Ш-ш-ш-ш! – прервал он. Из-за двери доносились шаги двух пар ног, – понял он, – а не одной. По звуку башмаков на мраморном полу коридора – совсем рядом – было понятно, что идут двое мужчин. Шаги раскатывались эхом по пустому коридору, становились все громче, подходили все ближе.
   Женевьева нерешительно двинулась к запертой двери. А Даниэль теперь уже мог даже расслышать голоса. Двое мужчин говорили по-французски, но у одного был немецкий акцент. Один из собеседников, тот, для которого французский был родным, говорил низким громыхающим голосом; это был, несомненно, граф, отец Женевьевы. А другой… Возможно, это был генерал фон Штюльпнагель, немецкий военный губернатор. Возможно, но не наверняка.
   Женевьева с таким же растерянным видом потянулась к ключу. Зачем? Чтобы отпереть дверь прямо перед носом отца и его собеседника-немца? Даниэль прикоснулся к ее руке и остановил девушку, раньше чем она успела дотронуться до ключа. А затем решительно вынул ключ из скважины.
   – Сюда, – прошептал он, указывая на дверь в дальнем конце кабинета. В прошлый раз он входил сюда как раз через этот вход. Скорее всего, Женевьева решит, что он лишь сейчас заметил дверь, хотя она в такой панике, что вряд ли может думать о чем-либо вообще.
   Она кивнула, и они побежали на цыпочках ко второму выходу. Когда она взялась за ручку, Даниэль выключил свет. Но он сам без труда пересек кабинет, так как неплохо видел в темноте, к тому же держал в голове точный план помещения и заблаговременно отметил в уме все возможные препятствия.
   Дернув за ручку, девушка чуть не обезумела от страха: дверь оказалась запертой. Но Даниэль не зря вынул ключ из первой двери. Не сделай он этого сразу, несколько секунд, потраченных впустую, означали бы, что они попались. Стремительным движением он отпер дверь. Чтобы распахнуть ее, пришлось приложить усилие; определенно ею редко пользовались. Вытолкнув девушку в узкий темный коридор, он закрыл дверь, решив не запирать ее. Механизм был ржавый, проворачивался туго и поскрипывал, так что из кабинета его обязательно услышали бы.
   Он расслышал, как открылась главная дверь кабинета, как вошли двое мужчин, продолжая разговаривать друг с другом.
   Женевьева стискивала предплечье Даниэля, ее ногти, острые, словно когти животного, цеплялись за шелк рукава. Если она даже и слышала шелест жестких бумаг под смокингом, то, похоже, не замечала его.
   – Что же делать? – шепотом спросила она.
   – Ты спустишься по лестнице на кухню и вернешься на вечеринку.
   – Но слуги…
   – Они не могут знать, откуда ты идешь и почему, и в любом случае проявят скромность.
   – Но если ты пройдешь через несколько минут после меня…
   – Нет, мне этого ни в коем случае нельзя делать. Тогда это заметят наверняка и обязательно свяжут меня с тобой.
   – А куда ты пойдешь? – Она говорила шепотом, но чуть громче, чем следовало.
   – Не волнуйся обо мне, – ответил он. – Я скоро увижусь с тобой. Если твоя мать спросит, куда я делся, ты, естественно, скажешь, что не имеешь никакого понятия. – Даниэль считал необходимым обстоятельно объяснить это Женевьеве, которая была далеко не самой сообразительной женщиной из тех, с которыми он когда-либо встречался.
   – Но куда? – снова заговорила она.
   Даниэль приложил палец к ее губам.
   – Ступай, ma cherie.
   Она повернулась было, чтобы уйти, но Даниэль тронул ее за плечо. Она взглянула на него, и он быстро поцеловал ее в губы. Затем поправил вырез ее платья и стремительно взбежал вверх по лестнице для слуг. Подошвы его ботинок были каучуковыми, такие в эти дни было еще тяжелее достать, чем кожаные, зато ступали они почти бесшумно.
   Он поспешно анализировал только что происшедшие события и размышлял, что ему делать дальше. Он заранее знал, что увидит Женевьеву сегодня вечером, но в его планы не входила возможность посещения кабинета ее отца – возможность, от которой он, конечно, не мог отказаться. Теперь, с толстой пачкой документов под жилетом, было не слишком разумно возвращаться в общество, где, даже если бумаги не выпадут, кто угодно мог случайно столкнуться с ним, услышать подозрительный шорох и обнаружить то, что он скрывал.
   Однако этой опасности можно было избежать. Он мог спуститься в гардеробную и взять свое пальто, а если кто-нибудь спросит, сказать, что забыл зажигалку. И под этим предлогом переложить бумаги в пальто. Но был риск, что его застанут за этим занятием: вряд ли одежду гостей оставили без присмотра.
   Впрочем, даже этот риск ничего не значил по сравнению с гораздо более серьезной опасностью, что, когда он вернется на прием, откроется, что он был с Женевьевой в кабинете ее отца. Эта лестница вела прямиком в кухню, где слуги обязательно заметили бы его появление спустя несколько минут после Женевьевы. Они сумели бы сложить два и два. Слугам вообще не была присуща скромность, хотя он только что заверял Женевьеву в обратном, да и она тоже знала правду: они только и жили сплетнями такого рода.
   Эйген нисколько не тревожился по поводу шепотков, сплетен и слухов. Что за беда, если Мария-Елена дю Шателе узнает, что он тайком тискал ее дочь? Нет, дело было в том, что он ясно представлял себе дальнейшее развитие событий. Через некоторое время граф обнаружит, что из его кабинета исчезли какие-то бумаги, жизненно важные для национальной безопасности, и немедленно примется расспрашивать жену и своих слуг. Посыплются обвинения и угрозы. Какая-нибудь кухарка, скорее всего, чтобы выгородить своих, несомненно, скажет, что видела молодого человека, спустившегося по лестнице, ведущей прямо к кабинету.
   А потом, даже если хозяин дома не сможет доказать, что бумаги похитил Даниэль, он все равно останется самым подходящим на роль преступника. И «крыша» – его самое главное достижение – провалится раз и навсегда. А этим Эйген ни в коем случае не мог рисковать.
   Да, правда, были и другие пути из дома. Он мог подняться по этой самой лестнице на третий этаж или на четвертый и пройти по одному из этих наверняка неосвещенных верхних этажей к другой лестнице. Там он мог спуститься к выходу на задний двор, где когда-то ставили кареты, а теперь разбили сад. Двор был окружен высоким деревянным забором с запертыми воротами. Через забор можно перепрыгнуть, но при этом его наверняка заметят из танцзала, несколько окон которого выходят как раз в этот двор. Человек в смокинге, пробегающий через двор и перепрыгивающий через забор… нет, это невозможно сделать, оставшись незамеченным.
   Выбраться незамеченным из «Отеля де Шателе» можно было только одним путем.
   За минуту он добежал до верхнего этажа, где размещались комнаты слуг. Низкий потолок здесь покрывала многолетняя грязь, а пол был не мраморным и не каменным, а из старых рассохшихся скрипучих половиц. На этаже не было ни души: все его обитатели занимались обслуживанием приема. Молодой человек заранее провел доскональную разведку – не потому, что ожидал неприятностей, таких, как сегодня, нет, дело было в том, что он считал жизненно важным во всех случаях иметь запасной выход. Это правило было одним из основных в его работе и не раз спасало его жизнь.
   Он знал, что у него есть возможность выбраться на крышу, а поскольку особняк почти примыкал к соседним домам, образующим длинный квартал, запасных выходов имелось бесчисленное количество.
   «Отель де Шателе» имел мансардную крышу, в которую были вделаны арочные двустворчатые окна, прикрытые небольшими козырьками. Даниэль сразу понял, что все окна, через которые можно попасть на крышу, расположены в комнатах слуг и выходят на фасадную часть. Маловероятно, что кто-то из слуг станет запирать свою дверь, и все же Даниэль почувствовал большое облегчение, когда первая же дверь распахнулась от его прикосновения.
   Крохотную, почти без мебели – только односпальная кровать и небольшой платяной шкаф, – комнатушку освещал бледный лунный свет, просачивавшийся сквозь стекло. Даниэль подбежал к окну, нагнувшись, втиснулся в узкую оконную нишу и схватился за шпингалет. Эти окна, судя по всему, открывали очень редко, а то и вовсе никогда. Напрягая все силы, он тем не менее сумел открыть одну створку, затем вторую.
   Холодный ночной воздух хлынул внутрь, а Даниэль высунул голову наружу и убедился в том, что нисколько не ошибся, когда несколько дней назад изучал здание. Окно открывалось прямо на крутой скат залитой битумом крыши, которая почти отвесно спускалась футов на десять к парапету. Высокий парапет из резного камня должен был надежно скрыть его от взглядов прохожих, которым случится в этот час оказаться на улице. По крайней мере, пока он будет продвигаться по крыше этого здания. Соседние дома, построенные в других вариантах стиля Второй империи[17], не имели подобных ограждений. Что ж, придется использовать любое прикрытие, которое подвернется.
   Битум на крыше пошел пузырями и сделался неровным, несколько десятков лет нагреваясь на летней жаре. А сейчас он был присыпан снегом, прихваченным кое-где льдом. Все это было предательски ненадежным.
   Прежде всего ему следовало подняться на ноги, что будет нелегко, так как вечерний костюм заметно сковывал движения. Да и ботинки на каучуковой подошве, прекрасно подходившие для того, чтобы неслышно пробираться по дому, мало подходили для лазания по крышам. Дело предстояло нелегкое.
   Ухватившись за верх оконной рамы, он сел на край подоконника и спустил ноги за окно. Коснувшись крыши, его ботинки скользнули по льду. Однако он не выпустил раму, а висел, держась за нее. Он тер поверхность крыши подошвами ботинок, пока не почувствовал, что очистил ото льда достаточно места, чтобы получить хотя бы небольшую опору.
   Но все равно он не мог доверять крыше настолько, чтобы рискнуть выпустить окно. Слева, в нескольких футах от окна, торчала высокая кирпичная дымовая труба. Даниэль выпустил правую руку и качнулся, держась левой и опираясь на левую ногу, как на иголку циркуля, чтобы дотянуться до трубы, не выпуская раму.
   Кирпич оказался на ощупь холодным и щербатым. Впрочем, эта щербатость пришлась очень кстати. Цемент между кирпичами был очень старым и крошился так, что Даниэль смог ухватиться за щель кончиками пальцев и повиснуть на руке. Все его тело напряглось, точно распределяя вес, кончики пальцев держались за трубу достаточно крепко для того, чтобы выпустить раму и перебросить левую руку к трубе. Еще миг – и он держался за трубу обеими руками.
   Он снова принялся тщательно расчищать ногами крышу и вскоре получил крошечный пятачок, на котором можно было надежно стоять. Теперь он находился достаточно близко к дымоходу, чтобы использовать какое-то подобие альпинистского хвата. Руки и плечи Даниэля были очень сильны, и ему потребовалась вся сила, чтобы держаться за кирпичи, шаркая ногами по битуму, пока он не нашел следующую точку опоры.
   Он слышал, что в прошлом столетии воры частенько путешествовали таким образом из особняка в особняк. Он сам несколько раз проделывал такие штуки и знал, что на деле это гораздо труднее, чем кажется со стороны. К тому же он сомневался, что в старину мог найтись хоть один настолько безумный или не дорожащий собственной жизнью вор, который стал бы зимой карабкаться по покрытым снегом и льдом парижским крышам.
   Даниэль отполз на несколько футов от трубы, пока не добрался до низенького кирпичного барьера, отделявшего эту крышу от соседней. Следующая крыша, как он обнаружил с величайшим облегчением, была покрыта не битумом, а глиняной черепицей. Плитки могли быть скользкими ото льда, но их неровная поверхность в любом случае обеспечит некоторую опору. Он решил, что без труда проберется по черепице. Гребень у этой крыши был не острым, а, напротив, плоским, около двух футов шириной. Выбираясь наверх, Даниэль проверил, насколько хороша опора для ног, и счел ее вполне удовлетворительной. Теперь он имел возможность пройти по этой крыше, тщательно балансируя и чуть покачиваясь, как будто шел по натянутому канату.
   Далеко внизу лежал темный пустынный проспект Фоша, фонари там не горели, как и во всем городе, ввиду нехватки электроэнергии. Даниэль понимал, что, если он видит улицу, то и любой прохожий также сможет увидеть его, поскольку на этой крыше не было никакой ограды, за которой он мог бы спрятаться.
   Впрочем, ему угрожали не только прохожие. Любой, кому придет в голову выглянуть в окно из квартиры в одном из более высоких этажей ближнего здания, сразу заметит его. В последнее время люди буквально помешались на диверсантах и шпионах, без упоминания о них не обходился ни один разговор. Поэтому каждый, увидевший мужчину, пробирающегося по крыше дома, без долгих размышлений позвонит в La Maison, Prefecture de Police. В это время появилось как никогда много анонимных писем с обвинениями, а самой страшной угрозой среди французов стало обещание сообщить в Kommandantur. Так что опасность, о которой думал Даниэль, была вполне реальной.
   Он двигался гораздо быстрее, со всей быстротой, на какую мог решиться, и вскоре добрался до кирпичного барьера, отделявшего это здание от следующего. Крыша на следующем доме тоже была мансардной, как и в «Отеле де Шателе», но ее покрывала сланцевая плитка. Здесь на гребне тоже была дорожка, хотя и гораздо уже, чем на предыдущей крыше, всего лишь около фута.
   По этой крыше Эйген прошел, осторожно ставя одну ногу перед другой. Он поглядывал вниз на проспект, и на какое-то мгновение его охватил страх. Но Даниэль сосредоточил все мысли на важности своей миссии, и паника тут же исчезла.
   Не более тридцати секунд потребовалось ему, чтобы достичь следующего разделительного барьера. На сей раз барьер представлял собой толстую каменную стену, из которой выходило множество тонких вентиляционных и широких дымовых труб. Из нескольких труб валил дым, указывая на то, что дымоходы принадлежат лицам, относящимся к немногочисленной касте привилегированных парижан, имеющих уголь для того, чтобы отапливать свои дома. Он ухватился за вентиляционную трубу, оказавшуюся на ощупь холодной, потом за следующую и, когда выбрался наверх, заметил кое-что интересное.
   Каменная стена имела неплохой выход с крыши в задний двор особняка. Футах в десяти от карниза крыши начиналась лестница из вмурованных в стену железных скоб, которыми, несомненно, пользовались трубочисты, поднимавшиеся из совершенно темного в этот час внутреннего двора, чтобы прочистить дымоходы.
   На мгновение Даниэль застыл в нерешительности. Верхняя скоба находилась слишком уж далеко. Он не мог идти по каменной стене, пробираясь между трубами: стена была недостаточно широка для этого. Ему ничего не оставалось, кроме как ухватиться за вентиляционную трубу, дотянуться до следующей, и так повторять снова и снова, пробираясь по-обезьяньи вдоль стены. Вентиляционные трубы, сделанные из обожженной керамики, имели цилиндрическую форму и были достаточно тонкими для того, чтобы он мог надежно держаться за каждую из них.
   Ему потребовалось несколько минут для того, чтобы добраться наконец-то до вожделенной лестницы. Ухватившись руками за верхнюю ступеньку, он тут же переступил с крыши на следующую. Теперь он мог спуститься вниз по всаженным в стену скобам, что и проделал, сначала двигаясь медленно, а потом все быстрее и быстрее, пока не оказался на земле.
   Несколько секунд он неподвижно стоял там, в пустом дворе. Окна особняка, которому принадлежал двор, были темны. Судя по дыму, поднимавшемуся из труб, дом был обитаем, хотя его жильцы, вероятно, спали. Он медленно и спокойно прошел по булыжной площадке. В высоком деревянном заборе были ворота, естественно, запертые. Но по сравнению с тем, что он только преодолел, это была не преграда, а просто пустяк. Он подпрыгнул, ухватился за верх забора, подтянулся, перебросил ноги через ворота и спрыгнул в переулок, проходивший по задворкам проспекта Фоша.
   Даниэль отлично знал эту часть города. Он прошел по переулку, старательно подавляя желание пуститься бежать, пока не дошел до узенькой боковой улочки. Он погладил жилет, ощутив все так же лежавшие под ним бумаги.
   Эта улица была совсем темной, зловеще пустынной.
   Он миновал затемненные окна книжного магазина, который когда-то принадлежал еврею, а теперь достался немцам. Над входом висела большая белая вывеска; черными готическими буквами написано слово «FRONTBUCHHANDLUNG» [18], а по бокам горделиво красовались две свастики. Еще не так давно это был элегантный магазин иностранной литературы; теперь он стал иностранным совсем в другом смысле слова: здесь продавались только немецкие книги.
   Признаки присутствия немцев встречались повсеместно, но, как ни странно, боши не уничтожили ни одного из известных ориентиров, ни одного из прославленных и любимых горожанами зданий. Нацисты не намеревались стереть Париж с лица земли, хотя об этом шушукались на всех углах. Напротив, они хотели всего лишь аннексировать его, чтобы присвоить себе главную драгоценность из короны Европы. Но было нечто странно-небрежное и временное в том, как нацисты указывали на то, что они здесь присутствуют. Вроде белой надписи «FRONTBUCHHANDLUNG», торопливо приляпанной поверх гравированной вывески книжного магазина. Все эти белые тряпки, как бы велики они ни были, можно было содрать в одно мгновение. Создавалось впечатление, что немцы опасаются поцарапать свой новый драгоценный камень. Когда они впервые попытались поднять флаг со свастикой на Эйфелевой башне, ветер сразу же разорвал его, и им пришлось поднять другой. Даже Гитлер провел здесь всего лишь нескольких часов, словно смущенный турист. Он даже не остался на ночь. Париж не хотел их, и они это знали.
   И поэтому боши лепили повсюду свои плакаты. Даниэль видел их на стенах домов, мимо которых проходил, причем они висели так высоко, что их с трудом можно было прочитать. Для этого, конечно, имелась причина: когда немцы помещали свои дурацкие плакаты на уровне глаз, их сразу же срывали или что-нибудь подрисовывали.
   Находились среди парижан и отчаянные головы, которые писали поверх немецких текстов: «Смерть бошам!» или «Боже, благослови Англию!».
   Он мимоходом бросил взгляд на плакат, изображавший толстого Уинстона Черчилля, который с усмешкой попыхивал сигарой, рядом с ним стояла женщина с изможденным плачущим ребенком на руках. «Видите, что блокада делает с вашими детьми?» – гласил лозунг. Немцы имели в виду британскую блокаду, но все знали, что это полная чушь. Даже на этом бумажном полотнище, приклеенном достаточно высоко, кто-то коряво написал: «А где наша картошка?» Этого никто не мог спокойно воспринимать: весь картофель, выращенный французскими фермерами, вывозили в Германию, и вот это было чистейшей правдой.
   Другой плакат, на этом всего четыре слова: «Etes-vous en rugle?» [19] Ваши бумаги в порядке? Или, может быть, вы подчиняетесь порядку? Все всегда должны иметь с собой все свои бумаги, самое главное, carte d'identit, на тот случай, если остановит французский жандарм или какой-нибудь fonctionnaire[20] – эти были куда хуже немецких солдат.
   Молодой человек всегда имел свои бумаги при себе. Даже несколько комплектов. С указанием разных имен, разных национальностей. Они позволяли ему быстро менять свою личность, а это требовалось достаточно часто.
   Наконец он достиг места назначения: древнего, сложенного из крошившегося от ветхости кирпича, здания в безымянном квартале. Обшарпанная деревянная вывеска, подвешенная к ржавому железному угольнику, извещала: «LE CAVEAU» – погребок. Бар действительно находился ниже уровня улицы, туда нужно было спускаться по глубоко вытоптанным кирпичным ступенькам. На единственном маленьком окошечке шевелились угольно-черные тени, впрочем, свет пробивался и откуда-то сбоку.
   Он поглядел на часы. Только-только перевалило за полночь, несколько минут, как начался комендантский час, который сes messieurs[21] – нацисты – ввели в Париже.
   Впрочем, эта забегаловка и не думала закрываться. И жандармы, и нацисты, проходя мимо, отводили глаза, позволяя заведению работать чуть ли не до утра. Были даны необходимые взятки, подмазаны нужные ладони, а ненасытные глотки всегда получали желаемое питье в неограниченных количествах.
   Он спустился по лестнице и три раза потянул за старомодную ручку дверного звонка, который этим словом можно было назвать лишь условно. Изнутри донесся звук гудка, перекрывший негромкую музыку в завезенном из США джазовом стиле би-боп, и гул голосов.
   Через несколько секунд в «глазке», проделанном точно посередине массивной, выкрашенной черным деревянной двери, появилась точка света. Свет мигал – это некто рассматривал нового посетителя, а затем дверь распахнулась, чтобы впустить его.
   Заведение и впрямь представляло собой настоящий caveau – неровный, растрескавшийся каменный этаж, липкий от пролитой выпивки, кирпичные стены, укрепленные скобами, низкий потолок. Внутри было сизо от дыма и смердело потом, табаком – дешевым табаком – и вином. Музыка доносилась из дребезжащего радиорепродуктора. Около щербатой деревянной стойки сидели человек шесть-семь рабочих грубого облика и одна женщина, по виду проститутка.
   Все они уставились на него с плохо скрытым любопытством и почти явной враждебностью.
   Бармен, впустивший посетителя, громко приветствовал его.
   – Давненько не показывались, Даниэль! – воскликнул Паскаль, худой старик столь же потрепанного вида, как и его бар. – Но я всегда счастлив вас видеть. – Он улыбнулся, продемонстрировав неровный ряд коричневых зубов, потемневших от никотина, среди которых сверкали два золотых. Он подался вперед, почти прикоснувшись морщинистым лицом к щеке Даниэля. – Вы еще не сумели раздобыть «Житан»?
   – Думаю, что уже завтра-послезавтра получу партию.
   – Вот и превосходно. Но они пойдут уже не по сто франков, ведь так?
   – Больше. – Даниэль понизил голос. – Для других. Для вас, барменов, специальные скидки.
   Старик подозрительно прищурился.
   – Сколько?
   – Свободная цена.
   Паскаль от всего сердца рассмеялся громыхающим хохотом курильщика. Эйген даже представить себе не мог, что за дерьмо бармен обычно курил.
   – Ваши условия вполне разумны, – сказал тот, возвращаясь на свое место за стойкой. – Могу я угостить вас коктейлем?
   Даниэль покачал головой.
   – Шотландское виски? Коньяк? А может быть, хотите воспользоваться телефоном? – Бармен указал на будку телефона-автомата у дальнего конца стойки. Стекло в будке было разбито, причем это сделал Паскаль собственноручно, чтобы намекнуть своим посетителям о том, что надо быть сдержаннее на язык. Даже здесь, в месте, куда почти не допускались незнакомые, нельзя быть уверенным, что тебя не подслушивают.
   – Нет, благодарю вас. Я просто воспользуюсь туалетом.
   Паскаль вскинул было брови в недоумении, но тут же опомнился и понимающе кивнул. Он был грубоватым и даже вздорным человеком, но при этом являл собой воплощенную осмотрительность. Он отлично знал, кто на самом деле платил за него арендную плату, и ненавидел немцев ничуть не меньше, чем любой средний француз. Двое его горячо любимых племянников погибли, когда разрозненные французские части тщетно пытались остановить немецкое наступление в Арденнах[22]. Но он никогда не говорил ни слова о политике. Он делал свое дело – подавал выпивку, только и всего.
   Проходя вдоль стойки, Эйген услышал, как кто-то сзади проворчал: «Espиce de sans-carte!» – тип без карточек – обычное оскорбление торговцев с черного рынка. Очевидно, кто-то подслушал его разговор с Паскалем. Ну что ж, тут уже ничего не поделаешь.
   В конце длинного узкого коридора, где было так темно, что Эйген с трудом мог разглядеть, куда ставил ногу, обнаружилась дверь, за которой находилась лесенка из нескольких деревянных ступенек, остро нуждающихся в ремонте. Они громко скрипели и стонали под ногами, пока он спускался. Вонь мочи и кала была невыносимой, несмотря даже на то, что предыдущий посетитель заботливо прикрыл за собой дверь в еще более вонючую уборную.
   Однако Эйген не вошел в уборную, а завернул в чуланчик, где стояло имущество уборщицы. Переступая через швабры, совки и ведра, он подошел к задней стене, на которой висела половая щетка со сломанной ручкой. Схватившись за ручку – щетка, оказывается, не просто висела на стене, а была к ней прикреплена! – он потянул ее вниз и повернул против часовой стрелки. Одновременно он уперся свободной рукой в стену, и стена, которая была на самом деле дверью, поползла в сторону.
   Теперь он оказался в другой темной каморке размером не более чем шесть на шесть футов. Здесь пахло плесенью и пылью. Топот ног по полу находившегося прямо наверху бара почти не слышался. Прямо перед Даниэлем оказалась стальная дверь, недавно окрашенная черной краской.
   Рядом с дверью имелся звонок, куда более современный, чем тот, что был на входной двери бара. Он нажал кнопку дважды, затем еще один раз.
   – Oui?[23] – послышался из-за двери грубый голос
   – Это Марсель, – назвался молодой человек, известный под фамилией Эйген.
   – Что вам нужно? – продолжал расспрашивать голос по-французски.
   – У меня есть кое-какие товары, которые могли бы представлять для вас интерес.
   – Что за товары?
   – Я могу достать для вас немного масла.
   – Откуда?
   – Со склада возле Лилльских ворот.
   – Сколько стоит?
   – Пятьдесят два франка за килограмм.
   – Это на двадцать больше официальной цены.
   – Да, но разница в том, что я на самом деле могу раздобыть это для вас.
   – Понимаю.
   После небольшой паузы послышался механический щелчок, затем пневматический вздох, и дверь открылась.
   Невысокий опрятный молодой человек – у него были румяные щеки, черные волосы с челкой а-ля Юлий Цезарь и круглые черные очки – криво улыбнулся.
   – Вот это да! Стивен Меткалф собственной персоной, – воскликнул он с йоркширским акцентом. – Расфуфыренный в пух и прах. Что вы нам притащили, дружище?

2

   Стивен Меткалф – он же Даниэль Эйген, он же Николас Мендоса, он же Эдуардо Моретти, он же Роберт Велан – закрыл за собой дверь, не позабыв удостовериться в том, что замок защелкнулся. По краям стальной двери была наклеена резиновая прокладка, обеспечивавшая неплохую звукоизоляцию.
   Комната, в которую он вошел, тоже обладала хорошей звукоизоляцией, для чего использовались все доступные технические приспособления. Фактически это была комната в комнате, с двойными стенами, полом и потолком. Наружный слой состоял из стальных плит, далее следовало шесть дюймов резины; даже вентиляционные каналы были изолированы каучуком и стекловолокном. Низкий потолок и внутренние стены были сделаны из приготовленного на месте шлакобетона и окрашены краской того защитного цвета, какой используется в армии США.
   Впрочем, далеко не вся поверхность, покрытая еще сияющей новехонькой серой краской, открывалась взгляду, так как комната по всему периметру была уставлена какими-то головокружительно сложными пультами. Даже Меткалф, который бывал здесь, по крайней мере, раз в неделю, не знал предназначения половины приборов. Впрочем, часть оборудования он узнал – коротковолновые рации «Марк XV» и «Парасет», телетайпы, защищенные от подслушивания телефоны, шифровальную машинку M-209 и проволочные магнитофоны.
   За пультами сидели два молодых парня с наушниками на головах; они что-то записывали в блокноты, а их лица заливало жуткое зеленое сияние круглых экранов катодных трубок. Руками в перчатках они чуть заметно поворачивали верньеры, подстраивая частоты. Сигналы азбуки Морзе, которые они принимали, поступали на антенные кабели, проложенные на крышу по зданию, принадлежащему сочувствующему французу.
   Каждый раз, когда Меткалф посещал Пещеру, как называли эту строжайше засекреченную радиостанцию, – никто не помнил, была ли она так названа по забегаловке наверху, «Le Caveau», или же просто потому, что очень походила на электронную пещеру, – количество оборудования производило на него глубокое впечатление. Все это было ввезено во Францию контрабандой, по частям доставлялось на судах или парашютистами и, конечно, строжайше запрещалось законами, которые установили нацистские оккупанты. Обнаружение коротковолнового радиопередатчика служило более чем убедительным основанием для расстрела его владельца.
   Стивен Меткалф был одним из немногочисленных агентов, работавших в Париже на союзническую шпионскую сеть, и о существовании этих людей не знал никто, кроме нескольких очень могущественных персон в Вашингтоне и Лондоне. Меткалф почти не встречался с другими агентами. Так работала эта сеть. Все ее части существовали изолированно, одна ячейка не имела никакого представления о том, чем занимается другая. Такого порядка требовала безопасность.
   Здесь, в Пещере, три молодых человека – радиотелеграфисты и шифровальщики – поддерживали тайную радиосвязь с Лондоном, Вашингтоном и с широко разбросанной сетью глубоко законспирированных полевых агентов в Париже, в других городах оккупированной зоны Франции и по всей Европе. Операторы – два англичанина и один американец – были лучшими из лучших выпускников Королевского корпуса связистов в Тэйм-парке, около Оксфорда, а затем 52-й специальной школы. В эти дни трудно было найти квалифицированных радиооператоров, и британцы далеко опередили американцев в деле подготовки персонала.
   Радио, настроенное на волну Би-би-си, транслировало негромкую музыку: приемник ловил кодированные сигналы, передаваемые в форме курьезных «личных сообщений» перед вечерней радиопередачей новостей. На маленьком складном столике посреди комнаты стояла шахматная доска с недоигранной партией. На ночь приходился самый пик работы, так как эфир был менее загружен и потому легче было передавать и принимать сообщения.
   Стены были увешаны картами Европы, границ и береговых линий Франции, всех районов Парижа. Здесь имелись навигационные схемы, топографические карты, графики движения судов и отправки грузов в Марселе, подробные карты военно-морских баз.
   И все же комната не была полностью лишена признаков существования человеческих пристрастий: среди карт и графиков бросалась в глаза обложка журнала «Лайф» с фотографией Риты Хейуорд, а к стене напротив был приколот вырезанный из другого журнала портрет Бетти Грэйбл, принимающей солнечную ванну.
   Дерек Комптон-Джонс, румяный человек, открывший дверь, стиснул руку Меткалфа и с силой потряс ее.
   – Рад, что ты вернулся живым и невредимым, дружище, – торжественно провозгласил он.
   – Ты говоришь это каждый раз, – поддел его Меткалф. – Можно подумать, что ты разочарован.
   – Черт тебя возьми! – вспыхнул Комптон-Джонс. – Тебе никто не говорил, что вокруг идет война?
   – Неужели? – с удивленным видом откликнулся Меткалф. – То-то наверху мне попадалось так много народу в форме.
   Один из мужчин в наушниках, сидевший за пультом у противоположной стены, повернулся, взглянул на Комптон-Джонса и устало заметил:
   – Может быть, если бы ему удалось хотя бы ненадолго удержать своего попрыгунчика в штанах, то он смог бы заметить, что делается за дверями спален, из которых он так редко вылезает. – Голос, выдающий наличие огромных аденоидов, и сильнейший британский акцент принадлежали Сирилу Лэнгхорну, непревзойденному шифровальщику.
   – Эй, кончайте! – рявкнул, повернувшись, в свою очередь, Джонни Беттс из Питтсбурга, радист-виртуоз.
   – Ха! – отозвался Лэнгхорн. – Стивен-то кончит, была бы юбка.
   Комптон-Джонс густо покраснел и захохотал. Меткалф добродушно присоединился к нему. Отсмеявшись, он сказал:
   – Я считаю, что вам, экспертам, нужно ненадолго выйти в свет. Я должен сводить вас всех в раз-два-два. – Все хорошо знали, что он говорит об известном публичном доме в доме №122 по улице Прованс.
   – А у меня там уже все и так устроено, – похвастался Комптон-Джонс. – У меня есть постоянная девочка. – Он подмигнул остальным и добавил: – Я увижусь с ней, как только разделаюсь с приемом последней партии запасных частей.
   – А, так вот в чем состоит твоя идея глубокого проникновения во Францию, – протянул Лэнгхорн.
   Комптон-Джонс сделался совсем малиновым, а Меткалф согнулся пополам от смеха. Ему нравились работавшие здесь парни, особенно Комптон-Джонс. Он часто называл Лэнгхорна и Беттса близнецами Боббси, хотя они ни капельки не походили друг на друга. В работе разведчика не было ничего труднее работы на ключе и шифровального дела. Это были изнуряюще тяжелые и скрупулезные занятия, и Меткалф хорошо это знал, зубоскальство оставалось одним из немногих доступных им способов хоть ненадолго сбросить гнетущее напряжение. Они же считали Меткалфа кем-то вроде своего собственного Эррола Флинна[24], и в их отношении к нему сочетались ревность и преклонение.
   Он вскинул голову, прислушиваясь к негромкой музыке, доносившейся из радиоприемника.
   – «В настроении», – узнал он. – Добрая старая американская музыка – Гленн Миллер из «Кафе Руж» в Нью-Йорке.
   – Нет, очень сожалею, но боюсь, что это оркестр Джо Лосса, дружище, – поправил его Комптон-Джонс. – Из Лондона. У них такая характерная манера.
   – Что ж, парни, я рад, что у вас есть свободное время, чтобы слушать радио, – сказал Меткалф. – Это потому, что кое-кому приходится делать какую-никакую работенку.
   Он засунул руку за отворот смокинга, извлек скомканные бумаги – теперь уже изрядно помятые – и, гордо улыбаясь, поднял их над головой.
   – Полный комплект планов немецкой базы подводных лодок в Сен-Назере, включая детали размещения боксов для субмарин и даже систему замыкающих устройств к этим боксам.
   – Вот это да! – восхитился Комптон-Джонс.
   Лэнгхорн, как ни старался, тоже не смог сдержать восхищения.
   – Нашел в трусах какой-нибудь красотки из гестапо?
   – Не совсем. В личном кабинете графа Мориса Леона Филиппа дю Шателе.
   – Того говнюка из Виши? – уточнил Лэнгхорн.
   – Его самого.
   – Перестань меня дурачить. Как ты туда попал?
   Меткалф склонил голову.
   – Джентльмен не рассказывает, кого и когда он целовал, – произнес Стивен ханжеским наставительным тоном.
   – Неужели его жена? О, господи, Стивен, у тебя совершенно нет гордости! Ведь эта мадам – старая кобыла!
   – А мадемуазель – хорошенькая маленькая кобылка. А теперь нам нужно не откладывая переправить это курьеру и доставить Корки в Нью-Йорк. Необходимо также, чтобы вы отстучали коротенький обзор содержания этих бумаг и продублировали подробности. Будем отправлять их постепенно, по частям, для подробного анализа.
   Он имел в виду, конечно, Альфреда Коркорана по прозвищу Корки, которое можно было истолковать как не слишком уважительное[25], своего босса, великолепного организатора разведки, имевшего личную сеть агентов, в которую входил и Меткалф.
   Личная сеть: агенты подчинялись одному лишь Коркорану, не какому-нибудь правительственному агентству или комитету. Однако в этом не было ничего противозаконного или предосудительного. Ибо эта сеть была создана по личной рекомендации президента США Франклина Делано Рузвельта.
   Америка переживала странное время. Европа охвачена войной, а Америка не воевала. Америка наблюдала и выжидала. Голоса изоляционистов были громкими и сильными. Но не менее громко звучали голоса, утверждавшие, что Соединенные Штаты должны вмешаться, должны напасть на Гитлера и защитить от него своих европейских друзей – или же вся Европа окажется под властью нацистской Германии, и тогда будет слишком поздно что-то предпринимать. В таком случае Гитлер станет непобедимым.
   И в подобных условиях страна не имела единой централизованной разведывательной спецслужбы. Рузвельт отчаянно нуждался в надежной, непредубежденной информации о том, что действительно в состоянии сделать нацисты и насколько сильно сопротивление Гитлеру. О том, сможет ли Великобритания пережить войну. Рузвельт не доверял военной разведке, в которой работали в лучшем случае дилетанты, и презирал Государственный департамент, охваченный изоляционистскими настроениями и склонный устраивать постоянную утечку в газеты той информации, которой располагал.
   И потому в конце 1939 года Франклин Рузвельт пригласил к себе старого друга, своего товарища по Гарварду. Альфред Коркоран служил в отделении Г-2 военной разведки во время Первой мировой войны, затем приобрел славу в сверхзакрытом секретном мире, возглавляя МИ-8 – больше известную как Черная комната – нью-йоркское подразделение дешифровки, раскрывшее в двадцатых годах дипломатические шифры Японии. После того как Черная комната была в 1929-м расформирована, Коркоран негласно сыграл главную роль в разрешении ряда дипломатических кризисов тридцатых годов – от Маньчжурии до Мюнхена.
   ФДР – так часто называли президента – знал, что Корки лучший из лучших, и, самое главное, знал, что может доверять ему.
   Имея финансирование, недосягаемо скрытое в недрах бюджета Белого дома, и полную поддержку президента, Корки создал свою лавочку, намеренно разместив ее вдали от полных любопытными сплетниками коридоров Вашингтона. Его сверхсекретная частная разведывательная сеть, подотчетная непосредственно Белому дому, размещалась в Флэйтрон-билдинг, в Нью-Йорке, под видом международной торговой фирмы.
   У Коркорана были развязаны руки, он мог нанимать самых лучших и многообещающих сотрудников, и он внимательно отслеживал кандидатов среди молодых дипломированных специалистов, выпускников колледжей Лиги Плюща[26], хорошо воспитанных молодых людей, которые смогут чувствовать себя на своем месте в самых рафинированных социальных слоях Европы. Новичков, носивших фамилии, постоянно упоминавшиеся в «Социальном регистре»[27], было так много, что остряки (из своих) начали называть организацию Коркорана «Регистром», и это прозвище прижилось. Одним из самых первых рекрутов оказался молодой выпускник Йельского университета по имени Стивен Меткалф.
   Сын промышленника-миллионера и его русской жены – мать Стивена происходила из аристократического семейства, покинувшего свою страну незадолго до революции, – Стивен много путешествовал вместе с родителями, учился в школе в Швейцарии. Он свободно, практически без акцента говорил по-немецки, по-русски, по-французски и по-испански: Меткалфы имели обширные владения в Аргентине и на протяжении многих лет проводили там часть зимы. Меткалфы также имели устойчивые торговые отношения с советским правительством.
   Говард, старший брат Стивена – надежный, основательный человек, – уже четыре года управлял деловой империей семейства после смерти отца. Стивен время от времени сопровождал Говарда в поездках, готов был любыми способами оказывать ему помощь и поддержку, но отказывался принимать на себя ответственность, сопряженную с управлением большим бизнесом.
   Вдобавок к своим положительным качествам он был бесстрашен, имел мятежный дух и сверх меры обожал приключения. Учитывая все эти черты его личности, Коркоран решил, что он прекрасно сыграет роль плейбоя-аргентинца в Париже…
   Дерек Комптон-Джонс нервно откашлялся.
   – Вообще-то нет никакой необходимости посылать курьера, – промямлил он.
   Лэнгхорн вскинул голову, но тут же быстро оглянулся на свой пульт.
   – Ты серьезно? Тебе известен способ быстрее доставить все это на Манхэттен? – осведомился Меткалф.
   С его последним словом дверь в дальнем конце комнаты открылась.
   Появилось новое лицо, которое он никак не ожидал увидеть здесь: серьезное непроницаемое лицо Альфреда Коркорана.

3

   Старик был одет, как всегда, безукоризненно. Галстук завязан изящным узлом. Темно-серый, цвета древесного угля костюм выгодно подчеркивал сухощавое телосложение. От Корки по обыкновению попахивало мятой – он любил жевать мятные пастилки, – и он курил сигарету. Он несколько раз сухо кашлянул.
   Комптон-Джонс немедленно вернулся к своим приборам, и в комнате воцарилась тишина. Веселое настроение сразу иссякло.
   – Клянусь Христом, стоящим на плоту, это проклятое французское курево ни к черту не годится! Я докурил свой «Честерфилд» в самолете, еще где-то над Ньюфаундлендом. Стивен, почему бы тебе не попробовать подлизаться к своему главному начальнику и не раздобыть для меня немного американского табака? Разве не предполагается, что ты должен быть самым большим жучком на здешнем черном рынке?
   Меткалф немного растерялся, и, чтобы собраться с мыслями, ему потребовалось то время, пока он делал шаг вперед и пожимал руку шефу. В левой руке он сжимал украденные документы.
   – Конечно… Корки… Что вы тут делаете?
   Коркоран отнюдь не был далеким от практической жизни работником, привыкшим дергать за ниточки своих марионеток, сидя в кабинете за океаном; он часто совершал вылазки «в поле» к своим агентам. Но поездка в оккупированный Париж была чрезвычайно сложной и невероятно опасной. Он нечасто бывал в Париже. Для этого должно было появиться очень серьезное основание.
   – Что я здесь делаю? – переспросил Коркоран. – Вообще-то нужно задать совсем другой вопрос: что вы здесь делаете? – Он повернулся к двери, из которой только что вышел, и жестом приказал Меткалфу следовать за собой.
   Меткалф закрыл за собой дверь. Очевидно, старик хотел поговорить наедине. В поведении Корки угадывалась решительность и еще поспешность, которую Меткалф за ним прежде не замечал.
   В этой комнате хранилось множество всякого оборудования, включая пишущую машинку с немецким шрифтом для изготовления пропусков и удостоверений личности. Был здесь также маленький типографский пресс, используемый для подделки простых документов – серьезная работа, как правило, проводилась в Нью-Йорке или Лондоне, – таких, как французские разрешения на проезд или на работу. Один стол занимала целая коллекция штемпелей, в которой даже имелась хорошая копия печати немецкого цензора. В одном углу, возле вешалки с форменным обмундированием, стоял дубовый стол, заваленный газетами; библиотечная лампа с зеленым абажуром отбрасывала на них круг неяркого света.
   Коркоран опустился на стул около стола и так же жестом указал Меткалфу, чтобы он тоже сел. Единственным свободным местом была армейская кровать, стоявшая у стены. Меткалф сел, ощущая нарастающую настороженность. Украденные бумаги он положил на кровать рядом с собой.
   Довольно долго Коркоран молча рассматривал его. Его глаза за розоватыми стеклами очков в роговой оправе были бледными, водянисто-серыми.
   – Вы очень разочаровали меня, Стивен, – негромко проговорил он, решив наконец нарушить нависшее молчание. – Я внедрил вас сюда, потратив огромные деньги из наших очень и очень небогатых ресурсов, и что же вы в результате представили?
   – Сэр… – начал было Меткалф.
   Но Коркоран не позволил себя прервать.
   – Та цивилизация, которую мы знаем, уже проваливается во всепожирающую утробу Гитлера. Нацисты завоевали Норвегию, Данию, Голландию, Бельгию, Люксембург, а теперь и Францию. Они заставили британцев сломя голову удрать из Дюнкерка. Они бомбят Лондон так, что он только чудом не разлетелся на кусочки. Помилуй бог, молодой человек, это же может стать концом свободного мира. А вы, господи прости, заняты тут расшнуровыванием корсетов! – Он разорвал обертку пачки мятных пастилок и сунул одну в рот.
   Меткалф схватил с кровати только что добытые бумаги и протянул их своему боссу и наставнику.
   – Сэр, я как раз принес сверхсекретные планы немецкой стратегической морской базы на Атлантическом побережье, в Сен-Назере…
   – Да-да, – нетерпеливо перебил его Коркоран и с хрустом разжевал мятную пастилку. – Немецкие усовершенствованные водные замки, контролирующие входы в боксы для субмарин. Я это уже видел.
   – Что?!
   – Вы не единственный мой агент, молодой человек.
   Меткалф вспыхнул, чувствуя, что не в силах сдержать негодование.
   – Но кто же их раздобыл вам? Я хотел бы это знать. Если у нас на одной лужайке топчется целая толпа, то мы рискуем все время наступать друг другу на ноги, а то и вовсе сорвать всю работу к чертям собачьим.
   Коркоран медленно и укоризненно покачал головой:
   – Вы же отлично знаете, Стивен, что меня нельзя об этом спрашивать. Ни один из моих агентов никогда не знает ничего о других – это незыблемый закон.
   – Это же безумие… сэр.
   – Безумие? Нет. Это всего лишь благоразумие. Всемогущий принцип разграничения. Каждый из вас должен знать лишь то, что совершенно необходимо и достаточно для выполнения его задания, и в первую очередь это касается сведений о коллегах. В противном случае, будет достаточно захватить одного из вас, подвергнуть его пыткам, и вся сеть будет провалена.
   – Но ведь именно на этот случай нам всем дают пилюли цианида, – возразил Меткалф.
   – Да. Которыми удастся воспользоваться лишь в том случае, если вы узнаете об опасности заблаговременно. Но что, если вас захватят внезапно? Позвольте мне сказать вам одну вещь: один из моих агентов, которого я сумел внедрить на хорошее место во «Французскую бензиновую компанию», был неделю назад арестован гестапо. С тех пор мы не получали от него никаких вестей. Этот человек из тех, кому известно о существовании этого самого места. – Корки взмахнул рукой, указывая вокруг себя. – Что, если он заговорит? Что, если его перевербуют? Вот те вопросы, которые не дают мне спокойно спать по ночам.
   На мгновение в комнате воцарилась гнетущая тишина.
   – И все же, зачем вы приехали, сэр?
   – Стивен, ваше кодовое имя Ромео, я не ошибаюсь?
   Меткалф вскинул глаза к потолку и недоуменно мотнул головой.
   – Я часто прихожу почти в отчаяние от недостатка у вас сдержанности, когда дело доходит до секса. – Корки сухо хихикнул и пожевал мятную пастилку. – Но пришло время, когда тянущийся за вами след из разбитых сердец удастся по-настоящему использовать на пользу делу.
   – Каким же образом?
   – Я имею в виду женщину, с которой у вас некогда была связь.
   Меткалф несколько раз моргнул. Под это определение подходило множество женщин, и ему совершенно не хотелось угадывать, о ком именно идет речь.
   – Эта женщина – ваша давняя любовь – завязала дружбу с очень важным нацистским сановником.
   – Я не знаю, о ком вы говорите.
   – А вы и не обязаны знать. Это было шесть лет назад. В Москве.
   – Лана! – прошептал Меткалф.

   Он почувствовал легкий шок, словно от удара электрическим током. Одного лишь звука ее имени, которое, он думал, ему никогда больше не придется услышать, хватило, чтобы ярко воскресить в памяти ее образ.
   Лана – Светлана Баранова – была необыкновенной женщиной, потрясающе красивой, неудержимо привлекательной, страстной. Она стала первой большой любовью в его молодой жизни.
   Москва в 1934 году, когда Стивен Меткалф, только что закончивший Йельский университет, впервые посетил этот город, была мрачным, пугающим и таинственным местом. Меткалфы имели определенные, не слишком широкие, торговые связи с Россией – в двадцатые годы Меткалф-старший создал несколько совместных с советским правительством предприятий, начиная от карандашной фабрики в Новгороде и кончая нефтеразведкой в Грузии. Когда в работе возникли трудности, как это неизменно случалось у всех, кто имел дело с советской бюрократией, Меткалф-старший послал двух своих сыновей провести переговоры. Пока упорный и бесстрастный брат Говард высиживал на бесконечных встречах с советскими функционерами, Стивен с наивным восхищением исследовал город. Особенно его привлекал Большой театр со знаменитой широкой колоннадой, увенчанной бронзовой скульптурой Аполлона, управляющего колесницей.
   Именно там, в громадном здании, выстроенном в начале девятнадцатого столетия, его сердце покорила прекрасная молодая балерина. На сцене она плыла, парила, летела, обаяние ее эфирной ауры многократно усиливалось гладкой как фарфор кожей, темными глазами и шелковистыми черными волосами. Вечер за вечером он восхищенно следил за ее легкими, удивительными движениями в «Красном маке», «Лебедином озере», «Борисе Годунове». Но никогда она не бывала столь хороша, как в своей звездной роли в «Тристане и Изольде» в постановке Игоря Моисеева.
   Когда Меткалф наконец-то предпринял шаги для знакомства, молодая русская девушка, казалось, была поражена вниманием богатого американца. Но она понятия не имела, насколько сама поразила этого иностранца, который только прикидывался опытным и искушенным. Через нескольких месяцев, разрешив вопросы семейного бизнеса, сыновья Меткалфа покинули Москву. Для Стивена расставание со Светланой Барановой оказалось самым болезненным событием из всех, которые когда-либо с ним случались. Во время поездки на ночном поезде из Москвы в Ленинград Стивен всю ночь просидел мрачнее тучи. Говард спокойно спал до тех пор, пока его не разбудила за час до конца поездки строгая пожилая леди, разносившая чай.
   Проснувшись, он принялся подшучивать над младшим братом, дразнил его. Говард всегда был рассудительным и толстокожим, какими могут быть только старшие братья.
   – Брось, забудь ее, – убеждал он Стивена. – Помилуй бог, она же всего-навсего балерина. Вот увидишь, в мире полным-полно красивых женщин.
   Стивен молчал и с мрачным видом смотрел из окна на проносившийся мимо лес.
   – Так или иначе, у тебя не могло быть с ней ничего серьезного. Я не хочу даже думать о том, что сказал бы отец, если бы когда-нибудь узнал, что ты встречался с балериной. Это же ничуть не лучше, чем иметь дело с актрисами! – Меткалф что-то пробурчал, все так же глядя в окно. – Хотя не могу не признать, – продолжал Говард, – эта девчонка была что надо.

   – Светлана Баранова теперь прима-балерина в Большом, – сказал Альфред Коркоран. – Несколько месяцев назад она стала любовницей высокопоставленного представителя немецкого министерства иностранных дел, работающего в Москве.
   Меткалф помотал головой, как будто пытался стряхнуть прилипшую ко лбу паутину.
   – Лана? – повторил он. – С нацистом?
   – Доподлинно известно, – ответил Коркоран.
   – А откуда вы узнали, что я… что между нами что-то было?
   – Припомните-ка, что, когда вы вступили в наши ряды, я заставил вас заполнить длинную и нудную форму, страниц на пятьдесят, где вы должны были перечислить все ваши контакты в иностранных странах – друзей, родственников, характер отношений – в общем, все подробности. Вы внесли в список родственников в Буэнос-Айресе, однокашников в Люцерне, друзей в Лондоне и Испании. Но вы не упоминали ни одного человека из Москвы, хотя внесли Москву в список как одно из мест, которые посещали. Я указал вам на это: каким образом вы могли провести несколько месяцев в Москве и не познакомиться ни с кем? И вы сами признались, что… да… в общем, у вас действительно была связь…
   – Я совсем забыл об этом.
   – Как вам известно, мой нью-йоркский штат весьма малочислен, но зато там работают очень дотошные и сообразительные люди. Очень умелые, если нужно найти связи между несколькими именами. Когда на стол одному из моих аналитиков попало случайное сообщение, говорившее об атташе немецкого посольства в Москве по имени Рудольф фон Шюсслер и о слухах, согласно которым он не является фанатичным нацистом, у одной из моих девочек хватило наблюдательности, чтобы связать между собой две точки. В рапорте о наблюдении за фон Шюсслером говорилось о его связи со Светланой Барановой, балериной из Большого театра, и это имя вызвало ассоциации в памяти моего аналитика.
   – Лана встречается с немецким дипломатом? – вслух проговорил Меткалф, обращаясь главным образом к себе.
   – С тех пор, как Гитлер и Сталин подписали в прошлом году пакт о ненападении, немецкое дипломатическое сообщество в Москве получило возможность более или менее свободно общаться с некоторыми русскими из привилегированных кругов. Конечно, в немецком министерстве иностранных дел полно денежных мешков, потомков старинных аристократических родов, – вы отлично знаете, что социальный регистр не ограничивается нашей страной, – и многие из них почти не дают себе труда скрывать отвращение к Гитлеру и его бешеным нацистам. Мы предположили, что фон Шюсслера можно отнести к числу чиновников, втайне оппозиционно настроенных к Гитлеру. Но насколько это верно? И насколько сильна его оппозиционность? Возможно ли, что он решился немного помочь хорошим парням? Мне очень хотелось бы, чтобы вы нашли ответы на эти вопросы.
   Меткалф молча кивнул, чувствуя нарастающее волнение. Вернуться в Москву! И увидеть Лану!
   – Поэтому я приехал, чтобы рассказать, что вам следует сделать, – продолжал Коркоран. – В последнее время иностранцу очень трудно проникнуть в Россию. Это всегда было непросто, но сейчас труднее чем когда бы то ни было. Я полагаю, что есть возможность внедрить туда агента под каким-нибудь прикрытием, но это невероятно опасно. И в любом случае в этом нет необходимости. Я хочу, чтобы вы отправились туда без всякого прикрытия. Чтобы вы были тем, кто вы есть на самом деле. В конце концов, у вас будет вполне достоверная причина для приезда в Москву. Ваша семья должна завершить трансферы активов некоторых старых совместных предприятий.
   – Я представления не имею, о чем вы говорите.
   – О, вы сможете что-нибудь придумать. Обсудите детали с вашим братом. Мы вам поможем. Честное слово, если вы намекнете на возможность вливания твердой валюты, Советы сами будут стремиться к встрече с вами. Даже сейчас, когда в их газете «Правда» нас каждый день бранят на чем свет стоит.
   – Вы говорите о взятках.
   – Я говорю о том, что потребуется. Неважно, до чего вы там договоритесь. Все дело в том, что мы должны убедить русских выдать вам визу, чтобы у вас было законное основание для приезда в Москву. Там вы «случайно» встретитесь с вашей прежней возлюбленной Светланой во время приема в американском посольстве. Вы, конечно же, разговоритесь.
   – И?..
   – Все детали я оставляю на ваше усмотрение. Возможно, вы возобновите старый роман.
   – Он в прошлом, Корки. Мы навсегда завершили его.
   – Насколько я вас знаю, оставшись самыми добрыми друзьями. Похоже, что, когда все ваши брошенные возлюбленные вспоминают о вас, у них на глаза накатываются мечтательные слезы. Не могу понять, как вам это удается?
   – Но зачем?
   – Это фантастически редкая возможность. У вас имеется шанс завести неформальное, личное знакомство, вне всяких официальных структур с очень видным немецким дипломатом, имеющим прямой контакт с самим Риббентропом, а через него и с фюрером.
   – И что я должен сделать?
   – Присмотреться к нему. Понять, подтверждаются ли те сообщения, которые мы получили, о том, что он втайне разочаровался в режиме своей страны.
   – Но раз вы получаете донесения, значит, его чувства ни для кого не тайна.
   – Наши, американские, дипломаты хорошо обучены разбираться в нюансах. Они сообщают об особенностях поведения, остротах с подтекстом и тому подобном. Но это совсем не то же самое, что внимательная, целенаправленная оценка и разработка, проведенная подготовленным офицером разведки. Если фон Шюсслер действительно втайне не приемлет безумную политику Адольфа Гитлера, мы сможем получить ценнейший источник информации.
   – Вы хотите, чтобы я завербовал его, да?
   – Давайте двигаться постепенно, шаг за шагом. Я хочу, чтобы вы запросили визу на свое настоящее имя в советском консульстве здесь, на бульваре Ланна. Даже учитывая привилегированное положение вашего семейства во взаимоотношениях с Советами, на подготовку документов потребуется, конечно, от нескольких дней до недели. Тем временем вы свернете свой бизнес в Париже, естественно, не сжигая за собой мосты. Завтра вы встретитесь с одним моим очень толковым партнером, который специализируется на используемых в торговле уловках, которые могут вам очень пригодиться в Москве.
   Меткалф кивнул. Мысль о поездке в Москву была чрезвычайно захватывающей, но полностью отступала на задний план перед мыслью о том, что он скоро увидится со Светланой Барановой, причем имея такую важную причину.
   Коркоран встал:
   – Идите, Стивен. У нас слишком мало времени, чтобы мы могли позволить себе его терять. Каждый день нацисты одерживают новую победу. Вторгаются в очередную страну. Бомбят очередной город. Они становятся все более сильными, все более жадными, в то время как мы сидим на трибуне и наблюдаем. Нам не хватает, как вы знаете, очень многого – сахара и обуви, бензина и каучука, боеприпасов. Но больше всего нам не хватает времени.

4

   Скрипач играл свою любимую пьесу – «Крейцерову сонату» Бетховена, но не получал никакого удовольствия. С одной стороны, пианистка играла отвратительно. Эта безвкусно разодетая женщина, жена офицера СС, не обладала даже капелькой таланта и лупила по клавишам, словно подросток на школьном концерте. Ее вообще ни при каких обстоятельствах нельзя было назвать музыкантом. Да, она именно лупила по клавишам, совершенно не понимая музыки, полностью заглушая его игру в самых сложных, самых трогательных пассажах. К тому же она имела раздражающее обыкновение ломать аккорды, играя партию левой руки на мгновение раньше правой. Первая часть, бурное allegro, получилась относительно прилично. Но старая ведьма не обладала даже крошкой понимания, необходимого для того, чтобы исполнить тончайшую третью часть, andante cantabile, с ее виртуозными ритмическими украшениями.
   К тому же пьеса была сложна даже для такого опытного музыканта, как он. Когда Бетховен послал рукопись великому парижскому скрипачу Рудольфу Крейцеру, которому посвятил сонату, сам Крейцер заявил, что сыграть ее невозможно, и никогда не исполнял ее публично.
   К тому же акустика здесь была ужасающая. Исполнение происходило на квартире непосредственного начальника скрипача, штандартенфюрера Х. – Й. Кифера, парижского шефа отдела контрразведки Sicherheitsdienst[28], нацистской секретной службы. Пол в комнате был устлан коврами, стены увешаны тяжелыми драпри и гобеленами, так что звук затухал, едва сорвавшись со струн. Рояль был очень хорошим, фирмы «Бехштейн», но, увы, его никто не удосужился настроить.
   Клейст сам не знал, почему он вообще согласился играть сегодня вечером.
   В конце концов, работы у него было чрезвычайно много, а скрипка была лишь его увлечением.
   Внезапно ему в ноздри ударил новый запах. Он узнал бергамот, апельсин и розмарин, смешанные с нероли и мускусом; ему было хорошо известно, что это «4711» – одеколон, выпускаемый немецкой парфюмерной фирмой «Мойлхенс».
   Даже не поднимая головы, Клейст понял, что явился Мюллер. Мюллер, начальник местного надзора из Sicherheitsdienst, был одним из тех крайне малочисленных служащих СД, которые после бритья использовали одеколон. Большинство мужчин из СД считали это немужественным.
   Мюллер не присутствовал ни на обеде, ни на домашнем концерте, а это значило, что он мог прийти только по какому-то срочному делу. Клейст решил пропустить повтор и поспешно доиграл четвертую часть, закончив сонату. Несомненно, появилась работа, которую следовало выполнить.
   Аплодисменты были восторженные, сердечные и громкие, невзирая даже на то, что в комнате присутствовали не более двадцати пяти человек – все офицеры СД и их супруги. Клейст кивнул публике и поспешно отошел к стене, где его поджидал Мюллер.
   – В деле появились сложности, – негромко сообщил Мюллер.
   Клейст – в одной руке он держал скрипку, а в другой смычок – кивнул.
   – Вы о радиостанции?
   – Совершенно верно. Англичане вчера около полуночи произвели парашютную выброску в Турени. Несколько контейнеров оборудования для связистов. Наш осведомитель предупредил нас о выброске. – Мюллер самодовольно добавил: – Наш осведомитель никогда не ошибается. Он утверждает, что этот груз приведет нас прямо к reseau[29]. – Этим французским словом он назвал структуру агентурного шпионажа, созданную противниками во Франции.
   – Оборудование доставили в Париж? – спросил Клейст. Кто-то остановился рядом с ним, видимо, чтобы высказать комплимент его исполнению. Клейст повернулся, не узнал в лицо подошедшую женщину, сухо кивнул и снова повернулся к Мюллеру. Женщина ушла.
   – В квартиру на улице Мазагран, около ворот Сен-Дени.
   – Там находится радиостанция? На улице Мазагран?
   Мюллер покачал головой.
   – Только перевалочный пункт. Квартира принадлежит какой-то старой шлюхе.
   – Так оборудование доставили?
   Мюллер улыбнулся и медленно кивнул.
   – И забрали. Агент – мы думаем, что он англичанин, который живет здесь под прикрытием.
   – Ну и?.. – нетерпеливо бросил Клейст.
   – Наша команда потеряла его.
   – Что?! – Клейст вздохнул, не скрывая своего отвращения. Не было видно конца провалам полевых команд СД из-за некомпетентности. – Вы хотите, чтобы я поговорил с этой шлюхой, – утвердительно заметил он.
   – Я не стал бы терять времени, – сказал Мюллер. – Кстати, вы играли просто великолепно. Это был Бах?

   Шлюха промышляла возле огромной арки в конце улицы Фобур де Сен-Дени; арка была выстроена в семнадцатом веке в честь победы Людовика XIV во Фландрии и на берегах Рейна. Вообще-то там собрались пять шлюх. Они болтали между собой, поворачиваясь лицами и всем телом к прохожим, усталым мужчинам, торопившимся попасть домой до начала комендантского часа. Нужная могла быть любой из них, понял Клейст.
   Неспешно пройдя мимо в своей новенькой зеленой форме СД, он заметил, что три женщины слишком молоды; ни одна из них не могла быть той «старой шлюхой», которую описал ему Мюллер, той, чья квартира использовалась как перевалочный пункт для доставки оборудования, сброшенного в Турени самолетами королевских военно-воздушных сил. По словам Мюллера, этой шлюхе было лет сорок и она имела незаконного сына двадцати четырех лет, который активно участвовал в Сопротивлении. Она часто позволяет сыну использовать ее квартиру для временного хранения всяких противозаконных вещей. Только две из пяти проституток выглядели настолько старыми, что могли иметь двадцатичетырехлетнего сына.
   Его ноздри расширились. Он безошибочно уловил смешанные запахи, связанные в его памяти с французскими проститутками, – вонь дешевых сигарет и дешевых духов, которыми они всегда пытались скрыть свою нечистоплотность. Эти женские запахи не могли перебить запах несмытых мужских выделений. Эта смесь, кстати, действовала весьма возбуждающе.
   Все пять, конечно же, обратили внимание на его форму – он намеренно пришел в ней. Три шлюхи направились ему навстречу; каждая проговорила ему: «Guten Abend» [30], умудряясь даже в этих двух словах немыслимо исковеркать немецкий язык. То, что две старшие остались на месте, нисколько не удивило его. Эти, вероятно, терпеть не могли немецких оккупантов, по крайней мере, меньше скрывали свои чувства. Он остановился, улыбнулся женщинам, возвратился к ним. Теперь он прошел совсем рядом с ними.
   Подойдя вплотную, он ощутил запах страха. Это ведь всего-навсего миф, что только собаки могут учуять людской страх, Клейст давно уже это знал. Он, хотя и на любительском уровне, изучал биологию. Любая бурная эмоция, а особенно страх, стимулировала действие апокриновых желез под мышками и в паху. Через волосяные луковицы выделялся секрет. Запах был острый, мускусный и кисловатый, безошибочно распознаваемый.
   Он чуял ее страх.
   Шлюха не просто не любила немцев, она боялась их. Она хорошо видела его мундир, узнала форму тайной полиции и перепугалась, что немцам стало известно о ее причастности к Сопротивлению.
   – Ты, – сказал Клейст, указав на нее пальцем.
   Она отвела глаза и подалась всем телом назад. Это еще больше укрепило уверенность Клейста, хотя это была именно уверенность, а не подозрение и ему не требовалось подтверждений.
   – Немецкий джентльмен выбрал тебя, Жаклин, – поддразнила товарку одна из более молодых шлюх.
   Она неохотно повернулась и посмотрела ему в лицо. Ее волосы были отбелены перекисью водорода, нельзя было не заметить, что она сделала это уже давно и очень небрежно.
   – О, такой красивый солдат, как вы, может найти кого-нибудь и получше меня, – сказала она, пытаясь придать хриплому, прокуренному голосу фривольный тон. Голос чуть заметно дрожал, и Клейст угадывал за этой дрожью учащенное сердцебиение.
   – Я предпочитаю зрелых женщин, – ответил он. – Женщин, имеющих опыт, знающих пару-другую интересных штук.
   Шлюхи визгливо захихикали.
   Блондинка с видимой неохотой подошла к нему.
   – Куда мы пойдем? – спросила она.
   – У меня нет комнаты, – сказал Клейст. – Я живу не в городе.
   Шлюха, шедшая рядом с ним, пожала плечами.
   – Тут поблизости есть тихий переулок.
   – Нет. Для того, что я хочу, это не годится.
   – Но если у вас нет никакого угла…
   – Все, что нам нужно, это кровать и немного уединения. – Ее нежелание вести его к себе было настолько заметно, что ему даже стало смешно. Ему нравилось играть со своей жертвой, как кошка играет с мышью. – У тебя, конечно же, есть квартира где-нибудь поблизости. Я не останусь в долгу.
   Ее дом на улице Мазагран оказался обшарпанным, давно не видевшим никакого ремонта. Они молча поднялись по лестнице на четвертый этаж. Она долго рылась в кошельке, разыскивая ключи; ее возбуждение нельзя было не заметить. Наконец она впустила его. Квартира оказалась на удивление большой и очень скудно меблированной. Проводя гостя в спальню, женщина указала на дверь ванной.
   – Если вам требуется в la salle de bain… – сказала она.
   Кровать оказалась просторной, с комковатым матрацем. Она была застлана потертым алым покрывалом. Он сел на край ложа, женщина присела рядом с ним. Начала расстегивать его китель.
   – Нет, – остановил он женщину. – Сначала разденешься ты.
   Она встала, вошла в ванную и закрыла за собой дверь. Он прислушался, пытаясь уловить скрип выдвигаемого ящика, клацанье заряжаемого оружия, но из-за двери доносился лишь шум воды, льющейся из крана. Она появилась через несколько минут, облаченная в халат бирюзового цвета, и на ходу быстро распахнула его, чтобы показать клиенту свое обнаженное тело. Для женщины ее возраста груди оказались на удивление пышными.
   – Разденься, пожалуйста, – сказал Клейст.
   Поколебавшись всего одну-две секунды, она скинула халат на пол, с выражением надменной гордости открыв обнаженное тело. Затем подошла к немцу и, стоя почти вплотную к нему, стала расстегивать его китель.
   – Ложись в кровать, пожалуйста, – мягко, но настойчиво потребовал Клейст.
   Женщина послушно улеглась; ее движения были исполнены заученного изящества. Лежа на спине, она все еще продолжала позировать.
   – Вы очень скромный человек, – сказала она. – Не хотите показываться голым.
   – Да, – ответил Клейст, умело изобразив застенчивость. – А еще я хочу сначала немного поговорить. Как ты?
   Она чуть-чуть помолчала.
   – Вы хотите, чтобы я говорила вам неприличные вещи, да?
   – Готов поспорить, что ты могла бы многому научить меня. – Клейст учуял запах влажной мешковины даже раньше, чем успел увидеть угол мешка, торчавший из-под кровати. Мешок использовался для перевозки снаряжения, решил Клейст. Вот почему он был сырой. Может быть, где-то за городом шел дождь. – Ах, как же хорошо пахнет у вас в деревне!
   – Прошу прощения?
   Немец наклонился и вытащил из-под кровати аккуратно свернутый мешок.
   – Да, я чую запах плодородной почвы долины Луары. Кремнеземная глина, известняки. Ведь это Турень, да?
   Женщина испугалась, но лишь на мгновение, и тут же поспешила скрыть свой страх пожатием плеч. Повернувшись на бок, она протянула руку и легонько нажала ладонью на брюки Клейста в шагу.
   – У вас, немецких солдат, всегда такие большие штуки, – пробормотала она. – Это мне так нравится, так нравится…
   Орган Клейста никак не отреагировал на прикосновение. Немец взял ее руку с умело ласкающими пальцами и отодвинул в сторону.
   – Кстати, о штуках, – сказал он. – Поля Турени прекрасно подходят для сбрасывания всяких штук, не так ли?
   – Я не понимаю, о чем вы говорите. Я никогда не была в Турени…
   – Может быть, зато там бывал твой сын Рене, ведь правда?
   Проститутка уставилась на него так, будто он ударил ее. Она ярко покраснела.
   – Я понятия не имею, о чем вы говорите! – воскликнула она. – Что вам нужно от меня?
   – Всего лишь немного информации. Я уже сказал, что ты из тех женщин, которые знают пару-другую интересных штук. Я хочу, чтобы ты назвала имя.
   Женщина сжалась в комочек, обхватив руками голые груди.
   – Уходите, пожалуйста, – простонала она. – Вы ошибаетесь. Я рабочая женщина, вот и все, что мне известно.
   – Ты думаешь, что защищаешь своего единственного сына, – мягко проговорил Клейст. – На самом же деле ты ему очень сильно вредишь. И ему, и его жене, и его двухлетнему сыну – твоему внуку. Потому что, если ты не скажешь мне то, что я должен узнать, они будут расстреляны еще до восхода солнца. Вот в этом ты мне можешь верить.
   – Чего же вы хотите?! – выкрикнула проститутка.
   – Всего лишь имя, – ответил Клейст. – Имя того англичанина, который забрал оборудование. И как войти с ним в контакт.
   – Я ничего не знаю! – крикнула женщина. – Они только пользуются моей квартирой, вот и все!
   Клейст улыбнулся. Она раскололась на удивление легко.
   – У вас очень простой выбор, мадемуазель, – с издевательской вежливостью заявил он. – Мне нет никакого дела до того, чем занимается ваш сын. Меня интересует только англичанин. Вы дадите мне сведения о том, как связаться с этим англичанином, и спасете тем самым вашего сына и внука. В противном случае они через час будут мертвы. Так что выбирайте.
   Она рассказала ему все, что он хотел знать. Информация хлынула из нее, как вода из прорванной плотины.
   – Благодарю вас, – сказал Клейст.
   – А теперь убирайся отсюда, бош! – яростно выкрикнула проститутка. – Проваливай из моего дома, грязный наци!
   Клейста нисколько не задела жалкая попытка проститутки восстановить утраченное достоинство. В конце концов, она же сказала ему все, что он хотел. Его тревожили вовсе не ее слова, нет, а уверенность в том, что она скажет сыну о визите офицера СД. Известие об этом событии могло дойти до англичанина раньше, чем его возьмут; в таком случае арест придется отложить на неопределенный срок.
   Он наклонился к женщине и легонько погладил ее плечи, грудь.
   – Не надо так говорить, – спокойно сказал он. – Мы не настолько плохи, как ты о нас думаешь.
   От прикосновения женщина напряглась и отвернулась. Поэтому она не увидела, как блеснула струна «ми», которую Клейст молниеносным движением выхватил из кармана и накинул ей на шею как удавку. Почувствовав резкий нажим на горло, жертва попыталась закричать, но ей не удалось выдавить из себя ни звука. Запах наканифоленной струны Клейст чуял всего лишь несколько секунд, затем его перебила вонь опустошившегося кишечника. Иногда случалось и так, что его необычайно чувствительное обоняние оказывалось помехой. Когда женщина умерла, он снял с ее шеи струну, свернул и опустил в карман.
   Затем, тщательно вымыв руки, чтобы удалить зловоние, он покинул квартиру проститутки.

5

   Дело было, как сказал Коркоран, настолько срочным, что никак нельзя было терять время. Необходимо получить советскую визу. Это он мог сделать в Париже, в советском консульстве на бульваре Ланна. Немцы, оккупировавшие Париж, были теперь партнерами с русскими, так что Москва поддерживала с ними постоянную связь. И, что важнее, семейство Меткалфов все еще имело небольшой, но прочный бизнес с советским правительством. Поэтому к Меткалфу в Москве должны были отнестись как к Очень Важной Персоне. Ему предоставят визу без всяких проблем, в этом он был твердо уверен.
   Но предварительно ему следовало связаться с Говардом, жившим в Нью-Йорке. Поскольку Говард руководил всей деловой активностью семьи, именно ему предстояло договариваться с советским правительством о приезде в Москву его младшего брата. Он имел общее представление о том, что Стивен теперь работает на правительство, выполняя какие-то секретные задания, но, по соображениям безопасности, это было все, о чем ему сообщили.
   К тому времени, когда Меткалф выбрался из Пещеры, жизнь в баре почти совсем затихла. Там еще оставались несколько человек, успевших загнать себя выпивкой и таблетками в состояние тихого, тупого забвения. Лишь Паскаль, бармен, заметил, как Стивен поднялся. Он сидел, согнувшись над счетами, и, перебирая чеки, подводил итоги сегодняшней торговли. Услышав шаги Меткалфа, бармен вскинул голову, подмигнул и сделал быстрый жест: сложил указательный и средний пальцы и поднес их ко рту, будто курил. Меткалф кивнул в ответ. Паскаль не забыл о сигаретах, которые так желал получить, и безмолвно напомнил о них Меткалфу. Тот, не говоря ни слова, прошел через бар, потрепал бармена по руке и вышел на улицу.
   Там он поглядел на часы – час с небольшим пополуночи.
   В это время ночи улицы Парижа пустели. Меткалф изрядно устал и мог воспользоваться возможностью как следует выспаться, но встреча с Корки взбудоражила его, и в его кровь хлынула изрядная доза адреналина. Поэтому он, скорее всего, не заснет, независимо от того, насколько ему требуется отдых.
   Конечно, время позднее, но разве слишком позднее? У него была одна знакомая женщина, вообще-то, один из самых важных его информаторов. Она была шифровальщицей… По натуре «сова», она любила засиживаться допоздна, невзирая даже на то, что была обязана появляться на рабочем месте в девять утра.
   Она будет рада его визиту в любое время дня и ночи, разве она не повторяла эти слова несколько раз? Ну так вот, он ее навестит сейчас и проверит, насколько ее слова соответствуют действительности.
   Флора Спинасс была вообще-то довольно простой женщиной, но притом дорогой женщиной. Сначала она держалась тихоней и недотрогой, но, когда ему удалось ее расшевелить, сделалась сначала игривой, а потом страстной. До того как немцы пять месяцев назад захватили Францию, она была шифровальщицей в Surete Nationale – управлении государственной безопасности. Когда нацистские войска еще только приближались к городу, гестапо захватило здание Сюрте на улице Соссэй, дом 11, сразу за углом от Елисейского дворца; теперь там разместилась штаб-квартира гестапо. Вычистив всех, кого сочли ненадежными, гестаповцы все же оставили на службе очень много французов, поскольку у них не хватало людей, свободно владевших французским языком. Большинство секретарей и делопроизводителей остались на своих местах. Француженки не любили своих новых начальников, но у тех, кто сохранил работу, хватало ума держать язык за зубами и крепко держаться за свои стулья.
   Но все они имели свою личную жизнь, у всех за плечами оставались семьи, и у многих, как и у Флоры Спинасс, были свои собственные небольшие трагедии. Вторжение нацистов ускорило смерть ее горячо любимой бабушки. Штат Парижской больницы, где в то время лежала бабушка, поспешил покинуть Париж, а некоторых слишком тяжелых пациентов никак нельзя было перевозить. Им – среди них оказалась и обожаемая grandmиre Флоры – были сделаны инъекции, после которых они тихо скончались. Флора горевала молча, но гнев за то, что нацисты сделали с Парижем и, как следствие, с ее бабушкой, продолжал пылать в глубине ее души.
   Стивену была хорошо известна вся подноготная Флоры – сеть Корки проделала всю подготовительную работу, сопоставив больничные записи со списками работников всех более или менее важных учреждений по всему Парижу еще до того, как он «случайно» познакомился с Флорой в парке Монсо. Она была польщена и взволнована вниманием красивого богатого аргентинца, и они на пару посмеивались над дурацкими немецкими табличками, которые вдруг усеяли весь парк: «Rasen Nicht Treten» – не мять траву. До прихода немцев кто угодно мог спокойно сидеть и закусывать в любом месте парка Монсо. Но теперь? Это было настолько… по-немецки!
   Нацисты установили комендантский час с полуночи, и потому все, у кого в голове имелась хотя бы унция мозгов, сидели сейчас дома или, по крайней мере, где-нибудь в помещении, а не шлялись по улицам. Нарушение комендантского часа могло означать ночь, проведенную в тюрьме. А иногда нарушителей комендантского часа отводили в немецкие казармы, где они всю ночь начищали солдатские башмаки или чистили картошку на военных кухнях.
   До дома Флоры на улице Боэти было далеко. Он оставил свою старую, но мощную «Испано-Сюизу» около свое – го дома на улице Риволи. И поступил совершенно правильно: если бы он поехал на прием в автомобиле, ему все равно пришлось бы бросить его на проспекте Фоша. Он услышал хриплый грохот автомобиля. Приближался черный «Ситроен»; это наверняка ехали гестаповцы. Но оккупанты были слишком чем-то заняты, чтобы останавливаться из-за одинокого пешехода, которому полагалось сидеть дома, а не шляться по улицам.
   Стало холоднее, поднялся порывистый ветер. Меткалф чувствовал, что у него замерзли уши, пальцы начали коченеть. Он пожалел, что не взял пальто, прежде чем покинул «Отель де Шателе», но тут же напомнил себе, что это было совершенно невозможно.
   Примерно через минуту мимо проехала «черная Мария», или a panier а salade, корзина для салата – так французы всегда называли автомобили для перевозки арестованных. Меткалф почувствовал болезненный приступ паранойи и тут же вспомнил, что едва ли не все машины, которые можно встретить так поздно ночью, принадлежали нацистам. Увидев телефонную будку, он пересек улицу. Уже подходя к будке, где на стекле красовалась сделанная с немецким глубокомыслием по-французски надпись «Acces Interdit aux Juifs» – евреям вход воспрещен, он услышал крик и торопливые шаги.
   – Эй! Вы! Arrкt![31]
   Меткалф невозмутимо оглянулся, увидел, что вслед за ним бежит flic, французский полицейский, и, не ускоряя и не замедляя шага, продолжал идти к будке.
   – Эй! Вы! Дайте-ка мне взглянуть на ваши бумаги. – Полицейскому едва перевалило за двадцать лет, и он, похоже, еще не брился.
   Меткалф пожал плечами, приятно улыбнулся и вручил ему carte d'identite на имя Даниэля Эйгена, выданную префектурой полиции.
   Француз изучал документ, не скрывая подозрения. Когда же он сообразил, что остановил иностранца, то явно приободрился.
   – Комендантский час с полуночи! – рявкнул молодой полицейский. – Вы не должны выходить на улицу, или вам это неизвестно?
   Меткалф криво улыбнулся и указал пальцем на свой смокинг. Всем своим поведением и жалкой усмешкой он давал понять: вот видишь, я, такой-сякой грешник, напился и позабыл о правилах. Теперь он уже радовался, что не имел возможности надеть пальто. Его смокинг представлял собой хорошее алиби, являлся своего рода доказательством того, что причина, по которой он нарушил комендантский час, довольно невинна.
   – Ничего не хочу знать! – с важным видом пролаял мальчишка. – Время комендантского часа давно объявлено. Вы нарушили. Мне придется забрать это, – он помахал документом, – а вас доставить в участок для допроса.
   О, боже! – мысленно простонал Меткалф. – Надо же, как повезло! С тех пор, как был введен комендантский час, его бессчетно останавливали за нарушение, но ни разу не доставляли в полицию.
   Это было небезопасно. Он был почти уверен, что его поддельные документы выдержат даже довольно внимательное изучение, и, конечно же, у него имелось множество влиятельных знакомых, которые, не раздумывая, поручатся за него. Черт возьми, он мог назвать сколько угодно своих друзей, занимавших очень видное положение в Париже и способных немедленно освободить его. Но это могло понадобиться лишь в том случае, если он и впрямь окажется в полиции. А если там примутся слишком внимательно изучать свои бумаги… Меткалфу не было достоверно известно, насколько глубоко уходила его поддержка, сколько слоев документации могли подтвердить идентичность Даниэля Эйгена. Он мог не выдержать серьезного дознания.
   Меткалф хорошо знал, что лучшим оружием против представителя власти была ссылка на более высокую власть. Правило номер один, – сказал ему Корки, – когда к вам привязываются власти, перебивайте их карту более сильной. Всегда имейте возможность воззвать к властям более высокого ранга. Это вы должны усвоить, даже если не научитесь у меня ничему другому.
   Он на полшага придвинулся к полицейскому и хмуро уставился ему в лицо.
   – Какой ваш номер? – спросил он по-французски. – Ну-ка, давайте, выкладывайте. Когда его услышит Дидье, его хватит апоплексический удар.
   – Дидье? – подозрительным тоном переспросил мальчишка-полицейский, насупив брови.
   – Похоже, что вы даже не знаете имени своего собственного начальника, Дидье Брассена, руководителя префектуры полиции, – ответил Меткалф, недоверчиво покачав головой и одновременно вытаскивая из нагрудного кармана бархатный мешочек с сигарами. – И когда Дидье узнает, что один из его собственных людей – простой патрульный – попытался помешать доставить к нему в кабинет на набережную Орфевр вот эти сигары «Ромео и Джульетта», необходимые для срочной ночной встречи, вы пробкой вылетите с работы. И это если Дидье будет в хорошем настроении. А теперь все же назовите ваш номер, пожалуйста.
   Полицейский отступил на те же полшага. Выражение его лица сразу же преобразилось: он сделался приветливым и расплылся в улыбке.
   – Прошу вас, мсье, не обижайтесь на меня. Идите, куда вам нужно. Приношу мои извинения!
   Меткалф покачал головой, повернулся и пошел прочь.
   – Смотрите, чтобы это больше не повторялось, – бросил он через плечо.
   – Конечно, мсье. Это была простая ошибка!
   Меткалф прошагал мимо телефона-автомата, отказавшись от прежнего намерения позвонить. Лучше будет прийти к Флоре Спинасс без предупреждения.

   Дом на улице Боэти выглядел обшарпанным и остро нуждающимся в ремонте. Маленький вестибюль был окрашен, как и все стены здания, в отвратительный горчичный цвет; краска отваливалась хлопьями. Он сам открыл дверь – Флора дала ему ключ от парадного – и на лифте без лифтера поднялся на пятый этаж. Постучал в ее дверь, используя их тайный код: три коротких удара, а потом еще два. Где-то внутри затявкала собачка. Ему пришлось немало подождать, прежде чем дверь открылась. Увидев гостя, Флора опешила, утратив на мгновение дар речи.
   – Даниэль! – удивилась она. – Как ты здесь оказался? Который час? – Флора была облачена в длинную ситцевую ночную рубашку, волосы накручены на бигуди. Под ногами крутилась, сердито рыча и визгливо лая, ее пуделица Фифи.
   – Флора, дорогая, можно мне войти?
   – Как ты здесь оказался? Да-да, конечно, входи… О боже! Фифи, перестань, моя крошка.
   Она выглядела не лучшим образом, хотя, впрочем, в такой поздний час мало от кого можно было потребовать идеальной внешности. Ночной визит встревожил Флору, она то вскидывала руки к бигуди, то хваталась за ночную рубашку, явно не понимая, что прятать в первую очередь. Первым делом она поспешно закрыла дверь за своим гостем.
   – Даниэль!.. – начала было Флора, но он прервал ее, закрыв ей рот поцелуем, а она с радостной готовностью ответила ему. – С тобой все в порядке? – спросила она, когда они оторвались друг от друга.
   – Мне нужно было тебя увидеть, – ответил Меткалф.
   – Но… но, Даниэль, ты должен был сначала позвонить! Ты это прекрасно знаешь! Нельзя просто так появляться в квартире женщины, когда она не готова к встрече!
   – Флора, тебе не нужна никакая подготовка. Тебе не нужно украшаться косметикой. Ты выглядишь лучше всего в своем естественном виде, я ведь уже говорил тебе об этом.
   Девушка покраснела.
   – Должно быть, у тебя какие-то неприятности, и в этом все дело.
   Он окинул взглядом ее крошечную жалкую квартирку. Окна затянуты черным сатинетом для затемнения. Синяя тряпочка накинута даже на торшер, стоящий в углу гостиной. Флора была из тех молодых женщин, которые все делают по книгам и соблюдают все правила. Самым большим нарушением в ее размеренном существовании стал ее роман с иностранцем – и передача ему информации. Это был единственный акт непослушания в ее жизни, характеризующейся аккуратностью и респектабельностью. Однако нарушение было отнюдь не маленьким.
   Но к тому времени Меткалф уже успел узнать, что лучшие агенты всегда получаются из таких вот простых женщин. На них меньше обращали внимание, заранее считали их сознательными и трудолюбивыми. А в их сердцах в глубокой тайне клокотал бунтарский дух. И точно так же такие вот простые девушки были самыми горячими, самыми неутомимыми любовницами. Красотки вроде Женевьевы, тщеславные и самовлюбленные, всегда оказывались в постели более нервозными и совершенно не думали о партнере. Флора, которая никогда не выиграла бы ни один конкурс красоты, была жадной по части секса, так что Меткалф порой находил ее требования изматывающими.
   Нет, Флора на самом деле была счастлива видеть его в любое время. В этом он был абсолютно уверен.
   – У тебя прямо-таки ледяной холод, любимая, – сказал он. – Как ты можешь здесь спать?
   – У меня очень мало угля. Хватает только, чтобы один раз в день на несколько минут нагреть эту комнату. Так что я берегу его на утро. Я привыкла спать на холоде.
   – Полагаю, что тебе требуется теплое тело рядом с тобой, в кровати.
   – Даниэль! – прикрикнула Флора, слегка шокированная подобной прямотой, но довольная таким предложением.
   Он еще раз поцеловал ее, на этот раз это было быстрое нежное прикосновение. Пудель Фифи успокоилась, улеглась на истертом коврике около кушетки и с интересом наблюдала за людьми.
   – Я думаю, что ты должен достать для меня немного угля, – сказала Флора. – Ты же можешь это сделать, я знаю, что можешь. Вот посмотри, чем мне приходится топить. – Она шагнула к камину, в котором лежало несколько полусгоревших шаров бумажной целлюлозы. Их делали из газет, картонных коробок, даже из книг – держали бумагу в воде, пока она не превращалась в целлюлозную массу, которую потом формовали в шарообразные комья. Во всем Париже французы жгли эти целлюлозные шары для обогрева, потому что мало кто теперь имел достаточно угля. Часто люди жгли собственную мебель. – Моей подруге Мари повезло – в ее дом переехал агент гестапо. Теперь у всех жильцов появилось столько угля, что они могут не дрожать от холода.
   – У тебя будет уголь, моя лапочка.
   – Который час? Наверно, часа два? А мне нужно идти на работу завтра утром – нет, сегодня утром!
   – Еще и еще раз прошу прощения за то, что потревожил тебя, Флора, но это важно. Если хочешь, я уйду…
   – Нет-нет, – поспешно перебила его Флора. – Ладно уж, приду на работу разбитая и невыспавшаяся, и пусть серые мыши смеются надо мной. – Так все называли, Blitzmodchen, женщин из вспомогательного корпуса гестапо, носивших серую униформу и, как казалось, попадавшихся на каждом шагу. – Ужасно сожалею, но у меня нет ни крошки настоящего чая, чтобы угостить тебя. Может быть, выпьешь «виандо»? – Меткалфа уже тошнило от «виандо», своеобразного крепкого бульона, варившегося из каких-то мясных субпродуктов. Его продавали на каждом шагу. У многих в эти дни вся дневная еда состояла из чашки «виандо» и нескольких крекеров.
   – Нет, спасибо, мне ничего не нужно.
   – Я уверена, что ты можешь достать для меня немного настоящего чая; ты должен поскорее достать его, чтобы я могла тебя угощать.
   – Я постараюсь.
   Флора без устали вытряхивала товары черного рынка из своего любовника-аргентинца. Она была настолько практичной, настолько упорно вымогала у него подарки, что он уже не считал, будто использует ее, чтобы получать разведывательные данные. Если уж на то пошло, это она использовала его.
   – Нет, правда, Даниэль! – сердито воскликнула Флора. – Что за манера вот так, без предупреждения, вваливаться ко мне! Да еще среди ночи! Я прямо не знаю, что и сказать. – Она удалилась в ванную и закрыла за собой дверь. Прежде чем она снова появилась, прошло добрых десять минут. На ней был миленький, хотя и поношенный, шелковый халат, она сняла бигуди и причесалась, подкрасила губы и напудрилась, так что выглядела почти хорошенькой, хотя вообще-то не блистала красотой.
   – Не могу оторвать от тебя глаз! – сказал Меткалф.
   – Ах, не надо, – откликнулась Флора, досадливо махнув рукой. Но ее щеки покраснели; Меткалф был убежден, что она с наслаждением приняла его комплимент. Комплименты ей делали нечасто, и они ей ни в малейшей степени не прискучили. – Завтра я сделаю перманент.
   – Флора, он тебе совершенно не нужен.
   – Ты мужчина. Что ты понимаешь? Некоторые женщины делают перманент каждую неделю. Так, все же надо подумать, чем тебя угостить. Я испекла шоколадный пирог по рецепту, который мне дала соседка: делается пюре из лапши, добавляется капля шоколада и печется, и это ужасно. Может быть, хочешь кусочек?
   – Я уже сказал тебе, что ничего не хочу.
   – Если бы у меня было хоть немножко настоящего шоколада…
   – Да, моя дорогая, я могу достать шоколад.
   – Можешь? О, это было бы восхитительно! Когда я вчера после работы пошла в магазин, бакалейщик дал мне только кусок мыла и фунт лапши. Так что нет даже масла на завтрак.
   – Если хочешь, я достану для тебя и масло.
   – Масло?! Правда?! Это же изумительно. О, Даниэль, ты не представляешь, как это все ужасно! Мне совершенно нечем кормить мою Фифи. Нет ни курятины, ни дичи. – Ее голос упал до шепота. – Представь себе, я даже слышала, что кое-кто ест своих собственных собак!
   Фифи вскинула голову и зарычала.
   – Даниэль, люди делают жаркое из кошек! А несколько дней назад я видела в парке очень приличную на вид старуху; она убила палкой голубя и унесла домой, чтобы приготовить!
   Меткалф внезапно вспомнил, что кармане его смокинга лежит маленький прямоугольный флакончик духов «Герлен» «Вол де нюи», точно такой же, какой он подарил мадам дю Шателе. Он хотел подарить его Женевьеве, но забыл. Теперь он извлек его и вручил Флоре.
   – Ну а пока что вот тебе это.
   Глаза Флоры округлились, она негромко взвизгнула и повисла на шее Меткалфа.
   – Ты просто фокусник!
   – Флора, послушай. У меня есть один друг; он едет в Москву на этой неделе – только что сказал мне об этом, – и я хотел бы провернуть там одно небольшое дельце.
   – Дельце? В Москве?
   – Знаешь ли, немцы там ничуть не менее жадные, чем немцы здесь.
   – О, немцы – Ils nous prennent tout! Они крадут везде, где только возможно. Сегодня вечером какой-то фриц захотел уступить мне место в метро, но я отказалась сесть.
   – Флора, мне нужно, чтобы ты кое-что раздобыла для меня у себя в конторе.
   Она прищурилась.
   – Серые мыши постоянно следят за мной. Это опасно. Я должна быть очень осторожна.
   – Конечно. Ты всегда осторожна. Послушай, моя дорогая. Мне нужен полный список персонала немецкого посольства в Москве. Ты можешь раздобыть его для меня?
   – Ну… Я думаю, можно попробовать…
   – Вот и прекрасно, моя любимая. Это будет очень большим подспорьем для меня.
   – Но и ты должен будешь сделать для меня две вещи.
   – Конечно.
   – Ты можешь достать для меня пропуск в неоккупированную зону? Я хочу навестить маму.
   Меткалф кивнул.
   – У меня есть знакомства в префектуре.
   – Замечательно. И еще одна вещь.
   – Конечно. Что же это?
   – Раздень меня, Даниэль. Сейчас же, немедленно.

6

   Утро только начиналось, когда Меткалф наконец-то вернулся в свою квартиру на пятом этаже дома, носившего название «Бель эпок» – прекрасные времена – и расположенного на улице Риволи. Это была большая и удобная квартира, богато обставленная, как и подобало жилищу международного плейбоя, роль которого он играл. Среди его соседей было несколько высокопоставленных нацистских офицеров, унаследовавших квартиры после их хозяев – евреев. Они хорошо оценили, насколько удобно иметь рядом с собой этого богатого молодого аргентинца, который мог помочь им в достижении прежде недоступной для них роскоши, и, естественно, относились к Даниэлю Эйгену с определенной симпатией.
   Подойдя к своей двери, он вставил ключ в замок и вдруг застыл. Он ощутил легкое покалывание во всем теле – своего рода предвидение. Что-то подсказывало ему, что дела идут не так, как надо.
   Он беззвучно вынул ключ и, подняв руку, ощупал верхний край двери, который на одну восьмую дюйма выступал за притолоку. Булавки, которую он клал туда всякий раз, когда покидал дом, не оказалось на месте.
   Кто-то был в его квартире.
   Хотя никто, кроме него самого, не имел ключа.
   Несмотря на то что он был полностью измотан событиями минувшей ночи, ни один из его инстинктов не притупился. Он отпрянул от двери, окинул быстрым взглядом темный пустой коридор по обе стороны, а затем приложил ухо к двери и на несколько секунд прислушался.
   Он не услышал ни звука, но это вовсе не означало, что внутри никого нет.
   За все время, проведенное им в Париже, такого еще не случалось. Он жил под прикрытием играемой им роли, посещал обеды и приемы, завтракал у «Максима» или в «Ше каррер» на улице Пьер Шаррон, вел деловую жизнь и все это время собирал разведывательную информацию о нацистах. У него никогда не возникало даже мысли о том, что он может попасть под подозрение. Его квартиру ни разу не обыскивали; его ни разу не таскали на допрос. Может быть, он излишне самоуспокоился.
   Но что-то в его жизни изменилось. Правда, свидетельство этого было просто мизерным: булавка, исчезнувшая с верхнего края двери. Но это имело какое-то значение. Он был убежден в этом.
   Он коснулся кобуры, прикрепленной к щиколотке под брюками, убедился в том, что миниатюрный пистолет «кольт» калибра 0,32 дюйма находится на месте и может быть пущен в дело при необходимости.
   «Моя квартира имеет только один вход, – размышлял Меткалф. – Нет, не совсем так. Моя квартира имеет только одну дверь».
   Стремительными бесшумными шагами он пробежал до конца коридора. Это окно открывалось очень редко, разве что в самые жаркие летние дни, но створки были в порядке, он заблаговременно убедился в этом. Всегда знайте все входы и выходы, вдалбливал ему Корки с первых же дней обучения на ферме в Виргинии.
   Volets, деревянные ставни, всегда оставляли открытыми, чтобы в коридор попадал свет. Он глянул в стекло и удостоверился, что не ошибся: пожарная лестница проходила по этой стороне здания, и на нее нетрудно было выбраться из этого окна. Насколько он мог видеть, в переулке никого не было, но ему все равно следовало действовать как можно быстрее. Вставало солнце, было светлое ясное утро, и существовала серьезная опасность быть замеченным.
   Не теряя ни секунды, он повернул рычаг задвижки на стыке рам. Длинный стержень сработал с негромким скрипом, язычки вышли из гнезд. Он распахнул внутрь высокие створки, встал на подоконник и перебрался на железный решетчатый пол пожарного балкона.
   Осторожно ступая, он шел вдоль фасада по покрытым наледью редким железным прутьям, пока не поравнялся с окном своей спальни. Оно было, конечно, заперто, но он всегда носил с собой свой верный перочинный нож фирмы «Опайнел». Удостоверившись, что в спальне никого нет, он просунул лезвие под створку и отжал нижний язычок запора, повернув тем самым стержень и заставив открыться верхний язычок. Тише! – напомнил он себе. Он не так давно смазывал задвижку на окне, и она не должна была заскрипеть, но действовать совсем беззвучно он не мог. Возможно, легкий шорох, который он производит, открывая окно, потонет в вечном шуме улицы? Он вошел в спальню и слез с подоконника, осторожно ступая полусогнутыми ногами, стараясь не издавать ни звука. Теперь он попал внутрь. Остановился на мгновение, прислушался. И снова ничего не услышал.
   В следующее мгновение ему в глаза бросилась одна мелкая деталь, на которую кто-нибудь другой вряд ли обратил бы внимание. Это был яркий отблеск утреннего света на полированной верхней крышке его прекрасного буфета красного дерева.
   Сегодня утром там красовался внушительный слой пыли – нет, это было уже вчера утром. Немолодая дама, уроженка Прованса, два раза в неделю убиравшая у него, должна была прийти только завтра, а в этой старой квартире пыль накапливалась очень быстро. Сам Меткалф, конечно же, никогда не вытирал ее. Ее вытер кто-то посторонний и сделал это, несомненно, чтобы устранить все следы обыска.
   Здесь кто-то был, теперь он знал это наверняка.
   Но зачем? В Париже нацисты, как правило, не забирались украдкой в квартиры. Это был совершенно не их стиль. Если они проводили повальные обыски в поисках преступников, скажем, беглых английских солдат, то почти всегда делали это среди ночи, но всегда в открытую. И всегда придавали своим действиям видимость законности. Показывали ордера со всеми полагающимися печатями и подписями.
   Но в таком случае кто же к нему забрался?
   И еще… Возможно ли, что злоумышленник все еще находится здесь?
   Меткалфу еще никогда не приходилось убивать. Он в совершенстве владел оружием с детских лет, когда ежегодно проводил несколько месяцев на estancia в las pampas[32]. На ферме в Виргинии, где он проходил подготовку, его натаскивали в использовании различных способов убийства людей. Но ему еще ни разу не представлялась возможность застрелить человека, и он не испытывал ни малейшего нетерпения в ожидании такого случая.
   Однако сейчас, похоже, ему предстояло сделать именно это.
   Но он должен действовать с величайшей осторожностью. Даже если некто, проникший в его квартиру, все еще находится тут, нельзя стрелять, если только не станет угрожать прямая опасность жизни. Слишком много вопросов тогда возникло бы. А если убитый окажется немцем, его будут допрашивать очень серьезно и, скорее всего, с пристрастием. И его «крышу» сдует ко всем чертям.
   Дверь спальни оказалась закрытой, и это была еще одна улика. Он всегда оставлял ее открытой. Он жил один, и поэтому у него просто не было никаких разумных причин закрывать дверь в спальню. Всякие мелочи, несущественные, незаметные привычки – из них складывалась норма, мозаика повседневной жизни. А теперь эта мозаика была разрушена.
   Подкравшись к двери, Стивен остановился и слушал целую минуту, не раздастся ли шорох, не скрипнет ли паркет под ногой чужого, не знающего, куда не следует ступать. Но не уловил ни звука.
   Стоя сбоку от двери, он повернул ручку и медленно потянул дверь, позволив ей распахнуться настежь. Его сердце лихорадочно колотилось, он смотрел в гостиную, ожидая, что освещение изменится, что упавшая тень выдаст движение врага, даже надеясь на это.
   Затем он шагнул вперед и пристально осмотрел комнату, подолгу вглядываясь в те места, где было возможно затаиться, удостоверяясь, что там никого нет. Только теперь он вынул из кобуры оружие.
   Внезапно он шагнул в комнату, держа пистолет на изготовку, и скомандовал по-французски:
   – Arret!
   Резко повернулся в одну, затем в другую сторону, одновременно снимая пистолет с предохранителя, взводя затвор.
   В комнате было пусто.
   Сейчас тут никого не было. Он был почти уверен в этом. Он не ощущал присутствия злоумышленника. Однако он, все так же держа пистолет на изготовку, поворачиваясь из стороны в сторону, продвигался вдоль стены, пока не добрался до двери, за которой находилась маленькая библиотека.
   Дверь была открыта, как он оставил ее, уходя. Библиотека – на самом деле просто вторая гостиная, поменьше первой, где стоял письменный стол и кресло, а вдоль стен – книжные шкафы, – была пуста. Он ясно видел каждый дюйм этой комнаты, здесь не было никаких скрытых от взгляда углов.
   Но он не мог полагаться на случай. Он побежал на кухню, рывком распахнул двустворчатую дверь, вскочил внутрь, держа перед собой пистолет. Кухня тоже оказалась пустой.
   Он осмотрел все места, где можно было бы спрятаться, – столовую, кладовую, большой платяной шкаф, каморку, где находились принадлежности для уборки, ванную, уборную – и убедился, что нигде нет ни души.
   После этого он позволил себе немного расслабиться. Кроме него, в квартире никого не было. Он чувствовал себя немного по-дурацки, но знал, что ему нельзя полагаться на волю случая.
   Вернувшись в гостиную, Стивен обнаружил еще одну малозаметную перемену. Бутылка драгоценного коньяка «Деламэн резерв де ла фамий гран шампань коньяк», обычно стоявшая этикеткой наружу, была повернута этикеткой внутрь. Бутылку передвигали.
   Он открыл сигаретницу черного дерева и увидел, что сигареты, лежавшие в два слоя, тоже перекладывали. Промежуток в верхнем ряду был между третьей и четвертой справа, а теперь оказался между пятой и шестой. Кто-то вынимал сигареты, рассчитывая найти что-то под ними. Что? Документы? Ключи? Он ничего там не прятал, но незваный гость этого не знал.
   Были и другие следы. Старинная медная лампа стояла выключателем направо, а раньше он был слева, а это значило, что кто-то ее поднимал, чтобы осмотреть подставку. Хорошее место для тайника, но он им не пользовался. Телефонная трубка тоже лежала по-другому – матерчатый шнур висел не с той стороны, с какой находился, когда Меткалф уходил. Кто-то зачем-то снимал трубку. Чтобы позвонить? Или же телефон просто переставляли, чтобы заглянуть в ящичек, на котором он стоял? Тяжелые декоративные мраморные каминные часы, стоявшие, как им и полагалось, на камине, тоже сдвигали – об этом говорил едва заметный след в пыли. Обыск был проведен чрезвычайно тщательно: даже пепел в камине смели, а затем насыпали на место. Кто-то искал тайник в топке – еще одно неплохое место, которое он тоже не использовал.
   Теперь Меткалф метнулся к своему большому гардеробу, стоявшему в алькове спальни. Его костюмы и рубашки висели в прежнем порядке, хотя тщательно выверенные хозяином промежутки между вешалками изменились. Несомненно, кто-то аккуратно вынимал его одежду и обыскивал карманы.
   Но он или они, очевидно, не заметили новой детали, которой снабдил квартиру один из умельцев Корки. Меткалф сдвинул панель; появился тяжелый железный сейф. На его наборном замке все так же красовалась цифра 7, и ровный налет пыли не был никем потревожен. Сейф, в котором содержалась наличность, закодированные номера телефонов и несколько удостоверений личности на разные имена, никто не трогал. Это обнадеживало.
   Кто бы ни обыскивал его квартиру так дотошно – и так аккуратно, – они не обнаружили его сейф, единственное доказательство того, что маска Даниэля Эйгена служила прикрытием для американского шпиона. И не узнали его истинную личность.
   Они не нашли то, зачем пришли сюда.
   Но… все же, что именно они искали?

   Перед тем как снова покинуть квартиру, он сделал звонок по телефону в Нью-Йорк, Говарду.
   Тот был удивлен и обрадован, услышав после долгого перерыва голос младшего брата. Еще больше его удивил внезапно возникший у Стивена интерес к их семейной концессии на добычу марганца в советской Грузии, которую Меткалфы все еще продолжали разрабатывать на паях с советским Министерством торговли. Это мелкое предприятие, после всех необходимых выплат и из-за множества препон, возводимых советскими чиновниками, почти не давало прибыли. Русские уже давно поговаривали о том, чтобы выкупить долю Меткалфов. Стивен высказал предположение, что это не такая уж плохая идея. Возможно, ему удастся попасть в Москву, где он сможет встретиться с нужными людьми и провести необходимые переговоры. После длинной паузы – в трубке громко шипел фон от наводок, образующихся в трансатлантическом кабеле, – Говард понял, что требуется его брату. Он сразу же сказал, что предпримет все необходимые шаги.
   – Я даже не могу тебе передать, – сухо проговорил Говард, – до какой степени меня вдохновляет одна только мысль о том, что мой малыш-братец решил играть более активную роль в нашем семейном бизнесе.
   – Ты не обязан тащить всю тяжесть на своих плечах.
   – Надеюсь, что этот всплеск интереса к бизнесу не имеет отношения к некоей балерине, не так ли?
   – Да как ты смеешь сомневаться в моих чистых намерениях! – воскликнул Меткалф, но в его голосе нельзя было не разобрать улыбки.
   Стивен быстро переоделся, надев вместо смокинга обычный костюм и галстук международного бизнесмена, за которого он себя выдавал. К счастью, уже несколько последних лет в моде были свободные, почти мешковатые брюки, надежно скрывавшие привязанную к лодыжке кобуру с пистолетом.
   Выйдя из дома в яркое холодное утро, Меткалф так и не сумел подавить в себе чувство страха.
   Примерно час спустя он сидел в темном нефе мрачной ветхой церкви близ площади Пигаль. Грязные стекла витражей в апсиде почти не пропускали света. Кроме него, здесь было лишь несколько старух, которые торопливо молились, стоя на коленях, и зажигали свечи. Пахло спичками, воском и потом, и в этой смеси запахов не было ничего неприятного.
   Эта церквушка уже много лет пребывала в заброшенном состоянии, но, по крайней мере, благополучно пережила вторжение нацистов. Нет, они не уничтожали никаких зданий в Париже, не разрушили и даже не закрыли ни одной церкви. Напротив, католическая церковь сама подрывала свой престиж, заключая сепаратные сделки с нацистскими оккупантами, и, надеясь тем самым сохранить свои права, шла навстречу новой диктатуре.
   Меткалф снова почувствовал, что оружие может ему пригодиться.
   Но вот он заметил священника, одетого в сутану с римским воротником; его щуплая фигурка едва угадывалась под просторным черным одеянием. Он опустился на колени перед изваянием святого, зажег свечку и поднялся. Меткалф выждал несколько секунд и проследовал за ним к древней двери, за которой находился вход в подземный склеп.
   Маленькая сырая комнатка слабо освещалась прикрепленной к потолку лампочкой.
   Коркоран откинул капюшон своей сутаны и сел у небольшого круглого столика возле незнакомого Меткалфу мужчины, малорослого, краснолицего и какого-то помятого. Воротничок рубашки ему жал, галстук был слишком коротким, дешевый пиджак, казалось, был с чужого плеча. Рядом с элегантным худощавым Корки он казался совершенно не на месте.
   – Джеймс, – с чуть заметным, но многозначительным ударением произнес Коркоран, обращаясь к Меткалфу. – Познакомьтесь, это Чип Нолан.
   Интересно, Коркоран назвал его вымышленным именем. Конечно, Корки был форменным параноиком и больше всего заботился о том, чтобы одна рука никогда не знала, что делает другая. Стивен мельком подумал, могло ли имя Чип Нолан быть настоящим?
   Меткалф пожал руку коротышки.
   – Рад познакомиться, – сказал он.
   Пожатие Нолана оказалось крепким, ясные глаза глядели спокойно и пристально.
   – Взаимно. Вы полевой работник Корки, вот и все, что мне о вас известно. Но уже одно это чертовски впечатляет меня.
   – Чипа одолжило нам ФБР, для помощи нашей технической секции. Эксперт по бумагам, печатям и техническому оборудованию.
   – Вы отправляетесь в Москву, так? – констатировал Нолан, поднимая с пола большой тяжелый кожаный чемодан и ставя его на стол. – Я ни боба не знаю о вашем назначении, и так это все и должно оставаться. Я здесь для того, чтобы снабдить вас оборудованием и всякими игрушками, которые вам, возможно, пригодятся. Мешок с чудесами, так мы его называем. – Он хлопнул ладонью по видавшему виды чемодану. – Это, кстати, ваше. Подлинный-расподлинный советский чемодан, изготовленный в Красногорске. – Он откинул крышку, продемонстрировав умело сложенную одежду, в том числе костюм; все было аккуратно упаковано в оберточную бумагу. – Настоящая советская одежда, – продолжал хвастаться Нолан, – изготовлена на текстильной фабрике имени Октябрьской революции и куплена в ГУМе – советском универмаге на Красной площади. Правда, все искусственно состарено и потерто. Русские нечасто покупают тряпье, это точно, так что им приходится таскать одежки куда дольше, чем нам, американцам. Все сшито точно по вашим меркам. – Он развернул бумагу и извлек пару дешевых на вид коричневых ботинок. – Эти штуки тоже самые настоящие. Можете мне поверить, здесь, на Западе, вы не сумеете купить такую дрянь. А первое, на что глядят русские, это обувь, сами увидите. И по башмакам они могут сразу же распознать иностранца.
   Меткалф поглядел на Корки, сидевшего с таким видом, будто он витал где-то в облаках.
   – Вообще-то я не собираюсь внедряться в Россию в облике аборигена, – сказал Стивен. – Я еду туда открыто, законно, в качестве самого себя.
   – Да, Джеймс, вы отправитесь туда самим собой, это правда. Но ведь никогда нельзя предвидеть все варианты. Всегда нужно знать имеющиеся выходы. Очень может быть, что вам придется превратиться в кого-то еще.
   Меткалф кивнул. Старик был, конечно же, прав.
   Затем Нолан показал сверхминиатюрную фотокамеру, в которой Меткалф узнал модель «Рига минокс». Он кивнул; здесь ему объяснений не требовалось. Тогда человек из ФБР извлек колоду карт и выложил их на столе веером.
   – Взгляните-ка на это, – не без гордости предложил он.
   – А что это такое? – поинтересовался Меткалф.
   – Сверхсекретная карта Москвы и ее окрестностей. Вы же не хотите, чтобы вас сцапали там с настоящей картой – тогда вас засунут в Лубянку, а ключ от камеры выбросят. Карты почти всегда состоят из двух склеенных бумажек, так вот, здесь между ними в каждой карте игральной спрятана пронумерованная часть карты географической. Нужно просто снять с карты лицо. А лишний резиновый клей вы можете просто стереть пальцем.
   – Умно, – похвалил Меткалф.
   Человек из ФБР перешел к демонстрации ассортимента потайного оружия; все это Меткалф уже видел прежде: пистолет, крепящийся к запястью, пояс с тайниками, в пряжку которого вмонтирован специально переделанный пистолет «уэбли» калибра 0,25 дюйма, из которого можно стрелять при помощи вделанного в ремень тросика. Затем он вынул парусиновый футляр для бритвенного прибора, расстегнул «молнию» и извлек бритву и кисточку для бритья. Кисточку Нолан катнул через стол Меткалфу, и тот принялся ее рассматривать. Он попробовал открутить ручку, разделить ее, но она казалась цельной.
   – Вы можете смело оставлять ее в гостиничном номере и нисколько не тревожиться, – пояснил Нолан. Он взял кисточку, покрутил ручку по часовой стрелке и показал впадину, из которой вытащил скрученный лист из шифроблокнота одноразового назначения, на котором был записан шифр, не поддающийся расшифровке. Меткалф кивнул; он хорошо умел пользоваться такими блокнотами.
   – Напечатано на нитроцеллюлозе, горит так, что лучше и желать нечего, на тот случай, если влипнете в переделку и придется ее уничтожить.
   Нолан вынул тюбик зубной пасты «Айпана» и выдавил белую ленточку.
   – Иванам и в голову не придет, что здесь почти нет пасты. – Он развернул запечатанный конец трубочки и достал мешочек, в котором оказался комочек тончайшего шелка. На шелке была напечатана плотная сетка чисел. Меткалф сразу узнал ключевой список, напечатанный на шелке для того, чтобы его было легче прятать. Он кивнул.
   – А здесь еще несколько шифроблокнотов. Вы курите? – Нолан показал пачку «Лаки страйк».
   – Нечасто.
   – Теперь придется курить. В смысле – чаще. Еще один ключ здесь. – Нолан помахал авторучкой. А потом он поставил на стол другой чемодан. Этот, из прекрасной кожи, был изготовлен фирмой «Гермес». – Это для путешествующего американца.
   – Спасибо, у меня есть чемодан.
   – Приятель, тут вся медная отделка – главные детали радиопередатчика. Без них передатчик просто не заработает.
   – Какой передатчик?
   – Этот. – Нолан гордо поднял на стол третий кожаный чемодан, который, похоже, был самым тяжелым. Он открыл его и продемонстрировал черную стальную коробку с гофрированной поверхностью. – «БП-3», – объявил он. – Самый мощный приемопередатчик из всех, какие когда-либо делались.
   – Это один из первых опытных образцов, – вмешался в разговор Корки. – Разработан группой польских гениев – эмигрантов для МИ-6[33], но я сумел получить эти игрушки первым. Не спрашивайте меня как. По сравнению с этим все остальное безнадежно устарело. Все другие аппараты теперь годятся только для музея. Но, прошу вас, берегите это больше жизни. Вас можно заменить, а вот это устройство, боюсь, не удастся.
   – Совершенно верно, – поддержал Чип Нолан. – Это хорошенькая изящная игрушка, и в Москве она вам пригодится. Насколько я знаю, существует еще один способ связи с домом, то бишь с базой – черный канал, верно?
   Нолан взглянул на Корки, и тот молча кивнул.
   – Но им можно будет воспользоваться только в самом крайнем случае. При всех прочих обстоятельствах или вот эта, – он кивнул, указывая на чемодан, – связь, или же зашифрованные сообщения, которые вы будете передавать через доверенных лиц.
   – А они там есть? – усомнился Меткалф. – Я имею в виду – лица, которым можно доверять.
   – Есть один человек, – наконец-то включился в разговор Коркоран. – Атташе нашего посольства; его имя и пароль для встречи я вам сообщу. Это один из моих. Но я хочу предупредить вас, Джеймс. Вы будете действовать там сами по себе. У вас не будет никаких дублеров.
   – А если что-нибудь пойдет не так, как надо? – поинтересовался Меткалф. – Вы ведь всегда учите: знай выходы.
   – Если что-нибудь пойдет не так, как надо, – ответил Коркоран, сжавшись всем телом под рясой, – мы от вас откажемся. Вам придется выбираться своими собственными силами.

   Через несколько минут человек из ФБР удалился. Коркоран вынул пачку «Голуаза», коробок спичек и хмуро поглядел на сигареты. Меткалф, не забыв разговор при прошлой встрече, извлек из кармана пачку «Лаки страйк» и положил на стол перед наставником.
   – Последние дни на рынке совсем нет «Честерфилда», – пояснил он, – но я решил, что лучше это, чем ничего.
   Корки распечатал пачку, не проронив ни слова, хотя тень улыбки показала его удовольствие. Меткалф рассказал о вторжении в его квартиру.
   – Это тревожный сигнал, – проронил Коркоран после долгого молчания.
   – Это вы мне говорите?
   – Конечно, возможно, что это всего лишь чрезмерное любопытство гестапо. Вы, в конце концов, иностранец, мотавшийся по всему миру, так что автоматически являетесь объектом для подозрений. И все же это может говорить о чем-то более серьезном.
   – Об утечке?
   Коркоран чуть заметно наклонил голову.
   – Или о внедрении. Как я ни борюсь за полное разграничение, у меня нет никаких сомнений в том, что допускаются ненужные пересечения, произносятся лишние слова, а безопасность не обеспечивается. Но в этом отношении мы можем сделать только одно: усилить бдительность. Я вовсе не считаю, что московская миссия будет для вас легкой.
   – Почему вы об этом заговорили?
   Корки двумя пальцами вынул сигарету из пачки и, с силой чиркнув о коробок, зажег спичку и прикурил.
   – Эта женщина, эта балерина – она когда-то много значила для вас, ведь так?
   – Когда-то – да. Но не теперь.
   – А-а, понимаю, – с загадочной улыбкой произнес Коркоран, набрав полные легкие дыма. – Теперь она всего лишь эпизод в вашей длинной истории романтических привязанностей, я угадал?
   – Что-то в этом роде.
   – Так что увидеть ее снова – и в объятиях другого мужчины – не будет для вас тяжелым испытанием? – Он снова затянулся и надолго задержал дыхание.
   – Вы давали мне и намного более трудные задания.
   – Но ни одно из них не было столь важным. – Эти слова сопровождались огромным клубом дыма. – Стивен, вы понимаете серьезность того, что вам предстоит сделать?
   – Если вы ставите вопрос так, – ответил Меткалф, – то нет, пожалуй, что не понимаю. Даже если фон Шюсслер окажется искренним противником Гитлера и согласится предать правительство своей страны – на что я очень надеюсь, – то он всего лишь окажется еще одним информатором. Я уверен, что у нас есть множество других источников.
   Коркоран медленно покачал головой. Старик выглядел еще более измученным, чем при последней встрече с Меткалфом в Нью-Йорке.
   – Если мы сорвем банк и вы, Стивен, сможете завербовать его, он окажется одной из самых важных связей с немецким верховным командованием. Он близкий друг немецкого посла в Москве, графа Вернера фон Шуленбурга. Его семейство принадлежит к высшему классу, и у них очень хорошие связи. – Он сухо усмехнулся. – Вы знаете, что это такое. Они смотрят свысока на этого шельму, венского выскочку Адольфа Гитлера, и кривят носы. Они все глубоко презирают своего фюрера. Но в то же самое время все они – патриоты Германии. Очень запутано.
   – Если фон Шюсслер такой патриот, как вы подозреваете, то вряд ли он согласится предать в разгар войны свою страну, есть в ней фюрер или нет.
   – Его патриотизм может представлять собой более сложную фигуру, чем это кажется при поверхностном взгляде. Но мы не сможем ничего узнать наверняка, пока не попробуем. И если нам – вам – удастся справиться с этим делом, то он сможет добыть для нас воистину удивительные сведения.
   – Но о чем именно будут эти сведения? Даже высокопоставленный дипломат из министерства иностранных дел не может быть посвящен в военную стратегию, которую разрабатывают в узком кругу приближенных Гитлера, – возразил Меткалф. – Он никак не может знать детали нацистских планов вторжения в Англию.
   – Совершенно верно. Но он будет располагать практически всей информацией об отношениях между Германией и Советским Союзом. И вот тут-то и лежит наша единственная надежда.
   Меткалф недоуменно помотал головой.
   – Они же союзники. Ведь с прошлого года Гитлер и Сталин – партнеры в этой проклятой войне. Что еще мы можем узнать, кроме этого?
   Коркоран печально покачал головой, как будто разговор разочаровал его.
   – Да, они подписали какие-то клочки бумаги. Соглашение. Но, Стивен, соглашение очень похоже на зеркало. Каждый видит в нем то, что желает увидеть.
   – Знаете, Корки, кажется, это выше моего понимания.
   – Гитлер предложил Сталину листок, чтобы тот поставил свою подпись, а в бумаге говорилось: мы друзья, наши интересы совпадают, мы партнеры. Но Сталин видит в этом соглашении именно то, что хочет: отражение своих амбиций, своих надежд, своих стремлений. Но то, что отражается в этом соглашении для Сталина, вовсе не обязательно совпадает с тем, что видит Гитлер. Гитлер может видеть нечто совсем другое. Ну а мы, зрители, остальной мир – мы можем выбирать то, что увидим в этом сами: или договор между двумя злодеями, искренне решившими совершать преступления вместе, или игру шулеров, в которой каждый пытается надуть другого. Как по-вашему, почему зеркало меняет местами лево и право, но сохраняет верх и низ?
   – Вы же знаете, Корки, что я не силен в разгадывании ваших ребусов.
   Коркоран вздохнул, видимо, сдерживая раздражение.
   – Стивен, оно ничего этого не делает. Зеркало не переворачивает левую и правую стороны. Оно просто показывает то, что находится перед ним.
   Меткалф снова кивнул.
   – Вы хотите знать, что русские думают о немцах и что немцы думают о русских. Вот правда, которую вы хотите вытащить на свет, верно?
   Коркоран улыбнулся.
   – Правда – это разбитое зеркало, рассыпавшееся на бесчисленные кусочки. Каждый верит, что его крохотный осколок это и есть вся правда. Если позволите, я несколько перефразирую строчку из касыды Хаджи Абду в версии сэра Ричарда Френсиса Бертона.
   – Я позволю, – откликнулся Меткалф. Корки очень часто цитировал этот древний персидский панегирик.
   – Союз между двумя тиранами, – произнес Корки, – есть величайшая тайна войны. Нет ничего, что сравнилось бы с ней по значению. Вы помните Пелопоннесские войны[34], Стивен?
   – Боюсь, тогда я еще не появился на свет, старина. Да и вы сами должны были бегать в коротких штанишках.
   Коркоран чуть заметно улыбнулся.
   – Афинам удалось выжить лишь благодаря разногласиям между их двумя самыми могучими врагами.
   – Вы говорите так, словно знаете о том, что между Германией и Россией прошла трещина.
   – Я говорю, что хотел бы узнать, существует ли она. Вот это действительно было бы ценнейшим сведением. И, говоря прямо, в этом наша единственная надежда.
   По нахмуренным бровям Меткалфа наставник понял, что молодой человек не уловил его мысль.
   – Пока Гитлер воевал с Великобританией и Францией, – продолжал Коркоран, – русские посылали ему железо и каучук, зерно и рогатый скот. Русские кормили солдат Гитлера и снабжали его армию. Имейте в виду, собственный народ Сталина голодал, в то время как он продавал Гитлеру тысячи и тысячи тонн зерна! Эти два тирана разделили Европу между собой, теперь они намереваются поделить Британскую империю, а потом вместе управлять миром.
   – Ну вы и хватили, Корки. Не выйдет у них поделить Британскую империю. Действия Черчилля кажутся мне довольно уверенными.
   – Он уверен лишь в той степени, в какой это требуется лидеру нации. Но это все, на что он способен перед лицом такого могучего врага, как нацисты. Когда он говорит своим, что ему нечего предложить, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота… что ж, поверим ему на слово. Англия мало чем располагает, кроме этого. Само ее выживание находится под большим сомнением.
   – Неужели вы полагаете, что Сталин действительно доверяет Гитлеру? – вскинулся Меткалф. – Эти два безумца… они же как скорпионы в банке!
   – Это так, но они нужны друг другу, – объяснил Коркоран, выпустив из ноздрей две толстые струи дыма. – У них много общего. Они оба тоталитаристы. Ни того, ни другого не сдерживают никакие соображения насчет свободы личности. Альянс этой парочки был гениальным ходом. И подобное происходит не впервые. Вспомните, Стивен, что случилось во время прошлой войны. Когда Россия поняла, что Германия ее проигрывает, она подписала с немцами сепаратный мир в Брест-Литовске. А следующее десятилетие тайно перевооружала Германию, что было абсолютным нарушением Версальского договора[35]. Именно благодаря России мы сегодня имеем такого мощного врага.
   – А вы не думаете, что Гитлер только выжидает, подгадывая самый удобный момент, чтобы напасть на Россию? Я всегда считал, что Гитлер презирает славян и комми – я имею в виду то, что он сам написал в «Mein Kampf».
   – Мы знаем, что он не планирует нападения. Мы имеем сведения, пусть спорадические, но надежные, из ближнего круга Гитлера, из которых следует то же самое. Гитлер вовсе не дурак. Для него начать войну против России, когда он уже воюет со всем остальным миром… да это было бы самым настоящим безумием, крахом всех нацистских планов. И еще это было бы слишком хорошо для нас, чтобы оказаться правдой. И я скажу вам еще кое-что, серьезно тревожащее меня сегодня. На меня оказывают большое давление на, так сказать, домашнем фронте. Это люди из вооруженных сил и разведывательных кругов, считающие, что в действительности Гитлер – не самый главный наш враг.
   – О чем вы говорите?
   – Они полагают, что большевики окажутся реальной серьезной угрозой, и считают Адольфа Гитлера важным орудием защиты от комми.
   – Но как… каким образом хоть кто-нибудь может поверить Гитлеру в чем-либо, кроме того, что он кровожадный тиран? – спросил Меткалф.
   – Очень, очень многие люди предпочитают ложь, которая успокаивает их нервы, – объяснил Коркоран. На его губах играла саркастическая улыбка. – Я слишком хорошо усвоил этот урок, еще ребенком, когда умерла моя тетя. Мне сказали, что она переселилась в лучший мир.
   – Но почему вы решили тогда, что вам солгали? – поддел Меткалф старого шпиона.
   – Вы не знали мою тетю, – ответил Коркоран.
   Меткалф оценил едкое остроумие старика и его уместность в такой напряженной ситуации.
   – Ладно, – вернулся он к делу, – что я должен предпринять?
   – Я хочу, чтобы вы покинули Париж завтра же, – решительно заявил Коркоран. – Сделайте милость, воздержитесь от прощания со всей толпой ваших любовниц. Никто не должен знать, куда вы направляетесь. Не сочтите за труд написать несколько открыток, которые мы отправим с Канарских островов или с Ибицы. Пусть все думают, что взбалмошный и очаровательный мсье Эйген внезапно отбыл по неотложным деловым надобностям. Никто и бровью не поведет.
   Меткалф кивнул. Конечно же, мэтр прав. Лучше избежать объяснений. Завтра! Это означало, что он не сможет возвратиться к Флоре Спинасс и получить список персонала немецкого посольства в Москве – неудобство, хотя вполне преодолимое.
   – Вы поедете с Северного вокзала по Chemin de fer du Nord[36] в Берлин, а оттуда в Варшаву. Для вас забронировано место в первом классе на имя Николаса Мендосы. Там вы выйдете на центральном варшавском вокзале, погуляете по городу, вернетесь через два с четвертью часа и отправитесь на поезде в Москву под именем Стивена Меткалфа. Номер в «Метрополе» уже забронирован.
   Меткалф кивнул.
   – Документы?
   – У вас здесь есть нужные контакты. Мы не располагаем временем на то, чтобы изготовить их в Штатах и привезти сюда.
   – Не проблема.
   – Вам необходимо тщательно спланировать вашу работу. Ставки очень высоки, так что забудьте о самолюбовании и душевных порывах. Существует большая опасность допустить ошибку.
   – В таком случае снова спрошу вас: что мне делать, если что-то пойдет не так, как надо?
   Коркоран оправил свою сутану.
   – Если что-нибудь пойдет не так, как надо, то, Стивен, я советую вам помолиться.

7

   Скрипач ждал в квартире.
   Sicherheitsdienst узнала адрес нужного человека по телефонному номеру, который сообщила проститутка. Клейст все еще не имел представления о местонахождении радиостанции – этого шлюха, конечно же, не знала. И осведомитель, приведший их к месту приземления парашюта, тоже не знал: информация была строго разделена. За те часы, которые Скрипач потратил на ожидание британского агента, он как следует обыскал квартиру. Он смог доподлинно убедиться в том, что действительно имеет дело с англичанином, и это само по себе было важно – для начала. Еще он знал, что англичанин работает по ночам и отсыпается днем.
   Теперь Клейсту оставалось только ждать.
   Чуть позже семи утра он наконец-то услышал звук поворачивающегося в двери ключа. Англичанин, что-то напевая себе под нос, направился на кухню, поставил на огонь воду для чая, а потом прошел в спальню, чтобы переодеться в домашнее. Он распахнул дверь гардероба, протянул руку, чтобы взять вешалку… и успел лишь негромко вскрикнуть, прежде чем Клейст, выскочив из-под одежды, схватил его за горло и повалил на пол.
   Англичанин сипел, пытаясь сопротивляться, его лицо густо покраснело.
   – Что?.. – выдавил он, но тут Клейст с такой силой ударил его коленом в пах, что англичанин оставил всякие попытки сопротивления. Он лишь стонал, из его глаз ручьем лились слезы. Он плакал совсем как девочка.
   – Единственное, что мне нужно узнать, это местонахождение вашей радиостанции, – сказал Клейст. Он говорил с сильным немецким акцентом, так как выучил английский уже в изрядном возрасте. Произнеся эту фразу, он снял одну руку с горла мужчины.
   – А пошел ты… – пробормотал англичанин высоким надтреснутым голосом.
   Англичанин, вероятно, подумал, что противник выпустил его горло, чтобы позволить ему говорить. Но все было не так: Клейст освободил свою руку, чтобы вынуть из кармана скрученную скрипичную струну. Он за какую-то секунду размотал ее и ловко перехватил горло мужчины между выпирающим кадыком и подъязычной костью. Это самое уязвимое место у всех людей. Он пережал дыхательное горло и сонную артерию, и глаза англичанина начали выпучиваться.
   Молодой человек не слишком заботился о личной гигиене, понял Клейст. Он, похоже, не мылся несколько дней. Конечно, горячая вода была лимитирована, но это вовсе не могло служить оправданием для неопрятности.
   – Я повторяю свой вопрос, – медленно и веско проговорил Клейст. – Я желаю знать, где находится радиостанция, на которой вы работаете. Больше мне ничего от вас не нужно. Если вы ответите на мой вопрос, значит, дело сделано, и я вас отпускаю. Я оставлю вам жизнь. Так что вам совершенно не нужно проявлять чудеса храбрости.
   Англичанин попытался что-то сказать. Клейст чуть-чуть отпустил струну – ровно настолько, чтобы тот мог говорить.
   – Хорошо! – выдохнул англичанин. – Хорошо! Я вам все скажу!
   – Если попытаетесь меня обмануть, наверняка и сами погибнете, и погубите всех, кто с вами работает. – За многолетнюю практику допросов Клейст установил, что угроза смерти обычно оказывается неэффективной. Зато прекрасно действуют чувство вины и инстинктивное стремление защитить друзей и сотрудников. И еще боль: боль быстрее всего развязывает языки. Именно поэтому он поместил струну на совершенно определенный участок шеи. Здесь было больнее всего.
   – Я все расскажу! – прохрипел англичанин, трясясь всем телом.
   И он рассказал.
   Когда он сообщил Клейсту все, что тот должен был узнать, Клейст сделал резкое движение и сдавил скрипичной струной мягкое горло англичанина. В глазах умирающего, прежде чем они выкатились и остекленели, промелькнуло выражение растерянности и негодования. Я выполнил свою часть сделки, казалось, говорили его глаза. Почему вы не выполняете свою?
   Клейст никогда не понимал, почему все его жертвы как одна рассчитывали, что смогут с ним договориться? Какой смысл ему был с кем-то договариваться, раз сила все равно была на его стороне?
   Когда англичанин скончался, Клейст встал и с дрожью отвращения смыл с рук запах грязного тела.

8

   В Париже имелся специалист по изготовлению фальшивых бумаг – мистер Ален Дюкруа. Меткалф был знаком с ним уже несколько лет и доверял ему настолько, насколько вообще он, человек, живущий потаенной жизнью, мог позволить себе доверять кому бы то ни было. Конечно, подделка документов не всегда была основным занятием Алена Дюкруа, но нацистская оккупация резко изменила его жизнь, как сделала она это со многими. Ветеран Первой мировой войны, раненный в битве при Сомме[37], Дюкруа обладал множеством талантов: он был поэтом, хозяином чрезвычайно популярного книжного магазина и издателем. Дюкруа специализировался на миниатюрных изданиях: дешевых сборниках известных произведений, а также красиво оформленных миниатюрных изданиях произведений прославленных и никому не известных поэтов. На печатных станках, размещенных в небольшом помещении позади книжного магазина, Ален Дюкруа делал и другую высококачественную штучную работу: cartes d'identite, водительские права, мандаты СД, немецкие удостоверения личности – в общем, все, что могло потребоваться маленькой армии отважных борцов Сопротивления. Он был хорошим человеком, делавшим неоценимую работу.
   В обличье Даниэля Эйгена Меткалф не раз обращался к Дюкруа, чтобы тот изготовил документы для него и его друзей. Прежде всего Меткалф решил ни в коем случае не раскрывать свое истинное обличье, и не только для того, чтобы обезопасить собственную «крышу». Меткалф хотел по возможности защитить Дюкруа. Старый печатник знал Эйгена как спекулянта, который порой бывал полезен ему самому и его товарищам по Сопротивлению. Дюкруа давно решил про себя, что Эйген никак не связан с политикой, но все же его можно считать сочувствующим или, по крайней мере, заслуживающим доверия.
   А сейчас Меткалф очень нуждался в помощи Дюкруа. Поскольку ему предстояло покинуть Францию по железной дороге под именем Николаса Мендосы, ему требовалось разрешение на выезд, выданное правительством Виши. У Дюкруа, единственного из всех людей в Париже, связанных с документами, имелась бумага именно того состава и веса, и никто лучше него не мог воспроизвести типографские оттиски и правительственные печати.
   Магазин с вывеской «Librairie Ducroix» был расположен на авеню Опера. За стеклом красовались, со вкусом подобранные по цвету, прекрасные книги, напечатанные Аленом Дюкруа и переплетенные вручную. Прохожие не могли не остановиться, чтобы полюбоваться томами в темно-красных сафьяновых переплетах с золотым тиснением на крышках и рельефно выступающими полосками тесьмы на корешках. Были там книги, переплетенные в телячью кожу или пергамент, с бумажными раскрашенными вручную под мрамор корешками, все блоки были прошиты вручную, переплетные крышки, и передняя, и задняя, украшены глубоко впрессованными красно-золотыми орнаментами, обрезы позолочены.
   Единственным диссонансом в витрине выглядел небольшой портрет маршала Петена, оправленный в рамку. Табличка чуть ниже сообщала: «Венду» – распродано. Это была горькая шутка: Петен продал немцам всю Францию. «Поставить его портрет в витрине – не самый разумный поступок, – подумал Меткалф. – Следует указать Дюкруа на опасность. Учитывая колоссальную важность его тайной работы, ему тем более следовало бы держать при себе свои политические пристрастия».
   Меткалф толкнул входную дверь, и колокольчики мелодичным звоном сообщили о появлении посетителя. Магазин, уставленный столами и стеллажами, прогибавшимися под множеством томов поэзии и прозы, среди которых были и собственные публикации Дюкруа, был пуст.
   Конечно, не совсем пуст.
   – А-а, Даниэль! – раздался сочный баритон из глубины помещения. – Где вы пропадали?
   Дюкруа, представительный грузный человек за пятьдесят с шапкой седых волос, быстро ехал по узкому проходу, сидя в инвалидном кресле. Хотя он был парализован еще с той войны, но все же казался могучим, его даже можно было бы назвать спортивным. Ладони инвалида были большими и мозолистыми, а на предплечьях играли мускулы.
   Дюкруа протянул руку и приветствовал Меткалфа твердым рукопожатием.
   – Вы, конечно же, пришли, чтобы купить мое новое издание «Les Fleurs du Mai», не так ли? Да, хороший выбор. Переплет из цельного куска черного сафьяна, наружные форзацы из красного сафьяна, внутренние – из бумаги с ручным мраморированием. Прекрасное издание, даже я сам не могу не признать этого. Не говоря уже о типографской ра…
   – Этот портрет Петена в окне… – перебил его Меткалф.
   – Да, – хихикнул Дюкруа. – Герой Вердена, но я плюю на него.
   – Так вот, вам стоило бы уняться с вашими личными плевками. И на вашем месте я убрал бы эту штучку из витрины.
   Дюкруа пожал плечами.
   – D'accord[38], – сказал он и добавил, понизив голос: – Давайте поговорим в задней комнате.
   Меткалф последовал за Дюкруа через весь магазин и за двустворчатую дверь в мрачную, немного похожую на пещеру комнату с каменным полом, где стояли ручной печатный станок, строкоотливная машина, на которой отливали матрицу из типографского сплава – гарта, и верстаки, на которых Дюкруа делал переплеты.
   Меткалф объяснял, что ему нужно, а Дюкруа медленно кивал. Он слушал очень сосредоточенно, с закрытыми глазами.
   – Да-да, – сказал он. – Да, это возможно. У меня возможно… да, должно было сохраниться несколько бланков. Нужно проверить. Их чрезвычайно трудно раздобыть. Мне пришлось пойти к старому другу, менеджеру одной из крупных типографских фирм здесь, в Париже. Они выполняют правительственные заказы, так что у него имелся запас чистых бланков. Печать министерства иностранных дел я сам отлил из гарта. А вот набор мне нужно будет сделать на линотипе, причем с великой тщательностью, чтобы комар носа не подточил. Я имею в виду, что пограничники в общем-то порядочные тупицы, но все же слишком уж часто приходится наталкиваться на бдительных парней, которые пристально всматриваются в бумаги, а ведь нам не нужна катастрофа, правда?
   – Нет, мне она решительно не нужна, – подтвердил Меткалф.
   – Может быть, дело в том, что я в последнее время слишком много читал Бодлера, но я никак не могу перестать думать над его словами: «Il n'y a pas de hasard dans I'art, pas plus qu'en mecanique» [39]. Чем выше искусство, тем больше в него нужно вложить труда, не так ли? Не хочу, конечно, сказать, что я большой художник, но для такой работы и впрямь требуется определенное мастерство и огромное внимание. Alors![40]
   Он резко повернулся в кресле, потянулся к стоявшей позади скамье, взял из стопки тонкий томик и вручил его Меткалфу.
   – Это подарок для вас, mon cher[41]. «Федра» Расина. Вам придется подождать, поэтому выберите в магазине кресло поудобнее и почитайте. Клей в переплете еще не просох до конца, так что будьте осторожнее. Красивая книга, правда? В наши дни чертовски трудно раздобыть телячий пергамент – немцы везут всех наших коров в Германию.
   – Очень красивая книга, – похвалил Меткалф. – Я с удовольствием почитаю ее.
   – Ну а если вы несколько минут посидите, я посмотрю, чем располагаю, а тогда скажу, сколько мне потребуется времени, чтобы изготовить документ: час или двенадцать. Он вам срочно нужен?
   – Как можно скорее, дорогой Ален.
   – Я постараюсь. А вы пока что идите в магазин и почитайте или посмотрите книги. Я тем временем осмотрюсь. И если Расин не доставляет вам удовольствия, то не стесняйтесь, поройтесь на полках. Там можно найти истинные драгоценности. Как это говорил Ламартин? «Mame dans le rebut on trouve des joyaux» – среди сора можно найти драгоценность.
   Меткалф вернулся в магазин и принялся с праздным любопытством разглядывать полки. Он не был завсегдатаем книжных лавок, а теперь у него и вовсе не хватало терпения. Стивена охватила тревога, в первую очередь из-за того, что обстоятельства вынудили его вовлечь друга в опасные игры.
   Подделка выездных виз была куда более серьезным делом, чем изготовление фальшивых пайковых книжек и тому подобных вещиц. Если Меткалфа поймают, то и Дюкруа может оказаться в серьезной опасности. Эта мысль страшила его. В конце концов, сам он нанялся на работу именно для того, чтобы заниматься опасными тайными делами. А Дюкруа – интеллектуал, книготорговец, издатель. Но не шпион. Да, он храбрый человек, не жалеющий сил для помощи Сопротивлению, и жизненно важно позаботиться о том, чтобы он не попал под удар.
   Через несколько минут мысли Стивена прервал звон колокольчика на двери. Вошел покупатель – мужчина лет сорока. Меткалф почувствовал, как по коже у него побежали мурашки, под ложечкой засосало от ощущения, что с этим человеком что-то не так. Слишком уж упитанным он выглядел в это время всеобщих лишений. Он был одет в дорогой прекрасно скроенный костюм и казался гладким, благополучным джентльменом. Волосы у него были подстрижены коротко, почти по-военному, а глаза защищены очками без оправы. Не был ли он немцем? Ботинки были с виду дорогие, из гладкой отполированной кожи, с кожаными подошвами. Мало кто из французов в последние месяцы позволял себе так хорошо одеваться.
   Меткалф сделал вид, что пристально рассматривает издание Корнеля, стоявшее на полке как раз у него перед носом, а сам краем глаза разглядывал нового посетителя. Тот медленно шел, дощатый пол поскрипывал у него под ногами. Казалось, он искал что-то или кого-то.
   Меткалф стоял неподвижно и продолжал молча наблюдать за ним. Мужчина немного повернулся, и Меткалф сразу же распознал выпуклость ниже пояса. Это была кобура.
   «Мой бог! – беззвучно воскликнул Меткалф. – Меня выследили, и я привел хвост сюда».
   Минутой позже он услышал, как подъехал автомобиль, подъехал и остановился прямо перед магазином. Марку машины он узнал по звуку мощного мотора даже раньше, чем увидел через стекло витрины черный «Cитроен траксьон аван». Такие машины использовались в гестапо. Водитель был одет в форму гестапо. Из задней двери вышел пассажир – еще один полицейский в штатском, тоже в очень хорошем костюме.
   Когда второй агент гестапо вошел в магазин, Меткалф почувствовал выброс адреналина в крови. Это значит, что за мной следили, с ужасом понял он.
   Он быстро прикинул в уме имеющиеся возможности. У него самого было оружие в кобуре, прикрепленной к лодыжке, там, где его было почти невозможно случайно заметить. Конечно, он попал в трудное положение, но это еще не было поводом для того, чтобы вынимать пистолет и начинать стрельбу. Это было самым последним из всего, чтоб он мог предпринять: нельзя без крайней необходимости убивать агента гестапо, особенно накануне отъезда из Парижа. Это могло сильно усложнить ситуацию.
   Следовало, конечно, не забывать, что у него оставалась возможность удрать. Немцев было лишь двое, и у них, конечно, был приказ арестовать, а не убивать.
   Но кого они намеревались арестовать?
   Самой уязвимой фигурой был, конечно, Дюкруа. В конце концов, Меткалф всего лишь смотрел книги, выставленные в его магазине. Если даже гестаповцы заберут его для допроса, им нечего будет ему предъявить. А вот если они ворвутся в заднюю комнату, когда Дюкруа выполняет там его противозаконный заказ, то француза арестуют и приговорят к смертной казни.
   Он должен спасти Дюкруа. Он должен прежде всего предупредить его.
   Меткалф не спеша сдвинулся в сторону, провел пальцем вдоль ряда корешков, как будто искал какое-то определенное название, а затем шагнул к следующему проходу между книжными полками. Он двигался медленно, целе-устремленно, с терпением книголюба, отыскивающего редкостную добычу в литературных дебрях.
   Первый гестаповец, не поворачивая головы, следил за движениями Меткалфа. Поэтому, чтобы усыпить подозрения немца, он не стал ускорять шаг, а, напротив, остановился, снял какую-то книгу с полки, раскрыл и перевернул несколько страниц. Потом покачал головой, поставил книгу на место и продолжил продвижение в глубь магазина. Зайдя за высокий длинный стеллаж, закрывший его от немцев, он ускорил шаг, продолжая двигаться очень осторожно, почти бесшумно.
   Наконец-то он добрался до двустворчатой двери, за которой находились печатня и переплетная мастерская.
   Он мягким движением толкнул створку, взмолившись про себя, чтобы петли не заскрипели. Дверь открылась беззвучно.
   Дюкруа говорил по телефону, его кресло на колесах стояло возле скамьи. Меткалф с великим облегчением увидел, что рядом с инвалидом не было никаких улик преступления – ни печатей вермахта, ни бланков документов, вообще ничего.
   Дюкруа с улыбкой повернулся к Меткалфу.
   – Я нужен в магазине? Неужели пришел покупатель?
   – Гестапо, – шепотом произнес Меткалф. – Двое. Если у вас есть что-то лишнее – прячьте. Живо!
   Дюкруа смотрел на него, не скрывая замешательства.
   – У вас есть второй выход? – спросил Меткалф. Всегда знай все выходы – первая заповедь Корки. И все же Меткалф сплоховал. Он не знал выходов отсюда.
   – Но ведь я забыл дать вам футляр! – возразил Дюкруа. – Для Расина! – Он взял со скамьи оклеенную тканью коробку и, повернувшись вместе с креслом, оказался лицом к лицу с Меткалфом.
   – Черт побери, у нас нет времени на это! – отрезал Меткалф. Он оглядывал цех в поисках второй двери. – Вы что, не понимаете: здесь гестапо! Я должен убраться отсюда, а вы, вам нужно…
   – Мне нужно выполнить свой долг, – перебил его Дюкруа; его голос прозвучал как-то удивительно ровно и невыразительно. Футляр для книги упал на пол, открыв огромный «люгер», нацеленный точно в грудь Меткалфа.
   Дюкруа твердо держал тяжелый пистолет в двух руках, упершись локтями в подлокотники инвалидного кресла. Меткалф уставился на дуло оружия и дернулся было, чтобы вытащить свой собственный пистолет, но Дюкруа гаркнул:
   – Ни с места! Или я буду стрелять!
   За спиной у Меткалфа раздались шаги. Повернув голову, он увидел двух агентов гестапо; они приближались быстрыми шагами, держа его под прицелом пистолетов.
   – Ален! – пробормотал Меткалф. – Что вы, черт возьми, делаете?
   – Я советую вам избегать резких движений, – ответил Дюкруа. – Если вы не послушаетесь, мы без всяких раздумий убьем вас. Эти господа всего лишь хотят побеседовать с вами, и я посоветовал бы вам пойти им навстречу. Вы видите – этот пистолет нацелен вам точнехонько в седьмой грудной позвонок. Только попробуйте пошевелиться: я стреляю, и – voile![42] Остаток жизни – в кресле на колесах, точь-в-точь как я. Если выживете, конечно. Ниже талии, mon frure[43], ничего не работает. Это прекрасно стимулирует умение абстрактно мыслить. Больше никаких волнений из-за les femmes[44]. А на ладонях нарастут костяные мозоли… Да вы не волнуйтесь: как там говорил тот английский поэт? «Ибо люди всегда к тебе будут добры…» [45]. Вы будете молиться, чтобы к вам поскорее пришла смерть, можете мне поверить.
   – Превосходная работа, – раздался голос из-за спины Меткалфа.
   – Я делаю это только ради удовольствия, – ответил Дюкруа, пожав плечами; при этом он держал оружие так твердо, как будто сам закончил воевать только вчера.
   От очередного выброса адреналина голова у Меткалфа пошла кругом. Его заманили в ловушку.
   Стоя неподвижно, он медленно повернул голову и посмотрел назад. Два агента гестапо в штатском держали в руках пистолеты и целились в него. Они находились на расстоянии менее десяти футов и подходили все ближе и ближе. На него глядели три дула. У противника было явное численное превосходство. Стоит ему дернуться, и он через несколько секунд расстанется с жизнью. В этом он был твердо уверен.
   Он никак не мог понять, как и почему это случилось. Это было удивительно: Дюкруа предал его! Дюкруа, который утверждал, что ненавидит немцев всеми фибрами своей души, по каким-то причинам пошел на сотрудничество с гестапо, чтобы выдать его. Больше чем удивительно, это было почти невообразимо. Какое давление они должны были в таком случае применить к Дюкруа? Какие угрозы? Или, возможно, какую предложить взятку?
   А может быть, Дюкруа всегда сотрудничал с нацистами?
   В то же самое время, пока Меткалф пытался понять смысл происходящего, другая часть его лихорадочно рассчитывала, насколько возможно, что ему удастся повалить Дюкруа и сбежать… Но такая попытка оказалась бы совершенно бесполезной. Он попался.
   Но почему? Что им было о нем известно? Неужели его «крыша» так или иначе развалилась? Или же Дюкруа просто сдал его, потому что он заказал себе фальшивые документы? Но разве в таком случае Дюкруа не выдаст сам себя?
   – Meine herren, – сказал Меткалф, заставив себя криво улыбнуться. – Вам не кажется, что это уже чересчур?
   – Руки по швам! – скомандовал второй гестаповец.
   Меткалф медленно опустил руки вдоль туловища и медленно покачал головой с выражением печальной растерянности на лице.
   – Я могу по крайней мере спросить вас, господа, чем все это вызвано?
   – Герр Эйген, мы с вами поговорим позже. У нас специально для таких целей имеется допросная камера. А пока что идите с нами и не делайте никаких резких движений: нам приказано в таком случае стрелять.
   Приказано – значит, это были люди, действующие по распоряжениям сверху, от вышестоящих офицеров. Они были дешевкой, уличными агентами низкого уровня, и это хорошо, решил Меткалф. Они не привыкли действовать по собственной инициативе. Они повиновались власти.
   Меткалф снова улыбнулся и взглянул на Дюкруа. Но глаза француза сделались стальными, непрозрачными, его руки все так же упирались в подлокотники, неподвижно держа «люгер» направленным на Меткалфа. На его лице не было и тени симпатии, ничего, что говорило бы об их уже довольно давнем товариществе. Он казался совсем другим человеком – безжалостным, непреклонным.
   – Господа, – снова заговорил Меткалф, – неужели в ваши обязанности не входит по крайней мере сказать, за что меня арестовывают?
   Послышался звон колокольчиков – открылась входная дверь.
   – Повернитесь, пожалуйста, – не повышая голоса, приказал первый немец. – Идите к двери. Руки по швам.
   – Нет, через черный ход, пожалуйста! – остановил его Дюкруа. – Никто не должен видеть, как он выйдет из моего магазина! – И указал дулом пистолета в угол своей мастерской, где Меткалф только теперь заметил дверь. Она, вероятно, выходила в переулок.
   – Неужели это из-за бумаг? – продолжал упорствовать Меткалф. – Бумаг! – Он повысил голос. – Из-за бумаг, которые необходимы мне, чтобы добывать для Герхарда Маунтнера коньяк, сигареты и икру? Чтобы у фрау Маунтнер всегда были шелковые чулки и парфюмерия! Господа, знаете, все это не может быть серьезно. – Называя имя второго человека в парижском управлении гестапо, которому он пару раз оказывал мелкие услуги, Меткалф пустил в ход свою артиллерию самого большого калибра. Эти уличные агенты, дисциплинированные до мозга костей, ни за что на свете не решились бы пойти наперекор такому большому человеку, как Маунтнер.
   – О, все весьма и весьма серьезно, – спокойно ответил второй немец. Впрочем, в его голосе можно было уловить зловещее злорадство. – В конце концов, подпись Герхарда Маунтнера стоит на ордере на ваш арест. Мы выполняем особый личный приказ группенфюрера Маунтнера. Прошу вперед.
   Они разгадали его блеф! Поймали его на лжи. Теперь ему ничего не оставалось, как только повиноваться агентам. Он снова взглянул на Дюкруа, который так и сидел, крепко сжимая пистолет; лишь на лбу у него заблестели мелкие капельки пота. На губах специалиста по фальшивым документам играла чуть заметная улыбка. Любитель поэзии не смог не оценить иронию происходящего – это восхитительное зрелище, которое представлял собой лжец, пойманный в сеть своей собственной лжи.
   – Что ж, – сказал Меткалф, – очевидно, произошла какая-то очень неприятная ошибка, но на улице Соссей быстро во всем разберутся.
   Он направился в глубь помещения, мимо стальной громады линотипа. Один из агентов держался вплотную к нему, вцепившись ему в локоть. В другой руке гестаповец держал «вальтер». Второй агент шел на шаг позади.
   Дюкруа – Меткалф видел это боковым зрением – наконец-то опустил оружие и повернул кресло к двери в магазин, несомненно, намереваясь вежливо обслужить очередного покупателя, не забыв блеснуть перед ним эрудицией и интеллектом. Теперь на ринге остались лишь два агента гестапо и он, но преимущество в численности и вооружении все еще находилось на стороне противника.
   На ходу Стивен стыдливо понурил голову, весь сжался и задрожал.
   – О боже, – забормотал он. – Это ужасно. Я все время боялся, что это случится и…
   Колени Меткалфа подогнулись, и он резко опустился на пол, испустив вопль словно от мучительной боли. Из молодого крепкого человека он превратился в дрожащую развалину, сломленную страхом. Агент, шедший рядом, выпустил его локоть, чтобы не упасть самому вслед за арестованным.
   Падая на пол, Меткалф повалил немца, а в следующее мгновение вскинулся, быстрый как молния, и ударил агента головой о камень. Явственно прозвучал хруст кости: череп был пробит. Глаза гестаповца закатились под лоб, оставив на виду одни белки.
   Через долю секунды Меткалф оказался на ногах, держа в руке «вальтер» валявшегося на полу немца. Метнувшись направо, под защиту стальных машин, он выстрелил во второго гестаповца.
   – Брось оружие, а то пристрелю! – крикнул немец. Его до сих пор флегматичное лицо перекосилось от страха, он выстрелил в Меткалфа, но пуля с громким звоном срикошетила от махины линотипа. Спрятавшись за надежное стальное укрытие, Меткалф выставил отнятый пистолет в щель между машинами и тщательно прицелился. По металлу ударила еще одна пуля. Человек из гестапо бегом бросился к Меткалфу, стреляя на ходу; его пули одна за другой рикошетировали от железа.
   Внезапно Меткалф ощутил острую боль в бедре: это пуля, проделав дыру в ткани брюк, вонзилась в тело. Он заскрипел зубами, еще раз выстрелил и на сей раз попал немцу в шею. Мужчина закричал от боли, оседая на пол. Он пытался зажать рану левой рукой, а между пальцами хлестала ярко-алая артериальная кровь. Правой рукой он конвульсивно нажимал на спусковой крючок; оружие смотрело вверх, и последняя пуля вонзилась в беленый потолок, выбив облачко цементной пыли. Агент скорчился на полу, завывая, как животное. Выглянув из-за линотипа, Меткалф сразу понял, что его выстрел оказался смертельным. Немец еще был жив, но полностью выведен из строя и быстро терял сознание. Его крик сменился слабым нечленораздельным бормотанием.
   Меткалф повернулся и побежал к черному ходу; его правую ногу сводило от резкой боли. Он услышал какой-то шорох и, обернувшись, увидел, что первый гестаповец, тот, которому он разбил голову, начал приходить в себя: повернувшись на бок, он вытянул вперед правую руку, не понимая, что в ней нет оружия, что оно уже у арестованного.
   Меткалф выстрелил, попав мужчине в живот. Немец снова растянулся на полу. На сей раз он был если не мертв, то, по крайней мере, серьезно ранен.
   Ну вот я наконец убил человека, мрачно подумал Стивен, вздыхая, впрочем, с облегчением. Но внезапно раздался еще один выстрел. Меткалф бросился ничком на пол около стены, за длинной деревянной наборной кассой, которая, к счастью, выдавалась вперед достаточно далеко для того, чтобы обеспечить укрытие.
   На фоне яркого света, падавшего из магазина, черным силуэтом вырисовывалась фигура Дюкруа, сидевшего в своем кресле. Француз стрелял в Меткалфа, стрелял умело и довольно метко. Пуля за пулей расщепляли дерево в каких-то дюймах от головы Меткалфа. Барьер ячейки наборной кассы отвалился, и шрифт с грохотом посыпался на пол.
   Меткалф нажал на спусковой крючок. Одна пуля клацнула по металлическому сиденью инвалидного кресла, вторая отлетела от колеса, а третья угодила Дюкруа прямо в лоб.
   Зрелище было ужасающим. Пуля отбила от лба Дюкруа кусок кости, выбила целый фонтан крови, и изготовитель фальшивых документов тяжело осел в своем кресле.
   Меткалф замер на мгновение, ошеломленный содеянным, но тут же заставил себя очнуться. Кинувшись к телам гестаповцев, он обыскал их карманы, забрав все, что там было: бумаги, значки и удостоверения личности. Все это могло ему пригодиться.
   После этого он побежал к черному ходу. Нажал на ручку, дернул, открыл дверь и выскочил в захламленный переулок.

9

   Имелось только одно место, куда он мог пойти.
   База. Пещера. Ему было необходимо встретиться с Корки и доложить о том, что сейчас произошло: о предательстве Дюкруа, о провале. Коркоран придет в ярость из-за провала Меткалфа, в этом не может быть никаких сомнений, но он обязательно должен узнать о неприятностях. Не исключено, что у него даже найдется объяснение тому, что печатник так неожиданно переметнулся, это очень даже вероятно.
   Меткалф должен немедленно связаться с Корки, и единственным путем сделать это была связь через каналы, через его контакты в Пещере; такова была система, изобретенная Коркораном, его метод сохранения тайны.
   Он побежал, но затем, чувствуя боль в бедре, снова перешел на целеустремленный широкий шаг. Дело было не только в ране, которая оказалась поверхностной; Дерек Комптон-Джонс, радист из Пещеры, был обучен оказанию экстренной медицинской помощи и сможет обработать ее должным образом. Нет, сейчас очень важно выглядеть спокойным, солидным человеком, не вызывающим никак подозрений, идущим по своим важным делам. Если его кто-нибудь остановит – неважно, по какой причине, – он сможет предъявить бумаги любого из убитых гестаповцев. Ну и что из того, что он ничуть не походил ни на одну из фотографий; с этим он как-нибудь разберется, когда потребуется и если потребуется.
   День уже клонился к вечеру, и на улицах Парижа бурлил народ. Меткалф никак не мог оправиться от потрясения, вызванного попыткой ареста и ужасным кровопролитием. Ему никогда еще не приходилось никого лишать жизни, а теперь он убил сразу троих человек. Он чувствовал себя оцепенелым, потрясенным убийством, хотя и отдавал себе точный отчет в том, что если бы он не убил этих людей, то сам лежал бы сейчас мертвым.
   К тому времени, когда он добрался до здания из щербатого кирпича, в котором на первом этаже находился «Le Caveau», а этажом ниже базовая станция, боль в бедре стихла и хромота стала менее заметна. Он спустился по ступенькам к двери бара, три раза повернул рукоятку старого дверного звонка и принялся ждать, пока отодвинется в сторону заслонка «глазка», через который Паскаль, бармен, разглядывал посетителей, прежде чем впустить их.
   Он ждал целую минуту, а затем повернул звонок еще три раза. Паскаль, обычно впускавший людей, не теряя времени, может быть занят, сказал он себе. Хотя вечер еще не наступил и посетителей должно быть немного – только самые завзятые пьяницы.
   Прошла вторая минута, и снова никакого ответа.
   Он попробовал еще раз. «Странно – подумал он. – Неужели бар закрыт?» Существовал еще один, более сложный путь проникновения на базу, известный Меткалфу. Нужно было войти в соседний жилой дом, спуститься на лифте в подвал, там открыть завернутую на болты стальную пожарную дверь, за которой начинался подвальный ход в нужное здание. Но этот ход берегли для экстренных случаев как менее безопасный: жильцы дома обязательно увидели бы входящих и у них появились бы подозрения.
   Меткалф тронул дверную ручку и был изумлен, когда она повернулась и дверь открылась. Она, как правило, бывала закрытой на засов.
   А внутри, что еще удивительнее, оказалось темно и пусто. Там не было ни одной души. И все же дверь отперта – в этом не имелось никакого смысла! Как только его глаза привыкли к темноте и смутные тени обрели форму и превратились в длинную деревянную стойку бара и высокие табуреты, Меткалф увидел еще кое-что, отчего у него похолодела кровь в жилах.
   Несколько табуретов валялось на полу. Верх стойки был усыпан стеклом: разбитыми бокалами, опрокинутыми и расколотыми стаканами для коктейлей. Здесь что-то произошло, какой-то акт насилия.
   Вступив в полутемный проем за стойкой, он увидел, что ящик древнего кассового аппарата Паскаля открыт и пуст. Ограбление?
   Ограбления и кражи все еще случались в Париже, даже после того, как он вошел в полицейское государство немцев. Но этот хаос указал на что-то большее, чем простое ограбление. Он говорил о том, что здесь происходила борьба.
   И никого не было! Паскаль, его завсегдатаи – все куда-то подевались.
   Что же могло случиться?
   Базовая станция!
   Меткалф бегом бросился в глубину узкого помещения, огибая поваленные табуреты и стараясь не наступать на разбитые стекла. Сбежав по лестнице в нижний полуэтаж, он ощупью нашел чуланчик с метлами, открыл дверь.
   Шагнув внутрь, он схватился за ручку метлы и потянул ее против часовой стрелки. Потайной вход в радиостанцию распахнулся. Прямо перед ним находилась стальная дверь, выкрашенная черной краской. Чувствуя, как сердце лихорадочно колотится в груди, он нажал дверной звонок два раза подряд, а потом еще раз.
   «Боже, прошу тебя, – думал он, – сделай так, чтобы они были здесь!»
   Он ждал в тишине, которая тоже казалась испуганной. Он уже понял, что случилось. Каким-то образом нацисты – гестапо или СД – прознали их главную тайну: местоположение станции. Кто-то им сказал. Паскаль, бармен? Возможно ли такое?
   Или это был один из агентов Корки, схваченный гестапо? Но, во-первых, как этого агента могли раскрыть? Значит, где-то в сети имелась утечка!
   О боже, только не это. Что ему делать теперь? Неужели все работники главной базы попали в какую-то ужасную облаву? Меткалф остался один, не имея возможности связаться с Корки.
   Нет, способ должен быть! О нем должно было говориться в инструкции для чрезвычайных обстоятельств; эти зашифрованные инструкции, отпечатанные на микропленке, находились на обороте ярлыков нескольких предметов его одежды. Запасной выход имелся всегда; Корки особенно заботился об этом.
   Стивен позвонил снова, тем же самым условным сигналом из двух коротких звонков и одного длинного. Снова никакого ответа.
   Они тоже все ушли отсюда; теперь он был в этом твердо уверен. Их арестовали. Сеть оказалась безнадежно скомпрометированной.
   Но если их арестовали… разве немцы не были обязаны устроить засаду, чтобы изловить как можно больше свободных агентов, которые вознамерились бы войти в контакт с базой? Пока что никаких признаков наличия такой засады не имелось, но ему следовало держаться настороже.
   Он извлек из кармана свои ключи. Брелок представлял собой кожаный диск. Меткалф сдавил его пальцами и сдвинул верх в сторону. Диск открылся; внутри находился маленький стальной ключик, открывавший именно эту дверь.
   Поворачивая ключ, Меткалф по очереди отпер три замка, размещенных по периметру двери. Когда был отперт третий замок, дверь с щелчком приоткрылась, послышалось свистящее шипение отстающей от металла резиновой прокладки.
   Он не стал сразу ничего говорить, опасаясь того, что внутри все же кто-то окажется.
   Первым, что он увидел, было зеленоватое свечение индикаторов и шкал ряда приемопередатчиков. Техника все еще находилась на месте, и это было хорошим признаком: если бы нацисты так или иначе выяснили местонахождение Пещеры и совершили налет на нее, то они, несомненно, забрали бы отсюда ценное оборудование.
   Но где штат? Почему приборы брошены без присмотра?
   В следующее мгновение Меткалф увидел фигуру за одним из пультов. Он сразу узнал его со спины: Джонни Беттс, американский оператор, непревзойденный радиотелеграфист.
   – Джонни, – окликнул он, – неужели ты не слышал?
   Но тут Меткалф увидел у Джонни на голове наушники, что и объясняло, почему он не слышал звонок. Меткалф подошел и тронул его за плечо.
   И Джонни внезапно упал набок. Его глаза были выкачены. Лицо сделалось темно-красным, язык вывалился, словно Джонни кого-то дразнил.
   Кровь прилила к голове Меткалфа. Он испуганно вскрикнул, будто споткнулся:
   – Мой бог, нет!
   С первого взгляда ему показалось, что на горле Джонни Беттса глубокий тонкий разрез, но, приглядевшись, он понял: то, что показалось ему раной, было на самом деле следом от веревки, оставившей черный кровоподтек.
   Беттс был задушен каким-то тонким шнуром или проволокой.
   Джонни Беттс был убит!
   Меткалф быстро оглянулся, разыскивая других – Сирила Лэнгхорна, Дерека Комптон-Джонса. Никого не было. Бегом бросился к второй комнате, открыл дверь, заглянул, но там было пусто. Где же остальные?
   Он кинулся к тамбуру аварийного выхода в соседнее здание и там, около стальной двери, которая оказалась немного приоткрытой, он обнаружил неестественно вывернутое тело Сирила Лэнгхорна с дырочкой от пули точно посередине лба.
   На базу проникли через аварийный выход; теперь Меткалф знал это точно. Лэнгхорн подошел к стальной двери, и его застрелили – очень быстро и, вероятно, из пистолета с глушителем. Беттс сидел в наушниках и был занят передачей, так что ничего не слышал. По какой-то причине – чтобы не шуметь? – его не застрелили, а задушили. Кто-то подкрался сзади – налетчиков было несколько, в этом не может быть никаких сомнений, и накинул шнур или провод ему на шею, выдавив жизнь из американца.
   Милостливый боже, как же это случилось?
   И где же Дерек? Двое штатных сотрудников находились здесь, а его, выходит, не было? Может быть, он ушел домой, спать? Неужели – дай бог, чтобы так оно и было, – график дежурств спас ему жизнь?
   Шум. Громкий рокот шин, затем визг тормозов снаружи. С улицы. Обычно шум транспорта не проникал в это звукоизолированное помещение. Но сейчас стальная дверь была приоткрыта, позволяя услышать все, что происходит на улице.
   Это могли быть только нацисты, никто иной не мог наделать столько шума. Дублеры первых? Вторая команда?
   Они приехали за ним.
   Меткалф перепрыгнул через труп Лэнгхорна, выскочил через открытую аварийную дверь и помчался вверх по подвальной лестнице соседнего жилого дома. На бегу он мельком увидел сквозь подвальные окна, что на улице стоят три или четыре черных «Ситроена» гестапо – в этом не могло быть никакого сомнения.
   Но на сей раз он знал выход.
   Он ускользнул через крышу дома: перебрался еще через пару крыш и спустился в узкий переулок на задах проспекта.
   Он, задыхаясь, хватал ртом воздух, кровь лихорадочно пульсировала в жилах, подхлестнутая адреналином, и он никак не мог заставить себя остановиться, чтобы подумать. Он бежал, забыв о всякой осторожности. Ему было необходимо добраться до квартиры Дерека Комптон-Джонса, предупредить его, чтобы он не шел на базу, а заодно и выяснить, что же все-таки случилось, если у Дерека будут хоть какие-то подозрения на этот счет.
   В том случае, если Дерек смог спастись.
   Его там не было; по крайней мере, его тела Меткалф не нашел. Комптон-Джонс работал по ночам и спал днем; остальным не повезло: им достались более ранние смены. Не исключено – дай бог, чтобы так оно и было, – что Дерек все-таки жив.
   И еще одно: знает Корки об этом кошмаре или нет?
   Он замедлил шаг, лишь подойдя к дому, где жил Дерек. Несмотря на строгие правила конспирации и разграничения информации, введенные Корки, Меткалф знал, где проживал Дерек. Парижская станция была маленькая, а они как-никак были друзьями. Поэтому сейчас он стоял перед магазином канцелярских товаров на противоположной стороне улицы, делая вид, что интересуется ассортиментом, выставленным в витрине. На самом же деле он поворачивал голову, ловя отражения в стекле. Простояв так несколько минут, он с удовлетворением убедился, что перед зданием не происходит никакой подозрительной деятельности: никаких припаркованных автомобилей, никаких слоняющихся без дела пешеходов. Он быстро пересек улицу, вошел в подъезд и поднялся по лестнице к квартире Дерека.
   Около двери он на мгновение прислушался, а затем постучал.
   Никакого ответа.
   Он снова постучал, негромко сказал: «Дерек?» Если Дерек был внутри и опасался открыть дверь, он, конечно же, не мог не узнать голос Меткалфа. Но прошло еще несколько минут, а ответа все так же не было.
   Он повернулся направо, потом налево: никого. Вынул из бумажника длинный тонкий металлический стержень с изогнутым концом. Это была простенькая отмычка; его обучили пользоваться ею. Вставив стержень в замок, он покачал его вверх и вниз, а потом повернул направо. После недолгого сопротивления замок сдался. Эти старые французские замки не отличались особой сложностью, с некоторым облегчением понял Меткалф. Дверь открылась, и Меткалф осторожно вошел в квартиру.
   Он несколько раз бывал у Комптон-Джонса; они сидели за бутылочкой виски, пока Дерек с наивностью, исполненной обаяния юности, слушал рассказы Меткалфа о его приключениях, которые случались с ним во время работы полевым агентом… и даже – очень немного и осторожно – за дверью спальни. Для молодого британского шифровальщика Меткалф воплощал все захватывающе интересное, что имелось в подпольной войне; слушая рассказы Меткалфа, Дерек имел возможность сам, пусть опосредованно, пережить все эти приключения.
   Меткалф еще раз быстро осмотрелся, позвал Дерека по имени на тот случай, если он все же был дома, но крепко заснул. Потом постучал в закрытую дверь спальни. Когда ответа снова не последовало, Меткалф открыл дверь.
   Первым из того, что поразило его, оказался резкий металлический запах крови, очень похожий на тот мерзкий привкус, какой дает пенни, если подержать его на языке. Его сердце снова учащенно заколотилось. Через несколько секунд он увидел труп Комптон-Джонса и не смог подавить стон.
   Тот лежал лицом вверх на полу рядом с гардеробом. Его лицо имело красновато-фиолетовый цвет старого синяка, а кошмарно выкаченные глаза тупо смотрели в потолок. Он выглядел точно так же, как Джонни Беттс. Рот у него был немного приоткрыт. Посередине горло пересекала поперек тонкая глубоко врезавшаяся красная линия – сплошной кровоподтек.
   Он тоже был задушен.
   Меткалф содрогнулся. На глазах у него выступили слезы. Он опустился на колени, потрогал шею Дерека, пытаясь нащупать пульс, хотя заранее знал, что пульса не будет. Дерек был убит.
   – Кто это сделал? – спросил Меткалф негромким, жалобным и одновременно свирепым голосом. – Кто, черт его возьми, сделал это с тобой? Божье проклятье, кто это сделал?
   Возможно, глупо было думать, что какие-то убийства могут быть страшнее, чем другие, – убийство есть убийство, в конце концов, – но Меткалф полагал, что использование удавки говорит о личности убийцы, об его особом зверстве. Но в тот же момент Меткалфу пришло в голову, что удавка дает определенные тактические преимущества. Это был способ тайного убийства, без сомнения, самый тихий способ, если, конечно, человек мог заставить себя пойти на такое. Жертва лишалась возможности издать звук, и одновременно прекращалось снабжение мозга кровью. Вы получали гарантию того, что громкого крика не будет. Однако мало кто пользовался удавкой. Убийца был не только квалифицированным, но и очень неуравновешенным человеком.
   И удавка, похоже, служила его личной подписью.
   Каким-то образом Меткалф заставил себя подняться на ноги. У него кружилась голова, он, похоже, пребывал на грани обморока. Не успел он подойти к двери квартиры, как дверь открылась.
   С площадки в квартиру вошел немец. Мужчина средних лет в гестаповской форме со знаками различия штандартенфюрера.
   В руке он держал «вальтер».
   – Ни с места! – рявкнул он, направив оружие Меткалфу в грудь.
   Меткалф выхватил свой пистолет из кобуры, прикрепленной к лодыжке.
   – Бросьте оружие, – предупредил немец. – Иначе мне не останется иного выбора, кроме как застрелить вас.
   Меткалф подумал было, не стоит ли все же попытаться оказать сопротивление, но штандартенфюрер имел преимущество в несколько секунд. Так что такая попытка была бы равна самоубийству: полковник гестапо, совершенно очевидно, был серьезным человеком и выстрелил бы, не задумываясь. Значит, выбора у него не оставалось.
   Стивен бросил пистолет и строго посмотрел на немца, медленно складывая руки на груди.
   – Руки по швам, – потребовал немец.
   Меткалф повиновался, все так же не произнося ни звука и так же вызывающе разглядывая немца.
   Выдержав подобающую, по его мнению, паузу, он заговорил на безупречном немецком:
   – Вы уже закончили, штандартенфюрер? Успокоились? – Его взгляд сделался холодным как лед, а выражение лица оставалось совершенно спокойным, даже флегматичным, но с тенью превосходства. Немецкий язык Меткалфа, освоенный в детстве, был идеальным и если и имел намек на акцент, то на верхненемецкий: с этим аристократическим акцентом говорил его учитель немецкого в швейцарской школе-интернате. Немцы были настолько помешаны на сословных различиях и иерархиях, что Меткалф был уверен: гестаповский офицер не мог не напугаться, правда, пока что не показывал виду.
   – Простите? – произнес полковник гестапо. Его тон резко изменился; и следа не осталось от высокомерия повелителя, зато явственно угадывалась обеспокоенность.
   – Dummkopf![46] – рявкнул Меткалф. – Черт побери, кто приказал, убить этого британца? Не вы ли?
   – Mein herr?[47]
   – Это же никуда не годится! Я же дал четкий недвусмысленный приказ: взять его живьем и допросить! Вы некомпетентный дурак! Покажите мне ваши документы, идиот! Я немедленно начну расследование. Из-за вас провалилась вся программа!
   На лице немца сменилась целая гамма выражений – от растерянности до самого вульгарного страха. Он поспешно вынул бумажник и показал гестаповское удостоверение личности.
   – Циммерманн, – произнес вслух Меткалф, читая удостоверение, как будто хотел запомнить фамилию. – Вы, герр штандартенфюрер Циммерманн, должны понести персональную ответственность за провал операции! Это вы отдали приказ убить этого британского агента?
   – Нет, mein herr, я такого приказа не давал, – принялся оправдываться полковник, не на шутку испуганный атакой, которую предпринял Меткалф. – Мне только что доложили, что здесь появился американец, и я по ошибке решил, mein herr, что это вы. Согласитесь, это вполне простительная ошибка.
   – Позор! А почему же вам потребовалось столько времени, чтобы попасть сюда? Я ждал целых пятнадцать минут. Это просто никуда не годится!
   Меткалф сунул руку в карман пиджака и вынул пачку сигарет, которую забрал у одного из убитых гестаповцев в книжном магазине. «Астра», самая популярная среди нацистов марка. Он вынул сигарету, демонстративно не предлагая закурить полковнику, и прикурил от ветрозащитной спички «штурмсрейххёльцер». Все это было демонстрацией: он, Меткалф, не кто иной, как высокопоставленный офицер немецкой армии.
   Выпустив струю едкого дыма через ноздри, Меткалф приказал резким тоном:
   – А теперь позаботьтесь побыстрее убрать отсюда тело. – Он наклонился, поднял свой пистолет, снова покачал головой, как будто сдерживался, чтобы не высказать переполнявшее его отвращение, и шагнул к двери.
   – Простите, – внезапно сказал немец. Его тон снова изменился, на сей раз Меткалф определил его как взволнованный.
   Меткалф недовольно обернулся и увидел озадаченное выражение на лице гестаповца. Немец указал дулом пистолета на правую ногу Меткалфа.
   Меткалф опустил взгляд и увидел, что обеспокоило немца. Штанина брюк была пропитана свежезасохшей кровью. Рана, полученная несколько часов назад, была совершенно неопасной, но обильно кровоточила.
   Мгновенное замешательство Меткалфа не укрылось от глаз полковника и укрепило его подозрение. Можно было понять, что гестаповец сказал себе: «Что-то здесь не так», и выражение его лица из взволнованного сделалось настороженным.
   – Mein herr, я тоже имею право взглянуть на ваши документы, – сказал немец. – Я хочу удостовериться, что вы действительно…
   Меткалф не стал дожидаться, пока он обоснует свои претензии, а вскинул пистолет и выстрелил. Немец опустился на пол. Меткалф выстрелил вторично, целясь точно в то же самое место, и теперь не сомневался в том, что нацист мертв.
   Да, враг был мертв, но теперь все изменилось. Гестапо искало его, и неважно, знали там его настоящее имя или нет. Это означало, что он не мог рисковать показаться на вокзале. Он не мог сесть на поезд из Парижа, не мог следовать маршрутом, предписанным Корки, – теперь это было бы слишком опасно. Планы следовало немедленно изменить и поставить Корки в известность об этом.
   Меткалф знал, что он стал меченым. Ему больше нельзя свободно ходить по улицам.
   Он медленно приблизился к мертвому немцу, притронулся к артерии на его горле. Пульса не было. Он увидел два входных отверстия от пуль в середине груди человека. Хотя пули пробили сорочку, отверстия были маленькими и не бросались в глаза.
   Не теряя времени, он раздел труп полковника гестапо. Затем стремительно скинул свою собственную одежду, переложив бумажник, все бумаги, ключи и паспорт в гестаповский мундир. Свернув свой костюм, он сунул его в посудный шкаф, а затем облачился в форму гестаповского полковника. Она сидела не так уж плохо, хотя ощущение оказалось специфическим: все очень накрахмаленное, жесткое и неудобное. Меткалф немного сдвинул в сторону черный галстук, так, чтобы он закрывал дырки от пуль, и закрепил его в нужном положении значком члена национал-социалистической партии, который штандартенфюрер использовал как заколку для галстука.
   Он оставил себе документы и оружие полковника: и то, и другое могло в любой момент пригодиться. В аптечке Дерека он нашел марлю, лейкопластырь и мертиолат. Наскоро заклеив рану на бедре, он покинул квартиру Дерека и отправился на поиски одного человека, который мог помочь ему быстро покинуть Париж.

   – Иисус Христос всемогущий! – воскликнул Чип Нолан. – Неужели они все мертвы?
   – Все, кроме человека, которого вы знаете под именем Джеймса, – ответил Корки; он казался потрясенным. Он только что вошел в скромную квартиру в восьмом аррондисмане[48], которую Бюро держало как одну из своих конспиративных точек в Париже.
   – Мой бог! – воскликнул Нолан, его голос сорвался. – Кто это сделал? Какие ублюдки оказались способными на такое?
   Коркоран подошел к окну и с тревогой, если не со страхом, посмотрел на улицу.
   – Вот почему я нуждаюсь в вашей помощи. Один был застрелен, а двое задушены удавкой.
   – Задушены?!
   – Точно так же, как бельгийский библиотекарь на прошлой неделе – тоже член моей организации. Я склоняюсь к выводу, что это дело рук Sicherheitsdienst и, в частности, одного убийцы. Но мне требуется проверка – тщательное расследование, то, что так хорошо умеет делать Бюро.
   Нолан кивнул.
   – Это опасно, но я сделаю это для вас. Ублюдки.
   Коркоран отвернулся от окна и медленно покачал головой.
   – Это очень досадная помеха в наших делах.
   – Помеха? Мой бог, Корки, я не понимаю, как вы можете так говорить. Вы смотрите на мир так, будто это одна большая шахматная доска. Ради бога, они же были людьми, те, о ком мы говорим! Они имели матерей и отцов, возможно, братьев и сестер. Они имели имена. Неужели человеческие жизни, их утрата, ничего не значат для вас?
   – Ничего, – отрезал Коркоран. – Люди толпами расстаются с жизнью и здесь, в Европе, и у нас в США. У меня нет времени на проявление сентиментальных чувств по поводу судеб горстки безымянных людей, которые, подписывая договор, в подробностях знали, на какой риск идут. Я тревожусь, как сохранить свободу всей планеты. Когда речь идет о большом деле, судьбы отдельных людей всегда отступают на задний план.
   – Звучит так, будто вы позаимствовали эти речи у Джо Сталина, – проронил Нолан. – Именно так говорят диктаторы. Скажите, парень, неужели, когда вы мочитесь, моча замерзает на лету? Разве можно на самом деле быть таким бессердечным подонком?
   – Только когда этого требует работа.
   – И часто она этого от вас требует?
   – Все время, дружище. Все время.

10

   Испанский дипломат кипел от гнева.
   Хосе Феликс Антонио Мария ди Лигуори-и-Ортис, министр иностранных дел испанской военной хунты, возглавляемой генералиссимусом Франсиско Франко, прибыл в Париж для тайных переговоров с адмиралом Жаном Франсуа Дарланом, главой вооруженных сил вишистской Франции. Его личный самолет должен был вылететь из аэропорта Орли через четверть часа, а его лимузин все еще торчал на Южной автостраде на полпути между Орлеанскими воротами и аэропортом.
   И остановился не просто на шоссе, а посреди туннеля! Сверкающий черный лимузин «Ситроен траксьон авант 11 N» стоял посреди полосы движения с открытым капотом, мотор продолжал работать, а согнувшийся в три погибели водитель пытался вернуть автомобилю способность двигаться.
   Министр взглянул на часы и нервно потрогал свои экстравагантно закрученные напомаженные mostacho.[49]
   – Madre de Dios! – воскликнул министр. – Caray![50] Проклятье! Что происходит?
   – Прошу извинить, ваше превосходительство! – крикнул в ответ водитель. – Кажется, коробку передач заклинило. Я и так делаю все, что могу!
   – Мой самолет должен вылететь через пятнадцать минут! – напомнил испанец. – Пошевеливайтесь!
   – Да, мсье, конечно, – ответил водитель. И пробурчал себе под нос: – Ради Христа, зачем такая суматоха? Проклятущий самолет все равно не улетит без него. – В испанскую делегацию входили еще три человека, и все они стиснулись на заднем сиденье за спиной министра. Так что все вместе и опоздают. Большое дело.
   Водитель – его звали Анри Корбье – про себя на все корки ругал властолюбивого испанского фашиста с его смешными усами. Ортис два дня назад прилетел в Париж и успел допечь всех и каждого. Он был по-настоящему невыносим.
   Сегодня водителю пришлось восемь часов просидеть на холоде перед каким-то говенным правительственным зданием, пока Ортис встречался с какими-то говнюками из правительства Виши и кучей нацистских генералов. Испанец даже не позволил ему заскочить в кафе. Нет, он должен был торчать там на холоде и ждать. А бензина дали так мало, что он даже не мог надолго включать мотор и греться!
   И потому, когда один друг, полностью разделявший его презрение к бошам и согласный с ним в том, что они глубоко унизили Париж, попросил Анри оказать ему одну небольшую услугу, он не просто согласился, но прямо-таки пришел в восторг. Ничего противозаконного, заверил его друг. Просто остановить лимузин по пути к аэропорту. Чтобы проклятый испанский фашист серьезно опоздал к намеченному сроку вылета. А тем временем наши друзья в Орли сделают то, что нужно, с фашистским «Юнкерсом-52»; неважно, что они сделают. Неосведомленность – лучшая защита. Никто никогда не сможет доказать, что у автомобиля действительно не сломался мотор.
   Анри и так сделал бы то, о чем его просили, но когда ему предложили за выполнение патриотического долга отличный жирный рождественский окорок, у него чуть не подкосились ноги. Он никак не ожидал, что ему заплатят самым ценным товаром – ветчиной, которой давным-давно никто в глаза не видел – за шутку, которую он и сам с превеликим удовольствием сыграл бы с эти чванливым усачом.
   – Ну что, долго вы еще будете возиться?! – крикнул министр.
   Анри барабанил пальцами по крышке мотора, делая вид, что регулирует один из цилиндров.
   – Уже скоро! – крикнул он в ответ. – Похоже, я понял, в чем дело, – и добавил себе под нос: – Putain de merde![51]

   Старый «Рено жювакарт» подкатил к сторожевой будке при въезде на летное поле аэродрома Орли. Двое немецких военных полицейских шагнули вперед.
   Меткалф, все еще облаченный в снятую с убитого гестаповскую форму, покрутил ручку, опуская окно.
   – Хайль Гитлер! – рявкнул он, указав на петлицы гестапо. Его лицо выражало самоуверенность человека, облеченного неограниченной властью.
   – Хайль Гитлер! – выкрикнули в ответ, вытянувшись по стойке «смирно», оба полицейских, и один из них жестом регулировщика указал, что можно проезжать.
   Все шло именно так, как Меткалф ожидал. Документы у него не проверяли, никаких вопросов не задавали. Ни один полицейский не собирался рисковать своей работой, а то и свободой, беспокоя высокопоставленного гестаповца, который, скорее всего, направлялся по делам.
   – Хорошо сделано, – похвалил пассажир автомобиля, являвшийся, кстати, его владельцем. Роджер Мартин, по прозвищу Черпак, был высоким поджарым человеком с рыжей курчавой шевелюрой, раньше времени отступившей со лба к макушке – ему было двадцать восемь, лишь немного больше, чем Меткалфу, – с болезненным цветом лица и щеками, испещренными шрамами от угрей. Мартин был пилотом-асом Королевского воздушного флота и совсем недавно был отряжен в УСО – Управление спец-операций, агентство, занимающееся диверсиями и подрывной деятельностью, – сформированное Уинстоном Черчиллем всего лишь несколько месяцев тому назад. Он жил в Париже под прикрытием: работал старшим фельдшером в Foyer du Soldat[52], организуя питание военнопленных и навещая раненых в больницах. Благодаря своей должности он входил в число тех немногочисленных парижан, которые имели право пользоваться частными автомобилями.
   – Это было легче всего, – отозвался Меткалф. Его глаза внимательно изучали асфальтированную площадку для стоянки автомобилей. Захватив Францию, нацисты превратили Орли из коммерческого аэродрома в военную базу. Отсюда летали лишь военные самолеты да изредка транспортные с правительственными чиновниками. Взлетное поле патрулировали солдаты вермахта, вооруженные легкими пулеметами «МГ-34», 9-миллиметровыми пистолетами «шмайссер» и автоматами «МР-38»; площадка была забита грузовиками для перевозки солдат, грузовиками «Шкода» и «Штайр», трехтонными грузовиками «Опель-блиц».
   – Нам туда, – сказал Роджер, указывая на ворота в заборе из колючей проволоки, ограждавшем ангары с самолетами и взлетно-посадочные полосы.
   Меткалф кивнул и повернул руль.
   – Очень мило с твоей стороны, Черпак, что ты помог мне, – сказал он.
   – Как будто у меня был хоть какой-то выбор, – проворчал Мартин. – Коркоран брякнул бы по телефону сэру Франку, и на следующий день я узнал бы, что должен немедленно вылетать в треклятую Силезию.
   – О, ты все равно сделал бы это для меня, – сказал Меткалф, хитро улыбнувшись. Роджер использовал свои каналы, то есть каналы УСО, чтобы передать Альфреду Коркорану срочное сообщение Меткалфа о кошмарной бойне в Пещере, а также поставить того в известность об изменении в планах. Корки должен был принять меры по подготовке в Москве почвы для еще одного посетителя.
   – Хм-м-м-м. Всякой дружбе есть предел, – мрачно ответил пилот.
   Меткалф хорошо знал саркастический юмор друга. Роджер Мартин любил строить из себя мученика, жаловался на свою жалкую судьбу, но все это было маской. По правде говоря, Роджер был столь же верным другом, как и он сам, и так же любил свое дело. Точно так же он играл в покер: стонал, что ему не идет карта, а сам имел на руках флеш-рояль.[53]
   Роджер родился и получил образование в знаменитом Коньяке, его мать была француженкой, а отец – ирландцем; предки Роджера занимались изготовлением коньяка во Франции начиная с восемнадцатого столетия. Он имел двойное гражданство, говорил по-французски как француз, но считал себя британцем. С тех самых пор, как он впервые увидел неуклюжий биплан, взлетающий в небо над Нор-Па-де-Кале, он мечтал о полетах. Его нисколько не интересовал семейный бизнес, и он стал пилотом «Эр-Франс», потом служил во французских военно-воздушных силах в Сирии и после того, как нацисты оккупировали Францию, вступил в добровольческий резерв Королевских военно-воздушных сил, где после переподготовки стал пилотом для особых поручений в Лунной эскадрилье КССВ. Эскадрилья базировалась в Тангмере, на южном побережье Англии, он летал на «Лиззи» – крошечном одномоторном самолетике «Уэстленд лайзандер», во время эвакуации Дюнкерка сбрасывал продовольствие корпусам, отрезанным в Кале. Множество «Лайзандеров» погибло, но только не машина Черпака. Он налетал тысячи часов в рискованных ночных тайных миссиях в Европу, доставляя и забирая британских агентов. Никто не мог лучше Роджера Мартина сесть на неровное заболоченное поле около фермы, под самым носом у противника, ориентируясь только на свет тусклого факела.
   Но Черпак был очень скромен и никогда не хвастался своим мастерством.
   – Любой дурак может доставить нескольких Джо во Францию, – сказал он как-то раз Меткалфу. – Вот вычерпать их оттуда – это дело пострашнее. – Роджер прославился тем, что выполнял, казалось бы, невозможное, сажая самолет в самые невероятные места и успешно взлетая оттуда, вывозя или, как он любил говорить, вычерпывая, агентов. Командир звена прозвал его Черпаком, и прозвище прижилось.
   – Не представляю себе, какого дьявола ты можешь сделать, чтобы все это закончилось благополучно, – простонал Черпак, когда они выбрались из «Рено». На дверцах автомобиля были нарисованы эмблемы Le Foyer du Soldat и красные кресты.
   – Все, что от тебя требуется, это держать рот на замке, – сказал Меткалф. – Надеюсь, на это ты способен, mon vieux.[54]
   Черпак хмыкнул.
   – Ты – мой пилот. Все остальное я беру на себя.
   Они подошли к следующему контрольно-пропускному пункту; военный полицейский при виде штандартенфюрера вытянулся в струнку. Меткалф указал на свои черные бархатные петлицы и небрежно выкинул руку вперед в нацистском приветствии, полицейский отсалютовал в ответ и распахнул калитку.
   – Какой ангар нам нужен? – не шевеля губами, пробормотал Меткалф.
   – Будь я проклят, если знаю, – ответил Мартин. – Все, что нам известно, это хвостовой номер машины да намеченное время вылета. – Он умолк, потому что они приблизились к другому контрольно-пропускному пункту. На сей раз Меткалф просто резко отсалютовал, и военные полицейские с медными нагрудниками сделали то же самое.
   Как только они миновали очередную калитку и вышли на травянистую площадку рядом с бетонной взлетно-посадочной полосой, Мартин продолжил:
   – Я предлагаю зайти в первый же ангар и спросить. Любой подумает, что я всего-навсего не слишком дисциплинированный пилот.
   Он понизил голос: они поравнялись с группой немецких офицеров, столпившихся возле урны для курения и хохотавших в голос. Они восхищались все теми же непристойными французскими открытками, которые демонстрировал, держа в пухлых руках, круглолицый группенфюрер СС. У Меткалфа похолодело внутри, когда он узнал эсэсовца: это был один из его многочисленных знакомых нацистов, генерал Йоханнес Коллер.
   Меткалф быстро отвернулся и сделал вид, что оживленно обсуждает что-то со своим спутником. Он отчетливо понимал, что теперь столкнуться нос к носу с кем-то из знакомых – всего лишь вопрос времени, но только бы не сейчас, не здесь!
   Мартин заметил выражение отчаяния на лице Меткалфа. Он озадаченно нахмурился, но промолчал.
   Возможно, группенфюрер, хваставшийся похабными картинками, вовсе не заметил Меткалфа. И даже если бы он взглянул на его лицо, форма гестапо, конечно, смутила бы его, и он, неуверенный, промолчал бы.
   Наконец они дошли до последнего контрольно-пропускного пункта, который был оборудован более серьезно: на краю асфальтированной дорожки открытая будка, а в ней двое военных полицейских. Как только Меткалф и Черпак минуют его, им нужно будет немедленно определить местонахождение нужного ангара. Меткалф внутренне напрягся. Если постовые потребуют предъявить им украденный значок или документы, то все пропало! Он нисколько не походил на фотографию мертвого гестаповца.
   Но один из полицейских, очевидно, старший, просто отсалютовал и дал знак проходить. Меткалф бесшумно выдохнул, заметив краем глаза движение сзади. К нему быстро шел Коллер, а по пятам за ним следовали остальные офицеры.
   Меткалф ускорил шаги.
   – Беги, – прошептал он Мартину.
   – Что?
   – Беги. Сделай вид, что ты опаздываешь к вылету. Мне нельзя бежать – это будет выглядеть подозрительным. Делай, что говорят! Я догоню тебя.
   Мартин пожал плечами, покачал головой, не скрывая недоумения, и бросился вперед неровной рысцой опаздывающего человека. Меткалф все так же целеустремленно быстро шагал вперед.
   – Извините! Извините!
   Меткалф обернулся и увидел, что кричал тот самый полицейский, который только что пропустил их. Рядом с ним стоял Коллер, указывающий на Меткалфа.
   Меткалф пожал плечами, как будто удивлен, остановился и наклонил голову, делая вид, будто что-то достает из кармана. Нужно прикрывать лицо как можно дольше! Взглянув через плечо, Меткалф увидел, что Мартин вошел в один из ангаров и прикинул, не следует ли ему самому кинуться наутек. Впрочем, в этом не было никакого смысла: и его, и Черпака просто-напросто схватили бы. Да и было уже поздно. Коллер в сопровождении полицейского шли к нему.
   – Я знаю этого человека! – заявил группенфюрер. – Он самозванец!
   – Герр штандартенфюрер, – произнес полицейский. – Подойдите, пожалуйста. Позвольте взглянуть на ваши документы.
   – Это что, какая-то неуместная шутка? – громким и твердым голосом ответил Меткалф. – Сейчас не время шутить. У меня важные дела.
   Двое немцев вплотную приблизились к нему.
   – Да, это действительно Эйген! Даниэль Эйген! Я его сразу узнал!
   – Ваши документы, – повторил полицейский.
   – Что, черт возьми, вы затеяли, Эйген? – спросил Коллер, в упор глядя на Меткалфа. – Ваши преступные действия…
   – Тише вы, болван! – проревел Меткалф. Он подался вперед, протянул руку, выхватил из кармана кителя группенфюрера пачку порнографических открыток, швырнул их вверх, над головой и громко фыркнул, вплотную склонившись к лицу немца.
   – Нет, вы только посмотрите, на что этот выродок тратит время! – бросил он по-немецки, глядя на полицейского. – Ого, даже и принюхиваться не надо – он пьян.
   Лицо Коллера приобрело темно-красный цвет.
   – Как вы смеете…
   – Не знаю, то ли это просто преступно халатное отношение к службе или в этом еще нужно будет разобраться! Пьяный дегенерат, пытающийся делать вид, что служит рейху. – Меткалф указал на Коллера. – Кем бы вы ни были и какие бы ни имели намерения до того, как впасть в порок, вы не можете иметь никаких дел, связанных с обеспечением безопасности по таким важным направлениям! Как говорит наш фюрер, будущее принадлежит бдительным. – Он недовольно помотал головой, как будто не мог найти слов от отвращения.
   С этими словами Меткалф повернулся на каблуках и зашагал дальше в направлении ангара, в который, как он успел заметить, вошел его спутник. Однако он тщательно прислушивался, пытаясь уловить крики, топот бегущих ног, любые признаки того, что его уловка провалилась. Он явственно слышал, как Йоханнес Коллер продолжал что-то втолковывать полицейскому, все повышая и повышая голос, пока не перешел на яростный крик, от которого такому толстяку оставался один шаг до апоплексического удара. Контратака Меткалфа удалась, но она, вероятно, позволила ему выиграть всего лишь минуту или две.
   И все же это было больше чем ничего. Порой успех отделяют от неудачи жалкие несколько секунд.
   Меткалф побежал со всех ног. Ангар, находившийся прямо перед ним, представлял собой огромное бочкообразное сооружение из армированного железобетона. В прошлом оно использовалось как эллинг для дирижаблей. А сейчас в нем находился транспортный самолет «Юнкерс-52/3 м», на котором в эту самую минуту должен был вылететь испанский министр иностранных дел.
   Но El Ministro безнадежно опаздывал, а его пилот, как сразу же увидел Меткалф, лежал возле бетонной стены ангара – черноволосый мужчина в кожаной куртке. Что Черпак с ним сделал? Убил? Мартин не был обученным оперативником, он был пилотом, но, если бы требовалось лишить врага жизни, не стал бы задумываться.
   Как только Меткалф вошел в ангар, он услышал, что три мощных мотора самолета оглушительно взревели. Уродливая угловатая машина, подскакивая, покатилась ему навстречу. Черпак уже сидел в кабине; он открыл окошко в плексигласовом блистере и отчаянно махал ему руками. Он что-то кричал, но голос безнадежно тонул в реве моторов.
   Самолет имел около шестидесяти футов в длину и почти двадцать футов в высоту. На боку, на гофрированном металле, было крупными буквами написано: «IBERIA-LINEAS AEREAS ESPAСOLAS». На испанской национальной авиалинии использовались самолеты германского производства, оставшиеся, вероятно, со времен испанской гражданской войны.
   Безумие! Черпак, похоже, рассчитывал, что он запрыгнет в двигающийся самолет. Впрочем, выбора все равно не было; Меткалф хорошо видел, что за ним, размахивая оружием, бегут несколько охранников. Обогнув гигантские лезвия пропеллера, он, пригнувшись, проскочил под низким крылом и оказался перед открытой дверью в салон. Там не было никого трапа, который мог бы помочь делу. Меткалф подтянулся на руках и забросил тело в овальное отверстие – самолет уже с ревом набирал скорость по рулежной дорожке, – захлопнул люк и запер его рычагами.
   Он слышал стук пуль, дырявящих тонкую дюралюминиевую обшивку. Самолет имел легкую бронезащиту, которая, правда, могла спасти только от ручного оружия. Двигатели все набирали и набирали обороты. Через маленькое плексигласовое окошко было видно, как мимо проносится край взлетно-посадочной полосы. В салоне имелось с дюжину кресел; он, как и в большинстве пассажирских самолетов фирмы «Юнкерс», казался почти роскошным. Меткалф побежал вперед, но внезапный крен швырнул его на пол. Остаток пути он проделал ползком и наконец-то оказался в кабине.
   – Пристегнись! – крикнул Черпак, увидев, как Меткалф прыгнул в кресло второго пилота. По носовой части машины снова защелкали пули. К счастью, кабина была расположена высоко и имела обтекаемую форму, так что пули рикошетили. В блистере он отчетливо видел, откуда идет стрельба: трое или четверо полицейских опустошали рожки своих автоматов; до них оставалось не более ста футов.
   Тут Меткалф сообразил, что они мчатся прямо на стрелков. Да, похоже, Черпак направил самолет именно на них! Осознав это, полицейские кинулись в стороны и попадали на землю, явно не желая собственными телами пытаться остановить пятнадцать тысяч фунтов веса разогнавшегося самолета.
   Пристегиваясь, Меткалф услышал, что Мартин говорит что-то в радиофон, но не смог разобрать ни слова. Моторы ревели в голос, набрав полный газ. Черпак выпустил закрылки, направляя машину на взлет. Слух уловил еще один автоматный залп по фюзеляжу, где-то возле хвоста, и самолет оторвался от земли.
   Рев моторов сделался несколько тише.
   – Иисус Христос всемогущий, – проговорил Черпак. – Во что, черт возьми, ты меня втравил?
   – Ты сделал это, Черпак!
   – С трудом.
   – Но все же сделал. Между прочим, как ты думаешь, нам удастся удрать?
   Мартин пожал плечами.
   – Курс полета ясен, но я вынужден был вылететь не по расписанию. Некоторое время все должно быть в порядке.
   – Некоторое время?
   – Я не думаю, что служба противовоздушной обороны люфтваффе прикажет сбить нас. Слишком уж все непонятно. Испанский самолет, о вылете которого было заранее сообщено… так что приказы будут противоречивыми.
   – Ты не думаешь?..
   – Нравится это тебе или нет, Меткалф, но мы находимся в самой середке войны. К счастью, у нас гражданские опознавательные знаки, так что мои друзья из Королевского воздушного флота не станут сбивать нас. Нет, меня тревожат проклятые нацисты. Мы летим на угнанном самолете через воздушное пространство, контролируемое нацистами. Ты и сам знаешь, что это может означать.
   Меткалф решил пропустить последнюю фразу мимо ушей; в конце концов, с этим он ровно ничего не мог поделать. Все, что им оставалось, это надеяться на лучшее и рассчитывать на выдающееся мастерство Черпака.
   – А ты уже летал на такой штуке?
   – О, не сомневайся. Tante Ju[55]. Рифленый гроб. Честно говоря, нет, но подобные машины знаю.
   – Иисус! – простонал Меткалф. – И как далеко мы сможем на ней улететь?
   Мартин помолчал с минуту, потом ответил:
   – Миль восемьсот, чуть больше или чуть меньше, со вспомогательными топливными баками.
   – Значит, нам удастся добраться до Силезии.
   – Возможно.
   – И даже если нам удастся благополучно добраться туда и заправиться горючим, дело все равно остается рискованным.
   – Не пойму, о чем ты говоришь.
   – Еще миль восемьсот. Это совсем недалеко.
   – Восемьсот миль до чего? Я-то думал, что Силезия – это наш конечный пункт.
   – Нет, – ответил Меткалф. – У меня назначено свидание. Со старой подружкой.
   – Послушай, Меткалф, ты что, хочешь задурить мне голову?
   – Нет. Тебе придется отвезти нас в Москву.

Часть II
Москва. Август 1991

   В Москве уже перевалило за полночь. Он сидел в защищенной от подслушивания комнате на втором этаже Спасо-хауса, изукрашенного, покрытого желтой штукатуркой особняка, находящегося в миле к западу от Кремля и являвшегося резиденцией американского посла в Москве. Спасо-хаус был домом Меткалфа на протяжении четырех лет в 1960-х; он отлично знал его. Нынешний посол, друг Меткалфа, с удовольствием предоставил прославленному Стивену Меткалфу возможность воспользоваться защищенной телефонной линией.
   Советник президента по национальной безопасности только что сообщил ему последние разведывательные данные, сигнализирующие об усиливающемся кризисе в Москве; все это выглядело зловеще.
   Советский президент Михаил Горбачев, отправившийся в отпуск вместе с семьей на приморскую президентскую виллу в Крыму, был объявлен заложником. Заговорщики – это были Председатель КГБ, министр обороны, руководитель Политбюро, премьер-министр и даже начальник личного штаба Горбачева – объявили чрезвычайное положение. Они распространили ложную информацию, что Горбачев заболел и не способен осуществлять управление. Затем они заказали на фабрике в Пскове двести пятьдесят тысяч пар наручников и напечатали триста тысяч бланков ордеров на арест. Они полностью освободили два этажа в московской Лефортовской тюрьме, чтобы сажать туда своих врагов.
   Огромный черный лимузин «ЗИЛ» ждал перед Спасо-хаусом. Меткалф сел рядом со своим старым другом, генералом с тремя звездами. Русский, с кодовым именем Курвеналь, был одет в гражданский костюм. Он кивнул водителю, и автомобиль помчался по заполненным танками улицам.
   Генерал заговорил без вступления, в его голосе отчетливо угадывалось напряжение:
   – У Горбачева нет никакой возможности связаться с внешним миром. Все его телефонные линии отключены, даже особая линия главнокомандующего.
   – Тем хуже, – сказал Меткалф. – Я только что узнал, что заговорщики получили теперь и контроль за ядерным футболом.
   Генерал закрыл глаза. Обладание портфелем, в котором содержатся секретнейшие советские ядерные коды, позволит хунте в любой момент, когда им заблагорассудится, пустить в дело весь ядерный арсенал России. Одна только мысль о том, что такая власть попала в руки безумцев, потрясала.
   – А Горбачев жив?
   – По-видимому, да, – ответил Меткалф.
   – Заговорщики хотят перемен, – сказал генерал. – Что ж, они получат перемены. Только не те, на которые рассчитывают. Если…
   Меткалф подождал продолжения и, не дождавшись, спросил:
   – Если что?
   – Если Дирижер все же вмешается. Он единственный, кто может остановить это безумие.
   – И они его послушают?
   – Больше того. Как руководитель всего военно-промышленного комплекса моей страны, Дирижер, как его называют, держит в руках неограниченную власть.
   Меткалф откинулся на спинку сиденья.
   – Знаете, это странно, – сказал он. – Мы с вами, как мне кажется, разговариваем друг с другом только в те моменты, когда происходят экстраординарные кризисы. Когда мир оказывается на грани падения в пропасть ядерной войны. Берлинский кризис, связанный со строительством стены, кубинский кризис, когда вы поставили туда ракеты…
   – Разве я не был прав, когда говорил, что Хрущев никогда их не запустит?
   – Вы никогда не позволяли себе поставить под угрозу интересы своей страны, как и я. Я полагаю, что мы оба действовали как… как…
   – Как предохранители в электрической цепи – мне всегда приходило в голову такое сравнение. Мы были необходимы для того, чтобы дом не сгорел дотла.
   – Но мы с вами оба уже стары. Нас уважают за нашу репутацию, за наш возраст, нашу, как принято говорить, мудрость, хотя лично я всегда говорю, что мудрость – это всего лишь результат множества сделанных грубейших ошибок.
   – И их осознания, – добавил генерал.
   – Возможно. Однако я, видимо, зажился на свете. И для Вашингтона уже не подхожу. Сомневаюсь, что, если бы не мои деньги, я все еще получал бы приглашения в Белый дом.
   – Дирижер не сочтет вас слишком старым или неподходящим.
   – Я принадлежу прошлому. Я история.
   – В России прошлое никогда не остается прошлым, а история никогда не бывает только историей.
   Но прежде чем Меткалф смог ответить, лимузин, скрипнув тормозами, остановился. Фары осветили контрольно-пропускной пункт: пирамидки, отмечающие полосу проезда, сигнальные фонари, ряд солдат, одетых в форму.
   – Группа «Альфа», – прокомментировал генерал.
   – Прикажите им открыть дорогу, – сказал Меткалф. – Вы же генерал.
   – Они не из армии. Они – КГБ. Отборная группа боевиков, которая использовалась в Афганистане, в Литве… – Он помолчал и добавил с сожалением: – А теперь здесь, в Москве.
   Люди, окружившие лимузин, держали автоматы на изготовку.
   – Вылезайте, – приказал командир отряда. – Водитель, и вы, старперы. Живо!
   – Помилуй бог, – чуть слышно выдохнул генерал. – У этих людей приказ убивать.

11

   Москва. Ноябрь 1940

   С прошлого визита Меткалфа Москва претерпела драматические перемены и в то же время осталась практически прежней. В этом городе немыслимым образом сочетались крайняя запущенность и невероятное великолепие, отчаяние и гордыня. Пока он, покинув роскошный вестибюль гостиницы «Метрополь», дошел до Кузнецкого моста, его неотвязно преследовало зловоние махорки – дешевого русского табака, запах, который он всегда связывал с Россией. И еще он сразу же узнал другой московский аромат – омерзительный кислый запах сырых овчин.
   Да, многое оставалось прежним, но очень многое изменилось. Старые одно – и двухэтажные здания были снесены и заменены грандиозными небоскребами, спроектированными, согласно личному вкусу Сталина, в архитектурном стиле свадебного пирога, который иностранцы называли между собой сталинской готикой. Всюду кипело строительство и рылись котлованы. Москва – столица тоталитарной империи – меняла свой облик на более подходящий.
   Исчезли конки – трамваи, запряженные лошадьми. Булыжные мостовые были расширены, выровнены и покрыты асфальтом, ибо Москва стремилась войти в автомобильную эпоху. Хотя автомобилей на улицах было совсем немного – попадавшиеся изредка разбитые старые «Рено» и мелькавшие гораздо чаще «эмки», так в России называли легковые машины «ГАЗ М-1», скопированные с «Форда» модели 1933 года. Выкрашенные унылой коричневой краской трамваи все так же громко и мерзко скрежетали по рельсам, и москвичи все так же свисали из открытых дверей, судорожно цепляясь за поручни, но трамваи уже не были так переполнены, как это запомнил Меткалф в свое первое посещение России. Теперь имелись и другие пути, чтобы проехаться по Москве, из которых выделялось новое метро, построенное в течение нескольких последних лет.
   Воздух сделался более дымным, чем прежде: теперь копоть извергали и фабрики, и паровозы, и моторы автомобилей. Старинную крутую Тверскую улицу – самый широкий проезд города – переименовали в улицу Горького, в честь писателя, прославлявшего революцию. Большинство мелких лавок исчезло, им на смену пришли огромные государственные магазины с затейливо оформленными витринами, но пустыми полками. Продовольствие было скудным, зато пропаганды имелось больше чем достаточно. Повсюду на пути Меткалфу встречались гигантские портреты Сталина или Сталина и Ленина вместе. Здания украшали огромные красные полотнища, гласившие: «Перевыполним пятилетний план!» и «Коммунизм = советская власть + электрификация всей страны!»
   И все же из-под странных коммунистических атрибутов упорно пробивалась вечная древняя Москва – сверкали на солнце похожие на луковицы золотые купола старинных русских православных церквей, поражал причудливыми сочетаниями цветов собор Василия Блаженного на Красной площади; рабочие в грязных стеганках, из прорех которых торчали клочья ваты, и крестьянки в мешковатых пальто и с платками на головах торопливо шли по улицам, держа в руках авоськи – сетчатые сумки, сплетенные из тонкой бечевки, – или самодельные фанерные чемоданы.
   Но в их лицах тем не менее появилось что-то новое, неотступно терзавший их страх сделался еще глубже, чем тот, на который Меткалф обратил внимание шестью годами раньше: всеми владела паранойя, неотвязный ужас, который, казалось, окутывал всех русских, как густой туман. Вот что оказалось самым ужасным из всех перемен. Большой террор, чистки тридцатых годов, начавшиеся сразу же после отъезда Меткалфа из Москвы, наложили свой отпечаток на все лица, начиная от самого непритязательного крестьянина и кончая самым высокопоставленным комиссаром.
   Меткалф заметил это сегодня на встрече в Народном комиссариате внешней торговли – встрече, которая, как ему казалось, никогда не закончится, невыносимо скучной, но необходимой для маскировки, для того чтобы обеспечить предлог его пребывания в Москве. Кое-кто из советских представителей был знаком ему еще с прежних дней, но все они изменились почти до неузнаваемости. Веселый смешливый Литвиков превратился в насупленную постоянно встревоженную персону. Его помощники, которые в прежние времена держались бы в обществе Стивена Меткалфа, этой акулы американского капитализма, экспансивно и добродушно, теперь вели себя безразлично и отчужденно.
   Они уважали его, думал Меткалф, испытывая почему-то зависть и опасение. Он был чуть ли не коронованной особой и в то же время носителем опаснейшей инфекции, и если эти люди позволят себе подойти к нему слишком близко, то вышестоящие могут решить, что они подхватили смертоносную бациллу. И тогда их в любой момент могут обвинить в шпионаже, в сотрудничестве с капиталистическим агентом, могут арестовать и казнить. Людей расстреливали за куда меньшие провинности.
   И теперь, вспоминая детали этой встречи, Меткалф качал головой. Сидя в слишком жарком и душном зале у стола, покрытого зеленым сукном, он был вынужден исполнить сложный танец, состоявший из намеков и обещаний, но не содержавший ничего конкретного. Он намекал на политические связи его семейства, упоминал различных людей, таких, как сам Франклин Рузвельт, доверенные помощники президента, влиятельные сенаторы. Он уверял, что президент, несмотря на публичную критику России, в действительности хочет развития торговых отношений с Советским Союзом, и не мог не заметить, как его слушатели насторожили уши. Все это была дымовая завеса, театр теней, но, похоже, сработало.
   А теперь, когда он пересекал Театральную площадь, разглядывая свежевыкрашенный белым классический фасад Большого театра с восьмиколонным портиком, на вершине которого мчался вперед Аполлон на колеснице, запряженной четырьмя бронзовыми лошадьми, Меткалф почувствовал, что его пульс вдруг участился.

   Он миновал милиционера, уличного полицейского, который бдительно окинул Меткалфа взглядом, пораженный обликом прохожего, его тяжелым темно-синим кашемировым пальто и изящно вышитыми кожаными перчатками. В конце концов, это было облачение отпрыска «Меткалф Индастриз».
   Прячься на открытом месте, часто поучал его Корки. Быть голым – лучшая маскировка.
   А к этой мудрости его старый друг Дерек Комптон-Джонс, когда-то услышавший эти слова, добавил: «Что касается голого, то здесь у Стивена все хорошо. Он путает одноразовый блокнот с постелью очередной подружки, куда он запрыгивает на одну ночь».[56]
   Вспомнив шутку друга, Меткалф почувствовал, как на него нахлынула печаль. Все его друзья с парижской радиостанции погибли. Хорошие храбрые мужчины, убитые при исполнении своих обязанностей, но как это получилось? И почему?
   В его памяти всплыла старая русская пословица – о, в прошлое пребывание в России он услышал их множество, наверно, не одну сотню, – которая гласила: «Помянешь прошлое – останешься без глаза; позабудешь прошлое – обоих лишишься».
   Он не забудет прошлое. Нет, он никак не мог забыть прошлое. Здесь, в Москве, оно окружило его со всех сторон, он возвращался к нему, и прошлое, к которому он возвращался, называлось балериной по имени Светлана.
   Под колоннами толпились люди, ожидавшие, когда же начнут пускать. Билета на сегодняшний спектакль – балет «Красный мак», всегда собиравший аншлаги, – у Меткалфа не было, но он знал, что существует множество способов попасть в театр.
   В Москве за иностранные деньги – американский доллар, английский фунт, французский франк – можно было купить едва ли не все, и здесь без труда удастся найти москвичей, вожделеющих валюты, на которую они могли бы приобрести продукты в специальных магазинах для иностранцев. Люди так стремились к этому, что согласились бы продать даже билеты в Большой театр, пользующийся такой любовью среди москвичей. А Меткалф, находясь в Москве, всегда мог рассчитывать на это вожделение.
   Люди, собравшиеся у входа в театр, были по большей части одеты заметно лучше, чем те, которые встречались ему на улицах, и в этом не было ничего удивительного. Билеты в Большой доставали только по блату, этим словом в советской России обозначалось наличие полезных знакомств. Необходимо было водить с кем-нибудь знакомство или самому быть кем-то важным, скажем, членом партии – или иностранцем. В толпе Стивен заметил много военных в форме с красными эполетами на офицерских шинелях. Эполеты относились к числу вновь появившихся вещей, подумал Меткалф. Сталин ввел их совсем недавно[57], рассчитывая таким образом поднять воинский дух в Красной Армии, понесшей большие потери во время чисток 1938 года, когда многие военные руководители были казнены по обвинению в предательстве и шпионаже в пользу нацистской Германии.
   Но по-настоящему шокировало Меткалфа при взгляде на офицеров Красной Армии не их форменное обмундирование с вышитыми серебряными звездами на красных эполетах, а их волосы, коротко подстриженные в прусском стиле. Теперь они даже внешне походили на своих нацистских коллег. На груди у каждого звенели бронзовые и золотые медали, на ремнях с портупеями висели блестящие кобуры с пистолетами.
   «Странно, – думал он, – Москва теперь присоединилась к нацистам. Россия подписала договор о ненападении с Германией, ее величайшим врагом. Две крупнейших в Европе военных державы сделались партнерами. Фашистское государство взялось за руки с коммунистическим государством. Русские даже обеспечивали нацистов сырьем для военной промышленности. Неужели у сил свободы оставалась хоть какая-то надежда обуздать и нацистскую Германию, и Советский Союз? Рассчитывать на это мог только безумец!»
   

notes

Примечания

1

   Истеблишмент – здесь правящая элита, влиятельные круги общества.

2

   Всему Парижу (фр.).

3

   Добрый вечер, большое спасибо (фр.).

4

   Ивонна Прентам, Пьер Френе – известные французские оперные певцы и киноактеры, супруги.

5

   Шанель, Габриэлла, или Коко (1883—1971) – знаменитая французская модельерша.

6

   Комендант большого Парижа (нем.).

7

   Моя дорогая (фр.).

8

   Зеленые бобы (фр.).

9

   Сладенькая (фр.).

10

   Звание примерно соответствует полковнику.

11

   Хумидор – специальная коробка для хранения сигар, где они приобретают определенную влажность.

12

   Звание соответствует генерал-лейтенанту.

13

   Паштет из гусиной печенки (фр.).

14

   Карат – единица массы, применяемая в ювелирном деле для драгоценных камней и металлов. Один карат равен 200 миллиграммам.

15

   Двоюродная бабушка (фр.).

16

   Петен, Анри (1856—1951), премьер-министр марионеточного правительства Франции, находившегося в г. Виши. После войны был приговорен к пожизненному заключению и умер в тюрьме.

17

   Вторая империя – период правления во Франции Луи-Наполеона (1852—1870).

18

   Фронтовая книжная лавка (нем.).

19

   С вами все в порядке? (фр.)

20

   Чиновник (фр.).

21

   Эти господа (фр.).

22

   10–12 мая 1940 г. немецко-фашистские войска стремительным маршем преодолели Арденнские горы, считавшиеся непроходимыми для танков. Этот прорыв решил исход битвы за Францию в пользу немцев.

23

   Да? (фр.)

24

   Эррол Флинн (Лесли Томсон) – американский киноактер, игравший романтических героев (1909—1959).

25

   Cork, по-английски, пробка.

26

   Лига Плюща – общее название для нескольких старейших и самых престижных университетов США.

27

   «Социальный регистр» – ежегодное периодическое издание (выходит с 1887 г.), в котором перечисляются фамилии самых влиятельных семейств в 13 крупнейших городах США.

28

   Служба безопасности (нем.).

29

   Сеть (фр.).

30

   Добрый вечер (нем.).

31

   Стоять! (фр.)

32

   Поместье в прерии (исп.).

33

   МИ-6 – служба тайной разведки Великобритании.

34

   Пелопоннесские войны велись между Афинами и союзниками против Спарты, Коринфа и их союзников в V в. до н. э.

35

   Брестский мир 1918 г. был заключен Советской Россией и ее союзниками, так как Россия, охваченная Гражданской войной, стремилась выйти из Первой мировой войны. Версальский договор 1919 г. между Германией и странами-победительницами был заключен без участия России. Более того, он был направлен против России и предусматривал в дальнейшем ее расчленение.

36

   Северная железная дорога (фр.).

37

   Битва при р. Сомма – крупнейшее сражение Первой мировой войны (1 июля – 18 ноября 1916). Началось с контрнаступления англо-французских войск. В течение четырех месяцев – вплоть до ноября – велись непрекращавшиеся атаки. В этой битве впервые были применены танки. Англо-французские войска потеряли 792 тыс. чел., немецкие – 538 тыс. и смогли удержать свой фронт.

38

   Ладно, согласен (фр.).

39

   В искусстве случайность допускается не в большей степени, чем в механике (фр.).

40

   Ну вот! (фр.).

41

   Мой дорогой (фр.).

42

   Вот! (фр.)

43

   Братец (фр.).

44

   Женщин (фр.).

45

   Строка из стихотворения Зигфрида Сэссуна «Разве это важно?».

46

   Болван, дурак! (нем.)

47

   Господин? (нем.)

48

   Arrondissement (фр.) – административное подразделение департамента во Франции; район.

49

   Усы (исп.).

50

   Матерь Божия! Черт возьми! (исп.)

51

   Говенная шлюха! (фр.)

52

   Здесь – солдатский лагерь для военнопленных с хорошими условиями проживания.

53

   Флеш-рояль – пять старших карт одной масти.

54

   Старина (фр.).

55

   Тетушка Ю (фр.).

56

   Игра слов. Английское слово «pad» имеет много значений, в частности, и блокнот, и подстилка, и постель.

57

   Здесь автор путает. Эполетов в Красной Армии не было никогда. До 1943 г. в качестве знаков различия использовались петлицы, а в январе 1943-го были введены погоны.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать