Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Предупреждение Эмблера

   Психиатрическая клиника на острове Пэрриш-Айленд была закрытым медицинским учреждением. И очень хорошо охраняемым – убежать отсюда не удавалось никому. За исключением пациента № 5312, также известного как Хэл Эмблер, в прошлом – американский разведчик. Долгие годы он защищал интересы США, выполняя секретные задания по всему миру – от африканских пустынь до чеченских гор. Теперь ему предстояло на родной земле вступить в схватку с бывшими коллегами…
   Впервые на русском языке!


Роберт Ладлэм Предупреждение Эмблера

   Неочевидная связь прочнее очевидной.
Гераклит, 500 г. до н. э.

Часть I

Глава 1

   Из-за своей заурядности здание было практически невидимым. В нем могла помещаться большая средняя школа или, к примеру, региональное представительство налоговой службы. Неуклюжее строение из желтого кирпича – четыре этажа вокруг внутреннего дворика – ничем не отличалось от других таких же, воздвигнутых в пятидесятые и шестидесятые годы. Случайный прохожий никогда бы не взглянул на него еще раз.
   Только вот случайные люди здесь не ходили. Их просто не было на этом закрытом острове в шести милях от побережья штата Вирджиния. Официально остров являлся частью Системы национальных заповедников США, и те, кто проявлял к нему интерес, узнавали, что ввиду особой чувствительности здешней экоструктуры посетители на Пэрриш-Айленд не допускаются. И действительно, часть острова с подветренной стороны служила средой обитания орликов и крохалей: охотников и их жертв, одинаково оказавшихся под угрозой истребления со стороны самого опасного хищника, человека. А вот в центральной его части, на участке площадью пятнадцать акров, среди ухоженных лужаек и холмиков расположилось совершенно невинное с виду учреждение.
   Катера, подходившие к острову Пэрриш три раза в день, имели на борту опознавательный знак СНЗ, и люди, высаживавшиеся с них на берег, издалека ничем не отличались от обычных лесников и егерей. Если же к острову пыталось пристать сбившееся с пути или неисправное рыболовецкое судно, его встречали одетые в хаки мужчины с вежливыми улыбками и холодными взглядами. Вот почему никто из посторонних не мог увидеть четыре сторожевые башни и окружавший странное учреждение электрифицированный забор и задаться вопросом: а зачем это нужно?
   Те, кто содержался в непримечательной во всех отношениях психиатрической лечебнице на Пэрриш-Айленде, нуждались в защите и изоляции от мира даже больше, чем зверюшки и птицы, поскольку опасность, угрожавшая им, таилась в них же самих, в их расстроенном сознании и неуравновешенной психике. Лишь несколько человек в правительстве знали о существовании заведения, предназначенного, как логично предположить, для пациентов, обладающих в высшей степени секретной информацией. Вполне естественно, что безумцев, чей мозг хранит государственные тайны, необходимо содержать в особо охраняемом месте. На Пэрриш-Айленде все потенциальные риски были сведены к минимуму. Весь персонал, как медицинский, так и обслуживающий, проходил тщательную проверку, а круглосуточное видео– и аудионаблюдение давало дополнительную гарантию от нарушения режима повышенной секретности. Мало того, как дополнительная мера безопасности в лечебнице действовала система ротации медицинских кадров: дабы избежать появления и развития личных, основанных на взаимной симпатии или чем-то еще контактов, штатные сотрудники менялись через каждые три месяца. Согласно требованиям внутреннего распорядка за каждым пациентом был закреплен определенный номер, заменявший ему имя.
   Если же – что случалось весьма редко – среди пациентов появлялся такой, кто в силу природы психического расстройства или особого характера скрытых в его мозгу сведений требовал к себе особенного внимания, то его отделяли от других и помещали в изолированную палату. В западном крыле четвертого этажа обитал один такой пациент. № 5312.
   Новичок, впервые попавший в палату № 4В, мог судить о нем лишь по тому, что видел: высокий – около шести футов, примерно сорока лет, с коротко подстриженными каштановыми волосами и ясными голубыми глазами, взгляд которых, напряженный и пронзительный, выдерживал далеко не каждый. Вся прочая информация относительно пациента № 5312 содержалась в медицинской карте. Что же касается состояния его смятенного рассудка, то об этом можно было только догадываться.

   Взрывы, паника, крики – всякое случалось в палате № 4В, но этого никто не слышал. Беспокойные видения обретали особую четкость и реалистичность перед пробуждением, с отливом сна. Мгновения, предшествующие оживанию сознания – когда человек воспринимает только то, что видит, когда глаз еще не связан с «я», – заполнялись серией ярких образов, сплавленных воедино, точно кадры застрявшей перед перегревшейся проекционной лампой кинопленки. Душный день на Тайване: политический митинг… тысячи заполнивших большую площадь людей… освежающие порывы долетающего с моря ветерка. Кандидат в президенты на платформе, его речь оборвана на полуслове – выстрелом или взрывом? Только что он говорил – страстно, убедительно – и вот уже лежит на деревянном помосте в луже собственной крови. В последний момент он поднял голову… его взгляд устремлен на человека в толпе: чанг бизи, белого, чужака. Единственного, кто не кричит, не плачет, не бежит. Единственного, для кого случившееся не стало, похоже, неожиданностью – в конце концов он лишь присутствует при реализации собственного плана. Политик на платформе умирает, глядя на того, кто пришел из-за океана, чтобы убить его. Картина смазывается, дрожит, расплывается и исчезает в ослепительной белой вспышке.
   Из невидимого громкоговорителя донесся далекий, приглушенный перезвон, и Хэл Эмблер открыл глаза.
   Неужели утро? Окон в палате не было, и определить время суток он не мог. Впрочем, это не имело значения – для него наступило утро. Утопленные в потолке флуоресцентные лампы сделались за последние полчаса ярче: в его мире белых стен наступил технологический рассвет. Начинался новый, пусть даже искусственный, день. Комната была небольшая, девять на двенадцать футов; пол покрыт белой виниловой плиткой, стены – белой поливинилхлоридной пеной, плотным, напоминающим каучук материалом, слегка упругим на ощупь, как борцовский мат. Еще немного, и запирающиеся снаружи двери с протяжным гидравлическим стоном откроются. Все, как обычно, в этой размеренной, упорядоченной жизни под замком… если только это можно назвать жизнью. Порой на Эмблера нисходило просветление, и тогда он чувствовал себя так, словно его похитили, изъяв из реального мира не только тело, но и душу.
   За свою почти двадцатилетнюю карьеру работающего под прикрытием оперативника Эмблер не раз попадал в руки врага – например, в Чечне и Алжире – и подолгу содержался в одиночном заключении. Он знал, что подобные обстоятельства не благоприятствуют глубоким раздумьям, самоанализу или философским поискам. Сознание заполнялось обрывками рекламных стишков, полузабытых мелодий и острым ощущением некоторого физического дискомфорта. Мысли приходили, кружили, уходили, но, словно привязанные, почти никогда не шли за пределы круга изоляции. Те, кто готовил Эмблера к оперативной работе, постарались приучить его к такого рода случаям. Самое трудное и самое важное, утверждали они, не позволить разуму нападать на себя самого, установить барьер на пути к самоуничтожению.
   Однако же на Пэрриш-Айленде он отнюдь не находился в руках врагов; здесь его держало собственное правительство. То самое правительство, службе которому он посвятил карьеру.
   Почему? Он не знал.
   Почему сюда могли заточить кого-то другого, Эмблер понимал. Будучи членом особого подразделения разведывательной службы США, известного как Отдел консульских операций, он слышал о существовании закрытой психиатрической клиники на острове Пэрриш и понимал, чем обусловлена необходимость такого заведения: душевным расстройствам подвержены все, включая и носителей тщательно оберегаемых государственных секретов. Другое дело, что допускать к этим пациентам рискованно даже психиатров. Примеров хватало. В истории «холодной войны» зафиксирован случай, когда один психоаналитик в Александрии, уроженец Берлина, среди клиентов которого были высокие правительственные чиновники, оказался агентом печально знаменитой восточногерманской «Штази».
   Однако это никак не объясняло, почему он, Хэл Эмблер, провел на Пэрриш-Айленде… Сколько? Его учили, как важно вести счет времени в условиях заключения, но на каком-то этапе он сбился со счета, так что вопрос этот был без ответа. Шесть месяцев? Год? Или больше? Не зная даже такой детали, Эмблер все сильнее укреплялся в мысли, что если не покинет лечебницу в ближайшее время, то рехнется уже по-настоящему.

   Рутина.
   Каждое утро Эмблер начинал с выполнения самолично разработанного комплекса упражнений, заканчивая сотней отжиманий сначала на одной, потом на другой руке. Пользоваться ванной разрешалось через день, и такой день как раз пришелся на предыдущий. Эмблер почистил зубы над маленькой белой раковиной в углу. Ручка зубной щетки была изготовлена из мягкого, напоминающего резину полимера, а не из твердой пластмассы, которую можно заточить, превратив в опасное оружие. Из ящичка над раковиной, откликаясь на легкое прикосновение, выскользнула компактная электробритва. На бритье отводилось сто двадцать секунд, после чего, если бритва не возвращалась на место, срабатывал сигнал тревоги. Закончив, Эмблер сполоснул лицо и провел влажными ладонями по волосам. Зеркала, как и какой-либо другой отражающей поверхности, в камере не было. Даже стекло обрабатывалось специальным просветляющим составом. Делалось это, несомненно, с какой-то терапевтической целью. Оставалось только надеть «дневной костюм»: белую хлопчатобумажную рубаху и свободные, с эластичным поясом брюки, что и составляло униформу обитателей клиники.
   Раздвижная дверь открылась, и Эмблер медленно повернулся, уловив донесшийся из коридора сосновый запах дезинфицирующего средства. Санитар был тот же, что и накануне: плотный, с торчащими щеткой усами, в серой с сизоватым отливом поплиновой форме. Нагрудную табличку с именем аккуратно закрывал накладной клапан – еще одна мера предосторожности, к которой прибегали штатные сотрудники клиники. Короткие, сжатые гласные выдавали в нем уроженца Среднего Запада, но сквозящие в каждом слове и взгляде равнодушие, скука и полное отсутствие любопытства действовали заразительно – Эмблеру он был неинтересен.
   Очередная рутинная процедура.
   В руке у санитара был плетеный нейлоновый пояс.
   – Поднимите руки, – пробурчал он, подходя ближе и надевая на пациента широкий ремень. Без этой штуки выходить из камеры Эмблеру не разрешалось. Внутри плотной ткани находилось несколько плоских литиевых батареек, соединенных с двумя металлическими зубцами, расположенными над левой почкой заключенного.
   Устройство это – официально известное как ДАПК, т. е. «Дистанционно активируемый прибор контроля», – широко применяется для перемещения особо охраняемых субъектов; по отношению к пациенту палаты № 4В его использовали ежедневно. Активируемый с расстояния до трехсот футов, пояс в течение восьми секунд испускал разряд в пятьдесят тысяч вольт. Этого было вполне достаточно, чтобы свалить на пол и на десять-пятнадцать минут вывести из строя борца сумо.
   Застегнув пояс на пациенте, санитар повел его по выложенному белой плиткой коридору к пункту приема лекарств. Шел Эмблер медленно, неуклюже, словно разгребая ногами воду. Такая походка нередко наблюдается у тех, кто подолгу принимает антипсихотические средства, и в клинике ее воспринимают как нечто вполне естественное. Расслабленные, плохо скоординированные движения плохо сочетались с острым, цепким взглядом пациента, но это несоответствие прошло мимо внимания хмурого санитара.
   А вот от внимания Эмблера не укрылось ничто.
   Хотя само здание простояло уже не один десяток лет, система безопасности в нем постоянно совершенствовалась и модернизировалась: двери открывались чип-картами, а не обычными ключами; миновать же главный вход можно было только после прохождения процедуры сканирования сетчатки глаза. В сотне футов от палаты Эмблера, почти в другом конце коридора, находился так называемый смотровой кабинет с внутренним окошечком из серого поляризированного стекла, которое позволяло врачу наблюдать пациента, оставаясь при этом невидимым. Эмблер регулярно посещал кабинет для неких «психиатрических тестов», цель которых, похоже, представлялась обеим сторонам одинаково туманной. В последние месяцы Эмблер познал настоящее отчаяние, порожденное не душевными расстройствами, а трезвым и реалистическим анализом ситуации со стремящимися к нулю перспективами освобождения. Он чувствовал, что даже сменяющиеся каждые три месяца штатные сотрудники рассматривают его как приговоренного к пожизненному заключению, ветерана клиники, человека, который останется здесь навсегда.
   Однако несколько недель назад ситуация изменилась. На взгляд постороннего, все осталось по-прежнему, ничего такого, что можно было бы заметить, обнаружить, зарегистрировать, не произошло. Но факт оставался фактом – Эмблеру удалось установить контакт, наладить связь, и это питало надежду. Точнее, она вселяла надежду. Она работала медсестрой, ее звали Лорел Холланд, и, если коротко, она была на его стороне.

   Через пару минут санитар привел своего неловкого пациента в большое полукруглое помещение, называвшееся гостиной. Название было чисто условное, поскольку никаких гостей здесь, разумеется, не принимали. В одной его половине размещалось кое-какое довольно примитивное тренажерное оборудование и книжная полка с пятнадцатилетней давности «Всемирной книжной энциклопедией». В другой находилась амбулатория: длинная стойка, раздвижное окошечко с армированным стеклом и за ним шкафчик, заполненный белыми пластиковыми бутылочками с неяркими, пастельных тонов этикетками. На основании собственного опыта Эмблер знал, что содержимое этих бутылочек может быть сильнее стальных кандалов. Апатии, которую они насылали, не сопутствовал душевный покой, а медлительность и инертность не сопровождались безмятежностью и просветлением.
   Впрочем, главной заботой учреждения был вовсе не душевный покой пациентов, а их усмирение. В это утро в гостиной собралось с полдюжины санитаров. Так случалось часто, потому что, пожалуй, только для санитаров понятие «гостиная» имело какой-то смысл в приложении к этой комнате. В рассчитанном на дюжину человек крыле содержался сейчас только один, в результате чего здесь образовался неформальный рекреационный центр, куда сходились санитары из других отделений.
   Эмблер медленно повернулся и кивнул паре сидевших на мягкой скамеечке знакомых санитаров. Взгляд его при этом был затуманен и рассеян, из уголка рта стекала на подбородок струйка слюны. Тем не менее он успел заметить присутствие шести санитаров, психиатра и медсестры.
   – Время принять конфетку, – пошутил кто-то.
   Эмблер подошел к раздаточному окошку, где его ждали медсестра и утренняя порция пилюль. Неуловимый взгляд исподлобья, легкий наклон головы – обмен сигналами прошел незаметно.
   Ее имя Эмблер узнал случайно. Однажды она пролила на себя немного воды из стакана, и под промокшим клапаном, закрывавшим нашивку, проступили буквы: Лорел Холланд. Он произнес это имя вслух, почти шепотом, чем, как ему показалось, смутил ее, но не обидел. И в тот момент как будто искорка проскочила между ними. Эмблер присмотрелся к ней, оценив и черты лица, и позу, и голос, и манеры. Тридцать с небольшим, карие с зелеными крапинками глаза, гибкое тело. Умная и красивая.
   Зная, что за ними наблюдают, они переговаривались коротко, шепотом, едва шевеля губами, полагаясь не столько на слова, сколько на улыбки и взгляды. Для всех он оставался только пациентом № 5312, но для нее – Эмблер знал точно – значил больше, чем просто номер.
   На протяжении последующих шести недель он культивировал симпатию не действием – рано или поздно она раскусила бы его игру, – а тем, что был с ней самим собой, поощряя к тому же и ее. И в конце концов она признала за ним кое-что, признала его здравомыслие.
   Первый успех подкрепил веру в себя и решимость бежать.
   – Не хочу умереть здесь, – пробормотал он однажды утром. Она не ответила и лишь удивленно посмотрела на него – этого было достаточно.
   – Ваши лекарства, – бодро сказала Лорел на следующее утро, кладя ему на ладонь три таблетки, отличавшиеся по виду от обычных отупляющих нейролептиков. И добавила одними губами: – Тайленол.
   Согласно инструкции, Эмблер должен был проглотить лекарство под ее присмотром и затем открыть рот, показывая, что не спрятал их под языком или за щекой. Он так и сделал и уже через час получил доказательства того, что Лорел не обманула. Появилась легкость, улучшилось настроение, прояснилось сознание. Прошло несколько дней – лекарство творило чудеса, Эмблер как будто ожил, и теперь ему уже приходилось притворяться: имитировать тяжелую походку, пускать слюни, изображать человека, находящегося под действием прохлорперазина.
   Будучи режимным заведением, психиатрическая клиника Пэрриш-Айленда обеспечивалась системами безопасности последнего поколения. Но, как известно, нет такой технологии, которая обладала бы полным иммунитетом против так называемого человеческого фактора. Став спиной к камере наблюдения, Лорел осторожно просунула свою чип-карту под эластичный пояс его брюк.
   – Я слышала, сегодня утром будет Код Двенадцать, – прошептала она. Код Двенадцать означал экстренную ситуацию, требующую неотложного перевода пациента в медицинский центр за пределами клиники. Эмблер не стал спрашивать, откуда ей это известно, предположив, что скорее всего кто-то из пациентов пожаловался на боли в груди – ранние симптомы серьезного сердечного заболевания. В случае ухудшения ситуации, появления признаков аритмии больного нужно будет перевозить в отделение интенсивной терапии, то есть эвакуировать с острова. Такое на памяти Эмблера уже случалось – пожилой пациент пострадал от геморрагического инсульта, – и он помнил, как вел себя персонал. Как ни прискорбно, но несчастье больного вело к отступлению от привычного протокола, нарушению нормы, которым можно было бы воспользоваться.
   – Слушайте, – прошептала она, – и будьте готовы действовать.
   Два часа спустя – Эмблер провел их в полной неподвижности, уставясь остекленелым взглядом в потолок, – громкоговоритель напомнил о себе мелодичным перезвоном, после которого электронный голос провозгласил: «Код Двенадцать, Восточное крыло, палата два». Записанный на пленку голос напоминал голос диктора в пригородных поездах и вагонах метро. Санитары моментально вскочили. Должно быть, тот старикан во второй. У него уже второй инсульт, да? Большинство из них отправились в палату второго этажа. Объявление прозвучало еще несколько раз.
   Как и можно было предположить, жертвой сердечного приступа оказался престарелый пациент. Эмблер почувствовал, как на плечо ему легла рука. Тот же самый, что и утром, угрюмый санитар.
   – Стандартная процедура. Все возвращаются в свои палаты.
   – Что происходит? – едва ворочая языком, спросил Эмблер.
   – Вам беспокоиться не о чем. Идите со мной.
   Долгий путь закончился у двери камеры. Санитар вставил карточку в ридер, серое пластмассовое устройство на уровне пояса, и дверь открылась.
   – Проходите.
   – Помогите… – Эмблер сделал пару неловких шагов к порогу и, повернувшись к санитару, показал на фарфоровый ночной горшок.
   – О, черт! – недовольно проворчал санитар и, брезгливо поморщившись, вошел в палату.
   У тебя только одна попытка. Ошибки быть не должно.
   Эмблер сгорбился и слегка согнул ноги, сделав вид, что вот-вот упадет. Когда санитар остановился рядом, он неожиданно и резко выпрямился, ударив своего охранника головой в челюсть. На лице санитара отразились растерянность и паника: накачанный наркотиками, едва таскающий ноги заключенный проявил вдруг бурную активность – что случилось? В следующее мгновение он тяжело рухнул на покрытый виниловой плиткой пол, а Эмблер оказался сверху и уже шарил у него по карманам.
   Ошибки быть не должно. Ошибка – непозволительная роскошь.
   Забрав у санитара чип-карту и значок-пропуск, Эмблер торопливо переоделся в его серую рубашку и брюки. Размер оказался не совсем тот, но форма все же сидела неплохо и по крайней мере не привлекала внимания. Если только никто не станет присматриваться… Он быстро подвернул штанины, замаскировал внутренний шов. Подтянул брюки, чтобы спрятать ДАПК. Конечно, от пояса стоило бы избавиться, но у него не было на это времени. Оставалось лишь надеяться, что никто ничего не заметит.
   Эмблер вставил чип-карту санитара в ридер, открыл дверь и выглянул из палаты. В коридоре никого не было. Объявление Кода Двенадцать означало, что весь вспомогательный персонал обязан прибыть к месту происшествия.
   Закрывается ли замок автоматически? Он не мог положиться на случай. Выйдя в коридор, Эмблер вставил карточку уже во внешний ридер, и дверь, щелкнув пару раз, закрылась.
   Он метнулся к двери в ближайшем конце коридора. Дернул за ручку – закрыта. Эмблер снова воспользовался карточкой санитара. Что-то щелкнуло, загудело. И ничего. Дверь не открылась.
   Ясно – сюда санитарам вход запрещен.
   Теперь он понял, почему Лорел Холланд дала ему свою чип-карту: медсестра могла попасть на этаж через любую дверь.
   Логика не подвела – дверь открылась.
   Эмблер оказался в узком служебном коридорчике, скупо освещенном флуоресцентной лампой. Оглядевшись, увидел тележку для белья и пробрался к ней. Похоже, уборщик сюда еще не приходил – на полу валялись окурки и целлофановые обертки. Под ногой что-то хрустнуло… смятая банка «Ред булл». Он инстинктивно поднял ее и сунул в задний карман. На всякий случай.
   Сколько у него времени? Хватится ли кто-нибудь приписанного к его палате санитара? Речь могла идти о минутах. Как только Код Двенадцать будет отменен, за ним пошлют. Значит, из здания нужно выбираться как можно скорее.
   Пальцы нащупали какой-то выступ. Эмблер присмотрелся – крышка люка, через который спускают грязное белье. Он пролез внутрь, слегка расставив ноги и придерживаясь за стены руками. Вопреки опасениям, спускной желоб оказался широким. Никакой лесенки не было – голые стальные стенки. Чтобы не упасть, пришлось тормозить подошвами.
   Мышцы задрожали от напряжения, тело пронзила боль, но о том, чтобы дать себе передышку, нечего было и думать – он мог запросто рухнуть вниз.
   Спуск вряд ли занял более двух минут, которые показались ему часами. Трясущимися руками Эмблер разгреб мешки с грязным, засаленным бельем, задыхаясь от зловонного запаха человеческого пота и экскрементов. Он как будто вылезал из могилы, извиваясь, морщась, проталкивая себя сквозь сопротивляющуюся, упругую массу. Тело требовало паузы, остановки, но времени на отдых у Эмблера не было.
   В конце концов он все же выбрался из груды тряпья на жесткий цементный пол и оказался – где? – в низком, душном, полутемном подвале, заполненном грохотом работающих стиральных машин. Эмблер вытянул шею. В самом конце помещения, у дальнего края длинного ряда гудящих белых автоматов двое рабочих загружали в машину очередную порцию белья.
   Эмблер поднялся и зашагал по проходу, мысленно контролируя готовые лопнуть от напряжения мышцы – если его увидят, походка должна быть уверенной и твердой. Оказавшись вне зоны видимости рабочих, он остановился у выстроенных в ряд тележек и постарался определить свое местонахождение.
   Больных перевозили с острова на материк на скоростном катере, который должен был вот-вот подойти, если уже не подошел. В данный момент жертву приступа, вероятно, погружали на каталку. Время – вот ключевой фактор. Чтобы выбраться с острова, нужно спешить.
   Он должен попасть на катер.
   Но для этого надо еще найти путь к причалу. Не хочу здесь умереть. Эмблер сказал это Лорел Холланд не для того, чтобы сыграть на ее сочувствии. Он действительно не хотел закончить жизнь в клинике для душевнобольных. Больше всего на свете он хотел вырваться на свободу.
   – Эй, – раздался у него за спиной голос. – Какого хрена ты здесь делаешь?
   В голосе слышались командные нотки. Так разговаривают мелкие начальники, основное предназначение которых – переброска дерьма: получая от боссов задание, они стараются как можно быстрее свалить его на подчиненных.
   Эмблер выжал из себя беззаботную улыбку и повернулся – перед ним стоял маленького росточка человечек с лысиной, невзрачной физиономией цвета прессованного творога и глазами, вращающимися, как камеры наблюдения.
   – Успокойся, приятель. Честное слово, я там не курил.
   – Это у тебя шутки такие? – Коротышка подошел ближе и уставился на значок с фотографией на груди Эмблера. – А как тебе понравится, если я… – Он запнулся, поняв, что фотография на значке не имеет ничего общего с лицом человека в форме. – Чтоб тебя…
   В следующий момент он сделал нечто странное: отступил футов на двадцать и снял с ремня какой-то приборчик. Точнее, радиопередатчик, активирующий электропояс.
   Нет!
   Этого Эмблер допустить не мог. Если пояс будет активирован, на него обрушится волна боли, противостоять которой невозможно – она собьет его с ног, швырнет на пол и заставит биться в судорогах. Все планы полетят к чертям. Он умрет здесь – безымянный пленник, пешка в руках неведомых, ведущих непонятную игру сил. Не дожидаясь мысленного приказа, рука сама скользнула в задний карман, пальцы сжали смятую банку. Подсознание опережало мысль на долю секунду.
   Снять пояс невозможно, но можно подсунуть под него металлическую прокладку. Именно это он делал, торопливо заталкивая банку под брюки, не замечая, как она царапает кожу. Теперь два зубца электрошокера уперлись в проводник.
   – Добро пожаловать в мир боли, – ухмыльнулся коротышка, нажимая кнопку активатора.
   Эмблер услышал похожее на скрежет жужжание, уловил запах дыма. И все.
   Пояс замкнуло.
   В следующее мгновение Эмблер бросился на противника и повалил его на пол. Голова коротышки глухо стукнулась о бетон. Он тихо застонал и потерял сознание. Эмблеру вспомнились слова одного из инструкторов, работавшего с ним в Отделе консульских операций: «Неудача – оборотная сторона удачи. Даже ошибка дает шанс на успех». Отыскать в этом поучении логический смысл было нелегко, но его интуитивный смысл Эмблер постиг на собственном опыте. Судя по инициалам на нагрудном значке, коротышка исполнял обязанности менеджера по материально-техническому снабжению – проще, завхоза – и контролировал приход-расход всего, что только поступало на остров. А значит, имел доступ во все подсобные помещения. Что, конечно, открывало перед ним все двери, включая те, где для пропуска требовалась биометрическая подпись. Взглянув на лежащего, Эмблер торопливо заменил значок санитара значком интенданта. Коротышка мог стать его билетом на материк.
   Красно-белый знак над служебным входом в западное крыло ясно и недвусмысленно предупреждал: «Только для лиц, имеющих право доступа». Здесь не было ни замочной скважины, ни даже ридера для карточки – их заменяло кое-что пострашнее: укрепленное на стене устройство, весь интерфейс которого состоял из горизонтального стеклянного прямоугольника и кнопки. Прибор для сканирования сетчатки глаза. Сторож, которого невозможно обмануть. Конфигурация отходящих от зрительного нерва и пронизывающих сетчатку капилляров уникальна у каждого человека. В отличие от сканеров отпечатков пальцев, определяющих лишь шестьдесят индексов соответствия, сканеры сетчатки глаза работают с сотнями индексов. Вероятность ошибки в таком случае практически равна нулю.
   И все же никакая технология не дает стопроцентной гарантии. Ну-ка, передай привет от лиц, имеющих право доступа, подумал Эмблер, подхватывая интенданта под мышки и подтаскивая его к сканеру. Подняв пальцами веки, он нажал локтем кнопку, и за стеклом вспыхнул красный свет. Через пару секунд внутри стальной двери заверещал моторчик, и она неспешно, с достоинством отошла в сторону. Эмблер бесцеремонно отпустил коротышку, выскользнул из здания и сбежал по бетонным ступенькам.
   Он оказался у погрузочной платформы, впервые за долгое время вдыхая свежий, нефильтрованный воздух. День выдался пасмурный: холодный, с дождиком, угрюмый, но Эмблер не замечал непогоды – он выбрался из-за стен. Восхитительное, пьянящее ощущение свободы поднялось в нем, расправило крылья, но тут же осело под тяжким бременем тревоги. Избежав одной опасности, он мог столкнуться с другой, куда большей. Лорел Холланд рассказала ему об идущем по периметру участка электрифицированном ограждении. Выйти за него можно было двумя способами: либо в качестве официально эскортируемого, либо в качестве официально эскортирующего.
   Остановившись в нерешительности, Эмблер тут же услышал далекий звук катера и почти сразу другой, близкий, рокот еще одного двигателя. К южной стороне здания двигался похожий на увеличенную модель гольфкара электромобиль с больничной каталкой на буксире. Очевидно, именно на нем больного предполагалось доставить к катеру.
   Эмблер сделал глубокий вдох, обогнул угол клиники и, подбежав к электромобилю, постучал в окно со стороны водителя. Сидевший за рулем мужчина настороженно посмотрел на него.
   Ты спокоен, ты устал. Ты на работе.
   – Приказали сопровождать этого бедолагу-сердечника до медицинского центра, – небрежно, но с оттенком недовольства – мне это нравится не больше, чем тебе – бросил Эмблер, забираясь в кабину. – Везде одно и то же – раз ты новенький, то тебе и дерьмо убирать. – Он вздохнул и, как бы извиняясь, пожал плечами. Потом сложил руки на груди, прикрывая значок с фотографией лысого коротышки. – Я и в других местах работал и скажу так: здесь ничем не лучше.
   – Так ты в смене Барлоу? – хмыкнул водитель.
   Барлоу?
   – Точно.
   – Говорят, тот еще говнюк, а?
   – Точно, – повторил Эмблер.
   В бухточке их дожидался катер с командой из трех человек – рулевым, фельдшером и вооруженным охранником – на борту. Узнав, что у больного есть еще и сопровождающий, все трое скривили недовольную гримасу. Как это понимать? Может, им не доверяют? К тому же, добавил фельдшер, пациент все равно уже мертв, и везти его надо прямиком в морг. Впрочем, спорить никто не стал, тем более что и спорить было не с кем – Эмблер демонстрировал тупое равнодушие, водитель молча пожимал плечами, – а тянуть волынку под накрапывающим дождиком никому не хотелось. Взявшись за алюминиевые носилки и поеживаясь от ветра в легких синих штормовках, они перенесли тело в кормовую каюту, где и положили на нижнюю койку.
   Сорокафутовый «Калвер ультра-джет» уступал в размере рейсовым ботам, привозившим и увозившим с острова работников, но, оснащенный двумя пятисотсильными двигателями, превосходил их в скорости. Расстояние до берегового медицинского центра он преодолевал за десять минут, что получалось намного быстрее, чем вызвать вертолет с ближайшей военно-морской или военно-воздушной базы в Лэнгли. Эмблер держался поближе к штурвалу; катер был военной модели, и ему хотелось проверить, сможет ли он в случае необходимости справиться с управлением. Рулевой включил двигатели, выпрямил нос и дал полный газ. Катер сорвался с места, и уже через несколько секунд стрелка спидометра перевалила за тридцать пять узлов.
   Десять минут. Удастся ли ему продержаться в своей роли так долго? Эмблер уже позаботился о том, чтобы замазать глиной фотографию на значке. Люди чаще обращают внимание на такие вещи, как голос и манеры, чем на документы. Постояв две-три минуты у штурвала, он присоединился к сидящим на скамье фельдшеру и охраннику.
   Первый – парень лет около тридцати, с раскрасневшимся лицом и курчавыми черными волосами – все еще сохранял на лице недовольное выражение, словно воспринимал присутствие сопровождающего как личное оскорбление. Некоторое время он молчал, потом, повернувшись к Эмблеру, проворчал:
   – Мне насчет сопровождения никто ничего не сказал. Вы хоть понимаете, что он уже умер? – Южный акцент, раздражительность зануды, недовольного тем, что его послали забрать больного, который уже умер.
   – Вот как? – Эмблер притворно зевнул. Боже, у него что, другой темы для разговора нет?
   – Да, вот так. Умер. Я сам проверял. Уж теперь-то не сбежит, верно?
   Эмблер вспомнил, каким тоном разговаривал с ним тот, кто носил значок до него. Воспользуйся подарком.
   – Им не слова нужны, а документ. С печатью и подписями. На Пэррише таких полномочий ни у кого нет. Так что правила есть правила.
   – Какая чушь.
   – Хватит, Олсон, – перебил его охранник. – Оставь беднягу в покое.
   Уже по одной этой реплике Эмблер понял – охранник не солидаризируется с ним, а скорее просто перечит фельдшеру. Мало того, они, похоже, еще плохо знали друг друга и чувствовали себя вместе не совсем комфортно. Возможно, имел место классический случай с неразрешенной проблемой старшинства: фельдшер явно хотел продемонстрировать свое верховенство, но оружие, что ни говори, было у охранника.
   Эмблер благодарно кивнул последнему. Плотный, лет двадцати пяти – двадцати шести, с короткой стрижкой военного образца, охранник смахивал на отставного армейского рейнджера. В пользу такого предположения говорил и висевший у него на бедре пистолет «Хеклер-Кох П7» – марка, давно почитаемая рейнджерами. И хотя он был единственным на катере, у кого имелось оружие, Эмблер понимал – перед ним серьезный противник.
   – Ладно, – буркнул после паузы фельдшер. Тон его, однако, вовсе не был примирительным – он как будто хотел сказать: «А тебе-то какое дело?»
   Наступившее молчание позволило Эмблеру немного расслабиться.
   Они отошли от острова на несколько миль, когда рулевой поправил наушники и, прислушавшись, включил громкую связь.
   – Это Пэрриш-Айленд. Говорит Пять-Ноль-Пять. – Голос диспетчера звенел от волнения. – Побег заключенного. Повторяю, побег заключенного.
   Эмблер напрягся. Ситуация требовала действий. Надо воспользоваться секундами неразберихи, взять инициативу на себя и отвлечь внимание.
   – Что за чертовщина! – Он поднялся со скамейки.
   В громкоговорителе захрипело, щелкнуло…
   – Катер 12-647-М, заключенный может находиться у вас на борту. Пожалуйста, проверьте и немедленно сообщите. Остаюсь на связи.
   Охранник в упор посмотрел на Эмблера. Подозрение только зародилось, и его нужно было отвести, направить в другую сторону, пока оно не оформилось окончательно.
   – Вот дерьмо! Теперь вы понимаете, почему я здесь. – Пауза. – Сегодня поступил приказ принять дополнительные меры безопасности. Информация о предполагаемом побеге поступила еще утром. Проверяем весь транспорт.
   – Могли бы и сказать, – угрюмо проворчал охранник.
   – О таких вещах предпочитают помалкивать. Слухи не идут на пользу заведению. – Эмблер поднялся. – Надо проверить тело. – Он спустился на нижнюю палубу. Слева от входа помещался узкий шкафчик для инструментов. На полу валялись перепачканные машинным маслом тряпки. Все еще пристегнутое к носилкам застежками-липучками, на койке лежало тело, распухшее, тяжелое, с бледно-серым лицом.
   Что дальше? Действовать надо быстро.
   Через двадцать секунд Эмблер взбежал наверх.
   – Ты! – Он ткнул указательным пальцем в фельдшера. – Ты сказал, что пациент умер. Что за чушь! Я только что потрогал его шею. И знаешь, что обнаружил? Пульс! Такой же, как у нас с тобой.
   – Что вы такое несете, – презрительно скривил губы фельдшер. – Какой еще пульс? Там труп, понимаете? Мертвец.
   Эмблер перевел дыхание.
   – Труп? С пульсом под семьдесят? Не похоже на мертвеца.
   Охранник повернул голову. Эмблер уже знал, какая мысль шевельнулась в его голове: «Этот парень, похоже, понимает, о чем говорит». Теперь у него было преимущество. Надо только не останавливаться.
   – Так ты в этом замешан? – Фельдшер попытался подняться, но Эмблер пригвоздил его взглядом. – Отвечай!
   – Что за бред? – На пухлых щеках фельдшера проступили красные пятна. Настороженный взгляд охранника разозлил его еще больше, но вместо того, чтобы перейти в контрнаступление против главного противника, он попытался защититься. – Беккер, не слушай его. Уж пульс-то, черт возьми, проверить я умею. Там, на носилках, покойник.
   – Покажи нам, как ты это умеешь, – мрачно проговорил Эмблер и, повернувшись, начал спускаться. Употребив местоимение нам, он как бы провел разделительную линию между тем, кого обвинили, и остальными. Сейчас важно было держать всех в напряжении: сеять раздор, поддерживать огонек подозрительности и не давать им опомниться. Стоит им успокоиться, как подозрения незамедлительно падут на него, на чужака.
   Оглянувшись, Эмблер заметил, что охранник расстегнул кобуру и держит руку на рукоятке пистолета. Спустившись, они втроем подошли к каюте. Фельдшер распахнул дверь и застыл как вкопанный.
   – Какого дьявола…
   Его спутники заглянули внутрь. Носилки лежали на полу. Тело исчезло.
   – Ты, кусок дерьма! – взорвался Эмблер.
   – Я… я не понимаю… – растерянно пробормотал фельдшер.
   – Зато мы понимаем, – ледяным голосом произнес Эмблер. Правило простое, но эффективное: чем чаще человек употребляет личное местоимение первого лица во множественном числе, тем сильнее его авторитет. Он бросил взгляд на дверцу шкафчика, надеясь, что никто не заметит, как она выгнулась под давлением двухсот-пятидесятифунтового тела.
   – Уж не хочешь ли сказать, что труп сам отсюда вышел? – Охранник медленно повернулся к побледневшему южанину. Пальцы его сжали рукоятку оружия.
   – Может, поскользнулся и свалился за борт? – усмехнулся Эмблер. – Нырнул и не вынырнул. Или решил искупаться. (Дави, не останавливайся. Не дай им подумать, найти альтернативный вариант.) И, главное, что мы ничего не услышали. И не увидели. В таком-то тумане. До берега три мили. Не так уж много, если подумать. Типичное для трупа поведение, а?
   – Это какое-то сумасшествие! – запротестовал фельдшер. – Я здесь абсолютно ни при чем! Поверьте, я совершенно ни при чем. – Слова оправдания срывались с его губ автоматически, но при том достигали нужного эффекта: никто уже не сомневался, что беглец – человек на носилках.
   – Теперь понятно, почему он так возмущался, когда увидел меня. – Эмблер повернулся к охраннику. – Послушай, надо срочно связаться с Пэрриш-Айлендом. А я пока присмотрю за подозреваемым.
   Охранник медлил, на лице его отражались противоречивые импульсы. Эмблер наклонился к нему и заговорил доверительным тоном.
   – Знаю, ты к этому отношения не имеешь. Я так и укажу в рапорте. Тебе беспокоиться не о чем. – Смысл в данном случае крылся не словах, а в подтексте. Охраннику еще и в голову не пришло, что кто-то может подозревать его в помощи заключенному, совершившему побег из столь тщательно охраняемого учреждения, как клиника Пэрриш-Айленда. Уверяя потенциального союзника, что ему ничто не угрожает, и упоминая о «рапорте», Эмблер ненавязчиво закреплял за собой право распоряжаться, выступать от имени власти, порядка, дисциплины.
   – Понял. – Охранник посмотрел в глаза Эмблеру, словно ища в них подтверждения.
   – Дай мне пистолет, – продолжал, не повышая голоса, Эмблер. – Я позабочусь о нашем шутнике. И поторопись – там ждут ответа.
   – Сделаю. – События развивались по совершенно невероятному сценарию, и охранник, привыкший действовать по инструкции, еще не заглушил в себе привычный голос осторожности. В последний момент, прежде чем передать человеку в серой форме заряженный пистолет, он заколебался.
   Но только на мгновение.

Глава 2

Лэнгли, Вирджиния

   Даже отдав службе три десятка лет, Клейтон Кастон не пропускал мимо внимания некоторые детали комплекса Центрального разведывательного управления, такие, например, как скульптуру под названием Криптос, представляющую собой S-образный перфорированный буквами медный экран, плод сотрудничества одного скульптора и некоего шифровальщика Управления. Или барельеф Аллена Даллеса на северной стене с вырезанными под ним словами: «Его памятник вокруг нас». Не все, однако, добавления более позднего времени были столь же приятны. К старому или, как его называли, «оригинальному», комплексу добавился завершенный в 1991-м новый, состоящий из нескольких шестиэтажных офисных зданий. Чтобы попасть в вестибюль нового комплекса, нужно было пройти через четвертый этаж, что само по себе нарушало естественный порядок вещей и, на его взгляд, не служило доброй рекомендацией.
   Кабинет Кастона находился, само собой, в старом здании, но вовсе не в той его части, которая могла похвастать яркими, эффектными окнами. Спрятанный где-то в глубине офис, более напоминающий хозяйственное помещение для хранения копировальных аппаратов и прочей канцелярской чепухи, вообще не имел окон. Прекрасное место для того, кто не желает, чтобы его беспокоили, но, к сожалению, такое преимущество понятно не каждому. Даже ветераны Управления склонялись к тому, чтобы считать Кастона жертвой внутренней ссылки. Они смотрели на него и видели посредственность, невзрачного бюрократа лет пятидесяти с небольшим, так ничего и не достигшего приспособленца, перекладывающего с места на место бумаги и считающего дни до выхода на пенсию.
   Каждый, кто увидел бы его сидящим этим утром за письменным столом, перед разложенными, словно фамильное серебро, ручками и карандашами, только укрепился бы в этом мнении. Часы показывали 8.54; до начала рабочего дня оставалось – по крайней мере так считал Кастон – шесть минут. Он достал «Файнэншл таймс» и раскрыл ее на странице с кроссвордом. Пять минут. Время еще есть. Первое по горизонтали: Неразлучный приятель фунта. Стерлинг. Первое по вертикали: То, что остается от забора, если его уменьшить. Преграда. Карандаш летал над клетками, изредка замирая не более чем на пару секунд, буквы заполняли пустые квадратики.
   Закончил. Часы показывали 8.59. За дверью послышались торопливые шаги: ассистент прибыл-таки вовремя. Наверное, запыхался, пробежав по коридору. Не так давно у них состоялся разговор как раз на тему пунктуальности. Эдриан Чой открыл было рот, словно вознамерившись принести извинение, но в последнее мгновение бросил взгляд на часы и, не сказав ни слова, тихонько занял свое рабочее место. Чуть раскосые глаза еще туманила дымка дремоты, а густые черные волосы поблескивали после душа. Эдриан Чой перешагнул отметку в двадцать один год, и под нижней губой у него красовалась золотая шляпка сережки.
   Ровно в 9.00 Кастон отправил «Файнэншл таймс» в мусорную корзину и открыл электронную почту. Несколько не вызвавших интереса уведомлений: новые предложения по программе «Уэллнесс», изменение в условиях страхования стоматологических услуг, интернетовский адрес консультационной службы. Сообщение из офиса отделения Внутренней налоговой службы в Сент-Луисе, начальник которой, заинтригованный запросом из ЦРУ, сообщал некоторые подробности деятельности профильных организаций, образованных в последние семь лет одной промышленной фирмой. Еще одно сообщение из небольшой компании, зарегистрированной в списке Торонтской фондовой биржи, содержало затребованные Кастоном сведения о финансовой деятельности членов совета правления. Инспектор, по-видимому, удивленный тем, что ЦРУ интересует точное время совершения каждой сделки, тем не менее дал полную и исчерпывающую информацию по каждому пункту.
   Кастон понимал, что большинству его коллег такая работа представляется унылой, однообразной и смертельно скучной. Бывшие оперативники, как и те, кто еще не потерял надежды стать в ряды оных, относились к нему с мягкой снисходительностью. «Хочешь много знать – будь готов землю топтать» – таков был их девиз. Кастон, разумеется, предпочитал беречь ноги и никогда не разделял точку зрения тех, кто придерживался вышеупомянутой догмы. Нередко нужные сведения можно было найти в бумагах, причем для этого вовсе даже не требовалось вставать из-за стола.
   Впрочем, лишь очень немногие из числа его коллег действительно знали, кто такой Кастон и чем он занимается. Уж не из тех ли парней, что проверяют командировочные расходы, выискивая несоответствия в отчетах и счетах? Или в его функции входит контроль над расходованием бумаги и тонер-картриджей? В общем, престижность его работы оценивалась чуть выше, чем тюремного надзирателя. Однако некоторые из знавших Кастона лучше обращались к нему с нескрываемым почтением, едва ли не граничащим с благоговением. Все они принадлежали к близкому кругу директора ЦРУ или верхушке контрразведывательного отдела. Они-то знали, как именно удалось выйти на след Олдрича Эймса в 1994-м. Знали, как едва заметное, но повторяющееся расхождение между заявленными доходами и расходами стало той ниточкой, которая привела к разоблачению Гордона Блейна и помогла распутать тугой клубок зловещих интриг. Знали они и о десятках других побед, некоторые из них могли сравниться по значимости с упомянутыми выше, но так и не стали достоянием широкой публики.
   Благодаря уникальному сочетанию умений, знаний и не поддающихся определению качеств Кастон добивался успеха там, где порой терпел поражение целый отдел. Не выходя из-за стола, он пробирался по запутанным лабиринтам человеческой продажности. Как ни странно, мир эмоций, чувств, страстей не представлял для него никакого интереса; все происходящее он воспринимал с точки зрения бухгалтера, имеющего дела со столбцами цифр. Заказанный, но не использованный билет; квитанция об отправке груза по маршруту, отклоняющемуся от обозначенного в отчете; оплата звонка по неуказанному сотовому телефону – таких мелких упущений, о которых хитрец даже и не задумывается, могут быть сотни, а достаточно бывает и одного. Впрочем, те, кому скучно заниматься сопоставлениями и сравнениями – или, если уж на то пошло, проверять, действительно ли первое по горизонтали согласуется со вторым по вертикали, – никогда таких просчетов, собственных или чужих, и не заметят.
   Эдриан, волосы которого уже начали подсыхать, подошел к столу шефа с пачкой меморандумов, докладных записок, директив и тому подобного бумажного хлама и принялся объяснять, что и как он рассортировал и что в итоге оставил, а что, по его мнению, следует отправить в корзину. Глядя на ассистента, Кастон отметил и татуировку на предплечье, и сережку на языке – во времена, когда он пришел в ЦРУ, ничего подобного нельзя было и представить. Что ж, времена меняются, а вместе с ними приходится меняться и Управлению.
   – Не забудьте отослать для обработки ежеквартальный отчет по форме 166, – напомнил Кастон.
   – Супер, – ответил Эдриан. Молодой человек часто употреблял это слово, ассоциировавшееся в сознании Кастона с серединой века, но, очевидно, получившее новую жизнь. В данном случае оно могло означать что-то вроде «Я слышал, что вы сказали, и принял к сведению». Возможно, оно означало нечто меньшее, но определенно не большее.
   – Относительно утренних входящих… Что-нибудь незаурядное? Нестандартное?
   – Голосовое сообщение от заместителя начальника разведки, Калеба Норриса? – В голосе Эдриана послышалась вопросительная интонация, которой современная молодежь нередко прикрывала утверждения.
   – Вы меня спрашиваете?
   – Извините. Нет, конечно, не спрашиваю, а сообщаю. У меня такое чувство, что оно вроде как срочное.
   Кастон откинулся на спинку стула.
   – Вы это чувствуете?
   – Да, сэр.
   Кастон посмотрел на ассистента так, как энтомолог мог бы смотреть на редкое насекомое.
   – И вы… собираетесь поделиться со мной своими чувствами. Интересно. Скажите, я ваш брат, родитель, родственник? Мы с вами приятели? Или, может, я ваша супруга или подружка?
   – Мне показалось…
   – Нет? Просто проверяю. В таком случае – и давайте договоримся на будущее, – пожалуйста, не рассказывайте мне о том, что вы чувствуете. Мне важно только то, что вы думаете. Что знаете. Что предполагаете. А вот то неясное, неопределенное, что называется чувствами, оставьте себе. – Кастон помолчал. – Извините. Я не задел ваши чувства?
   – Сэр, я…
   – Не отвечайте, Эдриан. Это был риторический вопрос.
   – Спасибо за науку, сэр. – Легкая улыбка скользнула по губам молодого человека, но так и не задержалась. – К сведению принял.
   – Но вы говорили что-то. О нестандартных входящих сообщениях.
   – Да, из офиса заместителя директора. Под желтым кодом.
   – Вы здесь не первый день, Эдриан, и должны знать, что желтого кода в ЦРУ нет.
   – Извините, не желтый. Канареечный.
   – Который означает… что?
   – Который означает… – Ассистент на секунду задумался. – Внутренний инцидент, предполагающий нарушение режима безопасности. Следовательно, к ЦРУ отношения не имеет. Проблемой должны заниматься другие правительственные агентства. Следующий пункт назначения – мусорная корзина.
   Кастон коротко кивнул и принял ярко-желтый конверт. Цвет оскорблял его чувство вкуса – яркий, кричащий, как какая-нибудь тропическая птица… канарейка. Он сам сломал печать, надел очки для чтения и быстро пробежал взглядом по отчету. Под нарушением режима безопасности в данном случае подразумевался побег заключенного. Пациент № 5312, обитатель особо секретного медицинского учреждения.
   Странно, подумал Кастон. Почему не указано имя пациента? Он перечитал отчет, чтобы посмотреть, где именно это случилось.
   Психиатрическая клиника Пэрриш-Айленда.
   Он положил отчет на стол.
   Звоночек. Тревожный звоночек.

   Эмблер пробился через полосу дремлющей прибрежной растительности – несколько ярдов лебеды, восковницы и еще какой-то травы с острыми, как полоски бумаги, стеблями, колючками и листьями, цепляющими и даже рвущими его промокшую одежду, – потом миновал безжизненную рощу карликовых деревьев. Поежился от порыва сырого, холодного ветра. В туфли набился песок, но Эмблер старался не обращать внимания на такие мелочи. Учитывая близость двух военных баз – военно-воздушной на севере и военно-морской на юге, – вертолеты могли появиться в любую минуту. Примерно в полумиле находится автострада № 64. Отдыхать некогда. Одинокий человек на открытой местности сразу привлекает к себе внимание.
   Эмблер прибавил шагу и вскоре услышал полузабытый шум проносящихся машин. Дойдя до обочины, он отряхнул прилипшие к брюкам листья и песок, выставил руку с оттопыренным большим пальцем и изобразил улыбку. Мокрый, грязный, в странной форме… Рассчитывать оставалось только на улыбку.
   Долго ждать не пришлось, и уже через минуту рядом с ним остановился грузовик с рекламой картофельных чипсов «Фрито-Лей». Водитель, курносый мужчина с бочкообразным животом, махнул рукой и открыл дверцу. Эмблер забрался в кабину.
   На память пришли слова старого гимна: «Сюда нас вера привела».
   Грузовик, легковушка, автобус – несколько пересадок, и вот он уже стоит на асфальте в пригороде столицы. Первым делом Эмблер поспешил избавиться от промокшей и выглядевшей неуместной формы. Зайдя в придорожный универмаг, он нашел отдел спортивной одежды, где и купил все, что надо, расплатившись кстати оказавшейся в карманах мелочью и переодевшись за кустиками самшита возле служебного входа. Времени рассматривать себя в зеркало не было, но Эмблер знал, что брюки цвета хаки, фланелевая рубашка и ветровка на «молнии» и есть то самое, во что облачаются тысячи американцев после рабочего дня в офисе.
   Пятиминутное ожидание на автобусной остановке – Рип ван Винкль возвращается домой. Глядя в окно на меняющийся пейзаж, Эмблер поймал себя на том, что как-то незаметно превратился из действующего лица в зрителя. Так бывает всегда: на каком-то этапе выработанные организмом гормоны стресса расщепляются, и тогда возбуждение или страх уступают место оцепенению, ступору. Именно это и случилось сейчас с ним. Мысли разбежались. В памяти снова зазвучали голоса из недавнего прошлого; перед глазами встали лица тех, кого он видел в последние месяцы.

   Последним из наблюдавших его психиатров был высокий сухощавый мужчина лет пятидесяти с небольшим, в очках с черной оправой. Волосы на висках поседели, а длинная, по-мальчишески падающая на лоб русая прядь только подчеркивала, как далек он в действительности от беззаботной юности. Впрочем, глядя на него, Эмблер видел не только это.
   Он видел человека, который, защитившись аккуратно пронумерованными папками и фломастерами (шариковые ручки, так же как и карандаши, считались потенциально опасным оружием), на самом деле ненавидит и презирает свою работу и место, где работает, потому что здесь, в закрытом правительственном учреждении, на первом плане не лечение, не исцеление пациента, а секретность. Почему он оказался в клинике Пэрриш-Айленда? Каким ветром занесло его на остров? Эмблер мог только строить гипотезы, вычерчивать возможные траектории карьеры: стипендия СПОР[1], учеба в колледже и на медицинском факультете, должность психиатра в военном госпитале. Но планы-то были другие, а? Восприимчивый к сотням самых разных выражений незаслуженно обойденной осмотрительности, оскорбленной гордости, неоцененного благоразумия, Эмблер видел человека, мечтавшего о другой жизни, может быть, о той, которую показывают в старых романах и фильмах: заставленный книгами офис в районе Верхнего Манхэттена, обитая мягкой кожей кушетка, уютное кресло, трубка, достойная клиентура – писатели, артисты, музыканты, – интересные случаи. И вместо всего этого – однообразная поденщина, ненавистная клиника, безымянные пациенты и сотрудники, которым нельзя доверять. Разочарованный в работе, он наверняка искал чего-то еще, что раскрасило бы унылое существование, вдохнуло свежую жизнь, помогло чувствовать себя особенным, не таким, как все, личностью, а не винтиком бездушной правительственной машины. Может быть, он путешествует по свету, проводя отпуск в экзотических экотурах по пустыням и дождевым лесам. Может быть, у него есть чудесный винный погребок. Может быть, он страстный баскетбольный болельщик или поклонник гольфа. Так или иначе, у него должно быть что-то. Когда душа выгорает, всегда остается что-то. Эмблер допускал, что может ошибаться в деталях, но не сомневался в верности базовой структуры чувства. Он знал людей.
   Он видел их.
   Психиатр невзлюбил его с первого взгляда, как будто на подсознательном уровне ощутил нечто тревожное или даже враждебное. Опыт должен был позволить ему понять и постичь пациента, вместе с чем приходило обычно чувство превосходства: превосходства учителя над учеником, врача над больным. Но в случае с Эмблером никакого преимущества психиатр не чувствовал.
   – Позвольте напомнить, что цель этих сеансов исключительно оценочная. Моя работа заключается в том, чтобы наблюдать за процессом, отслеживать возможные проявления побочных эффектов принимаемых вами медикаментов. Так что давайте начнем с этого. Вы заметили что-то новое в своем состоянии?
   – Мне было бы легче говорить о побочных эффектах, – медленно произнес Эмблер, – если бы я знал, в чем должен состоять главный эффект.
   – Назначение принимаемых вами лекарств заключается в том, чтобы контролировать ваши психиатрические симптомы. Параноидное мышление, диссоциативное расстройство, эго-дистонические синдромы…
   – Слова… Ничего не значащие слова… Бессмысленные звуки.
   Психиатр отпечатал что-то на ноутбуке. Бледно-серые глаза его за стеклами очков оставались холодными.
   – Вашей проблемой диссоциативного расстройства личности занимались несколько групп специалистов. Мы изучали вот это. – Доктор нажал кнопку на приборе дистанционного управления, и из скрытых динамиков зазвучал записанный на аудиопленку голос. Голос принадлежал Эмблеру, в этом не было никаких сомнений. И что же он говорил? «Я знаю, за этим стоите вы. Вы все. Они все. След человеческого змея на всем». Голос звенел от напряжения. «Трехсторонняя комиссия… Опус Деи… Рокфеллеры…»
   Так мог бы говорить какой-нибудь помешанный на теории заговора. Слушать собственный голос, записанный на одном из предыдущих сеансов, было невыносимо, почти физически больно.
   – Остановите, – негромко попросил он, не имея возможности перекрыть фонтан эмоций. – Пожалуйста, остановите.
   Психиатр нажал на кнопку.
   – Вы все еще верите в эти… теории?
   – Это параноидные фантазии, – с трудом, но достаточно отчетливо проговорил Эмблер. – Ответ на ваш вопрос – нет. Я просто… ничего не помню. Не помню, когда говорил такое. Это не я. То есть это не тот, кто я есть.
   – Тогда вы кто-то другой. Вас двое. Или даже больше?
   Эмблер беспомощно пожал плечами.
   – В детстве я хотел стать пожарным. Сейчас я уже не хочу им становиться. Тот мальчик не есть я сегодняшний.
   – Во время прошлого сеанса вы сказали, что в детстве хотели стать бейсболистом. Или я говорил с кем-то другим? – Психиатр снял очки. – Я задаю вопрос, который вам следует задать себе самому: кто вы?
   – Проблема этого вопроса, – после долгой паузы сказал Эмблер, – в том, что вы считаете его многовариантным и хотите, чтобы я выбрал ответ из предлагаемого списка вариантов.
   – Полагаете, проблема в этом? – Психиатр оторвался от экрана ноутбука, посмотрел на пациента и покачал головой. – Я бы сказал, проблема в другом: вы рассматриваете более одного варианта.

   Он едва не проехал свою остановку, Кливленд-Парк, но все же успел выйти вовремя. Надел бейсболку и оглянулся – сначала отслеживая любые отступления от нормальности, а уже затем воспринимая саму нормальность.
   Вернулся.
   Хотелось прыгать и махать руками. Хотелось отыскать тех, кто лишил его свободы, и воздать по справедливости. Расплатиться за все. Думали, я никогда уже не выйду? Думали, я останусь там навсегда?
   Жаль только, погода для такого знаменательного события выдалась не самая подходящая. По серому небу ползли угрюмые тучи, моросил противный мелкий дождь, и тротуар был черный и скользкий. Обычный день. Обычное место. Все, как всегда, ничего особенного, но после затянувшегося периода изоляции Эмблера ошеломила казавшаяся безумной суета.
   Он прошел мимо бетонных столбов уличных фонарей, опоясанных металлическими лентами, которыми крепились фотокопии афиш и постеров. Поэтические чтения в кафе. Концерты еще недавно выступавших в подвалах и гаражах рок-групп. Новый вегетарианский ресторан. Комеди-клаб под несчастливым названием «Майлс оф смайлс». Шумное, нестройное, громкоголосое, требующее к себе внимания человечество выплеснуло свою творческую энергию на промокшие листки бумаги. Вот она, жизнь снаружи. Нет, поправил он себя, просто жизнь.
   Эмблер оглянулся. Улица выглядела как обычно. Так, как и должна выглядеть улица в непогожий день. Опасность была, да. Но если ему удастся добраться до своей квартиры… Сейчас самое важное – возвратиться в привычное окружение, занять прежнее место в обыденной жизни, восстановить свое существование.
   Посмеют ли они прийти за ним сюда? Сюда, в то едва ли не единственное место на земле, где люди действительно по-настоящему знали его. Несомненно, самое безопасное из всех. Но даже если они явятся, ему нечего бояться. Скорее наоборот, он даже жаждал такой встречи. Жаждал открытого столкновения, конфронтации. Нет, он не боялся тех, кто упрятал его в клинику – пусть теперь боятся они. Какие-то мерзавцы злоупотребили системой, попытавшись похоронить его заживо, спрятать среди заблудших душ, шпионов, загнанных депрессией в апатию или в безумие манией. Теперь, когда он выбрался на свободу, его врагам не оставалось ничего, как только удариться в бега или приготовиться к обороне. Они просто не могли бросить ему открытый вызов, напасть на него там, где любое столкновение неминуемо привлекло бы внимание местной полиции. Чем больше людей увидят, узнают, вспомнят его, тем больше опасность для врагов.
   На углу Коннектикут-авеню и Ордуэй-стрит стоял газетный киоск, мимо которого Эмблер проходил каждое утро, когда был в городе. За прилавком стоял седой щербатый мужчина в красной вязаной шапочке.
   – Регги, – окликнул его Эмблер. – Привет, старина. Как дела? Не запарился на работе?
   – Привет, – равнодушно отозвался киоскер, не признавая в нем знакомого.
   Эмблер подошел ближе.
   – Давненько не виделись, а?
   Регги взглянул на него, но в глазах его не блеснуло и искры узнавания.
   На прилавке лежали утренние газеты. Взгляд остановился на стопке «Вашингтон пост». Эмблер увидел дату и почувствовал, как сжалось сердце. Третья неделя января – неудивительно, что так холодно.
   Эмблер моргнул. Почти два года. Они отняли у него почти года. Два года забвения, отчаяния, потери самого себя.
   Но сейчас не время для сожалений по поводу утраченного.
   – Перестань, Регги! Неужели не узнаешь?
   Сморщенная, только что выражавшая растерянность физиономия киоскера напряглась, глаза сузились.
   – Проходи, брат. У меня ничего для тебя нет. Ни мелочи, ни бесплатного кофе.
   – Хватит, Регги! Ты же меня знаешь.
   – Уходи, приятель. Мне не нужны неприятности.
   Не говоря ни слова, Эмблер повернулся и зашагал дальше по тротуару к большому многоквартирному дому в неоготическом стиле, в котором жил последние десять лет. Построенное в двадцатые годы минувшего столетия из красного кирпича и украшенное светло-серыми колоннами и бетонными пилястрами, оно стояло чуть в глубине улицы. Жалюзи в окнах напоминали полуопущенные веки.
   Баскертон-Тауэрс. Что-то вроде дома для человека, у которого никогда не было настоящего жилья. Человек, посвятивший себя карьере оперативника высшего уровня доступа, обречен жить под чужими именами. В Отделе консульских операций нет подразделения более секретного, чем ППС, Подразделение политической стабилизации, и члены его знают друг друга только по кодовым именам. Жизнь агента не располагает к тесным социальным узам: работа отнимает практически все время, связь, находясь за границей, поддерживать трудно, а то и просто невозможно, и никто не может сказать, закончится ли неделя выходными или очередной командировкой. Были у Эмблера настоящие друзья? Наверное, нет. А потому случайные, уличные знакомства, заведенные в те редкие периоды, когда он жил здесь, приобретали особое значение. Да и квартира в Баскертон-Тауэрс, как ни мало времени Эмблер проводил в ней, ассоциировалась с обычным человеческим существованием, с той нормальностью, к которой ему хотелось вернуться. Не святая святых, не «мой дом – моя крепость», не домик у озера, но все же доказательство его реальности, подлинности, аутентичности. Место, где можно бросить якорь.
   К дому, почти к самому вестибюлю, вела подъездная дорожка. Оглядевшись по сторонам и не заметив никого, кто проявлял бы к нему повышенный интерес, Эмблер подошел к двери. Должен же кто-то узнать его – портье, менеджер, управляющий – и позволить подняться к себе.
   Он посмотрел на табличку у входа – черные пластмассовые буквы на белом фоне, список жильцов в алфавитном порядке.
   Странно, но никакого Эмблера в списке не значилось. Сразу после Элстона шел Энуэйр.
   Неужели его квартиру уже сдали другому? Неприятность, конечно, но, пожалуй, не сюрприз.
   – Я могу вам чем-то помочь, сэр? – Из теплого вестибюля появился один из швейцаров.
   Грэг Денович. На решительно выдвинутом подбородке, как обычно, лежала тень не поддающейся бритве щетины.
   – Грэг, – обрадовался Эмблер. Денович приехал в Америку из бывшей Югославии, и Грэг было, наверное, сокращением от Грегора. – Давно не виделись, верно?
   Любопытное повторение ситуации с Регги – на лице швейцара появилось то выражение смущения и легкой растерянности, которое бывает у человека, когда к нему вот так, запросто и по-приятельски, обращается совершенный незнакомец.
   Эмблер стянул с головы бейсболку и улыбнулся.
   – Не спеши, Грэг. Присмотрись получше. Квартира 3С, вспомнил?
   – Я вас знаю? – спросил после паузы Денович, облекая в вежливую вопросительную форму утверждение. Отрицательное утверждение.
   – Похоже, что нет, – тихо ответил Эмблер. И уже в следующий момент досада и недоумение сменились паникой.
   За спиной у него заскрипели шины резко затормозившего на мокром асфальте автомобиля. Эмблер повернулся и увидел остановившуюся на противоположной стороне улицы машину. Дверцы открылись и захлопнулись. Из машины вышли трое мужчин в форме охранников. Один из них держал в руках карабин, двое других на ходу вытаскивали пистолеты. И все трое спешили к Баскертон-Тауэрс.
   Фургон. Эмблер сразу все понял. Группа из так называемой «службы доставки», к услугам которой прибегали самые разные правительственные ведомства для выполнения щекотливых операций внутри страны. Когда речь шла о задержании агента-предателя или действующего на территории США иностранного оперативника, арест поручали произвести «службе доставки». Главным условием было то, что официальная система правосудия оставалась при этом в стороне. В этот холодный, промозглый январский день «посылкой», за которой примчались трое парней, был он, Харрисон Эмблер. Никто и не собирался вызывать местную полицию, никто не собирался ничего объяснять, никакой открытой конфронтации не планировалось – изъятие «объекта» должно было пройти быстро и незаметно.
   Только теперь Эмблер понял, что совершил непростительную ошибку, когда явился сюда. Он позволил себе выдать желаемое за действительное. Больше таких просчетов быть не должно.
   Думай.
   А еще лучше – прочувствуй ситуацию.
   Эмблер отдал оперативной работе два десятка лет и знал множество способов скрыться от преследователей. Однако при выборе средства в каждой конкретной ситуации он никогда не пользовался теми приемами, которые порой навязывают начинающим: «деревом альтернатив», логической решеткой и другими. Эмблер предпочитал не столько просчитывать ситуацию, сколько прочувствовать ее. Без импровизации агент неизбежно попадает в колею рутины, и тогда каждый его шаг становится для противника легко предсказуемым.
   Он пробежал взглядом Коннектикут-авеню. Пути отхода были стандартно заблокированы с трех сторон: две группы перекрывали улицу справа и слева и одна заняла позицию перед Баскертон-Тауэрс еще до прибытия фургона. С двух сторон к зданию уже шли вооруженные люди в форме и в штатском. И что теперь? Можно попытаться прорваться в дом и найти запасной выход. Но такой шаг логичен, то есть предсказуем, а значит, необходимые меры уже приняты. Можно смешаться с толпой пешеходов и попробовать уйти в дальний конец улицы в расчете на неповоротливость агентов. Но и в этом случае шансы на успех слишком малы.
   Хватит думать, приказал себе Эмблер. Единственный выход вырваться из ловушки – перехитрить противника.
   Он внимательно посмотрел на шедшего впереди мужчину с карабином, лицо которого едва проступало из-за пелены дождя. И решение пришло: из всех возможных вариантов нужно выбрать самый опасный.
   Эмблер сорвался с места и побежал к нему, к человеку с карабином.
   – Почему так долго? Пошевеливайтесь, черт бы вас побрал! Он уже уходит! – Эмблер повернулся и ткнул пальцем в сторону вестибюля Баскертон-Тауэрс.
   – Мы и так спешили, – огрызнулся мужчина с карабином. Двое других, как успел заметить Эмблер, были вооружены двенадцатизарядными пистолетами сорок пятого калибра. Не слишком ли, чтобы поймать одного беглеца? Впрочем, они ведь могли иметь и другой приказ. Не взять живым, а уничтожить.
   Сутулясь и устало волоча ноги, Эмблер перешел через улицу к стоящему у тротуара фургону. В его распоряжении несколько секунд, пока вошедшие в вестибюль агенты не поймут, что их одурачили.
   Он подошел к машине и помахал раскрытым бумажником, который принадлежал коротышке с Пэрриш-Айленда, словно демонстрируя удостоверение. Водитель вряд ли мог что-то рассмотреть, и успех в этом случае зависел от того, насколько убедительным получится жест. Стекло опустилось, и Эмблер увидел того, кто сидел за рулем: жесткий, настороженный взгляд, короткая мускулистая шея тяжелоатлета.
   – Вы получили новые инструкции? – начальственным тоном спросил Эмблер и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Живым не брать. И почему так долго? Успели бы на минуту раньше, и все бы уже закончилось.
   Секунду или две водитель молчал, потом глаза его сузились.
   – Что вы мне показали? Я не рассмотрел. И вас не знаю.
   В следующее мгновение Эмблер почувствовал, что его запястье словно попало в тиски.
   – Я сказал, что не рассмотрел твое удостоверение, – злобно прохрипел водитель. – Покажи-ка мне его еще раз.
   Эмблер сунул руку под куртку, где лежал отобранный у охранника на лодке пистолет, но верзила за рулем отличался не только силой и молниеносной реакцией, но и был отменно подготовлен. Не разжимая пальцы, он ударил по «П7» тыльной стороной кисти, и оружие полетело на землю. В ответ Эмблер вывернул запястье, рванул руку к себе и, используя предплечье в качестве рычага, нажал сверху.
   Водитель вскрикнул от боли, однако хватку не ослабил. Эмблер заметил, что его правая рука исчезла под приборной панелью, где, очевидно, лежало какое-то оружие.
   На мгновение он расслабился и, позволив наполовину втянуть себя в кабину, свободной левой рукой нанес точно рассчитанный, короткий удар в горло.
   Человек за рулем отпустил его и подался вперед, вцепившись обеими руками в воротник. Глаза полезли из орбит, изо рта вырвался хрип – поврежденный хрящ не давал дышать. Эмблер распахнул дверцу и стащил верзилу с сиденья. Тот сделал несколько неуверенных шагов в сторону от фургона и свалился на землю.
   Запрыгнув в кабину, Эмблер повернул ключ и тут же выжал газ. Отъезжая, он слышал крики агентов второй группы. Стрелять они, однако, не стали.
   Кому сейчас не позавидуешь, подумал Эмблер, так это старшему группы: бедняге придется не только объяснить, как «объект» улизнул из-под носа, но еще и воспользовался для этого машиной группы. При всем том собственные действия Эмблера вовсе не строились на расчете или предвидении. Анализируя их сейчас, он понял, что все решило выражение лица агента с карабином – настороженное, напряженное и… нерешительное. Охотник еще не был уверен, что обнаружил дичь. Группу отправили на задание так быстро, что даже не успели снабдить фотографией. Предполагалось, вероятно, что Эмблер поступит как типичный беглец: побежит и обнаружит себя сам. Он же вместо того, чтобы драпать подобно зайцу, присоединился к гончим и тем спутал преследователям все карты.
   Как ни хорош был фургон, Эмблер понимал, что через несколько минут автомобиль станет маяком, притягивающим к себе его врагов. Промчавшись несколько миль по Коннектикут-авеню, он свернул в переулок, где и оставил машину с работающим двигателем и ключом в замке. Если повезет, если приманка сработает, то ее кто-нибудь угонит.
   Самыми безопасными для Эмблера были наиболее многолюдные места, такие, где жилые кварталы соседствуют с деловыми и торговыми, где есть посольства и художественные музеи, церкви, магазины и жилые дома. Где сильное пешеходное движение. Что-то вроде Дюпон-серкл. Расположенный на пересечении трех главных улиц города, этот район столицы всегда отличался повышенной человеческой активностью. Эмблер сел в такси, доехал до перекрестка Нью-Гэмпшир-авеню и Двадцатой улицы, вышел и быстро затерялся в заполнившей тротуары толпе. Он уже знал, куда направляется, но не спешил, стараясь не выделяться на общем фоне беззаботности.
   Растворившись в гуще пешеходов, Эмблер не забывал об опасности. Взгляд его скользил по окружающим, выискивая малейшие, не заметные для других признаки слежки. В какой-то момент к нему вернулось прежнее чувство, всегда особенно обострявшееся в состоянии повышенной тревоги: стоило остановить взгляд на прохожем, как перед ним будто открывалась страница чужого дневника.
   Женщина лет шестидесяти с выкрашенными в персиковый цвет волосами, в темно-синей гофрированной юбке, выглядывающей из-под распахнутого клетчатого пальто; в ушах большие золотые сережки; помеченная возрастом рука крепко сжимает пластиковый пакет. Прежде чем выйти из дому, она пару часов провела у зеркала. Каждый такой выход для нее событие. Каждый такой выход – поход по магазинам. На лице – недовольная гримаска одиночества; капли на щеках в равной степени могут быть и следами дождя, и слезами. Детей у нее нет, и это, возможно, одна из причин печали и сожаления о впустую растраченной жизни. Когда-то у нее был муж, и с ним она связывала надежды на счастье и благополучие, но потом – лет десять или даже больше назад – он устал от нее и нашел кого-то помоложе и посвежее, кого-то, на кого возложил свои собственные надежды на счастье и благополучие. И ей осталось только ходить по магазинам, не позволяя себе ничего лишнего, приглашать знакомых на чай и играть в бридж, хотя и не так часто, как хотелось бы. Эмблер чувствовал ее разочарование в людях. Возможно, подсознательно она догадывалась, что их отпугивает ее печаль, ее неудовлетворенность; для нее они слишком заняты собственными делами, одиночество усугубляет печаль, и ее общество становится все менее приятным для них. Вот почему она ходит по магазинам, одеваясь не по годам, откликаясь на объявления о «скидках» и «распродажах».
   Соответствовала ли нарисованная им картина действительности? Неважно. Эмблер знал, что может ошибаться в деталях, но не в сути.
   На глаза Эмблеру попался сутулый чернокожий парень в едва держащихся на бедрах джинсах и натянутой поверх банданы кепочке с козырьком; в левом ухе бриллиантовая сережка, под нижней губой узкая бородка. От парня несло одеколоном «Арамис». Взгляд его остановился на другом молодце – прилепившемся к стене магазина кичливом атлете с рельефными бедрами и длинными светлыми волосами, – задержался с очевидным интересом и неохотно ушел в сторону. Полногрудая девушка на высоких тонких каблучках, с кожей цвета какао и слегка вывернутыми, полными и блестящими губками – наверное, ей стоило немалых трудов выпрямить вьющиеся от природы волосы, – едва поспевала за чернокожим молодым человеком, которого – вероятно, с его молчаливого согласия – считала своим бойфрендом. Рано или поздно она задастся вопросом, почему ее парень, такой самодовольный, дерзкий и петушистый на улице, робеет и смущается, когда они остаются наедине. Почему их свидания заканчиваются так рано, и куда он уходит потом? Но вопросы, Эмблер это видел, появятся позже, а пока ей и в голову не приходило, что по-настоящему самим собой он может быть только с себе подобными.
   Интернет-кафе осталось на прежнем месте, там, куда Эмблер и шел, на углу Семнадцатой и Черч, в трех кварталах от Дюпон-серкл. Он выбрал удобное место у окна, из которого открывался хороший вид на прилегающую улицу – больше им не удастся застать его врасплох, – сел за компьютер и отыскал «Уочлист», базу данных министерства юстиции, которой пользовались многочисленные федеральные правоохранительные ведомства. Скоро выяснилось, что сохранившиеся в памяти пароли все еще действовали. Он ввел в поисковую систему свое полное имя, Харрисон Эмблер, и откинулся на спинку стула. Ждать пришлось недолго – через несколько секунд на дисплее появилась надпись:
   Поиск завершен. Искомый элемент не обнаружен.
   Странно. Любой федеральный служащий, даже тот, кто уже не значится в платежных ведомостях, должен оставить в системе след. Разумеется, в такой базе данных отсутствовали какие-либо сведения о сотрудниках Отдела консульских операций, как, впрочем, и о самом отделе, и официально Эмблер числился штатным работником Госдепартамента, что вовсе не было секретом.
   Пожав плечами, он перешел на сайт Государственного департамента и, преодолев слабенькую защиту, добрался до базы данных сотрудников. Здесь никаких проблем возникнуть было не должно. На протяжении многих лет Хэл Эмблер терпеливо объяснял – когда его об этом спрашивали, – что является служащим Госдепа и работает в Бюро по вопросам образования и культуры. При необходимости он мог долго и скучно рассказывать о «культурной дипломатии», «сближении через образование» и многом другом, повергая самых любопытных в состояние, близкое к летаргическому.
   Иногда Эмблер пытался представить, какой была бы реакция собеседника или собеседницы, если бы на какой-нибудь дружеской вечеринке или полуофициальном приеме он дал на такой вопрос откровенный ответ. Чем я занимаюсь? Работаю в одном сверхсекретном подразделении одной секретной службы под названием Отдел консульских операций. Не слышали? Программа высшей степени допуска. В правительстве о нас знают человек двадцать пять, не больше. Подразделение политической стабилизации. Что мы делаем? Ну, в общем-то, дел хватает. Чаще всего занимаемся тем, что кого-нибудь убиваем. Кого-нибудь, кто, как считается, хуже тех, кого мы от них спасаем. Разумеется, наверняка никогда ничего не знаешь, так что случаются и ошибки. Могу я предложить вам бокал вина?
   Он снова ввел свое имя в строчку «искать» и щелкнул клавишей. Еще несколько секунд томительного ожидания.
   Поиск завершен. Служащий Харрисон Эмблер не найден. Пожалуйста, проверьте правильность написания и повторите попытку.
   Он посмотрел в окно – ничего подозрительного. Тем не менее из пор уже сочился холодный пот.
   Что еще?
   Он проверил службу государственного пенсионного обеспечения.
   Харрисон Эмблер не найден.
   Чушь! Такого не могло быть! Он методично продолжил поиски, перебирая одну за другой базы данных, где хранилось его имя, но каждый раз получал один и тот же сводящий с ума ответ, представленный в разных вариациях, но всегда отрицательный.
   Харрисон Эмблер не найден.
   Совпадений не обнаружено. Совпадений не обнаружено.
   Не упоминается.
   Сведений нет.
   За полчаса Эмблер вскрыл девятнадцать федеральных и местных баз данных. Ничего. Можно было подумать, что Харрисон Эмблер никогда и не существовал.
   Безумие!
   К нему вдруг вернулись, зазвучав в голове тревожными гудками далекой сирены, голоса психиатров клиники Пэрриш-Айленда, выносивших свой невероятный, дикий диагноз. Чушь, конечно, абсолютная чушь. Иначе не могло и быть. Он прекрасно знал, как его зовут и кто он такой. Он прекрасно все помнил, вплоть до помещения в клинику. Помнил мельчайшие детали; живо, ясно, без провалов и темных мест помнил всю свою прежнюю жизнь. Жизнь, что и говорить, не совсем обычную, отданную служению не совсем обычной профессии, но никакой другой у него не было. Просто где-то возникла путаница, где-то не так переплелись провода, где-то произошла досадная техническая ошибка – не иначе.
   Пальцы пробежали по клавишам, набирая очередную последовательность знаков, но и эта попытка, как все предыдущие, привела его в тупик. И тогда Эмблер спросил себя, а не стала ли уверенность роскошью. Роскошью, которую он не мог себе позволить.
   В неспешно текущем за окном потоке машин появился вдруг явно спешащий белый фургон. За ним другой. Третий резко остановился прямо напротив кафе.
   Быстро же они его нашли! Но как? Если салон зарегистрировал сетевой адрес своей частной сети, а на базе данных Госдепартамента был установлен цифровой триггер, то его запрос активировал контрзапрос, и они мгновенно получили физический адрес.
   Эмблер вскочил, пробился к двери с табличкой «Только для персонала», толкнул ее и побежал по лестнице – если повезет, он выберется на крышу, потом перепрыгнет на соседнюю… Но надо пошевеливаться, пока охотники не развернулись и не перекрыли все пути отхода.
   Он бежал, хватая воздух открытым ртом, а в голове уже билась новая, только что оформившаяся мысль.
   Если Хэла Эмблера не существует, то за кем же они гоняются?

Глава 3

   Он всегда был его убежищем, этот простой деревянный домик, а потому, не претендуя на большее, мало чем отличался от окружавшей первозданной природы. Балочные перекрытия потолка и пола, карнизы, крыша, даже камин с обмазанной глиной трубой – все было сделано его собственными руками. На строительство ушло не так уж много времени: один месяц, один теплый, отмеченный небывалым нашествием мошкары июнь. Эмблер не пользовался почти никакими инструментами, кроме бензопилы да топора. Дом предназначался для одного человека, и он всегда приезжал туда только один. Никто из знакомых не знал о существовании этого лесного жилища. В нарушение инструкций Эмблер не только не сообщил начальству о приобретении земельного участка у озера, но и купил его через одну оффшорную посредническую фирму. Дом был его и только его. Иногда, прилетая в международный аэропорт Даллеса и будучи не в силах смотреть на опостылевший мир, он садился в машину и ехал прямиком туда, в лесную глушь, покрывая расстояние в сто восемьдесят миль за три часа. Добравшись до места, он спускал на воду лодку, выгребал на середину озера, в котором водились черные окуни, и забрасывал удочку, стараясь поскорее забыть те лабиринты обмана и хитрости, в которые уводила его им же самим выбранная профессия.
   Озеро Эсуэлл вряд ли удостоилось голубого пятна на какой-либо карте, но именно этот затерянный в лесах у подножия гор уголок мира наполнял сердце Эмблера покоем, восторгом и радостью. Когда-то здесь обрабатывали землю, но потом участок забросили, позволили зарасти кустарником и деревьями, и теперь поляну окружали ивы, березы и орешник. Весной все оживало, зеленело, земля покрывалась травой, в траве краснели ягоды. Сейчас, в январе, деревья стояли голые, безлистные и унылые, но во всем сохранялась некая мрачная элегантность: элегантность потенциала. Как и Эмблер, природа нуждалась в сезоне восстановления.
   Долгие часы напряжения вымотали его так, что сил уже не оставалось. Город Эмблер покинул в старом голубом мини-вэне, который угнал прямо с улицы в нескольких кварталах от интернет-кафе. Неуклюжий «Додж-Рэм» привлек его внимание только тем, что хозяин оставил своего четырехколесного друга практически без присмотра, понадеявшись на простенькую охранную систему. Мини-вэн Эмблер сменил на двенадцатилетнюю «Хонду», уведенную с круглосуточной стоянки возле железнодорожного вокзала Трентон. Ничем не примечательная модель успешно справилась со своей задачей, оправдав возлагавшиеся на нее надежды.
   Выехав из города на автостраду № 31, Эмблер попытался привести в порядок разбегающиеся мысли. Кто стоит за всем тем, что случилось с ним? Вопрос был не нов, он мучил его все месяцы заключения. Против него мобилизованы ресурсы секретных служб. И это означает… что? Что его оклеветали, подставили. Что кто-то убедил высшее начальство в его безумии, в том, что он опасен. Или кто-то – может быть, некая группа, – имеющий выход на самый верх, постарался сделать так, чтобы Эмблер исчез. Кто-то, рассматривающий его в качестве серьезной угрозы, но почему-то не считающий нужным убивать. Разболелась голова, в висках стучало, за глазными яблоками ядовитым цветком раскрывалась боль. Помочь могли бы коллеги по Подразделению политической стабилизации, но где их искать? Эти люди не приходили на работу к девяти, не сидели за столом в офисе, а постоянно перемещались, как фигуры на шахматной доске. К тому же его исключили из всех электронных форумов. Харрисон Эмблер не найден – нелепость, безумие, но и в безумии, как известно, есть свой порядок. Он чувствовал это, ощущал опасность так же, как пульсирующую боль, из-за которой каждое мысленное напряжение превращалось в предсмертную агонию. Они попытались спрятать его. Похоронить заживо. Они! Идиотское слово, пустое местоимение, скрывающее за собой все и не значащее ничего.
   Чтобы выжить, нужно было знать больше, но чтобы знать больше, нужно было выжить. Местечко Баррингтон-Фоллз, округ Хантердон, штат Нью-Джерси, расположено в стороне от автострады № 31. Проверяя, нет ли «хвоста», Эмблер дважды сворачивал с нее на безымянные проселки, но ничего подозрительного не обнаружил. Увидев дорожный знак с надписью «Баррингтон-Фоллз», он посмотрел на часы – 15.30. Утром – в закрытой психиатрической клинике на острове, в половине четвертого – почти дома. Неплохо.
   В четверти мили от нужного поворота Эмблер съехал с дороги и укрыл «Хонду» в кедровой рощице. От холода спасала украденная по пути коричневая шерстяная куртка. Шагая по устилающему землю ковру из осыпавшейся пружинящей хвои и прелых листьев, он чувствовал, как уходят напряжение и усталость. До озера оставалось уже немного, и Эмблер вдруг обнаружил, что узнает едва ли не каждое дерево. Он слышал, как бьет крыльями сова на огромном лысом кипарисе, красноватый, морщинистый и заскорузлый ствол которого, потеряв по какой-то причине кору, стал похож на шею зажившейся на свете старухи. Он даже рассмотрел трубу над хижиной старика Макгрудера, приютившейся в опасной близости от воды на другом берегу. Казалось, следующая буря непременно снесет его прямо в озеро.
   Миновав густую хвойную рощу, Эмблер вышел к той самой волшебной поляне, где семь лет назад решил построить дом. Заслоненная с трех сторон величественными старыми деревьями, она не только обеспечивала уединение, но и дышала покоем и безмятежностью: летом озеро казалось гигантским сапфиром в зеленой оправе.
   Вернулся. Наконец-то. Эмблер глубоко, прочищая легкие, вдохнул, раздвинул ветви двух елей, сделал два шага вперед и… оказался на уютной, совершенно пустой поляне, где должен был стоять его домик. Должен был. Но не стоял.
   Голова закружилась, к горлу подступила тошнота – накатила волна дезориентации, по земле как будто прошла дрожь. Невероятно. Дома не было. Не было даже никаких признаков того, что здесь когда-то вообще стоял какой-то дом. Растительность выглядела нетронутой. Он прекрасно все помнил, но видел перед собой только клочья мха, жмущиеся к земле кустики можжевельника и низенький, обглоданный оленями тис, простоявший здесь, судя по виду, лет двадцать или тридцать. Эмблер медленно обошел поляну по периметру, отыскивая глазами следы человеческого обитания. Ничего. Девственный участок, пребывающий в таком же состоянии, как и в тот день, когда стал его собственностью. Не в силах больше противостоять давящей силе непонимания, он опустился на холодный, сырой мох. Вдруг стало страшно. Вертящийся в голове вопрос требовал четкой формулировки: может ли он доверять собственным воспоминаниям? Воспоминаниям последних семи лет? Можно ли полагаться на память? Или все происходящее с ним сейчас – всего лишь иллюзия, и он, очнувшись, обнаружит себя в белой, запертой снаружи палате № 4В?
   Кто-то когда-то говорил Эмблеру, что человек во сне не чувствует запаха. Если так, то он не спал. Он ощущал запахи: озерной воды, прелых листьев, взрыхленной червями земли, смолистых шишек. Нет, он не спал.
   Эмблер поднялся. Ярость и отчаяние, смешавшись в комок, вырвались из горла низким протяжным ревом. Он вернулся домой, в свое убежище, святая святых и… не нашел ничего. Пленник тешит себя надеждой на побег; жертва пыток – он испытал это на себе – рассчитывает на передышку. Но на что надеяться, на что рассчитывать тому, кто утратил святыню, приют души?
   Все было знакомым и все было незнакомым. Вот что сводило с ума. Он прошелся по поляне взад-вперед, вслушиваясь в щебетанье и посвист оставшихся на зиму птиц, и вдруг услышал слабый, более резкий и не похожий на птичий свист и одновременно ощутил удар и почувствовал боль под шеей.
   Время замедлило ход. Эмблер поднял руку, нащупал торчащий из тела предмет и выдернул его. Это был длинный, похожий на шариковую ручку дротик. Дротик, ударившийся в верхнюю часть грудины, в дюйме от горла, и застрявший там. Дротик, воткнувшийся в него, как нож в дерево.
   Эмблер вспомнил: эта часть кости имеет свое название – рукоятка грудины. В руководстве по рукопашному бою говорилось, что она выполняет защитную функцию. Это означало, что ему очень повезло. Он нырнул в заросли тсуги и, почувствовав себя в относительной безопасности, уже внимательнее рассмотрел стрелу.
   Она оказалась не просто дротиком, а дротиком-шприцем с зазубринами на острие и состояла из двух частей, стальной и пластмассовой. Маленькие черные буквы на шприце определяли его содержимое как карфентанил, синтетический опиоид, в десять тысяч раз более мощный, чем морфин. Для полного обездвиживания шеститонного слона хватило бы всего лишь десяти миллиграммов; эффективная человеческая доза измерялась микрограммами. Кость грудины так близко подходит к коже, что зазубринам просто не за что было зацепиться. Но что случилось с содержимым шприца? В нем не осталось ни капли, но когда карфентанил вылился, до того, как он выдернул дротик, или после? Эмблер ощупал место ранения. В месте удара остался болезненный след. Пока он чувствовал себя в порядке. Сколько эта штука была в нем? Определенно, не более двух-трех секунд. Но ведь достаточно одной капли, чтобы… И, конечно, оружие такого класса рассчитывалось на молниеносное срабатывание.
   Тогда почему он еще не потерял сознание? Возможно, ответ придет сам собой и уже в самое ближайшее время. Эмблер поймал себя на том, что мысли как будто расходятся, внимание рассеивается, голова словно наполняется наркотическим туманом. Ощущение было знакомо – скорее всего, его травили чем-то похожим в клинике Пэрриш-Айленда. И не один раз. Не исключено, что организм даже успел привыкнуть к наркотику, и порог восприимчивости повысился.
   Сыграл роль и еще один защитный фактор. Полый наконечник, воткнувшись в кость, заблокировал путь жидкости, не позволив ей свободно проникнуть в кровь. И, конечно, полную дозу при заправке шприца рассчитали так, чтобы она не оказалась смертельной; в противном случае проблему решили бы без хлопот, с помощью обычной пули. Дротик означал, что его собирались похитить, а не убить.
   Расчет врагов не оправдался: он не потерял сознание, а лишь ослабел, частично утратил ясность мышления и потерял остроту реакции. И это тогда, когда ситуация требовала полной сосредоточенности. Вдруг захотелось прилечь на подстилку из сосновых иголок. Закрыть глаза. Расслабиться. Вздремнуть. Всего лишь на несколько минут. Отдохнуть и встать бодрым и полным сил. Разве он не может позволить себе небольшой отдых?
   Нет! Уступать нельзя. Нельзя поддаваться этим мыслям. Нужно почувствовать страх. Нужно разбудить в себе страх. Эмблер вспомнил, что период полураспада карфентанила равен полутора часам. При получении сверхдозы рекомендуется ввести в кровь препарат, ослабляющий действие опиата, налоксон. При отсутствии такого сделать укол эпинефрина. Того самого эпинефрина, который больше известен как адреналин. Выжить сейчас можно, не поборов страх, а наоборот – прибегнув к нему за помощью.
   Ну же, почувствуй страх, приказал себе Эмблер, высовывая голову из укрытия. Тебе страшно. Неизвестно, удалось бы ему испугать самого себя или нет, но тут он услышал тот же короткий, тихий свист, звук разрезанного крылышками стабилизаторов воздуха. Второй дротик разминулся с его головой на несколько дюймов. Эмблер вздрогнул, и тут же ощутил действие впрыснутого в кровь адреналина: во рту пересохло, сердце застучало, а внутренности как будто затянулись в узел. Кто-то ведет на него охоту. Значит, кто-то знает, кто он такой на самом деле. В нем вдруг проснулись выработанные долгими часами тренировок инстинкты.
   Оба дротика прилетели с юго-запада – тот, кто стрелял, находился чуть выше по берегу. Но на каком расстоянии? Стандартная процедура требует по возможности избегать сближения, следовательно, его противник должен расположиться на безопасной дистанции. С другой стороны, дистанция эта не может быть большой, поскольку радиус полета дротика-шприца довольно невелик. Мысленно Эмблер совершил прогулку на юго-запад, воспроизводя по памяти особенности рельефа. Большая хвойная роща… гряда камней, по которым можно подниматься, как по ступенькам… узкое ущелье, в сырой тени которого летом обильно произрастает венерин башмачок и скунсовая капуста. И дальше, у старого засохшего вяза, охотничье гнездо.
   Ну конечно. Его установили много лет назад для охоты на оленей да так и оставили. Небольшая, около трех квадратных футов, деревянная платформа, крепящаяся к стволу с помощью пары болтов. Гнездо, насколько он помнил, находилось на высоте примерно двенадцати футов от земли. Профессионал просто не мог не воспользоваться его преимуществами. Интересно, долго ли стрелок наблюдал за ним, прежде чем потянуть за спусковой крючок? И, черт возьми, кто его сюда послал?
   Предавшись размышлениям, Эмблер успокоился, реактивировав попавшие в кровь микрограммы карфентанила. Здесь можно отдохнуть. Прилечь… вздремнуть… Опиат как будто нашептывал ему на ухо, ненавязчиво предлагая легкий выход. Нет! Он должен заставить себя действовать. Здесь и сейчас. Пока он на свободе, у него есть шанс. О большем Эмблер не мог и просить. Только дать ему шанс.
   Шанс заставить охотника познать вкус страха. Шанс самому стать охотником.
   Нужно выбраться из укрытия и осторожно, незаметно для противника выйти ему в тыл. Нужно вспомнить то, чему его когда-то учили и чем он так редко пользовался. Слегка приподнявшись, Эмблер медленно вытянул ногу и ощупал землю, чтобы не наступить на сухой прутик, который мог треснуть под его весом.
   Медленно и постепенно, приказал он себе. Хороший совет, да вот только «медленно и постепенно» было не в его правилах. Если бы не попавший в кровь карфентанил, он наверняка не удержался бы, вскочил и бросился напролом.
   Обходной путь занял две-три показавшиеся вечностью минуты, но в конце концов рассчитанная эллиптическая траектория вывела его к старому вязу. Остановившись примерно в тридцати футах от дерева, Эмблер отыскал между ветками просвет и присмотрелся.
   Вяз стоял точно на том месте, где он и предполагал его увидеть, а вот охотничьего гнезда не было. Ни гнезда, ни каких-либо признаков его существования. Несмотря на холод, Эмблеру стало вдруг жарко. Что же такое? Если нет гнезда, то…
   Порыв ветра донес негромкий, но отчетливый звук, звук дерева, трущегося о дерево. Эмблер повернул голову и наконец увидел. Гнездо было. Но не то, старое, а другое, появившееся, вероятно, недавно, большее по размерам и устроенное выше. Оно было закреплено на стволе могучего платана. Эмблер двинулся к нему. Под деревом разросся куст шиповника, сбросившего на зиму листья, но сохранившего острые, как бритва, колючки.
   Вглядевшись между веток – обзор закрывали свисающие с них маленькие щетинистые стручки, похожие на фоне ясного неба на подвешенных морских ежей, – он рассмотрел-таки фигуру человека. Это был крупный мужчина в камуфляже, стоявший, к счастью, спиной к Эмблеру. Похоже, маневр удался, и стрелок полагал, что «объект» все еще прячется где-то там, на пологом, спускающемся к озеру склоне. В руках он держал бинокль «Штайнер» с автофокусом – опять-таки военная модель с покрытыми специальным антиотражательным составом стеклами и зеленым, водонепроницаемым корпусом.
   На плече у стрелка висела винтовка, из которой, по-видимому, он и стрелял дротиками-шприцами. Был у него и пистолет; судя по очертаниям, «беретта М92» армейского образца, используемая обычно спецназовцами.
   Один ли он здесь?
   Вроде бы да: Эмблер не заметил ни уоки-токи, ни рации, ни наушника. Это обстоятельство позволяло сделать вывод, что стрелок работал в одиночку, а не в составе группы. Но Эмблер все же не был уверен до конца – уже темнело, и он мог просто чего-то не увидеть.
   Эмблер еще раз огляделся. Рассмотреть противника лучше мешал толстый сук платана. Сук… Если подойти ближе и подпрыгнуть, то можно ухватиться за него и подтянуться. Сук отходил от ствола почти горизонтально, имел длину около двадцати пяти футов и вполне мог выдержать вес человека.
   Он дождался еще одного порыва ветра – к нему, от стрелка – и, собрав силы, подпрыгнул. Пальцы мягко и цепко обхватили сук. Еще одна доза адреналина оказалась весьма кстати: она помогла ему подтянуться и забраться наверх.
   Дерево напряглось и чуть слышно застонало. Эмблер застыл на месте, прижавшись к стволу, но стрелок – теперь он был полностью на виду – не обернулся. Может быть, ничего не услышал, а может, не обратил внимания: порыв ветра, скрип дерева – вполне логическая последовательность.
   Эмблер двинулся дальше и, сделав несколько осторожных, мелких шажков, добрался до нейлонового шнура, которым платформа крепилась к дереву. Расчет состоял в том, чтобы освободить шнур и сбросить платформу на землю. Надежда, однако, не оправдалась. Замок крепления находился на другой стороне ствола, а пройти дальше Эмблер не мог, не выдав себя. Он стиснул зубы, стараясь сосредоточиться. Не бывает так, чтобы все шло по плану. Импровизируй.
   Эмблер переступил на другой сук, закрыл на мгновение глаза, сделал глубокий вдох и, оттолкнувшись, прыгнул на стрелка. В последний раз что-то подобное он проделывал в школе, когда играл в футбол.
   Попытка не удалась. Услышав шум за спиной, стрелок обернулся, и удар пришелся не в туловище, а в колени. Вместо того чтобы свалиться с платформы, противник упал вперед, успев схватить нападавшего обеими руками. Все, что смог сделать Эмблер, это завладеть «береттой».
   Но воспользоваться пистолетом не удалось – стрелок выбил оружие одним коротким ударом, и пистолет полетел вниз. В сложившейся ситуации у Эмблера не было ни малейшего шанса. Лишенный свободы маневра, он проигрывал по всем показателям. Его противник, здоровяк шести футов ростом, с короткой стрижкой и толстой, бычьей шеей, отличался еще и удивительной подвижностью. Подобно опытному боксеру, он обрушил на Эмблера серию мощных ударов, причем после каждого рука молниеносно возвращалась в оборонительную позицию. Эмблер закрыл голову, понимая, что долго продержаться не сможет.
   Он отступил, прижался спиной к стволу и опустил руки. Зачем?
   Неожиданный маневр не сбил стрелка с толку – по губам его скользнула усмешка. Он сделал полшага вперед и занес руку для последнего удара.

Глава 4

   Мышцы дрожали от перенапряжения, тело кричало от боли. Глаза стрелка блеснули, и Эмблер понял: он готов прикончить его одним мощным боковым в челюсть.
   И тогда Эмблер сделал то единственное, что еще мог сделать в абсолютно проигрышной позиции, то, что никогда бы не сделал ни один профессионал: в момент, когда рука противника начала движение, он упал. И кулак, просвистев над его головой, угодил в ствол старого платана.
   Противник взвыл от боли, и Эмблер, словно подброшенный пружиной, рванулся головой вперед, целя в солнечное сплетение. Одновременно он схватил врага за ноги и рванул на себя. Не удержавшись на платформе, стрелок полетел вниз, увлекая за собой Эмблера. Последнему повезло больше – он упал сверху.
   Не теряя времени, Эмблер отцепил от винтовки ремень и связал им руки пленника. Два центральных сустава пальцев правой руки были разбиты в кровь и уже начали опухать. Стрелок глухо мычал от боли.
   Эмблер огляделся. «Беретта» угодила в куст шиповника, и он решил пока оставить ее там.
   – На колени, приятель. Нога на ногу, скрести лодыжки. Не мне тебя учить – сам знаешь.
   Пленник повиновался, неохотно, но четко выполнив команду, как человек, не раз заставлявший делать то же самое других. Судя по всему, за спиной у него был стандартный курс армейской подготовки. И, наверное, еще многое.
   – Похоже, у меня что-то сломано. – Он попытался вздохнуть и скривился от боли.
   Южанин, решил Эмблер, скорее всего откуда-то с Миссисипи.
   – Ничего, переживешь. Или не переживешь. Это уже нам двоим решать, так?
   – Ты, похоже, плохо представляешь ситуацию.
   – Вот ты мне ее и прояснишь. – Эмблер пошарил у пленника по карманам и наткнулся на складной, военного образца нож. – Предлагаю немного поиграть. В вопросы и ответы. – Он открыл лезвие для чистки рыбьей чешуи. – Видишь ли, времени у меня немного, так что перейдем сразу к делу. Первый вопрос. Ты работаешь один?
   – Нет, нас здесь много.
   Лжет. Даже отупленный карфентанилом, Эмблер понял это сразу, как понимал всегда. Когда коллеги спрашивали, как у него получается отличать правду от лжи, он каждый раз отвечал по-разному. В одном случае – по дрожи в голосе. В другом – по тону, слишком ровному, уверенному или наигранно беззаботному. Иногда что-то проскальзывало в глазах. Иногда в складках у рта, в движении губ. Что-то было всегда.
   Однажды начальство даже призвало специалистов для разгадки удивительного феномена; насколько знал Эмблер, повторить его «фокус» так никому и не удалось. Сам он называл это интуицией. Слово «интуиция» следовало понимать так: «не знаю». Иногда дар оборачивался проклятием: он не мог не видеть. Большинство людей, глядя в чье-то лицо, фильтруют то, что видят, руководствуясь правилом: то, что не синхронизируется с наиболее разумным – на их взгляд – объяснением, следует просто игнорировать. Эмблер такой способностью не обладал, и через его фильтры проходило все.
   – Итак, ты один. Как я и предполагал.
   Пленник в знак несогласия покачал головой, но его жесту недоставало убедительности.
   Даже не зная, кто его враги и что им нужно, Эмблер понимал логику их решений. Шансов на то, что он появится именно здесь, было немного. С таким же успехом он мог отправиться куда-то еще, в любое из примерно полусотни мест. Учитывая, что принимать решения и действовать им пришлось в условиях дефицита времени, наиболее рациональным представлялся вариант с отправкой в каждую точку по одному наблюдателю. Выбор стратегии определялся наличием человеческих ресурсов.
   – Следующий вопрос. Как меня зовут?
   – Не сообщили, – почти презрительно бросил южанин.
   И, как ни странно, не соврал.
   – Фотографии я у тебя не нашел. Как же ты собирался меня опознать?
   – Никаких фотографий не было. Приказ поступил несколько часов назад. Дали только общее описание: сорок лет, рост шесть футов, каштановые волосы, голубые глаза. В принципе, как мне сказали, если в этой глуши кто-то нарисуется, то только ты. Подумай сам, меня ведь не на конференцию НСА[2] послали.
   – Хорошо, – сказал Эмблер, удивленный тем, что столь невероятная версия оказалась тем не менее правдивой. – Ты не обманул. Как видишь, я умею определять, где правда, а где ложь.
   – Как скажешь. – Пленник равнодушно пожал плечами.
   Не поверил.
   А нужно, чтобы поверил. Тогда допрос пошел бы быстрее и с большей пользой.
   – Проверь. Я задам тебе несколько простеньких вопросов, а ты отвечай, как хочешь. Потом сам все увидишь. Для начала… У тебя в детстве была собака?
   – Нет.
   – Врешь. Как ее звали?
   – Элмер.
   – Верно. А как звали твою мать?
   – Мари.
   – Неправильно. Отца?
   – Джим.
   – Снова нет. – Эмблер уже видел, какое впечатление произвела на пленника легкость, с которой он оценил его ответы. – Как умер Элмер?
   – Его переехала машина.
   – Точно. – Эмблер удовлетворенно закивал. – Правдивый ответ. А теперь будь внимателен, мне нужны только такие. – Пауза. – Перейдем к следующему разделу экзамена. На кого ты работаешь?
   – Черт, у меня сломаны ребра.
   – Это не ответ. Я уже предупредил: у меня мало времени.
   – Спроси тех, кто знает. Пусть они объяснят, а мне сказать нечего. – В голосе стрелка зазвучала утраченная было уверенность. Эмблер понимал, что если не подорвет эту уверенность, то потеряет шанс добыть столь необходимую ему информацию.
   – Пусть они объяснят? Ты, похоже, не все понимаешь. Сейчас не они, а я решаю, что с тобой делать. – Он прижал зазубренное лезвие к правой щеке пленника.
   – Пожалуйста… не надо, – прохрипел южанин.
   На коже выступили первые капельки крови.
   – Послушай совет. Где дерутся на ножах, там пистолет лишний. А уж если взял, постарайся победить, – холодно и надменно заявил Эмблер. Одно из правил ведения допроса: докажи свою решительность и безжалостность.
   Он посмотрел на лежащую рядом длинноствольную винтовку.
   – Забавная штуковина. Только не говори, что сейчас такие у каждого пехотинца. Так что, расскажешь? – Он слегка повернул зазубренное лезвие.
   – Не надо…
   – Перед вами поставили задачу: обездвижить, взять живьем и… что дальше? Какие тебе дали инструкции?
   – Никаких особенных инструкций мне не давали, – почти застенчиво ответил южанин. – Мне показалось, те, на кого я работаю, действительно в тебе заинтересованы.
   – Те, на кого ты работаешь, – повторил Эмблер. – То есть правительство.
   – Что? – Пленник недоуменно посмотрел на него. – Какое еще правительство? Речь о сугубо частной фирме, понял? На правительство я не работаю и никогда не буду, это уж точно. Ну так вот, они сказали, что ты можешь здесь появиться, и, если появишься, я должен сделать предложение.
   Эмблер кивком указал на винтовку.
   – Предложением ты называешь вот это?
   – Они сказали, что я могу действовать по своему усмотрению, если сочту, что ты опасен. – Стрелок пожал плечами. – Вот и прихватил на всякий случай.
   – И?
   Он снова пожал плечами.
   – Я решил, что ты опасен.
   Эмблер продолжал, не мигая, смотреть на него.
   – Куда ты собирался меня доставить?
   – Заранее мне ничего не сказали. Должны были передать дальнейшие инструкции после доклада. Если, конечно, ты объявишься. Не уверен, что они рассчитывали на такой вариант.
   – Они? Должен сказать, не самое любимое мое слово.
   – Послушай, меня наняли для определенной работы. Лично я ни с кем не встречался. И я не играю с ними в маджонг по воскресеньям, ясно? Хочешь услышать мое мнение? Они узнали, что ты вышел на рынок, и поспешили перехватить, пока до тебя не добрались другие.
   – Приятно, когда на тебя такой спрос. – Эмблер не стал анализировать услышанное – нельзя терять ритм допроса. – Способ связи?
   – Отношения у нас не очень тесные. Типа любовь на расстоянии. Утром я получил зашифрованные инструкции по электронной почте. Аванс на мой счет уже перевели. Что еще надо? Обычная сделка. – Он говорил быстро, словно спешил избавиться от всего, что знал, и подвести черту. – Никаких встреч. Никаких личных контактов. Режим полной секретности.
   Стрелок говорил правду. Кроме того, его слова несли еще и скрытую информацию, смысл которой был понятен только посвященному. Режим полной секретности. Жаргонное выражение, употребить которое мог только человек, поработавший в военной разведке.
   – Ты оперативник, – сказал Эмблер. – Американская военная разведка.
   – Бывший. Эм-Ай. – Эм-Ай. Значит, он не ошибся. – Семь лет в «зеленых беретах».
   – И теперь работаешь по заказу.
   – Так оно и есть.
   Эмблер кивнул и отстегнул висевшую на поясе бывшего спецназовца сумку. В ней лежал слегка потертый сотовый телефон «Нокия», предназначавшийся, вероятно, для личных нужд. Эмблер положил его себе в карман. Кроме телефона, в сумке обнаружилась армейская модель устройства для передачи текстовых сообщений «Блэкберри», снабженная системой защиты данных на линии передачи. Таким образом, и стрелок, и прибегнувшая к его услугам организация охотно и не таясь пользовались снаряжением секретных служб США.
   – Предлагаю сделку, – сказал Эмблер. – Ты называешь мне почтовый протокол и коды доступа.
   Пауза. Потом стрелок медленно покачал головой.
   – Размечтался.
   Что ж, похоже, придется напомнить, кто здесь хозяин. Изучая отражающиеся на лице бывшего «зеленого берета» эмоции, он понимал, что имеет дело не с фанатиком и не со слепым исполнителем. Стоявший перед ним на коленях человек работал за деньги. Главное для него – сохранить надежную репутацию как гарантию будущих заказов. Задача же Эмблера состояла в том, чтобы внушить пленнику, что его будущее целиком зависит от степени сотрудничества. В данной ситуации спокойная, отстраненная рассудительность не производила нужного эффекта. Скорее требуемое впечатление произвела бы решительность садиста, получившего возможность позабавиться с жертвой на свой особый лад.
   – Знаешь, как выглядит человеческое лицо, если с него снять кожу? – бесстрастно спросил он. – Нет? А я знаю. Кожный матрикс – вещь удивительно прочная, но с липидами и мышцами соединен слабо. Стоит отрезать одну полоску, как остальное, можно сказать, отходит само. Примерно то же самое, что снимать дерн с лужайки. А когда кожа снята, под ней обнаруживается невероятно сложное переплетение лицевых мышц. Нож не самый лучший инструмент для такого рода тонкой работы – грубоватый, получается слишком много крови и ошметков, – но дело делает. Увидеть результат ты, конечно, не сможешь, но я тебе расскажу. Общее представление получишь, так что не расстраивайся. Так что? Начнем? Ты почувствуешь что-то вроде пощипывания. Ну, может, не совсем пощипывание… Что чувствует человек, с которого сдирают лицо? Представил?
   Глаза стоящего на коленях пленника сузились от страха.
   – Ты же сказал, мы можем договориться. Что надо тебе, я слышал. А что получу я?
   – Ты? Ну, как бы это сказать… Ты сохранишь лицо.
   Стрелок сглотнул.
   – Код доступа 1345 Джи-Ди, – хрипло сказал он. – Повторяю: 1345 Джи-Ди.
   – Позволь кое-что напомнить. Солжешь – я пойму сразу. Ошибешься хоть в одной цифре, и мы вернемся к нашему уроку анатомии. Ты понял?
   – Я не лгу.
   Эмблер холодно усмехнулся.
   – Знаю.
   – Шифрование идет автоматически. В строчке «тема» должно стоять «найти Улисса». Заглавные буквы необязательны. Подпись – «Циклоп».
   Он продолжал перечислять детали протокола связи. Эмблер ничего не записывал – память никогда еще его не подводила.
   – А теперь отпусти, – сказал южанин после того, как Эмблер заставил его повторить все сказанное трижды.
   Эмблер снял коричневую куртку и надел камуфляжный жилет с кевларовой прокладкой. Поясную сумку с бумажником он тоже захватил – большинство ушедших на вольные хлеба оперативников носят с собой значительные суммы наличными, а деньги были ему как нельзя кстати. «Беретта» осталась лежать где-то в кустах.
   Что касается винтовки, то она стала бы скорее помехой на пути к ближайшей цели. Эмблер собрал оставшиеся шесть дротиков-шприцев и забросил их в гущу леса. И только тогда развязал ремень на руках пленника и бросил ему свою шерстяную куртку.
   – Бери, не замерзнешь.
   Что-то укусило в шею – комар? – и он рассеянно махнул рукой. И тут же с опозданием понял, что никаких комаров, никаких насекомых вообще здесь в это время года быть не может. В следующее мгновение он сделал еще одно открытие: его пальцы испачканы кровью. Не от насекомого. Не от дротика.
   Шею оцарапала пуля.
   Эмблер обернулся. Человек, которого он только что развязал, лежал на земле, на губах еще пузырилась кровь, глаза застыли, а лицо уже превратилось в маску смерти. Пуля снайпера – та самая, что скользнула по его, Эмблера, шее – вошла бывшему спецназовцу в рот и вышла через затылок. Южанину не повезло – один сохранил ему жизнь, другой решил иначе.
   Или пуля предназначалась не ему?
   Бежать.
   Эмблер нырнул за дерево и помчался по лесу. Возможно, свою роль сыграла коричневая куртка, ставшая меткой обреченного на смерть. Притаившийся где-то далеко снайпер, должно быть, ориентировался на цвет. Но зачем посылать одного с заданием взять живым, если другому поручено убить?
   Пока ясно было одно: отсюда надо убираться. «Хонду», конечно, уже обнаружили, и там его ждут. Чем еще можно воспользоваться? Он вспомнил, что видел в четверти мили от холма накрытый брезентом «Гейтор», приземистый зеленый внедорожник, не боящийся ни болот, ни речушек, ни крутых склонов.
   Эмблер нисколько не удивился, обнаружив ключ в замке зажигания – в этой части света люди еще не привыкли, уходя из дому, запирать дверь. «Гейтор» завелся легко, с пол-оборота, и Эмблер, развернувшись, понесся через лес, сжимая руль, когда машина подпрыгивала на камнях, и пригибаясь, когда впереди возникали угрожающе нависшие ветки. Кусты ему не мешали, как не могли помешать ни мелкие речушки, ни каменистые долины – оставалось только избегать встречи с деревьями. Поездка была не из приятных – его то и дело подбрасывало, мотало из стороны в сторону, как всадника, выбравшего на родео норовистого жеребца, – но, по крайней мере, «Гейтор» не заносило.
   Внезапно ветровое стекло хрустнуло, раскололось и покрылось паутиной трещин.
   Его все-таки настигла вторая пуля.
   Эмблер резко повернул руль в надежде, что скачущую по камням цель труднее поймать в перекрестье прицела. Мысли тоже прыгали, запутавшись в дебрях неопределенности. Судя по траектории полета пули, снайпер стрелял откуда-то из-за озера, скорее всего от лачуги старика Макгрудера. Или с холма. Или – он мысленно просканировал горизонт – с башни зернохранилища, еще выше по склону. Да, пожалуй, он и сам выбрал бы именно это место, если бы получил то же, что и снайпер, задание. По другую сторону холма проходила дорога, так что, добравшись до нее, он будет в безопасности, защищенный от невидимого врага самим холмом.
   Неутомимый «Гейтор» легко карабкался по крутым склонам, уже через десять минут Эмблер добрался до дороги. Ехать на нем дальше не имело смысла: внедорожник явно уступал в скорости большинству машин, да и разбитое ветровое стекло могло привлечь ненужное внимание, поэтому Эмблер укрыл его в рощице виргинского можжевельника с выключенным двигателем.
   За ним никто не гнался. Было тихо. Только с дороги доносился шум проносящихся мимо автомобилей.
   Эмблер достал из сумки персональное информационное устройство. Они узнали, что ты вышел на рынок, и поспешили перехватить, пока до тебя не добрались другие. Так сказал убитый. Сказал правду. Но знал ли он правду? Что, если его заманивали в ловушку? Ясно только то, что организация, обратившаяся за услугами к бывшему оперативнику, предпочитает оставаться в тени. Режим полной секретности. Прежде всего нужно выяснить, что им известно. Следующий шаг должен сделать он сам, но только выдав себя за другого. Чтобы получить ответ от тех, кто скрывался за стеной безопасности, сообщение следует сформулировать таким образом, чтобы оно содержало намек на что-то. На чем сыграть: на интересе или страхе? Что подействует эффективнее: угроза или обещание? Воображение – сильная штука: чем меньше деталей, чем туманнее содержание, тем лучше.
   Подумав, Эмблер набрал текст сообщения, короткого, но тщательно сформулированного.
   Контакт с «объектом», объяснил он, состоялся, но прошел по незапланированному сценарию. В его распоряжении оказались «интересные документы». Нужно встретиться. От каких-либо подробностей он воздержался.
   «Жду инструкций» – напечатал Эмблер и, щелкнув клавишей, отправил сообщение тем, кто находился на другом конце закрытой линии связи.
   Закончив с делами, он вышел к дороге. В камуфляжной куртке его вполне могли принять за охотника. Ждать долго не пришлось – через пару минут Эмблера подобрала средних лет женщина, сидевшая за рулем старенького «Джи-Эм-Си» с забитой окурками пепельницей. Проблем у нее хватало, и говорила она безостановочно до самого мотеля возле автострады № 173. Время от времени Эмблер вежливо кивал и поддакивал, но пропускал поток информации мимо ушей.
   Семьдесят пять долларов за комнату. Он уже подумал было, что денег может и не хватить, но вовремя вспомнил про бумажник убитого. Зарегистрировавшись под наспех придуманным именем, Эмблер из последних сил добрел до номера. Накапливавшаяся весь день усталость в сочетании с остатками карфентанила грозила свалить его с ног. Больше всего на свете ему был нужен отдых.
   Комната не обманула ожиданий – совершенно безликая, ничем не примечательная, обставленная без какого-либо намека на стиль или хотя бы фантазию. Эмблер быстро проверил содержимое бумажника. Из двух удостоверений ему больше понравились водительские права, выданные в Джорджии, где компьютерные системы внедрялись в жизнь со значительным отставанием от других штатов. Выглядели права обычно, однако, присмотревшись и повертев их в руках, Эмблер понял, что сделаны они с расчетом на легкую подделку. Например, на замену фотографии. Достаточно зайти в любой торговый центр, где есть фотоавтоматы, сделать карточку размером с почтовую марку, приклеить ее на место прежней – и вот вы уже обеспечены сносным документом. Правда, цвет глаз и рост не совсем те, но кто обращает внимание на такие мелочи? Завтра… Сколько же дел ему предстоит сделать завтра! Но в любом случае думать о делах сейчас он не мог.
   Эмоциональный стресс наложился на физический, и Эмблер чувствовал, что вот-вот отключится. И все же он заставил себя дойти до душевой и включить горячую воду, а потом долго стоял под обжигающей струей, смывая пот, кровь и грязь до тех пор, пока от куска мыла не остался жалкий обмылок. И только тогда он выключил воду и принялся растираться белым хлопковым полотенцем.
   Мысли настойчиво стучали в виски, но Эмблер гнал их – не сейчас, не сегодня.
   Закончив вытираться и высушив волосы, он подошел к зеркалу над раковиной. Стекло запотело, и ему пришлось подсушить его феном, чтобы получить небольшую овальную прогалину. Эмблер уже не помнил, когда смотрел на себя в последний раз – сколько же прошло месяцев? – и ожидал увидеть худое, изнуренное лицо.
   Но стоило ему поднять глаза…
   В зеркале было чужое лицо.
   Он почувствовал, как пошла кругом голова, как подогнулись, став ватными, колени, но не успел даже ухватиться за раковину и оказался на полу.
   Человек в зеркале был ему не знаком. И дело вовсе не в том, что почти двухлетнее заключение изменило его до неузнаваемости. Просто человек с морщинистым лбом и темными кругами под глазами не был Эмблером.
   Высокие угловатые скулы, острый, с горбинкой нос – вполне симпатичное лицо, лицо, которое многие сочли бы более привлекательным, чем его собственное, если не принимать в расчет несколько жестокое выражение. Его собственный нос был округлее, шире, мясистее на кончике, щеки – пухлее, на подбородке – ямочка.
   Он – не я, подумал Эмблер, и, осознав всю нелогичность такого вывода, глухо застонал.
   Кто этот человек в зеркале?
   Да, он не мог узнать лицо, но мог его прочитать. И то, что он прочел, полностью соответствовало тому, что он чувствовал. В его груди, как и в лице чужака в зеркале, притаился страх. Нет, даже не страх, а нечто более сильное. Ужас.
   Мозг его – словно хлынув из открывшегося вдруг крана – заполнили фразы, которые на протяжении всех месяцев заточения в клинике повторяли обследовавшие его психиатры: диссоциативная самоидентификация, фрагментация личности и так далее, и тому подобное. Голоса медиков сливались в негромкий хор, настойчиво убеждающий, что он перенес психический срыв и принимает себя за кого-то другого.
   Неужели они были правы?
   Неужели он все же сумасшедший?

Часть II

Глава 5

   Сон, долгожданный и целительный, наконец-то пришел к нему. Но и сон не принес успокоения. Подсознание унесло Эмблера в далекую страну. Образы вспыхивали и гасли…
   Чжаньхуа, Тайвань. Горы окружали старинный город с трех сторон; на западе он смотрел на Тайваньский пролив – широкую полоску воды, отделяющую остров от материка. Первыми, в семнадцатом веке, в эпоху династии Цин, здесь поселились эмигранты из провинции Фуцзянь; потом за ними последовали другие. Каждая новая волна приносила что-то свое, но город сам, как некий разумный организм, решал, что из занесенного следует принять и сохранить, а что оставить в архиве истории. В парке у подножия гор Багуа стояла массивная черная статуя Будды, охраняемая двумя каменными львами. Приезжие засматривались на Будду, горожане же с равным почтением относились ко львам, могучим, с бугрящимися мышцами и острыми клыками, хищникам, олицетворяющим защитников города. Когда-то, много лет назад, Чжаньхуа был крепостью, фортом. Теперь этот крупный город стал крепостью иного рода. Бастионом демократии.
   На окраине Чжаньхуа, возле бумажной фабрики и цветоводческого хозяйства, воздвигли самодельную платформу. Многотысячная толпа ждала появления человека, которого прочили в президенты Тайваня. Человека по имени Ван Чан Люн. Из соседних городов на митинг прибыли сторонники кандидата, и их маленькие запылившиеся автомобили заполнили прилегающие улицы и переулки. Никогда еще в истории страны политик, претендент на высший государственный пост, не возбуждал к себе такого интереса со стороны простых тайваньцев.
   Во многих отношениях он был необычной для политической сцены фигурой. Во-первых, намного моложе прочих кандидатов – всего-то тридцать семь лет. Выходец из зажиточной семьи, сделавшей состояние на торговле, но при том истинный, харизматический популист, сумевший всколыхнуть надежды менее обеспеченных. Основатель и ярчайший лидер быстро растущей и набирающей вес политической партии. Островная республика не испытывала недостатка в партиях и организациях, но партия Ван Чан Люна с первых дней своего существования заняла особую позицию, открыто и ясно заявив о приверженности реформам. Проведя несколько громких и успешных антикоррупционных кампаний на местном уровне, он просил теперь дать ему власть, чтобы заняться борьбой с поразившими политику и торговлю продажностью и кумовством уже на общенациональном уровне. Но и это было еще не все. В то время как другие кандидаты играли на давнем и прочно укоренившемся в обществе страхе перед материковой «Китайской империей», Люн предпочитал говорить о «новом отношении к новому Китаю», делая упор на примирение, развитие торговли и идею разделенного суверенитета.
   Многие из тех в Государственном департаменте, кто давно занимался Китаем, относились к молодому политику с недоверием, полагая, что он слишком хорош. Материалы досье, с немалым трудом собранного Подразделением политической стабилизации, подкрепляли это мнение.
   Вот почему Эмблер оказался в Чжаньхуа в составе специально сформированной «ударной группы». А это означало, что он был на Тайване не как Хэл Эмблер, а как Таркин – именно такой оперативный псевдоним присвоили ему в самом начале карьеры в Отделе консульских операций. Он и чувствовал себе Таркином, не вымышленной, а реально существующей, полноправной личностью. Выполняя оперативное задание, Эмблер становился Таркином. Это было в своем роде формой психической компартментализации, позволявшей ему делать то, что приходилось.
   Один из очень немногих белых иностранцев в море азиатских лиц – а следовательно, как автоматически предполагали многие, западный репортер, – Таркин пробирался через плотно сбившуюся толпу, не спуская глаз с платформы. Тот, кого все ждали, должен был вот-вот появиться. Величайшая надежда нового поколения Тайваня. Молодой идеалист. Харизматический провидец.
   Чудовище.
   Досье Подразделения политической стабилизации содержало тщательно подобранные, проверенные факты. Из них следовало, что под маской умеренного лидера и доброжелательного оппонента скрывалась личина опаснейшего фанатика. Документы изобличали идеологическую связь Люна с красными кхмерами, его личную вовлеченность в наркоторговлю, одним из мировых центров которой издавна считается Золотой треугольник, и причастность к серии политических убийств на Тайване.
   Разоблачить его, вывести на чистую воду было невозможно, не скомпрометировав при этом десятки людей, которым грозили бы пытки и смерть от рук тайных пособников Люна. Но и позволить ему одержать победу на выборах, прийти к власти и занять место у руля Национального конгресса Тайваня тоже было нельзя. Защита жизненных интересов страны, сохранение демократии требовали устранения опасного популиста с политической арены.
   Именно на такой работе и специализировались «ударные группы» Подразделения политической стабилизации. Жестокость, неразборчивость в средствах, проявляемые оперативниками в ходе некоторых операций, вызывали неодобрение и даже протесты мягкосердных и благодушных аналитиков Государственного департамента, не желавших понимать, что порой предотвратить катастрофическое развитие событий можно только с помощью решительных и не всегда безболезненных средств. Глава ППС, Эллен Уитфилд, никогда не изменяла этому принципу, чем, возможно, и объяснялась эффективность работы ее подчиненных. Там, где другие начальники отделов и подразделений предпочитали анализировать, оценивать и вырабатывать рекомендации, Уитфилд действовала, не дожидаясь, пока потенциальная угроза перерастет в реальную. «Раковую опухоль удаляют прежде, чем пошли метастазы» – таков был ее девиз, и им она руководствовалась, когда речь заходила о той или иной политической угрозе. Эллен Уитфилд не верила в бесконечные дипломатические переговоры и компромиссы, когда сохранить мир представлялось возможным с помощью быстрого хирургического вмешательства. Редко, однако, ставки были столь высоки.
   В микрофоне Таркина щелкнуло.
   – Альфа-Один на позиции, – негромко сообщил голос. Это означало, что взрывотехник расположился на безопасном расстоянии от скрытно заложенного устройства и готов по сигналу Таркина активировать радиоуправляемый детонатор. Операцию готовили долго. Семья Люна, опасаясь за его безопасность и не доверяя государственной полиции, наняла специальную группу телохранителей. Все места, где мог бы укрыться снайпер, были заранее проверены и взяты под наблюдение. Часть охранников, владеющих как секретами традиционных восточных единоборств, так и приемами современного рукопашного боя, рассеялась в толпе, готовая моментально отреагировать на появление в ней вооруженного человека. Люн ездил только в бронированном автомобиле и останавливался только в номерах, охраняемых преданными ему сторонниками. Никто и представить не мог, что опасность кроется в обыкновенном, ничем не примечательном подиуме.
   Время пришло.
   По нарастающему гулу толпы Таркин понял, что политик вышел на трибуну, и поднял голову.
   Встреченный шумными аплодисментами и приветственными криками, Люн широко улыбался. К переднему краю платформы он еще не подошел, а успех операции зависел во многом именно от его положения на помосте. Во избежание ненужных жертв маломощное взрывное устройство заложили так, чтобы сила взрыва ушла в строго определенном направлении. Таркин ждал, держа в руке атрибуты журналистской профессии: блокнот и ручку.
   – Жду сигнала, – напомнил металлический голос в микрофоне. Сигнал означал смерть.
   Жду сигнала.
   Звук изменился. Температура воздуха как будто упала. Еще секунда… другая…
   Таркин вдруг понял, что звук, который он слышит и который разбудил его, перенеся с запруженной площади в комнату мотеля, идет с прикроватного столика. «Блэкберри» убитого южанина сигнализировал о поступлении текстового сообщения. Эмблер протянул руку и нажал одну за другой две кнопки, подтвердив получение ответа на свое донесение. Сообщение было короткое, но содержало четкие инструкции. Встреча состоится сегодня в два тридцать пополудни, в международном аэропорту Филадельфии. Выход С19.
   Ловко придумано, ничего не скажешь. Назначив встречу в аэропорту, они получили дополнительные гарантии собственной безопасности. Теперь на их стороне служба охраны и металлодетекторы. Пронести оружие он не сможет. С другой стороны, время выбрали с таким расчетом, чтобы в зале было как можно меньше ожидающих. Вместе с тем, учитывая расположение выхода С19, контакту никто не помешает. Молодцы, подумал Эмблер. Знают, что делают. Мысль эта не очень его обрадовала.

   Клейтон Кастон сидел за столом, как обычно, в одном из своих десяти почти взаимозаменяемых серых костюмов. Купил он их по каталогу посылторга фирмы «Джос. А. Бэнк» с пятидесятипроцентной скидкой, так что общая цена оказалась вполне приемлемой. Впрочем, на выбор повлияла не только цена, но и характеристика материала, представлявшего собой практичную смесь шерсти и полиэфира. «Немнущийся, круглогодичный деловой костюм на трех пуговицах» – так говорилось в каталоге, и Кастон поймал производителей на слове: он носил эти костюмы весь год. Тот же принцип распространялся и на галстуки: репсовые, красные в зеленую полоску и синие в красную. Кастон понимал, что некоторые из коллег считают его приверженность единообразию проявлением эксцентричности. Но какой смысл в разнообразии ради разнообразия? Если находишь что-то такое, что отвечает твоим требованиям, то зачем от этого отказываться?
   Взять хотя бы завтрак. Кастон любил корнфлекс. И всегда ел утром кукурузные хлопья. Ел он их и сейчас.
   – Какая чушь! – взорвалась его шестнадцатилетняя дочь Андреа. Разумеется, обращалась она не к отцу, а к своему семнадцатилетнему брату Максу. – Чип – дешевка. В любом случае он крутит с Дженифер, а не со мной. И слава богу!
   – Ты такая простая, – безжалостно заклеймил сестру Макс.
   – Для грейпфрута есть специальный нож, – мягко укорила сына мать. – Для этого мы их и покупали. – На ней был махровый халат, на ногах мягкие махровые тапочки, а на голове махровая лента. Для Клея Кастона она была олицетворением очарования.
   Макс молча взял предложенный нож для грейпфрута и повернулся к сестре, чтобы продолжить прерванную словесную баталию.
   – Чип не переносит Дженифер, а Дженифер терпеть не может Чипа, и ты сама об этом позаботилась, когда рассказала Чипу, что Дженифер наплела про него Ти-Джею. И, кстати, ты ведь рассказала маме про тот случай на уроке французского? Если нет, то мне…
   – Не смей! – гневно бросила Андреа, вскакивая со стула. – И раз уж так, то почему бы тебе не рассказать о той маленькой царапинке на крыле «Вольво»? Ее там не было, пока ты не отправился кататься вчера вечером. Или думаешь, мама уже заметила?
   – Что еще за царапина? – спросила Линда Кастон, опуская на стол кофейник с черным кофе.
   Макс наградил сестру уничтожающим взглядом, лучше всяких слов говорившим, что ее ждут невиданные пытки.
   – Скажем так, Безумный Макс еще не освоил тонкости параллельной парковки.
   – Знаешь что? – процедил Макс, буравя сестру глазами. – Думаю, мне пора потолковать с твоим дружком Чипом.
   Кастон оторвался от «Вашингтон пост». Он сознавал, что в настоящий момент не воспринимается сознанием детей как заслуживающая внимания фигура, и ничего не имел против. Уже одно то, что они были его детьми, представлялось ему в некотором роде загадкой – столь мало перешло к ним от него.
   – Только попробуй, гадина.
   – Что за царапина? – настойчиво повторила Линда.
   Они уже были готовы наброситься друг на друга, как будто отец не сидел с ними за одним столом. Кастон привык. Даже за завтраком он оставался невзрачным бюрократом, тогда как Макс и Андреа, со всей их легкой абсурдностью и зацикленностью на себе, были обычными подростками. Андреа – с выкрашенными малиновой помадой губами, в разрисованных маркером джинсах; Макс – звезда школьной футбольной команды, никогда не выбривающий должным образом шею и благоухающий «Аква вельва». Не благоухающий, мысленно поправил себя Кастон, – воняющий.
   Дерзкие, разболтанные, буйные сорванцы, способные сцепиться из-за царапины на дверце машины. Клейтон Кастон любил их, как саму жизнь.
   – Апельсиновый сок еще остался? – впервые за утро подал голос он.
   Макс передал ему пакет. Внутренняя жизнь сына виделась Кастону сквозь замутненное стекло, но иногда он улавливал в его выражении что-то близкое к жалости: парень пытался соотнести отца с антропологическими категориями каталога средней школы – качок, жеребец, чокнутый, слабак, лузер – и приходил к выводу, что, окажись они в одном классе, приятелями бы точно не стали.
   – Да, пап, пара капель осталась.
   – Капля капле не пара, – заметил Кастон.
   Макс метнул в его сторону беспокойный взгляд.
   – Как скажешь.
   – Нам надо поговорить об этой царапине, – сказала Линда.

   В кабинете Калеба Норриса в ЦРУ двумя часами позже таких криков уже не было, но приглушенные голоса только подчеркивали усиливающееся напряжение. Норрис был помощником заместителя директора по разведке. Вызвав Кастона к себе на 9.30, он не упомянул, о чем пойдет речь. Впрочем, необходимости в этом не было. После первого сообщения с Пэрриш-Айленда, поступившего накануне утром, последовали и другие сигналы, противоречивые и раздражающе неопределенные, но дающие основание предполагать, что инцидент будет иметь далеко идущие последствия.
   У Норриса было широкое лицо русского крестьянина, грузноватое тело и маленькие, широко расставленные глазки. Волосы росли у него везде: черные клочья высовывались из-под манжет рубашки, а когда Норрис снимал галстук, то и из-под воротничка. Хотя Норрис и занимал высшую должность в отделе аналитики и входил в ближний круг директора Управления, посторонний, увидев его фотографию, с уверенностью заявил бы, что на ней изображен либо клубный вышибала, либо телохранитель какого-нибудь мафиози. Грубоватые манеры профсоюзного вожака никак не соответствовали тому, что говорилось в его резюме: выпускник Католического университета Америки со степенью по физике; стипендиат Национального научного фонда, занимавшийся проблемой военного применения теории игр; внештатный сотрудник таких гражданских организаций, как Институт военного анализа и «Лямбда корпорейшн». Норрис рано понял, что для традиционной карьеры ему недостает терпения, однако в Управлении именно его нетерпение стало добродетелью. Он пробивался через заторы и проскальзывал в бутылочное горлышко, оставляя других далеко позади. Норрис сумел понять, что сила организации не в определенных для нее формально полномочиях, а в тех, которые берет на себя ее руководитель. Фраза «мы все еще над этим работаем» Норрисом не принималась. Кастон восхищался им.
   Когда он открыл дверь, Норрис в типичной для себя манере, сложив руки на груди, расхаживал по кабинету. Инцидент в клинике Пэрриш-Айленда не столько обеспокоил его, сколько раздосадовал. Раздосадовал потому, что еще раз напомнил, сколько разведслужб находится вне сферы компетенции его непосредственного начальника. Истинная проблема заключалась именно в этом. Каждый род войск – армия, военно-морской флот, военно-воздушные силы, морская пехота – имел собственную разведывательную структуру. К тому же в распоряжении Министерства обороны были ресурсы военной разведки. Особый отдел анализа разведданных существовал в рамках Совета национальной безопасности Белого дома. Агентство национальной безопасности в Форт-Миде располагало собственной инфраструктурой. А ведь было еще Национальное управление разведки. Да и Государственный департамент в дополнение к секретному Отделу консульских операций содержал Бюро сбора информации и анализа. И каждая из служб подразделялась на отделы, подотделы, подразделения и так далее. Трещинок предостаточно, и каждая чревата катастрофическим провалом.
   Вот почему такая мелочь, как сообщение о побеге пациента из закрытой клиники, вызвала раздражение Норриса. Одно дело не знать, что происходит в далеких степях Узбекистана, и совсем другое – оставаться в неведении относительно того, что делается у тебя под боком. Невероятно, но никто, похоже, не мог дать четкий и ясный ответ на простой вопрос: кто именно сбежал с Пэрриш-Айленда?
   Клиникой пользовались все секретные службы Соединенных Штатов. Человек, которого не просто содержали в ней, но содержали в отдельном крыле и в тщательно охраняемой палате, считался, очевидно, особо опасным, то ли потому, что мог многое рассказать, то ли потому, что мог многое сделать.
   И тем не менее, когда заместитель директора поинтересовался насчет личности беглеца, ответа он не получил. Это было уже либо безумие из разряда тех, что не поддаются лечению даже в Пэрриш-Айленде, либо нечто очень похожее на нарушение субординации.
   – Дело вот какое, – без предисловий, словно продолжая прерванный разговор, начал помощник заместителя директора ЦРУ, когда Кастон закрыл за собой дверь. – У каждого пациента в этом заведении есть – как это называется? – регистрационный номер, сопроводительный код. Клиника – наш, как говорится, «общий ресурс», а это значит, что каждое ведомство, которое ею пользуется, предоставляет по своему подопечному полную информацию. Если Лэнгли отправляет туда своего свихнувшегося аналитика, оно обязано сообщить, кто он такой. Если человек поступает из Форт-Мида, то АНБ же дает и сопроводительный пакет. И, разумеется, каждое ведомство оплачивает свой счет. То есть человек поступает в Пэрриш-Айленд не просто так, а с сопроводительным двенадцатизначным кодом. В целях безопасности оплата расходов по содержанию пациента проходит по отдельному каналу, но в сопроводиловке должно стоять имя того, кто санкционировал задержание. Так, по крайней мере, должно быть. Но в данном случае в системе произошел сбой. Надеюсь, ты выяснишь, в чем дело. Судя по информации из клиники, с кодом пациента все в порядке – оплата проходит регулярно. Но бухгалтерия Консульских операций отвечает, что не может найти сопроводительный код в своей базе данных. Вот почему мы даже не знаем, кто санкционировал его задержание и отправку на Пэрриш-Айленд.
   – Раньше такого не случалось.
   Обвисшие было паруса подхватил свежий ветер негодования.
   – Они или говорят правду – и в таком случае их отымели, или что-то скрывают – и в таком случае пытаются отыметь нас. Если так, то я хочу знать, как поставить их на карачки. – В состоянии возбуждения Норрис часто использовал конструкцию «или – или». На голубой рубашке уже проступили темные пятна, лоб блестел от пота. – Но драчка эта – моя. От тебя, Клей, я хочу получить фонарь, чтобы не шарить в темноте. Обычное дело, верно?
   Кастон покачал головой.
   – Если они что-то скрывают, то получили команду откуда-то сверху. Это я могу сказать тебе уже сейчас.
   Норрис повернулся, внимательно посмотрел на него и ободряюще кивнул.
   – Что еще?
   – Понятно, что беглец бывший агент. Причем очень ценный.
   – И еще чокнутый.
   – Это нам так сказали. Из Консульских операций прислали материалы на пациента № 5312. Там есть и медицинское заключение, подписанное специалистами, наблюдавшими его в Пэрриш-Айленде. Пришлось заглянуть в «Руководство по диагностике» Американской психиатрической ассоциации. Если коротко, у него серьезное диссоциативное расстройство.
   – То есть?
   – То есть он считает себя кем-то, кем на самом деле не является.
   – Тогда кто же он?
   – В том-то и вопрос.
   – Будь оно проклято! – раздраженно, едва не перейдя на крик, бросил Норрис. – Как можно потерять человека? Это же не носок в стиральной машине! – Глаза его полыхнули злостью. Помолчав, он протянул руку и с вкрадчивой улыбкой потрепал Кастона по плечу. Норрис знал, Кастон может быть и колючим, если его задеть. Давить на него нельзя, а вот завербовать можно. Обидевшись, Кастон прятался под панцирь заурядного, непробиваемого бюрократа, каким предпочитал себя выставлять. Калеб Норрис испытал это на своем опыте и сделал соответствующие выводы. Теперь он попытался пустить все свое обаяние. – Я говорил, что мне нравится твой галстук?
   Кастон едва заметно улыбнулся.
   – Не надо, Калеб. Не пытайся сыграть на моих лучших струнах. У меня таковых нет. – Он пожал плечами. – Ситуация следующая: все полученные из психиатрической клиники файлы проиндексированы номером 5312, но то, что в них есть, никак не соотносится ни с одним персональным файлом Отдела консульских операций. В системе на него ничего нет.
   – То есть данные были стерты.
   – Скорее всего не стерты, а закрыты. Думаю, информация где-то есть, но она не связана с идентификационными кодами тех, кто имеет соответствующий допуск. Это примерно то же самое, как если бы человеку перерезали спинной мозг.
   – Похоже, ты успел побродить по виртуальному миру.
   – Главные компьютерные системы Госдепа не интегрированы, отсюда и много несоответствий. Но для начисления зарплаты, налоговых вычетов, калькуляции расходов, закупок и тому подобного все пользуются той же операционной программой, что и мы. – Кастон оперировал бухгалтерскими категориями с легкостью официанта, перечисляющего блюда из меню. – Если разбираешься в операционной программе бухучета, то без труда найдешь доску, которую можно перекинуть с одного корабля на другой.
   – Как Капитан Кидд, когда он гоняется за Синей Бородой.
   – Не хотелось бы тебя огорчать, но я не уверен, что Синяя Борода – реально существовавший персонаж. А потому у меня есть сомнения относительно упоминания о нем в резюме Капитана Кидда.
   – Так что, Синей Бороды не было? Ну и ну. Ты еще договоришься, что и Санта-Клауса тоже нет.
   – Похоже, родители напичкали тебя непроверенной информацией, – с непроницаемым лицом ответил Кастон. – Не помешало бы почистить файлы. – Он неодобрительно посмотрел на разбросанные по столу нерассортированные документы. – Думаю, общее представление ты получил. Если кого-то невозможно переправить с борта на борт общепринятым способом, то стоит поискать обычную доску. Удивительно эффективный метод.
   – И что ты раскопал, когда перекинул эту свою доску?
   – Пока не очень много. Мы еще проверяем полученные файлы. Выяснилось, что он работал под оперативным псевдонимом Таркин.
   – Таркин, – повторил Норрис. – Оперативный псевдоним без имени. Все очень странно. Ладно, что нам известно об этом парне?
   – Мы знаем главное: агент Таркин не просто работал в Отделе консульских операций. Он входил в состав команды Политической стабилизации.
   – Должно быть, мастер грязных дел.
   Мастер грязных дел. Кастон презирал такого рода эвфемизмы. Судя по всему, беглец был опасным социопатом. Только такие и могли успешно работать в ППС.
   – Подробностей его оперативных дел крайне мало. Проверка по базам данных Госдепартамента ничего не дала: папка Таркина есть, но только пустая.
   – А что подсказывает интуиция?
   – Интуиция?
   – Да, твой инстинкт, что он тебе шепчет?
   Кастон с опозданием понял, что Норрис так шутит.
   С самого начала Кастон ясно дал понять, что относится к таким вещам, как «инстинкт» или «чутье», с крайним недоверием. Его раздражало, когда кто-то просил дать ответ на основании «инстинкта» или «интуиции» еще до того, как предоставленная информация укажет хотя бы общее направление: работать, основываясь на подозрениях и предчувствиях было для него равнозначно стрельбе холостыми. Гадание на кофейной гуще мешает логическому осмыслению, основанному на четких и строгих законах здравого смысла и вероятностного анализа.
   Норрис не выдержал – губы разошлись в довольной ухмылке.
   – Ладно, ладно, это так, для смеху. Но ты все-таки скажи, с кем мы имеем дело? Что говорит твоя… как это… да, матрица решений?
   Кастон ответил намеком на улыбку.
   – Все это весьма и весьма предварительно. Но некоторые пункты указывают на то, что беглец, как у нас любят выражаться, тухлое яйцо. Ты, полагаю, знаешь, как я отношусь к агентам, которые работают за границей. Если тебе платят, ты обязан соблюдать установленные федеральным законодательством правила. Это не самоуправство. Можно сколько угодно говорить о «грязной работе», но я считаю так: либо это санкционировано, либо нет. И никакой золотой середины быть не может. Хотелось бы знать, почему федеральное правительство принимает на службу таких, как этот Таркин. Когда только наши спецслужбы поймут, что это никогда не срабатывает.
   – Никогда не срабатывает? – Норрис вопросительно вскинул бровь.
   – Никогда не срабатывает так, как запланировано.
   – Как запланировано, ничто не срабатывает. Даже Богу понадобилось семь дней, чтобы навести порядок в мироздании. Я могу дать тебе только три.
   – С чего такая спешка?
   – Есть у меня чувство. – Норрис поднял руку, предваряя неодобрительный взгляд Кастона. – Разведка получает сигналы – не вполне определенные, но неоднократные, так что не обращать на них внимания уже нельзя, – относительно некоей скрытой активности. Кто за ней стоит? Против кого она направлена? Я пока не знаю. И, похоже, никто не знает. Вроде бы в нее вовлечены высокопоставленные члены правительства. Мы все сейчас ждем развития событий. Ждем, сами не зная чего. Чего угодно, что не вписывается в привычную канву. Ждем, предполагая худшее, потому что предполагать иное – опасно. Через три дня нам нужен твой отчет. Твоя задача – выяснить, кто на самом деле этот парень, Таркин. Помоги нам вывести его на чистую воду. Или убрать.
   Кастон сдержанно кивнул. Подгонять его не требовалось. Он не любил аномалий, а человек, сбежавший из психиатрической клиники Пэрриш-Айленда, определенно представлял собой самую худшую аномалию. Ничто не могло доставить Клейтону Кастону большего удовлетворения, чем идентифицировать эту аномалию и уничтожить ее.

Глава 6

   Прежде чем покинуть мотель, Хэл Эмблер сделал несколько звонков с сотового телефона убитого оперативника. Первым делом он позвонил в Государственный департамент. Делать какие-либо предположения на данном этапе было рано: Эмблер не знал, как отнесутся к появлению беглеца в отделе, где прошла вся его карьера. Звонить по сохранившимся в памяти номерам экстренной связи было бы опрометчиво: звонок мог автоматически запустить в действие систему отслеживания. В таких случаях безопаснее всего просто постучаться в переднюю дверь. Он набрал номера отдела по связям с общественностью Госдепа и, представившись репортером «Рейтер интернешнл», попросил соединить с офисом заместителя секретаря, Эллен Уитфилд. Не могла бы она подтвердить или опровергнуть приписываемое ей заявление? Помощница, с которой его связали после нескольких промежуточных соединений, извинившись, сообщила, что Эллен Уитфилд недоступна, поскольку отбыла за границу в составе официальной делегации.
   – А нельзя ли уточнить, куда именно и на какой срок? – осведомился самозваный репортер.
   Помощница еще раз извинилась, но ответила отказом.
   Официальное звание «заместителя секретаря Государственного департамента» скрывало действительную административную должность Эллен Уитфилд: начальника Подразделения политической стабилизации. Короче, она была его боссом.
   Что известно о нем коллегам? Считают ли его умершим? Сумасшедшим? Пропавшим без вести? Знает ли Эллен Уитфилд о том, что с ним случилось?
   Вопросы, вопросы… Если она ничего не знает, то, конечно, хотела бы узнать, верно? Эмблер попытался вспомнить время, непосредственно предшествовавшее заключению в клинику. Однако в памяти сохранились лишь отдельные, разрозненные эпизоды; остальное же скрывал непроницаемый туман. Он постарался уйти в более далекое прошлое. Воспоминания поднимались, как клочки суши после наводнения. Эмблер вспомнил, что провел несколько дней в Непале, где встречался с лидерами тибетских диссидентов, отчаянно добивавшимися американской помощи. Разобщенные, так и не сумевшие согласовать общую позицию, они, как скоро выяснилось, представляли в действительности маоистских повстанцев, оставшихся без поддержки Китая и объявленных вне закона правительством Непала. Потом началась операция в Чжаньхуа – подготовка к устранению Ван Чан Люна – а потом… Память его можно было сравнить с оторванной страницей: четкой грани, отделяющей воспоминания от забвения, не существовало – только неровный нижний край ближе к концу.
   То же самое случилось и когда он попытался заглянуть еще глубже. Многое из более ранних событий сохранилось в виде фрагментов, бессвязных, бессмысленных, оторванных от временной шкалы. Может быть, стоит спуститься ниже, к тому времени, которое запечатлелось ярко, твердо, последовательно, без черных провалов? Вот если бы найти кого-то, кто помнил его тогдашнего. Кого-то, чьи воспоминания стали бы столь необходимым подтверждением его существования, его идентичности.
   Повинуясь импульсу, Эмблер позвонил в справочную и попросил дать телефон Дилана Сатклиффа, город Провиденс, Род-Айленд.
   О Дилане Сатклиффе он не вспоминал несколько лет. Они познакомились на первом курсе Карлайла, скромного, небольшого либерального колледжа искусств в штате Коннектикут, и сошлись буквально с первого взгляда. Дилан был тот еще приколист и мастер трепа с огромным запасом самых невероятных историй о своем детстве в Пеппер-Пайк, что в Огайо. И еще Дилан жить не мог без розыгрышей.
   Однажды утром в конце октября – они были уже на втором курсе – проснувшийся кампус с восторгом обнаружил надетую на шпиль Макинтайр-Тауэр огромную тыкву. Весила тыква фунтов семьдесят, и как она оказалась на шпиле, представлялось для всех полной загадкой. Диковинная ягода долго оставалась источником веселья для студентов и озабоченности для администрации: никто из рабочих не соглашался рисковать собственной шеей, так что в конце концов тыкву оставили в покое. На следующее утро у основания Макинтайр-Тауэр появилось с десяток тыкв поменьше, но полых, с вырезанными глазами и ртами, как делают к Хэллоуину. Расположены они были так, словно смотрели вверх, на свою более крупную товарку. На некоторых было написано – ПРЫГАЙ! Радость студентов не разделяло только начальство. Через два года, за несколько месяцев до выпуска, когда гнев администрации уже остыл, по колледжу прошел слушок, что благодарить за удовольствие надо Дилана Сатклиффа, опытного скалолаза. Дилан Сатклифф любил приколоться, но не стремился к популярности. Он так и не признался в содеянном и всегда ценил сдержанность друга. Потому что Эмблер, заметив что-то в лице Сатклиффа при обсуждении темы, первым догадался, кто стоит за шуткой, но никому о своем открытии не сообщил.
   Эмблер помнил, что Сатклифф отдавал предпочтение рубашкам в стиле Чарли Брауна – с широкими разноцветными горизонтальными полосами – и коллекционировал глиняные курительные трубки, которыми редко пользовался, но которые выглядели куда как интереснее привычных пивных банок и пленок с подпольными записями «Грейтфул дэд». Еще он помнил, что через год после выпуска ездил к Сатклиффу на свадьбу, что у того была хорошая работа в городском банке Провиденса.
   – Дилан Сатклифф, – произнес голос. Эмблер узнал его не сразу, но на душе все равно потеплело.
   – Дилан! Это Хэл Эмблер. Помнишь меня?
   Долгая пауза.
   – Извините, – немного смущенно сказал мужчина. – Не уверен, что хорошо расслышал ваше имя.
   – Хэл Эмблер. Лет двадцать назад мы вместе учились в Карлайле. Жили в одной комнате на первом курсе. Я был у тебя на свадьбе. Ну, вспомнил?
   – Послушайте, я не покупаю у незнакомцев по телефону. Попробуйте обратиться к кому-нибудь еще.
   Может быть, не тот Дилан Сатклифф? По крайней мере от того Дилана в этом не осталось ничего.
   – Похоже, я не туда попал. Так вы не учились в Карлайле?
   – Учился. Только в моей группе никакого Хэла Эмблера не было.
   В трубке щелкнуло.
   Злясь на себя самого и чувствуя холодок страха, он позвонил в колледж Карлайл и объяснил ответившему молодому человеку, что работает в отделе кадров большой корпорации и уточняет сведения, содержащиеся в резюме некоего Харрисона Эмблера. Ему нужно лишь знать, действительно ли этот человек закончил колледж Карлайла.
   – Конечно, сэр, я сейчас посмотрю. – Молодой человек уточнил написание имени и фамилии, и Эмблер услышал, как он защелкал пальцами по клавиатуре. – Извините, продиктуйте еще раз. По буквам.
   Уже предчувствуя неладное, он повторил.
   – Вы не ошиблись, когда решили позвонить, – сообщил голос по телефону.
   – То есть среди выпускников такого нет?
   – Его вообще нет в списках. Харрисон Эмблер к нам даже не поступал.
   – Может быть, у вас недостаточно полная база данных?
   – Невозможно, сэр. Колледж небольшой, и такого рода проблемы у нас нет. Поверьте, сэр, если бы человек с фамилией Эмблер учился у нас в двадцатом веке, я бы знал.
   – Спасибо, – глухо сказал Эмблер. – Извините за беспокойство. – Кладя трубку, он заметил, как дрожит рука.
   Безумие!
   Неужели человек может ошибаться относительно себя самого? Неужели его представление о себе – иллюзия? Возможно ли такое? Эмблер закрыл глаза, открыв заслонку памяти, и оттуда хлынули, кружась и вихрясь, бесчисленные образы, картины прожитых четырех десятилетий. Все они были воспоминаниями Хэла Эмблера, если только он действительно не сошел с ума. Как он мальчишкой отправился исследовать задний двор и наткнулся на подземное гнездо ос – они взвились из-под ног, словно черно-желтый гейзер! Приключение закончилось вызовом «Скорой», и его увезли с тридцатью укусами. Как жарким летом, будучи в лагере, осваивал баттерфляй в озере Кандайга и как мельком увидел голую грудь лагерной вожатой Уэнди Салливан, переодевавшейся за неплотно закрытой дверью. Как в пятнадцать лет отработал весь август в ярмарочном ресторане-барбекю в десяти милях от Кэмдена и как приставал к клиентам с вопросом «не хотите ли свежей кукурузы?», когда они заказывали всего лишь копченые ребрышки с картофельным пюре. Как после работы подолгу обсуждал с Джулианой Дейчис разницу между жестким и легким петтингом. Были и менее приятные воспоминания, связанные с отцом, ушедшим из семьи, когда Эмблеру едва исполнилось шесть, и со слабостью, которую оба родителя питали к бутылке. Он вспомнил, как на первом курсе колледжа всю ночь играл в покер, и как с тревогой и подозрительностью – как будто он изобрел некий необъяснимый способ мошенничества – посматривали на него и на неуклонно растущую горку фишек старшекурсники, озадаченные его неизменной удачей. Вспомнил он и безумное увлечение на втором курсе Карлайла – горячечные встречи, слезы, бурные обвинения и примирения, лимоново-вербеновый запах ее шампуня, казавшегося тогда таким экзотическим и даже сейчас, по прошествии стольких лет, отозвавшегося сладкой ностальгией и порывом желания.
   Он вспомнил, как пришел в Отдел консульских операций, где удивил и заинтересовал инструкторов своим необычным даром. Вспомнил, что числился специалистом по культурному обмену в Бюро по делам образования и культуры Государственного департамента, чем объяснялись его частые отлучки за границу. Все это Эмблер помнил четко и ясно. У него была двойная жизнь. Или это двойной бред сумасшедшего?
   Он вышел из комнаты с раскалывающейся от боли головой.
   В углу фойе мотеля стоял подключенный к Интернету компьютер – маленький жест любезности по отношению к гостям. Эмблер подсел к нему и, воспользовавшись паролем аналитического бюро Госдепартамента, отыскал газетную базу данных Лексис-Нексис. Единственная выходившая в городке Кэмден – там, где он вырос – газета однажды поместила о нем, ученике шестого класса, небольшую заметку как о победителе окружного соревнования знатоков правописания. Энтальпия. Дифирамб. Чемерица. Он быстро и правильно написал все три слова, став знатоком орфографии не только в своей школе, но и во всем округе Кент. Сделав ошибку, Эмблер моментально понимал, что допустил оплошность, – по выражению лица судьи. Он помнил, что мать – к тому времени она уже растила его одна – была необычайно горда его успехом.
   Но сейчас Эмблером руководил не детский эгоизм.
   Он включил поиск.
   Ничего. Никакого упоминания. Эмблер ясно помнил заметку в «Денвер пост» – помнил, как мать вырезала ее и поместила на дверцу холодильника под магнит в форме арбуза. Бумажка висела долго, пока не пожелтела и не начала крошиться от света. В архиве Лекис-Нексис хранились материалы «Денвер пост» за несколько десятилетий: всевозможные местные новости, сообщения о победителях на выборах в городской совет, о закрытии компании «Сибери хаузьер», о капитальном ремонте городской ратуши. А вот Харрисон Эмблер словно и не существовал. Не существовал тогда. Не существовал и сейчас.
   Безумие!

   Аэропорт напоминал знакомые джунгли – бетонно-мозаичные полы, сталь и стекло – с привычным ощущением полностью укомплектованного штатным персоналом учреждения. Всюду, куда ни посмотри, взгляд натыкался на сотрудников авиалинии, офицеров службы безопасности, носильщиков – все в форме, все со значками. Атмосфера, решил Эмблер, то ли почтового сортировочного пункта федерального значения, то ли небольшого курортного городка.
   Он купил билет в один конец до Уилмингтона – сто пятьдесят долларов: так сказать, плата за секретность. Усталая женщина в билетной кассе, подавляя зевок, проставила штамп на посадочном талоне. Предъявленный документ – выданные в Джорджии водительские права с фотографией их нынешнего владельца – вряд ли смогли бы выдержать придирчивую проверку, но ее не последовало.
   Выход D-14 находился в конце длинного прохода. Эмблер осмотрелся: в поле его зрения попала едва ли дюжина пассажиров. Часы показывали половину третьего. До ближайшего рейса оставалось около полутора часов. Примерно через полчаса следовало ожидать первых пассажиров на рейс до Питсбурга, но пока здесь продолжался «мертвый час».
   Здесь ли уже тот, с кем ему предстоит встретиться? Скорее всего, да. Но кто? «Вы меня узнаете» – говорилось в сообщении.
   Эмблер прошелся по залу ожидания, приглядываясь к ранним пташкам. Полная женщина, подкармливающая шоколадкой свою пухлую дочку; мужчина в неудачно пошитом костюме, листающий на ноутбуке презентацию «ПауэрПойнт»; молодая женщина с пирсингом, в разрисованных фломастером джинсах – ни один из них не тянул на роль загадочного связника. Вы меня узнаете. Как?
   Взгляд его переместился наконец на сидящего в одиночестве у окна мужчину.
   Джентльмен, точнее, самый настоящий сикх в тюрбане, с бородой и усами, читал «Ю-Эс-Эй тудей», едва заметно шевеля губами.
   Подойдя ближе, Эмблер заметил нечто странное – под тюрбаном, похоже, вообще не было волос, по крайней мере, он не смог обнаружить ни одного волоска. Застывшее на щеке пятнышко клея позволяло сделать вывод, что густая, окладистая черная борода выросла не сама, а была наклеена, причем относительно недавно. И почему он шевелит губами? Действительно читает или переговаривается с кем-то по оптоволоконному микрофону?
   Любой случайный прохожий принял бы его за скучающего в ожидании рейса пассажира. Но Эмблер не был случайным прохожим. Действуя по наитию, он повернулся и, оказавшись за спиной сикха, молниеносным движением поднял тюрбан с его головы. Под ним, на бледном, гладко выбритом черепе, лежал, приклеенный к коже полосками лейкопластыря, маленький «глок».
   В следующее мгновение пистолет оказался уже в руке Эмблера, а тюрбан занял привычное место. Притворявшийся сикхом мужчина остался на месте, неподвижный и молчаливый, как и подобает высококлассному профессионалу, знающему, что в такой ситуации лучшая реакция – это отсутствие какой-либо реакции. Лишь слегка поднятые брови выдали его удивление. Обезоруживающий маневр занял не более двух секунд, причем никто из находящихся в зале ничего не заметил.
   Оказавшийся в руке Эмблера пистолет казался невесомым, и он сразу узнал модель. Корпус сделан из пластика и керамики, а ударный механизм содержал меньше металла, чем пряжка обычного ремня. Металлодетектор на него скорее всего не среагировал бы, а сотрудники службы безопасности вряд ли осмелились бы прикоснуться к священному для сикха головному убору. Отличное прикрытие, подумал Эмблер, не в первый уже раз отдавая должное изобретательности и эффективности организаторов встречи.
   – Браво, – негромко сказал мнимый сикх, позволяя себе улыбнуться. – Прекрасный маневр. Отличное исполнение. Хотя это ничего и не меняет. – Он говорил по-английски, четко произнося согласные, как человек, выучивший язык за границей, пусть даже и в юном возрасте.
   – Оружие у меня. И это, по-твоему, ничего не меняет? А по-моему, меняет все.
   – Иногда оружие лучше всего употребить, отдав его врагу, – совершенно спокойно и даже почти весело отозвался сидящий. – Ты видишь парня в форме возле рамки? Только что появился.
   Эмблер посмотрел.
   – Вижу.
   – Он один из нас. И готов подстрелить тебя, если возникнет такая необходимость. – «Сикх» поднял голову и посмотрел на Эмблера, который все еще стоял. – Ты мне веришь? – Вопрос прозвучал без малейшей издевки, вполне серьезно.
   – Верю, что может попытаться. В таком случае тебе остается рассчитывать только на то, что он не промахнется.
   «Сикх» одобрительно кивнул.
   – Чтобы ты знал, на мне бронежилет, а у тебя его нет. – Он снова посмотрел на Эмблера. – Веришь?
   – Нет, – сказал после секундной паузы Эмблер. – Не верю.
   Незнакомец улыбнулся еще шире.
   – Ты – Таркин, да? Не посыльный, а «пакет». Как видишь, слухи распространяются быстро. Мне говорили, что тебя чертовски трудно обмануть. Надо было проверить.
   Эмблер сел рядом с ним – ни к чему привлекать к себе внимание. Ради чего бы они ни назначили встречу – по крайней мере, убивать его на месте никто, похоже, не собирался.
   – А теперь объясни, – сказал он.
   Незнакомец протянул руку.
   – Меня зовут Аркадий. А объяснять особенно нечего. Видишь ли, мне просто сообщили, что легендарный оперативник Таркин на свободе и к нему можно обратиться.
   – Обратиться?
   – Да, чтобы нанять. Между прочим, твоего настоящего имени я не знаю. Мне известно, что ты ищешь эту информацию. У меня есть доступ к ней. Или, точнее, у меня есть доступ к тем, у кого есть эта информация. Ты вряд ли удивишься, узнав, что организация, которую я представляю, очень тщательно разделена, и информация поступает только туда, куда ей следует поступать.
   Эмблер пристально, внимательно наблюдал за соседом. Надежда, как и отчаяние, может затуманить, притупить восприятие. Его ответы на расспросы изумленных необычным даром коллег всегда звучали одинаково. Мы не видим то, что не хотим увидеть. Перестаньте хотеть. Перестаньте проецировать ваши желания. Просто воспринимайте поступающие сигналы. В этом все дело.
   Сикх, сидевший рядом с ним, не был настоящим сикхом. Но он не лгал.
   – Должен сказать, меня удивляет твоя осведомленность.
   – Мы просто не любим тратить даром время. Думаю, ты тоже. Как говорится, один стежок, но вовремя, стоит девяти. В данном случае птичка пропела вчера утром. – «Птичка пропела» – жаргонное выражение; оно означало, что сигнал тревоги был передан накануне утром всем секретным службам страны. Такой практически незащищенный канал связи использовался только в случаях, когда срочность превалировала над секретностью. Весьма ненадежный, чреватый утечкой способ сообщения. Информация, предназначенная для многих, так или иначе всегда доходит и до чужих ушей.
   – Тем не менее…
   – Думаю, остальное ты и сам представляешь. Очевидно, поклонники твоего таланта с нетерпением ждали этого момента. Наверное, надеялись зацепить тебя раньше, чем ты скроешься из виду. И, конечно, они полагают, что к тебе уже выстроилась очередь желающих воспользоваться твоими услугами. Поэтому и не хотят упустить момент.
   Думаю… очевидно… наверное
   – У тебя нет фактов, только предположения.
   – Как я уже сказал, информация в нашем учреждении тщательно дозируется. Я знаю только то, что мне позволено знать. Все остальное – догадки. Да у меня вовсе и нет желания знать больше – хватит и того, что есть. Система работает за всех нас. Она заботится о нашей безопасности. В том числе и о моей.
   – Но не о моей. Один из ваших парней пытался убить меня.
   – Очень сильно в этом сомневаюсь.
   – Пуля зацепила шею – аргумент достаточно убедительный.
   Аркадий задумчиво покачал головой.
   – Не вижу смысла. Здесь что-то не так.
   – Южанин, которого за мной послали, наверное, подумал то же самое, когда эта самая пуля вошла ему в голову, – прошипел Эмблер. – Какую, черт возьми, игру вы ведете?
   – Только не мы, – ответил Аркадий и, словно обращаясь к самому себе, добавил: – Похоже, птичку услышали и другие.
   – Хочешь сказать, есть и еще одна сторона?
   – Должно быть, – согласился после затянувшейся паузы Аркадий. – Мы все проанализируем, проверим, не было ли утечки. Но, по всей вероятности, мы имеем дело с, так сказать, паразитным вторжением. Больше такого не случится. По крайней мере пока ты с нами.
   – Это обещание или угроза?
   Аркадий качнул головой.
   – Боже мой… Похоже, мы сегодня встали не с той ноги, а? Вот что я тебе скажу. Мое начальство будет очень заинтересовано в твоей безопасности – при условии, что и ты позаботишься о его безопасности. Сам понимаешь, доверие должно быть двусторонним.
   – В таком случае им придется поверить мне на слово.
   – Ну что ты! На это они никогда не согласятся. – В голосе Аркадия послышались примирительные нотки. – Знаю, знаю, неприятно слышать, но такие уж они недоверчивые. Они представляют это себе немного иначе. А точнее, хотят убить одним камнем сразу двух птичек. Для тебя есть небольшая работа. – Впервые за время разговора Эмблер услышал дифтонги родного для Аркадия языка – очевидно, славянского.
   – Что-то вроде предварительного прослушивания.
   – Вот именно! – с энтузиазмом откликнулся Аркадий. – Работа небольшая, но… довольно деликатная.
   – Деликатная?
   – Не стану же я тебя обманывать – какой смысл? – Он беспечно улыбнулся. – Ничего сложного, но другие с заданием не справились. Однако ж дело сделать надо. Видишь ли, у моего начальства есть одна проблема. Люди они очень осторожные – увидишь сам и еще будешь благодарен им за это. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Только вот, как ни жаль, не все их коллеги столь же осторожны и щепетильны. Как ни прискорбно, но не все, что блестит, золото. Представь, что какой-то агент сумел найти подход к кому-то из этих ненадежных коллег и, собрав кое-какую информацию, намерен передать ее в некую правоохранительную службу. Неприятный момент, что и говорить.
   – Давайте начистоту. О ком вы говорите? О работающем под прикрытием федеральном агенте?
   – Весьма некстати, верно? Могу даже назвать службу – Бюро по контролю за алкоголем, табаком и огнестрельным оружием.
   Если таинственный агент действительно представлял АТО, то речь, по-видимому, могла идти о контрабанде оружия. Это вовсе не означало, что организация, которую представлял Аркадий, обязательно занималась нелегальной торговлей – его собеседник употребил слово «коллеги». Логично было предположить, что снабжавшие ее оружием люди попали в устроенную АТО западню.
   – Рано или поздно этот человек умрет, – философски рассуждал мнимый сикх. – От сердечного приступа. От рака. От чего-то еще. Предсказать невозможно. Так или иначе он, как и все, смертен, а потому когда-нибудь умрет. Мы всего лишь хотим приблизить этот неизбежный конец. Сделать срочный заказ. Вот и все.
   – Но почему я?
   «Сикх» скорчил гримасу.
   – Ты, право, ставишь меня в неудобное положение.
   Эмблер молча смотрел на него, ожидая ответа.
   – Ладно. Проблема в том, что мы не знаем, как выглядит этот человек. Сам понимаешь, популярность этим людям ни к чему. А тот, с кем он поддерживал непосредственный контакт, помочь нам уже не в состоянии.
   – Потому что мертв?
   – Причина не важна – так что давай не будем отвлекаться на детали. Мы знаем, где, мы знаем, когда, но нам не хотелось бы, чтобы пострадал невиновный. Нам не нужны ошибки. Теперь ты видишь, какие мы осторожные? Другие на нашем месте просто расстреляли бы из автоматов всех, кто там появится. Но мы предпочитаем действовать иначе.
   – Ты мне кого-то напоминаешь… Да, мать Терезу.
   – Я тебе так скажу, Таркин, на место в списке святых мы не претендуем. Но ведь и ты тоже. – Темные глаза вспыхнули. – Возвращаюсь к главному. Тебе будет достаточно одного взгляда, чтобы разобраться в ситуации. Он – мишень, он знает, что уже помечен. На этом ты его и поймаешь.
   – Понятно. – Эмблер кивнул – картина прояснялась. Его услуги потребовались каким-то мерзавцам. Предлагаемая работа действительно была проверкой – но только не проверкой его способностей читать по лицам. Они хотели удостовериться в том, что он действительно, на самом деле порвал все связи со своими прежними работодателями и переступил некую моральную черту. А что может быть убедительнее, чем убийство федерального агента? Должно быть, у них имеются веские основания считать, что он достаточно разочарован в бывших хозяевах и обозлен настолько, что готов выполнить любое поручение.
   Возможно, их неверно информировали. Но также возможно, что они просто знают то, чего не знает он – возможно, им известно, почему он оказался в клинике Пэрриш-Айленда. Возможно, у него было куда больше причин для обид, недовольства и даже ненависти, чем он мог себе представить.
   – Так что, договорились?
   Эмблер еще немного помолчал.
   – А если я откажусь? Что тогда?
   – Кто же тебе ответит? – улыбнулся Аркадий. – Может быть, и следует отказаться. Может быть, все построено именно с таким расчетом. Отказаться и остаться при своем. В полном неведении. Не самый плохой вариант, есть и похуже. Говорят, одну кошку подвело как раз любопытство.
   – Говорят также, что она вернулась, удовлетворив любопытство. – Эмблер знал, что не выживет, не докопавшись до правды. А выжить было нужно, хотя бы для того, чтобы отомстить тем, кто пытался стереть его из этого мира. Он бросил взгляд на мужчину в синей форме, с непринужденным видом стоящего у рамки металлодетектора. – Думаю, мы договоримся.
   Безумие. Но, пожалуй, только безумие и могло спасти его от другого безумия. Вспомнилась давняя, запавшая в память с урока истории греческая легенда о критском лабиринте, обители Минотавра. Лабиринт был устроен столь хитро, что вошедшие в него не могли, как ни старались, найти выход. Спасся только Тезей, которому помогла Ариадна, давшая герою клубок. Он привязал конец нити к двери у входа и потом нашел путь назад. В данный момент сидевший рядом человек был единственной нитью, которая могла помочь Эмблеру. Неизвестно было только одно: куда она приведет, к свободе или к смерти. И все же лучше рискнуть, чем оставаться в неведении, затерявшись в лабиринте.
   Помолчав, Аркадий заговорил тоном человека, которому пришлось заучивать инструкцию на память.
   – Завтра утром, в десять часов, у этого агента назначена встреча с прокурором Южного округа Нью-Йорка. Согласно имеющейся информации, к месту встречи, на угол Сент-Эндрю-плаза, возле Фоули-сквер в нижнем Манхэттене, его доставит бронированный автомобиль. Возможно, у него будет какое-то сопровождение; возможно, он приедет один. В любом случае лучшего момента уже не будет – часть пути ему придется проделать пешком по пешеходной зоне. Ты должен быть там.
   – Без страховки?
   – В помощниках у тебя будет один человек. В нужное время он передаст тебе оружие. У нас одно требование: четко выполнять инструкции. Понимаю, это почти то же самое, что просить джазмена сыграть по нотам, но, повторяю, никакой импровизации. Как говорится, либо по-моему, либо никак. Никаких отступлений от плана.
   – Паршивый план, – покачал головой Эмблер. – Слишком открытое место.
   – Возможно, в следующий раз мы и выслушаем твое мнение, но сейчас будет только так. К тому же, ты ведь не все знаешь, а мое начальство знает все. Ситуация проанализирована, все учтено. Объект – человек осторожный и прятаться под мостом ради твоего удобства не станет. Шанс выпадает и впрямь уникальный. Другого может и не быть, к тому же нас поджимает время.
   – Я уже сейчас вижу с десяток потенциальных проблем, – стоял на своем Эмблер.
   – Настаивать не буду. Можешь отказаться, – добавив в голос стальных ноток, сказал Аркадий. – Но если выполнишь все по инструкции, встретишься с кем-то из начальства. Этого человека ты знаешь. Он работал с тобой.
   Если так, то этот кто-то может знать всю историю злоключений Харрисона Эмблера.
   – Ладно. – Эмблер согласился, не думая, что ждет его завтра. Он не мог не согласиться, понимая, что если упустит ниточку сейчас, то может уже никогда ее не найти. Нить Ариадны – куда же она приведет?
   Аркадий наклонился и похлопал его по запястью. Постороннему жест мог показаться дружеским.
   – Серьезно, мы ведь немногого просим. Сделай то, что не удалось другим. Тебе ведь такое не в первый раз.
   Нет, согласился мысленно Эмблер, а вот в последний вполне может быть.

Глава 7

Лэнгли, Вирджиния

   Вид у Клейтона Кастона, когда он вернулся в кабинет, был задумчивый, но не рассеянно-задумчивый, решил, наблюдая за шефом, Эдриан Чой, а сосредоточенно-задумчивый, как будто крючья его мыслей уже зацепились за что-то. Возможно, мрачно подумал Эдриан, за что-то, имеющее отношение к очень длинной крупноформатной таблице.
   Многое из того, что окружало Кастона или имело к нему какое-то отношение, ассоциировалось в подсознании Эдриана с крупноформатной таблицей. Нет, он вовсе не думал, что постиг и разгадал своего начальника. Его трудно было представить коллегой, скажем, Дерека Сент-Джона, хулиганистого и отчаянного героя-головореза популярной детективной серии Клайва Маккарти. Очередной роман лежал сейчас в рюкзаке Эдриана, а первую главу он уже успел прочитать за завтраком. Сюжет крутился вокруг ядерной боеголовки, спрятанной в обломках «Лузитании». Книжку пришлось закрыть на захватывающем эпизоде: облаченный в костюм аквалангиста, Сент-Джон пробирается к останкам «Лузитании», чудом избежав встречи с выпущенной вражеским агентом гарпунной гранатой. Еще парочку глав Эдриан надеялся проглотить во время перерыва на ленч. Кастон, как он подозревал, скорее всего займет себя чтением какого-нибудь журнала по бухгалтерии, аудиту или финансам.
   Может быть, кто-то наверху решил сыграть злую шутку, отправив его помощником к самому скучному, самому занудливому человеку во всем Центральном разведывательном управлении? Не иначе следовало держаться чуточку поскромнее во время интервью при приеме на работу. Не понравился какому-то педанту в отделе кадров и на тебе – попал, куда попал. А шутник сидит себе да посмеивается.
   Если так, то расчет оказался верным. Каждый день человек, с которым Эдриану довелось работать, являлся в кабинет в неизменной, безупречно отутюженной белой рубашке, галстуке в полоску и одном из десятка жутких костюмов, тон которых варьировался от безумно волнующего умеренно-серого до умопомрачительного темно-серого. Эдриан понимал, что работает не на «Джи-Кью», но все-таки не стоит же так перегибать палку! Кастон не только одевался уныло, он и ел соответственно: ленч его неизменно включал в себя яйцо всмятку, слегка поджаренный белый хлеб и стакан томатного сока с «маалоксом». На всякий случай. Однажды он попросил Эдриана принести ленч, и когда тот вместо обычного томатного притащил «V8», состроил такую гримасу, словно его предали. Эй, старина, рискни хотя бы раз в жизни, хотел сказать Эдриан. Ты ведь, наверно, и в руках не держал ничего опаснее заточенного карандаша № 2.
   И все же бывали моменты – редко, но такое случалось, – когда Эдриан начинал сомневаться в том, что его представления о Кастоне в полной мере соответствуют действительности. Иногда ему казалось, что в старике есть что-то еще, некая тщательно скрываемая сторона.
   – Я могу что-то сделать? – с надеждой спросил Чой.
   – Да, вообще-то можете, – ответил Кастон. – Когда мы запросили в Отделе консульских операций файлы, имеющие отношение к агенту с оперативным именем Таркин, нам прислали не все. А мне понадобится все. Вплоть до уровня Директора. Скажите, чтобы проверили еще раз через офис Директора, и принесите. Срочно.
   – Сделаю, – пообещал Эдриан. – А у вас есть доступ к уровню Директора?
   – Для получения доступа к материалам этого уровня требуется отдельный запрос, но в принципе – да, разрешение у меня есть.
   Эдриан постарался не выдать удивления. Ему уже приходилось слышать, что доступ такого уровня имеют не больше дюжины человек во всем Управлении. Неужели Кастон – один из них?
   Но если у шефа такой вес, то ведь и его помощник должен кое-что да значить, не так ли? Чой покраснел от удовольствия. По Управлению ходили слухи, что новички, имеющие доступ к секретам высшего уровня, автоматически попадают под круглосуточное наблюдение. Может быть, в его квартире уже понатыкали «жучков»? Перед зачислением в ЦРУ Чою пришлось подписать груду документов; в числе их наверняка был и такой, подмахнув который он отказался от некоторых прав, гарантированных простому гражданину. Но действительно ли за ним ведут слежку? Эдриан задумался и, поразмышляв, признался себе: да, это было бы замечательно.
   – И еще мне нужна дополнительная информация по Пэрриш-Айленду, – продолжал Кастон. – Личные дела всех, кто работал в палате № 4В в последние двадцать месяцев: врачей, медсестер, санитаров, уборщиков, охранников. Всех.
   – Если личные дела на цифровых носителях, их лучше переслать по электронной почте, – сказал Эдриан. – Это делается автоматически. У нас ведь защищенный канал связи.
   – Не думаю, что при той неразберихе, которая творится в нашем правительстве на нижнем и среднем уровне, можно рассчитывать на автоматику. ФБР, СИН, даже чертово Министерство сельского хозяйства – все имеют свою собственную систему, которую оберегают как зеницу ока. Потрясающая неэффективность.
   – К тому же какие-то материалы, вероятно, еще только на бумаге. Так что времени может потребоваться и больше.
   – Время – ключевой фактор. Вы должны сделать так, чтобы все это поняли.
   Эдриан помолчал, потом тряхнул головой.
   – Разрешите начистоту, сэр?
   Кастон закатил глаза.
   – Эдриан, если вы хотите, чтобы вам разрешали говорить начистоту, вступайте в армию. Мы в ЦРУ. Здесь разрешения не спрашивают.
   – Следует ли понимать это так, что я могу всегда говорить то, что думаю?
   Кастон вздохнул.
   – Вы, похоже, перепутали нас с Американским кулинарным институтом. Такое случается.
   Иногда Эдриану казалось, что старик совершенно лишен чувства юмора; но иногда оно обнаруживало себя как нечто совершенно сухое, вроде, например, Долины Смерти.
   – Ладно. У меня сложилось впечатление, что в Отделе консульских операций не очень-то спешат отвечать на наш запрос.
   – Конечно, так оно и есть. Им ведь приходится признавать, что в этой стране есть ЦРУ – Центральное разведывательное управление. Это задевает их гордость. Они же любят задирать нос. Но разбираться в организационной мешанине мне недосуг. Остается только сотрудничать. А это означает, что я должен заставить их сотрудничать. Вынужден. И рассчитываю на их благоразумие.
   Эдриан сдержанно кивнул, чувствуя, как его самого наполняет сознание собственной значимости. Рассчитываю на их благоразумие. Это звучало почти как «Я рассчитываю на вас».
   Час спустя Пэрриш-Айленд отозвался на предложение о сотрудничестве большим архивированным файлом. После расшифровки выяснилось, что главным компонентом архива является некий аудиофайл.
   – Знаете, как работает эта штука? – проворчал Кастон.
   Эдриан знал.
   – Это двадцатичетырехбитный файл данных, отформатированный в профессиональной звукозаписывающей интегрированной системе. Формат «Paris». Похоже, здесь какой-то пятиминутный аудиоклип. – Он пожал плечами, скромно отказываясь от похвалы, которой, вообще-то, и не последовало. – Знаете, я же был президентом аудиовизуального клуба в школе. Можно сказать, ас в такого рода делах. Если вам когда-нибудь захочется открыть собственное телешоу, обратитесь ко мне.
   – Постараюсь не забыть.
   Поработав с программой, Эдриан открыл файл и вывел его на монитор Кастона. Клип записали, очевидно, во время психиатрического сеанса с пациентом № 5312 для наглядного подтверждения его душевного состояния.
   Они знали, что за номером 5312 скрывается высококлассный, работающий на правительство оперативник. Опытный агент, отбарабанивший около двадцати лет, а следовательно, хранящий в памяти кучу оперативных секретов – процедуры, коды, агенты, источники, информаторы, сети…
   Но главное – и это явно демонстрировала представленная запись – он определенно тронулся рассудком.
   – Что-то мне не нравится этот парень, – рискнул поделиться мнением Эдриан. – Такое чувство, что с ним не все в порядке.
   Кастон нахмурился.
   – Сколько раз вам повторять? Я готов слушать, если вы предлагаете информацию, логические выводы, обращаете внимание на факты и свидетельства. Хотите поделиться взвешенным мнением – пожалуйста, я ваш. Но только не предлагайте мне ваши «чувства». Я рад, что они у вас есть. Возможно, они есть даже у меня, хотя это небесспорно. Но в этом кабинете чувствам нет места. Мы ведь уже договорились.
   – Извините, – сказал Эдриан. – Но когда на свободе оказывается такой вот…
   – Долго ему не гулять, – пробормотал себе под нос Кастон. И, помолчав, добавил почти шепотом: – Долго ему не гулять.

Пекин, Китай

   Будучи шефом Второго управления Министерства государственной безопасности – управление занималось операциями за границей, – Сяо Тань регулярно бывал в Императорском городе. И все равно каждый раз, когда он приезжал сюда, сердце начинало биться чуточку быстрее. История как будто сконцентрировалась в этом месте: великие надежды и великие разочарования, огромные достижения и такие же провалы. Сяо хорошо знал историю, и она, словно тень, следовала за каждым его шагом.
   Императорский город, известный также как Город Озер, представляет собой столицу в столице. Огромный, тщательно охраняемый комплекс, где жили и откуда управляли страной лидеры Китая, служил символом империи с тех самых пор, когда монгольские завоеватели обнесли его стеной во времена династии Юань в четырнадцатом столетии. Последующие династии неоднократно перестраивали город, все выше и выше вознося его стены и башни; некоторые делали это ради возвеличивания своей власти, другие – ради собственного удовольствия. Комплекс дополняли огромные искусственные озера, что придавало ему сходство с некоей безмятежной лесной аркадией. В 1949-м, когда абсолютная власть над страной перешла в руки Мао Цзэдуна, комплекс, пришедший к тому времени в состояние запустения и обветшания, подвергся очередной перестройке. За короткий период новые хозяева страны получили новый дом.
   То, что было некогда заботливо сохраняемым ландшафтным подражанием природе, отступило перед практическими потребностями современности: вместо лужаек появились тротуары и парковочные стоянки; изысканное великолепие былого сменилось скучным и тяжеловесным блок-декором Востока. Но произошедшие перемены носили по большей части косметический характер; революционеры остались верны давним и глубоко укоренившимся традициям секретности и изолированности. Сейчас, как считал Сяо, вопрос сводился к тому, устоят ли традиции перед напором вознамерившегося опрокинуть их молодого Председатели Китая, Лю Аня.
   Сяо знал, что решение сделать Императорский Город своей резиденцией принимал сам Председатель. Его предшественник жил не в Небесном дворце, а в соседнем, находящемся под бдительной охраной, правительственном комплексе. Однако Лю Ань, руководствуясь вескими причинами, предпочел обосноваться там же, где и остальные лидеры страны. Молодой правитель верил в силу личного обаяния, полагался на свою способность преодолевать сопротивление не силой, не прямым нажимом, а убеждением, в ходе неофициальных визитов, во время прогулок по тенистым рощам, в неспешных беседах за непредусмотренной протоколом чашкой чая.
   Сегодняшняя встреча, однако, не была ни неофициальной, ни непротокольной. Фактически Председателю ее навязали, но не противники, а сторонники. Навязали, потому что речь шла о безопасности самого Лю Аня и будущем самой многонаселенной страны мира.
   Именно страх свел вместе пять из шести мужчин, рассевшихся вокруг черного лакированного столика на втором этаже резиденции Председателя. Сам же он, несмотря ни на что, отказывался воспринимать угрозу серьезно. Ясный взгляд его, обращенный на собравшихся, словно говорил: «Напуганные, трусливые старики». Здесь, в небольшом, укрывшемся за каменными стенами гранитном строении, Лю Аню было трудно поверить в собственную крайнюю уязвимость. Вот почему его сторонники поставили перед собой цель: заставить Председателя уяснить опасность.
   Действительно, поступавшим в отдел разведданным не хватало конкретных фактов, но в сочетании с докладами коллег Сяо из Первого управления, занимавшегося внутренней безопасностью и контрразведкой, они однозначно указывали на то, что тени сгустились, превратившись в черные тучи.
   Сидящий справа от Лю Аня узкоплечий, с мягким вкрадчивым голосом мужчина обменялся взглядом с товарищем Сяо и обратился к Председателю:
   – Простите за прямоту, но какая польза от всего вашего плана реформ, если вы не доживете до их осуществления! – Человек этот, советник главы страны по вопросам безопасности, имел за спиной опыт работы в МГБ, но не во Втором, как Сяо, управлении, а в Первом. – Кто хочет спокойно купаться в пруду, убирает из него кусачих черепах. Дабы очистить воду, озеро спускают, а со дна убирают грязь. Кто желает наслаждаться цветами в хризантемовом саду, вырубает ядовитый плющ. Кто…
   – А кто желает посадить зерно мудрости, прорубается через гущу метафор, – с улыбкой перебил его Ань. – Я знаю, что вы хотите сказать. Уже слышал ваши опасения. И мой ответ остается прежним. – Тон его стал решительным. – Я отказался уступать страху. А сейчас отказываюсь предпринимать какие-либо действия, основываясь только на подозрениях и не имея доказательств вины. Послушавшись ваших советов, я лишь уподоблюсь моим врагам.
   – Да твои враги уничтожат тебя, пока ты будешь сидеть здесь, разглагольствуя о высоких идеалах! – вмешался Сяо. – А вот потом ты и впрямь уподобишься им – они станут победителями, а ты окажешься среди побежденных. – Он говорил с присущей ему прямотой и искренностью. Ань всегда требовал от них откровенности, а откровенности всегда сопутствует страсть.
   – Среди тех, кто оппонирует мне, есть люди принципиальные, – повысил голос Ань. – Больше всего на свете они ценят стабильность, а меня считают угрозой ей. Когда они увидят, что ошибались, то и сопротивление ослабнет. – Председатель верил, что время на его стороне, что победить в споре можно, если, продвигаясь вперед и реализуя планы реформ, доказывать всем, что прогресс возможен и без социального хаоса.
   – Схватка на ножах – не литературный спор, – возразил Сяо. – Эти люди обладают властью, есть они даже в государственных органах, и для них истинный враг – перемены. Любые перемены. – Он не стал вдаваться в детали. Присутствующие знали, о ком идет речь – о сторонниках жесткой линии, тех, кто сопротивлялся любому продвижению к транспарентности, справедливости и эффективности по той простой причине, что отсутствие всего этого позволяло им наслаждаться плодами закрытости, коррупции и самоуправства. Особенно опасны были те, кто, давно находясь наверху – в первую очередь в Народно-освободительной армии Китая и Министерстве государственной безопасности, – некогда сами, пусть и с неохотой, содействовали назначению Аня с надеждой на то, что новым Председателем можно будет управлять. Говорили, что такие гарантии дал им наставник и покровитель молодого политика, вице-председатель Коммунистической партии. После того как выяснилось, что новый руководитель не желает быть марионеткой, эти люди почувствовали себя обманутыми. Пока никому не хватило смелости выступить открыто, бросить вызов популярному лидеру и таким образом привести в движение сейсмические силы социального бунта, но они присматривались, наблюдали, выжидали удобного случая и постепенно теряли терпение. Небольшая группа наиболее активных противников Аня призывала действовать, доказывая, что время играет против них, что силы сторонников реформ только крепнут.
   – Вы, заверяющие меня в своей преданности, почему вы подталкиваете меня к тому, что чуждо мне и ненавистно? – разгорячился Лю Ань. – Говорят, что власть развращает, но не говорят, как. Теперь я знаю – вот так. Реформаторы начинают прислушиваться к тому, что шепчет им страх. Так вот, я отказываюсь слушать совет страха.
   Сяо с трудом сдержался, чтобы не стукнуть кулаком по столу.
   – Ты что, неуязвим? Если кто-то пустит пулю в твой реформаторский лоб, разве пуля отскочит? Если кто-то направит меч в твое горло, разве лезвие согнется? Совет страха, говоришь? А как насчет совета благоразумия?
   Сяо был предан молодому Председателю и как профессионал, и как человек, что удивляло и смущало многих. Человек, прослуживший несколько десятилетий в Министерстве государственной безопасности, не очень-то соответствовал представлению о типичном стороннике Аня. Однако еще до возвышения нового лидера, до его избрания Председателем Всекитайского собрания народных представителей Сяо успел оценить потенциал Аня и проникнуться уважением к его энергичности и целостности. На взгляд Сяо, в нем воплотились лучшие качества китайского характера. Вместе с тем опыт общения с партийными кадрами не оставлял у Сяо иллюзий относительно того самого аппарата, разобрать который намеревался реформатор. Аппарат этот не только порождал безделье и отставание, но и самообман, который Сяо считал еще более тяжким грехом.
   Этим и объяснялась его горячность на встрече с Председателем. Сяо вовсе не хотел, чтобы Ань наступал себе на горло, изменял принципам – он лишь хотел, чтобы Ань сохранил себя для страны. Деспотизм бывает полезен, когда служит общему благу.
   – Вы знаете, что мы с товарищем Сяо нередко расходимся во взглядах по разным вопросам, – негромко заговорил пятидесятилетний Ван Цай, большие глаза которого казались еще больше за стеклами очков. – Но в данном случае я разделяю его опасения. Меры предосторожности необходимы. – Ван Цай был экономистом по образованию и одним из старейших друзей нынешнего главы государства. Именно он убедил Аня, тогда еще молодого человека, работать внутри системы – удар изнутри может быть куда более грозен, чем снаружи. В отличие от других членов личного совета Председателя, Ван Цай не выражал беспокойства по поводу темпа проведения реформ – наоборот, настаивал на его ускорении.
   – Давайте обойдемся без эвфемизмов, – сказал Ань. – Вы хотите, чтобы я провел чистку.
   – Не чистку! – воскликнул Ван Цай. – А удаление противников. Это защитная мера.
   Председатель бросил на наставника резкий взгляд.
   – Как сказал Мэн-цзы, какой смысл защищаться, если ты при этом теряешь себя?
   – Ты просто не хочешь пачкать руки, – слегка покраснев, возразил Сяо. – И вот что я тебе скажу – скоро все будут восхищаться чистотой твоих рук… на твоих похоронах! – Сяо всегда гордился способностью контролировать себя, но сейчас он уже тяжело дышал. – Я не разбираюсь в юриспруденции, экономике, философии, но знаю толк в обеспечении безопасности. Я сделал карьеру в Министерстве безопасности. И, как сказал тот же Мэн-цзы, когда осел говорит об ослах, благоразумный муж слушает.
   – Ты не осел, – усмехнулся Лю Ань.
   – А ты не благоразумный муж, – отозвался Сяо.
   Подобно другим сидящим за столом, Сяо не только распознал необычайный потенциал Аня, но и помог ему осознать свои способности. Каждый из них связал с новым лидером и свою личную судьбу. В истории Китая были люди, подобные Аню, но ни одному из них не сопутствовала удача.
   Беспрецедентная популярность молодого Председателя – никто из его предшественников не занимал столь высокий пост в сорок три года – за пределами дворцового комплекса вызывала сложные чувства в верхних эшелонах власти. Восхищение им внутри страны, как и восторженный тон зарубежных комментаторов, лишь усиливали подозрительность его противников. Практические же действия вызывали откровенную их враждебность. За два года пребывания у власти Ань зарекомендовал себя энергичным проводником либерализма, подтвердив страхи и опасения одних и укрепив надежды других. В короткий срок он превратился в символ обновления и прогресса, одновременно вызвав ненависть приверженцев прежних порядков.
   Разумеется, западные средства массовой информации поспешили объяснить его политику на свой лад. Они подчеркивали, что в свое время Ань участвовал в протестах на площади Тяньаньмэнь. Они придавали чрезмерно преувеличенное значение тому факту, что он был первым китайским лидером, получившим образование за границей и проведшим целый год в Массачусетском технологическом институте. Они приписывали ему прозападные чувства и называли имена людей, с которыми он сдружился за время учебы. С другой стороны, те же самые факты вызывали беспокойство в среде его недоброжелателей. Китайцев, проведших какое-то время на Западе, называли хай-гуями. Термин этот имел два значения: «морская черепаха» и «вернувшийся с моря». Враждебно настроенные к иностранцам китайцы называли себя ту-би, «местными черепахами». Для многих из них борьба с чужаком, космополитом, была борьбой не на жизнь, а на смерть.
   – Не ошибайтесь на мой счет, – уже без улыбки сказал Ань. – Я понимаю ваше беспокойство. – Он посмотрел в окно на искусственный островок посреди Южного моря, унылый клочок занесенной снегом суши. – Каждый день я смотрю туда и вижу моего предшественника, императора Гуансюя, заключенного на острове в наказание за «Сто дней реформ». Я не забываю об этом ни на мгновение.
   События далекого 1898 года давно стали легендой. Именно они положили начало массовых волнений и смут, потрясавших страну на протяжении последующего столетия. Желая положить конец отсталости страны и вдохновленный советом великого ученого и правителя Кан Ювея, император предпринял шаги, на которые не решался никто из его предшественников. За сто дней он издал серию указов, целью которых было превратить Китай в современное конституционное государство. Он пробудил великие надежды и благородные устремления. Через три месяца вдовствующая императрица Цыси при поддержке губернаторов провинций отправила императора, своего племянника, на островок в так называемом Южном море и восстановила старый порядок. Те, чьим интересам угрожали реформы, сочли их слишком опасными. Но и близорукие победители-реставраторы продержались лишь до тех пор, пока нагрянувшая революция не смела их с безжалостностью и свирепостью, коих и представить не могли свергнутый император и его советник.
   – Но Кан был ученым, не имевшим народной поддержки, – заметил, не поднимая глаз, худосочный мужчина у противоположного края стола. – У тебя же поддержка есть, как политическая, так и интеллектуальная. Тебе нечего бояться.
   – Достаточно! – бросил Председатель. – Я не могу сделать то, чего вы от меня хотите. Вы говорите, что таким образом я укреплю и защищу собственное положение. Но, прибегнув к чисткам, уничтожив оппонентов только потому, что они мои оппоненты, я стану недостоин защиты. Идти этой дорогой людей вынуждает множество причин, но дорога не имеет ответвлений – она неизменно приводит к одному и тому же. К тирании. – Он помолчал. – Тех, кто противостоит мне из принципиальных соображений, я постараюсь убедить. Те, кто руководствуется иными мотивами… что ж, они оппортунисты. И если моя политика окажется верной, они поступят так, как всегда поступают оппортунисты. Они увидят, куда дует ветер, и соответственно перестроятся. Вот увидите.
   – Это голос смирения или высокомерия? – спросил тот же мужчина в конце стола. Звали его Ли Пей, и лицо его, обрамленное седыми волосами, сморщенное и сухое, напоминало грецкий орех. Самый старший из присутствующих, представитель уходящего поколения, он резко отличался от других союзников Аня. Выходец из провинции, «хитрый крестьянин», как непочтительно отзывались о нем завистники, Ли Пей выкарабкался наверх еще во времена Мао и удержался там при его многочисленных преемниках, занимая разные посты в правительственном или даже партийном аппарате. Он пережил Культурную революцию, казни, расправы, чистки, реформы и всевозможные изменения идеологического курса. Многие относились к Ли Пею как к цинику и приспособленцу. Но это лишь часть истории. Подобно многим отъявленным циникам, он был оскорбленным в лучших чувствах идеалистом.
   Председатель отпил глоток зеленого чая и поставил чашку на черный лакированный стол.
   – Может быть, я повинен и в одном, и в другом. Но в невежестве меня обвинить трудно. Я знаю, что такое риск.
   Еще один голос прозвучал за столом, негромкий и спокойный.
   – Мы не должны смотреть только внутрь. Наполеон сказал: «Пусть Китай спит. Потому что когда он проснется, народы задрожат». Среди наших врагов есть и иностранцы, не желающие добра Срединному Царству. Они боятся, что при тебе Китай наконец очнется от спячки.
   – Это отнюдь не теоретические рассуждения, – раздраженно сказал Сяо Тань. – Доклады, на которые я уже ссылался, вызывают самое серьезное беспокойство. Уж не забыли ли вы о том, что случилось с Ван Чан Люном на Тайване? Многие находили в нем сходство с тобой, а чем все кончилось? Здесь тебе могут противостоять такие же враги, те, кто мира боится больше, чем войны. Опасность велика и реальна. Все указывает на то, что некоего рода заговор уже существует.
   – Некоего рода? – эхом отозвался Ань. – Ты предупреждаешь меня о международном заговоре, но понятия не имеешь, кто за ним стоит и каковы цели заговорщиков. Говорить о заговоре, не зная его природы, то же самое, что бросать слова на ветер.
   – Ты хочешь знать наверняка? Тебе нужна полная уверенность? – спросил Сяо. – Но полная уверенность приходит только тогда, когда уже слишком поздно. Заговор, детали которого известны, уже не опасен. Но слухов, намеков, шепотов сейчас слишком много, чтобы их можно было игнорировать.
   – Совпадения! Выдумки!
   – Мне лично ясно, что в дело вовлечены члены нашего правительства. – Сяо с трудом давался спокойный тон. – Есть указания и на то, что определенные элементы в администрации США тоже не стоят в стороне.
   – Это все слишком туманно, – запротестовал Ань. – Ценю твою заботу, но не понимаю, что я могу сделать, не подорвав доверие к тому примеру, который хочу подать.
   – Пожалуйста, – начал Ван, – подумай и…
   – Вы можете еще поговорить, – сказал Председатель, поднимаясь из-за стола. – А меня прошу извинить. У меня есть жена, которая уже начинает подумывать, что Китайская Народная Республика отняла у нее мужа. По крайней мере недавно она на это намекнула. И такая информация, в отличие от вашей, побуждает к действию.
   Прозвучавший вслед за этим смех не развеял атмосферу тревоги и беспокойства.
   Возможно, молодой Председатель просто не хотел знать об угрожающей ему опасности: реальная угроза пугала его меньше, чем последствия политической паранойи. Но остальные не могли позволить себе такого оптимизма. То, чего не знал Лю Ань, могло убить его.

Глава 8

Сент-Эндрюс-плаза, Нижний Манхэттен

   В глаза как будто попал песок, мышцы ныли. Эмблер сидел на скамейке в уголке большой бетонной платформы, окруженной с трех сторон серыми, с одинаково безликими фасадами федеральными зданиями. Как и повсюду в нижнем Манхэттене, гигантские строения теснились друг к другу, словно борющиеся за воздух и свет деревья в густом лесу. В любом городе мира одного из этих небоскребов вполне хватило бы, чтобы стать местной достопримечательностью. Здесь же, в нижнем Манхэттене, ни один не производил какого-либо впечатления – места для индивидуальности здесь просто не оставалось. Эмблер положил ногу на ногу – сидеть было неудобно. Где-то неподалеку застучал отбойный молоток ремонтной бригады «Кон-Эд», и в голове моментально запульсировала боль. Он посмотрел на часы – на скамейке уже лежала прочитанная от корки до корки «Нью-Йорк пост». Уличный торговец с четырехколесной тележкой на другой стороне площади продавал засахаренные орешки. Эмблер уже подумывал о том, не купить ли пакетик, просто так, чтобы занять себя, но тут из подъехавшего черного «Таункара» вышел средних лет мужчина в куртке с вышитой надписью «Янкиз».
   «Объект» прибыл.
   Это был полноватый, с брюшком тип, заметно потеющий, несмотря на холод. Нервно оглядевшись, он поднялся по ступенькам, которые вели на площадь с тротуара. Человек вел себя так, как будто сознавал свою полную уязвимость и уже предчувствовал нечто зловещее. Его никто не сопровождал.
   Эмблер медленно поднялся. И что дальше? Он еще накануне решил, что будет действовать по сценарию Аркадия в надежде на… На что? На что-нибудь. Озарение. Просветление. Инстинкт. Логику. Вполне вероятно, размышлял он, что весь спектакль – не более чем пробный прогон.
   Навстречу Эмблеру быстро шла невысокая женщина на высоких каблуках и в зеленом виниловом плаще. У нее были роскошные вьющиеся блондинистые волосы, полные губы и серо-зеленые глаза. Глаза навели Эмблера на мысль о кошке, возможно, потому что, как и кошка, она совсем не моргала. В руках женщина держала совершенно неуместный коричневый бумажный пакет с ленчем. Подойдя ближе, она бросила взгляд на вращающиеся двери федерального здания с северной стороны плазы и, на мгновение потеряв ориентацию, столкнулась с Эмблером.
   – О, простите, – негромко прошептала она и засеменила дальше, оставив в руках Эмблера коричневый пакет, в котором, как он уже понял, не было никакого ленча.
   Мужчина в куртке «Янкиз» тем временем поднялся на плазу и повернул к одному из федеральных зданий. Оставалось примерно двадцать секунд.
   Эмблер расстегнул пуговицы светло-коричневого плаща – такие попадались глазу куда ни посмотри – и достал из пакета оружие. Это был вороненый «рюгер» сорок четвертого калибра. «Пушка» куда более мощная, чем требовалось для данного дела, и слишком громкая.
   Оглянувшись, он увидел, что блондинка уже заняла стратегическую позицию на скамейке у входа в здание, откуда ей была видна вся плаза.
   И что дальше?
   Сердце уже стучало. На пробный прогон не похоже.
   Безумие.
   С его стороны было безумием согласиться на это задание. Но и с их стороны было безумием предложить ему такое.
   Объект резко остановился, огляделся и снова зашагал к зданию. Их разделяло теперь не более тридцати футов.
   И в этот миг свет интуиции, как вынырнувшее из-за облака солнце, представил всю картину в ее истинном виде. Эмблер с полной ясностью понял то, что до сих пор казалось не вполне понятным. Конечно, они бы никогда к нему не обратились.
   Аркадий, несомненно, говорил искренне, но искренность не гарантия правды. Взятая целиком, история выглядела совершенно невероятной: никакая организация никогда не позволила бы себе дать столь рискованное поручение тому, в ком у нее нет полной уверенности. Он легко мог сообщить властям о готовящемся покушении, и объект взяли бы под охрану. Следовательно
   Следовательно, ситуация создана искусственно – его проверяют. А значит, патронов в барабане нет.
   Объект находился футах в двадцати от него. Мужчина уверенно направлялся к зданию на восточной стороне плазы. Эмблер быстро повернулся к нему, выхватил из кармана плаща «рюгер» и, прицелившись в спину, нажал на спусковой крючок.
   Негромкий сухой щелчок совершенно потерялся в шуме машин и стуке отбойного молотка. Изобразив удивление, Эмблер нажимал и нажимал на курок, пока барабан не повернулся полностью.
   Блондинка на скамейке не спускала с него глаз, и Эмблер не сомневался, что вместе с ним она уже досчитала до шести.
   Внезапное движение в поле периферийного зрения заставило его повернуть голову. Охранник на другой стороне плазы! Мужчина вытащил пистолет из-под короткого синего полупальто и уже занял исходное положение для стрельбы.
   А вот его пистолет уж точно заряжен. Эмблер услышал резкий звук выстрела, и пуля с визгом прошла над ухом. Либо везунчик, либо хороший стрелок, успел подумать Эмблер – полтора-два дюйма левее, и он был бы убит.
   Метнувшись к ступенькам на южной стороне плазы, Эмблер успел заметить, как торговец орешками, запаниковав, врезался тележкой в охранника. Да так удачно, что сбил того с ног. Эмблер услышал раздраженный крик и металлический стук упавшего на бетон пистолета.
   Еще один показательный эпизод: случайный свидетель никогда бы не бросился туда, где стреляют. Следовательно, торговец тоже участник разыгранного здесь спектакля.
   Эмблер услышал рев мотоцикла раньше, чем увидел выскочивший словно ниоткуда мощный черный «Дукати-Монстр». Лицо мотоциклиста закрывал щиток шлема.
   Друг или враг?
   – Садись! – крикнул парень в шлеме, притормозив, но не останавливаясь.
   Эмблер не заставил просить себя дважды и прыгнул на заднее сиденье. В следующее мгновение «Дукати» с ревом сорвался с места. Времени анализировать не было – он знал, что должен довериться инстинкту.
   

notes

Примечания

1

   СПОР – служба подготовки офицеров резерва. (Здесь и далее прим. пер.)

2

   НСА – Национальная Стрелковая Ассоциация.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать