Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Протокол «Сигма»

   Сын преуспевающего американского финансиста Бен Хартман. приехавший на каникулы в Швейцарию, подвергается покушению со стороны случайно встреченного собственного школьного приятеля. Пытаясь разобраться в этом странном происшествии. Бен проникает в наиболее тщательно охраняемые тайны международной политики, что оказывается весьма небезопасно для его жизни…
   Всемогущие тайные корпорации и нацистские врачи-убийцы, «черные» операции спецслужб и коррупция в мировой политике, друзья-предатели и враги-спасители, Цюрих и Буэнос-Айрес, австрийские Альпы и джунгли Парагвая – в захватывающем детективном романе знаменитого Роберта Ладлэма.


Роберт Ладлэм Протокол "Сигма"

Глава 1

Цюрих

   – Может быть, принести вам что-нибудь выпить, чтобы не так скучно было ждать?
   Посыльный, малорослый щуплый человечек, разговаривал по-английски почти без акцента. Он был одет в униформу цвета хаки; на груди у него поблескивала латунная табличка с именем.
   – Нет, спасибо, – чуть улыбнувшись, ответил Бен Хартман.
   – Вы уверены? Может быть, чаю? Кофе? Минеральной воды? – посыльный уставился на Хартмана, и в его блестящих глазах без труда можно было разглядеть пыл человека, у которого остается всего лишь несколько минут на то, чтобы урвать хоть какие-то чаевые. – Я так сожалею, что ваша машина задерживается.
   – Ничего, не беспокойтесь.
   Бен стоял в вестибюле отеля «Сен-Готард», первоклассного заведения, с девятнадцатого века обслуживающего богатых деловых людей всего мира. «И, никуда не денешься, я один из них», – язвительно сказал он себе. Он уже освободил номер и теперь лениво размышлял о том, как бы намекнуть посыльному, чтобы тот не таскал с места на место его сумки и вообще перестал повсюду ходить с ним, держась на расстоянии пяти футов за спиной, как бенгальская невеста, и непрерывно извиняясь за то, что машина, которая должна доставить Бена в аэропорт, до сих пор не появилась. Во всем мире роскошные отели гордятся тем, что стараются как можно больше баловать своих клиентов, но Бен, которому пока что довелось путешествовать совсем немного, всегда находил такое обслуживание чрезмерно назойливым и очень раздражался из-за него. Он уже давно пытался выбраться из кокона. Но кокон – затасканный набор ритуалов, связанных с обслуживанием сильных мира сего, – в результате остался несокрушимым, и посыльный воспринимал Бена так и только так, как мог воспринимать, – видел в нем очередного богатого испорченного американца.
   Бену Хартману исполнилось тридцать шесть лет, но сегодня он ощущал себя гораздо старше. Причина этого крылась не только в смене часового пояса, хотя он и впрямь лишь вчера прибыл из Нью-Йорка и все еще чувствовал себя разбитым из-за разницы во времени. Нет, это было связано еще и с тем, что он снова попал в Швейцарию. В былые, куда более счастливые дни он проводил здесь много времени, с бешеной скоростью съезжал на лыжах со склонов, с бешеной скоростью ездил на машине, ощущая себя диким призраком среди серьезных законопослушных бюргеров. И сейчас ему хотелось снова стать таким, как прежде, но из этого ничего не могло получиться. Он не бывал в Швейцарии четыре года, с тех пор как здесь погиб Питер, его брат-близнец и самый лучший друг во всем мире. Бен знал, что поездка вызовет воспоминания, но не ожидал, что они окажутся настолько острыми. Лишь теперь он понял, какую совершил ошибку, приехав сюда снова. С первой же минуты после того, как он сошел с самолета в аэропорту Клотен, Бен испытывал раздражение и ощущал только ярость, горе и одиночество.
   Впрочем, ему удавалось не показывать виду. Вчера днем он провернул одно небольшое дело, а сегодня утром ему предстояла душевная встреча с доктором Рольфом Грендельмайером из Швейцарского государственного «Унион банка». Как это ни глупо, но клиент должен чувствовать себя счастливым, и поэтому рукопожатия и улыбки были неотъемлемой частью работы Бена. Если же быть честным с самим собою, то именно в этом как раз и состояла его работа, и порой Бен испытывал боль от того, что ему удалось так легко войти в роль единственного оставшегося в живых сына легендарного Макса Хартмана, предполагаемого наследника семейного состояния и кабинета руководителя «Хартманс Капитал Менеджмент», фирмы с многомиллиардным оборотом, основанной его отцом.
   К этому времени Бен полностью освоил весь арсенал, которым должен располагать финансист мирового уровня, – его гардеробы были битком набиты костюмами от Бриони и Китона, его улыбка была спокойной и ободряющей, рукопожатие – мягким, и, что самое главное, его взгляд был внимательным, ровным и участливым. Собеседники видели в этом взгляде ответственность, надежность и мудрость, хотя обычно он служил прикрытием для смертельной скуки.
   Но на самом деле Бен приехал в Швейцарию вовсе не ради бизнеса. Из Клотена небольшой самолет должен был доставить его в Санкт-Мориц, где ему предстояло кататься на лыжах с одним очень богатым пожилым клиентом, его женой и его внучкой, которая, по слухам, была очень красива. Клиент вежливо, но настойчиво пытался «выкрутить руки» Бену. На Бена многие положили глаз, и он это хорошо знал. Это была одна из тех опасностей, которые неизбежно влек за собой образ представительного, богатого, «подходящего» мужчины, одинокого обитателя Манхэттена: клиенты Бена непрерывно пытались женить его на своих дочерях, племянницах, кузинах. Вежливо отказываться было не так уж просто. К тому же не следовало исключать возможность того, что когда-нибудь и впрямь удастся встретить женщину, которая понравилась бы ему. К тому же Макс мечтал обзавестись внуками.
   Макс Хартман, филантроп и человек с немыслимо тяжелым характером, был основателем «Хартманс Капитал Менеджмент». Бежавший из фашистской Германии эмигрант, обязанный всеми своими достижениями лишь самому себе и больше никому, он сразу же по окончании войны появился в Америке с вошедшими в поговорку десятью долларами в кармане, основал инвестиционную компанию и неуклонно расширял ее, пока ее обороты не достигли нынешнего многомиллиардного уровня. Сейчас старому Максу шел восьмой десяток, он уединенно жил в великолепном поместье в Бедфорде, штат Нью-Йорк, и до сих пор управлял компанией, о чем никто и никогда не забывал.
   Пока самолет Питера не рухнул с небес, Бен мог заниматься тем делом, которое любил по-настоящему, – учить, и в частности учить таких детей, от которых отступились все остальные. Он преподавал в пятом классе школы для трудных детей в той части Бруклина, которая известна под названием Восточный Нью-Йорк. Многие дети были страшными, уже готовыми бандитами – мрачные десятилетние подростки, вооруженные не хуже колумбийских наркобаронов. Но тем не менее им нужен был учитель, причем беспристрастный, которому было бы на все это плевать. Бен был именно таким, и ему действительно удавалось каждый раз помочь кому-то изменить жизнь к лучшему.
   Однако же, когда Питер погиб, Бен вынужден был заняться семейным бизнесом. Он говорил своим друзьям, что таким было обещание, которое заставила его дать умирающая мать, да и сам он подозревал, что обещание было именно вырвано у него, а не дано добровольно. Рак там или не рак, но он никогда не мог никоим образом противиться матери. Он вспоминал ее искаженное болью лицо, мертвенно-бледную от химиотерапии кожу, похожие на синяки красноватые пятна под глазами. Она была почти на двадцать лет моложе отца, и Бен даже представить себе не мог, что она умрет первой. «Работай дотемна», – говорила она, мужественно улыбаясь. Вторую часть фразы она не договаривала. Макс прошел через Дахау и остался в живых только для того, чтобы потерять сына, а теперь ему предстояло вот-вот потерять еще и жену. Сколько же в состоянии выдержать человек, пусть даже и необычайно крепкий?
   – Неужели он потерял и тебя тоже? – прошептала она. Бен в то время жил в пяти кварталах от школы на шестом этаже ветхого многоквартирного дома без лифта, где коридоры пропахли кошачьей мочой, а линолеум на полу вздулся и пошел пузырями. Никаких денег от родителей Бен из принципа не принимал.
   – Ты слышишь меня, Бен?
   – Но мои дети, – сказал Бен и сам услышал в собственном голосе, что уже сдался. – Я им нужен.
   – Ты нужен ему, – очень тихо ответила мать, и на этом разговор закончился.
   Итак, теперь он обедал с богатыми клиентами, заставлял их ощущать себя чрезвычайно важными персонами, чувствовать себя обласканными и польщенными тем, что им уделяет внимание не кто иной, как сын основателя фонда. Еще он тихо и незаметно работал на общественных началах в центре для «трудных детей», стараясь сделать своих пятиклассников послушными и благонравными, словно алтарные служки. А все остальное время, которое только мог выкроить, он посвящал лыжам, парапланеризму, сноубордингу, скалолазанию, а также женщинам, хотя был разборчив и избегал слишком уж продолжительных знакомств.
   Старому Максу придется подождать.
   Внезапно обстановка холла отеля «Сен-Готард», выкрашенного в красно-розовые тона и уставленного темной тяжелой венской мебелью, показалась ему гнетущей.
   – Вы знаете, я решил, что, пожалуй, лучше подожду на улице, – сказал Бен посыльному.
   Человек в хаки жеманно улыбнулся в ответ:
   – Конечно, сэр, как вам будет угодно.
   Моргая, Бен вышел на яркое полуденное солнце и остановился на тротуаре Банхофштрассе, величественного проспекта, обсаженного липами. По обеим сторонам красовались дорогие магазины, кафе и множество небольших известняковых особняков, в которых размещались финансовые учреждения. Посыльный с багажом торчал у него за спиной, пока Бен не сунул ему пятидесятифранковую купюру и жестом не велел убираться.
   – Премного благодарен, сэр! – воскликнул коридорный с плохо разыгранным удивлением.
   Швейцары должны были предупредить его, когда автомобиль появится на вымощенной брусчаткой аллее слева от отеля, так что Бен не спешил. Ветер с Цюрихского озера приятно освежал после долгого времени, проведенного в душных и горячих комнатах, воздух в которых был пропитан запахом кофе и не столь сильным, но тоже безошибочно узнаваемым сигарным дымом.
   Бен прислонил свои новенькие лыжи «Волант Ти Супер» к одной из коринфских колонн, возле которой стояли и все остальные его вещи, и стал наблюдать за происходящим на улице спектаклем с участием незнакомых прохожих. Неприятный на вид молодой бизнесмен, что-то кричащий в сотовый телефон. Толстая женщина в красной пухлой куртке, толкающая перед собой детскую коляску. Возбужденно болтающая толпа японских туристов. Высокий мужчина среднего возраста с седеющими волосами, собранными в хвостик, одетый в деловой костюм. Курьер с коробкой лилий, обряженный в броскую оранжево-черную униформу цветочного магазина «Блюменгаллери». Эффектная молодая блондинка в дорогой одежде, держащая в руке хозяйственную сумку от «Фестинер» и глядящая прямо на Бена; впрочем, она сразу отвела взгляд и тут же еще раз посмотрела на него – хотя и мельком, но он успел уловить в ее глазах явный интерес.
   «Было бы время да место…» – подумал Бен. Он снова принялся бесцельно рассматривать толпу. С Лёвенштрассе, до которой было не более пятисот футов, доносился нескончаемый приглушенный гул машин. Где-то рядом нервно тявкнула собака. Прохожий средних лет, одетый в яркую спортивную куртку странного красноватого оттенка, слишком уж броскую для Цюриха. И тут Бен заметил мужчину примерно своего возраста, целеустремленно шагающего мимо витрины «Косс кондитерай». Что-то в его облике показалось Бену знакомым.
   Очень знакомым.
   Он присмотрелся повнимательнее. Неужели… Неужели это его старый приятель по колледжу Джимми Кавано? Бен весело улыбнулся.
   Джимми Кавано, которого он знал еще второкурсником в Принстоне. Джимми вел тогда чудесную жизнь за пределами кампуса, курил сигареты без фильтра, от которых любой нормальный человек неминуемо задохнулся бы, и мог перепить любого, даже Бена, обладавшего неплохой репутацией по этой части. Джимми был родом из небольшого городка под названием Хомер, расположенного на северо-западе штата Нью-Йорк, и оттуда он привез огромное количество всяких историй. Как-то ночью, после того как он научил Бена запивать текилу пивом, он несколько часов подряд рассказывал байки о популярном в их городе развлечении – вернее, местном виде спорта – под названием «повали корову». Бен тогда чуть не помер со смеху. Джимми был стройным, мускулистым парнем, хитрым и остроумным, неистощимым на всякие проделки, хорошо знал жизнь и обладал прекрасно подвешенным языком. И, что самое главное, он казался гораздо более живым, чем большинство молодых людей, с которыми Бену приходилось иметь дело: типчиков с вечно липкими ладонями, которые профессионально торговали шпаргалками к вступительным экзаменам в юридические колледжи и бизнес-школы, претенциозных знатоков французского языка с их ароматизированными гвоздикой сигаретами и черными шарфами, угрюмых, словно разочаровавшихся в жизни. Весь протест, на который они были способны, ограничивался флаконом зеленой краски для волос. Джимми, похоже, старался держаться в стороне от всего этого, а Бену доставляла большое удовольствие и даже льстила дружба с ним, хоть он и завидовал той легкости, с какой Джимми шел по жизни. Как это часто бывает, после колледжа они больше не общались: Джимми получил какую-то должность в Джорджтаунской дипломатической школе, а Бен остался в Нью-Йорке. Никто из них особо не скучал по колледжу, а затем время и расстояние сделали свое обычное дело. Но Бен до сих пор изредка вспоминал Джимми Кавано и думал, что тот был, пожалуй, одним из немногих, с кем он был бы не прочь поболтать.
   Джимми Кавано – это был действительно Джимми – подошел так близко, что Бен смог разглядеть его дорогой костюм, поверх которого было надето коричневое пальто, и сигарету. Он заметно раздался в плечах, но это, без сомнения, был не кто иной, как Кавано.
   – Иисус! – громко произнес Бен. Он сделал несколько шагов по Банхофштрассе навстречу Джимми, но вспомнил о своих «волантах», которые не хотел оставлять без присмотра даже швейцарам (кто знает, насколько они бдительны). Он вскинул их на плечо и пошел к Кавано. Рыжие волосы Джимми выцвели и немного поредели, веснушчатое лицо покрылось морщинами, одет он был в костюм от Армани за две тысячи долларов, и какого черта он мог делать именно здесь, в Цюрихе? Внезапно их глаза встретились.
   Джимми широко улыбнулся и шагнул к Бену, протянув ему левую руку. Правую руку он держал засунутой в карман пальто.
   – Хартман, старый ты пес! – выпалил Джимми, не дойдя пяти ярдов до Бена. – Рад тебя видеть, дружище!
   – Боже мой, это действительно ты! – воскликнул Бен. Но тут он увидел странную металлическую трубу, торчащую из кармана пальто его старого друга. Он понял, что это глушитель и дуло смотрело из кармана Кавано вверх, прямо на Бена.
   Это могло быть одной из всегдашних странных шуток доброго старого Джимми. Бен шутливо поднял руки и увернулся от воображаемой пули, но тут заметил, как Джимми Кавано чуть заметно пошевелил правой рукой. Это было то плавное движение, которое нельзя спутать ни с каким другим: именно так нажимают на спусковой крючок.

   Случившееся потом заняло считаные доли секунды, но время, казалось, растянулось, замедлилось почти до полной остановки. Совершенно не раздумывая, неожиданно даже для самого себя, Бен взмахнул лежавшими на правом плече лыжами, инстинктивно пытаясь закрыться ими от оружия, и при этом зацепил своего старого друга по шее.
   Мгновением позже – или в то же самое мгновение? – он услышал звук выстрела, ощутил затылком движение воздуха, и самая настоящая пуля расколола стеклянную витрину в каких-то пяти футах от него.
   Это невозможно!
   Не ожидавший удара, Джимми потерял равновесие и взревел от боли. Падая, он протянул руку к лыжам. Одну руку. Левую. У Бена внутри похолодело, будто он проглотил здоровенный кусок льда. Когда человек спотыкается, он инстинктивно вытягивает обе руки, роняя при этом свой чемодан, авторучку, газету – любой предмет, который может держать в этот момент. Но существуют и такие вещи, которые не выпускают из рук, – вещи, в которые вцепляются намертво.
   Пистолет был настоящим.
   Бен услышал, как загремели лыжи, падая на тротуар, заметил тонкую полоску крови на щеке Джимми, увидел, что Джимми уже пришел в себя и поднимается на ноги. В следующий миг Бен пригнулся, сорвался с места и помчался по улице.
   Пистолет был настоящим. И из этого самого пистолета Джимми только что выстрелил в него.
   Путь Бену преграждали толпы покупателей и спешащих на ленч бизнесменов. Пробираясь через толпу, он несколько раз сталкивался с людьми, которые громко возмущались его поведением. Невзирая на это, он, как можно быстрее, бежал вперед, петлял из стороны в сторону, надеясь, что это поможет ему ускользнуть.
   Черт побери, что же происходит? Это безумие, полное безумие!
   Он допустил ошибку – очень грубую ошибку, – оглянувшись на бегу через плечо и непроизвольно замедлив при этом шаг. Его лицо, как вспыхнувший маяк, мелькнуло перед бывшим дружком, который по каким-то непонятным причинам зациклился на том, чтобы убить его. И тут же в каких-то двух футах от Бена лоб молодой женщины взорвался, в стороны полетели красные брызги.
   Бен задохнулся от ужаса.
   Иисус Христос!
   Нет, это не могло происходить на самом деле, это было нереально, это был какой-то странный кошмар.
   Он видел, как полетели каменные крошки, выбитые пулей из мраморного фасада узкого офисного здания, с которым он только что поравнялся. Кавано гнался за ним по пятам. Теперь он отставал от Бена на каких-то жалких пятьдесят футов, и, хотя ему приходилось стрелять на бегу и в толпе, его пули ложились слишком уж близко к цели.
   Он пытался убить меня, нет, он собирается убить меня.
   Бен внезапно сделал ложный выпад вправо, затем рванулся влево, прыгнув вперед насколько мог, и побежал прочь. В Принстоне он занимался бегом на восемьсот метров и теперь, через пятнадцать лет, хорошо понимал, что его единственный шанс остаться в живых состоит в том, чтобы собрать все силы и бежать как можно быстрее. Его туфли не слишком годились для бега, но, ничего не поделаешь, придется им выступить в качестве кроссовок. Ему нужно было определить направление, четко представить себе цель, конечную точку – это всегда помогало справиться с растерянностью. Думай, будь все оно проклято! Вдруг в его голове словно сработал переключатель: на расстоянии квартала отсюда расположен Шопвилль, крупнейший в Европе подземный торговый комплекс, потрясающий воображение храм потребления. А оттуда можно попасть на Гауптбаннхоф, главный железнодорожный вокзал. Его внутреннему взору предстал вход – шеренга эскалаторов на Банхофплатц. Пройти через подземные галереи всегда быстрее и легче, нежели пробиваться сквозь постоянную толчею наверху. Он сможет найти там убежище. Только сумасшедший решился бы преследовать его внизу. Бен побежал по-спринтерски, высоко поднимая колени, мягко ставя ступни на внешнюю сторону, как на тренировках, когда он буквально глотал круг за кругом, ощущая только ветер, охлаждавший разгоряченное лицо. Удалось ли ему оторваться от Кавано? Он больше не слышал за спиной его шагов, но тем не менее не позволял себе расслабиться. Мысли были заняты только одним – он бежал.

   Блондинка с сумкой от «Фестинер» закрыла свой крошечный сотовый телефон и сунула его в карман голубого костюма от Шанель, ее бледные губы, накрашенные блестящей помадой, сжались в раздраженной гримасе. Сначала все шло точно, как часы. Ей понадобилось лишь несколько секунд, чтобы понять, что мужчина, стоящий перед «Сен-Готардом», мог быть тем, кто им нужен. По внешнему виду ему тридцать с небольшим, квадратное лицо с крепким подбородком, кудрявые каштановые волосы, кое-где чуть заметно тронутые сединой, и зеленовато-карие глаза. Приятный мужик, она бы даже сказала, что интересный, но с недостаточно характерной внешностью, чтобы она могла четко опознать его на расстоянии. Но это не имело значения – выбранный ими стрелок наверняка мог опознать его, они в этом нисколько не сомневались.
   Сейчас, однако, ситуация несколько вышла из-под контроля. Объектом покушения был дилетант, обладающий поистине мизерным шансом уцелеть после встречи с профессионалом. Впрочем, дилетанты постоянно тревожили ее. Они делали странные и непредсказуемые ошибки, наивность их поведения не поддавалась рациональным прогнозам. Именно это только что и продемонстрировал этот неуловимый тип. Конечно, его сумасшедшее, излишне затянувшееся бегство могло лишь отсрочить то, что неминуемо должно произойти. Но все это дело займет слишком много времени, а его и так не очень много. Сигма-1 будет недоволен. Она глянула на свои маленькие наручные часики, украшенные драгоценными камнями, вновь достала телефон и сделала еще один звонок.

   Бен Хартман тяжело дышал, все мышцы болели от нехватки кислорода, и на эскалаторе он позволил себе приостановиться и перевести дух. Ему необходимо было за долю секунды принять верное решение. Над головой мелькнула синяя вывеска «1. UNTERGESCHOSS SHOPVILLE»[1]. Эскалатор, ведущий вниз, был битком забит покупателями, нагруженными сумками и колясками, и ему пришлось воспользоваться эскалатором, двигавшимся вверх, на котором было относительно мало народу. Бен ринулся вниз, задев локтем молодую парочку, – они держались за руки и заняли весь проход. Он замечал устремленные на себя изумленные взгляды, в которых можно было прочесть и испуг и насмешку.
   Теперь он бежал по центральному атриуму комплекса, его ступни упруго отталкивались от черного резинового покрытия пола, и он уже позволил себе надеяться на благополучный исход, но тут же понял, что допустил серьезнейшую ошибку. Вокруг него послышались вопли, а сзади – несколько частых выстрелов. Кавано пришел за ним сюда, в замкнутое и битком набитое людьми пространство. В зеркальной витрине ювелирного магазина Бен заметил изжелта-белую вспышку пистолетного выстрела. В тот же миг пуля прошила сверкающие панели на фасаде магазина путеводителей для туристов, обнаружив под красным деревом дешевую плиту из ДСП. Началось форменное столпотворение. Старик в мешковатом костюме, находившийся в пяти футах от Бена, схватился за горло и опрокинулся, словно сбитая кегля; его манишка сразу же промокла от крови.
   Бен нырнул за информационный стенд – продолговатую конструкцию из стекла и бетона, примерно пяти футов в ширину, – главной частью которого был список магазинов, написанный на трех языках изящными белыми буквами на черном фоне. По громкому звону стекла он понял, что пуля угодила в информационный стенд. А еще через полсекунды послышался резкий щелчок, и кусок бетона, отколотый от сооружения, тяжело шлепнулся к его ногам.
   В считаных дюймах!
   Еще один мужчина, высокий и крепкий, в верблюжьем пальто и стильной серой кепке, споткнулся в пяти футах позади него и рухнул на пол, убитый наповал попавшей в грудь пулей.
   Бен был не в состоянии расслышать шаги Кавано в этом хаосе, но он мог судить о его перемещениях по отражавшимся в бесчисленных витринах вспышкам выстрелов и точно знал, что меньше чем через минуту Кавано его догонит. Все так же прячась за бетонным островом, он встал во весь свой шестифутовый рост и окинул безумным взглядом помещение в поисках нового убежища.
   Между тем крики становились все громче. Галерея впереди была забита людьми, они кричали, визжали, пытались куда-нибудь укрыться, многие закрывали головы руками.
   В двадцати футах находились эскалаторы с указателем «2. UNTERGESCHOSS». Если он сможет добраться туда невредимым, то попадет на нижний уровень. А там уже счастье вполне может ему изменить. «Хуже и быть не может», – подумал Бен и тут же увидел лужу крови, растекавшуюся из-под человека в верблюжьем пальто, который лежал в двух шагах от него. Проклятье, нужно что-то придумать. Но оторваться от Кавано невозможно. Хотя…
   Он дотянулся до руки мертвеца и подтащил его к себе. У него оставались считаные секунды. Он рывком сдернул с мертвеца рыже-коричневое пальто и снял серую кепку, ощущая на себе недобрые взгляды покупателей, прячущихся около «Вестерн Юнион». Однако на деликатность не было времени. Он влез в просторное пальто и надвинул кепку как можно ниже на глаза. Если он хочет остаться в живых, то надо преодолеть настойчивое желание помчаться как заяц к ведущим вниз эскалаторам. Ему довелось за свою жизнь немало поохотиться, и поэтому он хорошо знал – все, что слишком быстро и резко перемещается, может стать отличной мишенью для хладнокровного стрелка с твердой рукой. Поэтому он медленно поднялся на ноги и побрел, сутулясь, спотыкаясь, покачиваясь, как старый человек, потерявший много крови. Теперь он был видим и уязвим, как никогда, но вся эта игра должна продолжаться лишь до тех пор, пока он не доберется до эскалаторов. Самое большее – десять секунд. Так как Кавано наверняка считает его случайно раненным посторонним человеком, то не станет тратить на него еще одну пулю.
   Сердце в груди Бена стучало, словно молот, все инстинкты требовали рвануться к эскалаторам. Но не сейчас, позже. Ссутулясь, опустив плечи, спотыкаясь и пошатываясь, он шел дальше, шагая как можно шире, но не настолько, чтобы вызвать подозрения. Пять секунд. Четыре секунды. Три секунды.
   На опустевшем эскалаторе, покинутом перепуганными людьми, человек в окровавленном верблюжьем пальто, по-видимому, упал ничком, перед тем как ступени унесли его из поля зрения.
   Пора!
   Бездействие требовало от Бена едва ли не больших усилий, чем действие, все нервы в его теле тревожно подергивались. Бен выставил вперед руки, опустился на четвереньки и, низко пригнувшись, пробежал по оставшимся ступенькам вниз.
   Сверху он услышал негодующий рев: Кавано разгадал его хитрость и сейчас бросится за ним. На счету была каждая секунда.
   Бен побежал еще быстрее, но второй подземный этаж торгового комплекса, в отличие от верхнего, представлял собой настоящий лабиринт. Здесь не было прямых галерей с выходами на другую сторону Банхофплатц, а только проходы между рядами, самые широкие из которых были утыканы киосками из дерева и стекла, торгующими сотовыми телефонами, сигарами, часами, плакатами. Для никуда не спешащих покупателей они представляли интерес, для него же – преграду.
   Но при этом они сокращали обзор и уменьшали шанс на то, что убийце удастся пристрелить его с большого расстояния. И, таким образом, давали Бену немного времени. Возможно, его хватит для того, чтобы обзавестись одной вещью, о которой он думал, не переставая, – щитом.
   Он пробежал мимо скопления дорогих магазинчиков: «Фото-видео-ганц», «Рэстселлер бачхэндланг», «Презенс энд стиклер», «Микроспот». Потом ему попался «Киндербутик», с витриной, битком набитой плюшевыми зверюшками; витрина была обрамлена выкрашенными в зеленый и золотой цвета наличниками с резным узором в виде плюща. Рядом сверкал хромом и пластиком магазинчик «Сюисском». Все они наперебой предлагали свои товары и услуги, и все были абсолютно бесполезными для него. Но вот совсем рядом, чуть правее, сразу же за офисом филиала «Кредит Сюисс Фольксбанк», он заметил магазин с чемоданами. Он посмотрел на витрину, там были высоко нагромождены мягкие кожаные чемоданы – не то. Нужный ему предмет отыскался внутри – большой «дипломат» из полированной стали. Без сомнения, сверкающее стальное покрытие было скорее декоративным, нежели функциональным, но оно тоже пригодится. Обязано пригодиться. Когда Бен ворвался в магазин, схватил «дипломат» и выбежал, он заметил, как хозяин, бледный и весь в поту, что-то истерично забубнил по телефону на «швейцарском немецком языке». Никто не потрудился выбежать вслед за Беном, видимо, безумие дошло уже и досюда.
   У Бена появился щит, но при этом он потерял много драгоценного времени. В тот самый момент, когда он выбегал из магазина чемоданов, он увидел, как витрина на мгновение украсилась странным изящным узором, изображавшим паутину, а затем рассыпалась градом осколков. Кавано был близко, настолько близко, что Бен не осмелился оглядеться вокруг и попытаться разглядеть его. Вместо этого он устремился вперед, прямо в толпу покупателей, выходящих из «Франсати», большого супермаркета, расположенного в конце крестообразной площади. Подняв над головой «дипломат», Бен прыгнул вперед, споткнулся о чью-то ногу и с трудом восстановил равновесие, потратив на это еще несколько бесценных мгновений.
   Взрыв в нескольких дюймах от его головы, звук удара свинцовой пули о стальной «дипломат». Тот дернулся в его руках, частично из-за удара пули, частично из-за рефлекторного сокращения мускулов… Бен заметил выпуклость на стальной поверхности с его стороны, как будто от удара маленьким молоточком. Пуля пробила первый слой; ее энергии чуть-чуть не хватило на второй. Щит спас его, но рассчитывать на то, что такое случится еще раз, ни в коем случае не следовало.
   Перед глазами Бена все расплывалось, но он знал это место – Халле Ландемузеум; здесь всегда кишели толпы народа.
   Сейчас здесь тоже было очень много людей, и все они кричали, съеживались в страхе, бежали, сами не зная куда. По мере того, как стрельба, кровопролитие и ужас придвигались ближе, паника усиливалась.
   Бен нырнул в обезумевшую толпу, и она поглотила его. Выстрелы вроде бы на мгновение прекратились. Он швырнул чемодан на пол: тот уже сделал свое дело, а теперь блестящий металл мог только помочь врагу найти его в толпе.
   Неужели все кончилось? У Кавано вышли все патроны? Или он перезаряжает оружие?
   Бен метнулся в одном направлении, затем в другом, разыскивая надпись «Ausgang», которая обозначала бы выход из путаницы коридоров. Может быть, я оторвался от него, подумал он. Однако он не осмелился еще раз оглянуться. Никаких назад. Только вперед.
   В боковом проходе, ведущем к супермаркету «Франшати», он заметил вывеску в фальшиво-деревенском стиле – из темного дерева, с позолоченными буквами – «КАТЦЕРКЕЛЛЕР-БЬЁРНХАЛЛЕ». Она висела над альковом, в глубине которого находился вход в пустой ресторан. На вывеске поменьше красовалась надпись: «GESCHLOSSEN». Закрыто.
   Скрываясь в толпе мчащихся в том же направлении обезумевших людей, Бен рванулся туда. Сквозь псевдосредневековую арку, над которой красовалась вывеска, он вбежал в просторный пустой зал. С потолка свешивались чугунные цепи, поддерживающие огромные деревянные люстры, стены украшали средневековые алебарды и гравюры, изображавшие сцены из жизни средневекового дворянства. Средневековый мотив продолжали и тяжелые круглые деревянные столы, в нарочито примитивной резьбе которых было запечатлено чье-то представление об оружии пятнадцатого века.
   С правой стороны зала тянулась длинная стойка бара, и Бен поспешно нырнул за нее, громко хватая ртом воздух; все его отчаянные попытки сохранять тишину были безрезультатны. Его одежда промокла от пота. Сердце гулко стучало с невероятной быстротой, и он морщился от боли в груди.
   Он постучал по ящику стойки и услышал гулкий звук. Все ясно – фанера и гипсокартон, в ногу со временем, конечно, но надеяться не на что – пулю это сооружение не остановит. Низко пригибаясь, он добрался до угла. За ним обнаружился выложенный камнем альков, где он решился остановиться и отдышаться. Бен прислонился спиной к колонне и внезапно треснулся головой о кованый железный фонарь, прикрепленный к каменной стенке. Он невольно застонал. Потом быстро, но внимательно осмотрел кронштейн, о который только что больно ударился затылком, и обнаружил, что всю конструкцию – тяжелую черную железную руку, изготовленную в том же стиле, в каком было выдержано все убранство ресторана, – можно снять с монтажной подпорки.
   Железка со ржавым пронзительным скрипом сдвинулась с места. Бен стиснул ее обеими руками и поднял перед собой, готовый ударить.
   Так он стоял и ждал, пытаясь волевым усилием успокоить сердцебиение. Ждать он умел. Он помнил все свои Дни благодарения[2], проведенные в Гринбриаре. Макс Хартман настаивал на том, чтобы его сыновья учились охотиться, и поэтому был приглашен Хэнк Макги, седой охотник из Уайт-Сульфур-Спрингс, который должен был научить их всему необходимому. Трудной ли окажется эта охота? Бен прикидывал шансы и вспоминал: он отлично стрелял по тарелочкам и вполне мог гордиться координацией руки и глаза. Он похвастался этим умением перед Макги, но тот неожиданно рассердился. «Ты что, и впрямь считаешь, что весь смысл охоты в стрельбе? Н ет – в ожидании». И он сурово взглянул на своего ученика. Хэнк Макги был тогда абсолютно прав: труднее всего оказалось именно ждать, и именно этому Бен учился с наименьшим желанием.
   Охотясь с Хэнком Макги, он часто караулил зверя.
   Теперь же зверем был он сам.
   Если, конечно… он… как-нибудь… не изменит этого положения.
   Спустя всего несколько секунд Бен услышал приближающиеся шаги. Вошел Джимми Кавано. Он двигался осторожно, бросая по сторонам внимательные взгляды. Воротник его рубашки был измят, порван и забрызган кровью из раны на левой стороне шеи. Пальто все в грязи. На раскрасневшемся лице застыла жестокая гримаса, взгляд казался совершенно диким.
   А был ли он вообще его другом? В кого превратился Кавано за десять с половиной лет, прошедших с тех пор, как Бен видел его в последний раз? Что заставило его сделаться убийцей?
   И почему?
   В правой руке Кавано сжимал свой иссиня-черный пистолет, к дулу была прикреплена десятидюймовая трубка глушителя. Бен вспомнил, как стрелял по мишеням двадцать лет тому назад, и узнал пистолет – «вальтер ППК» калибра 32 дюйма.
   Бен задержал дыхание, боясь быть обнаруженным. Он втиснулся в альков, сжав покрепче сорванный со стены железный кронштейн, и прижался к стене; как раз в этот момент Кавано обвел помещение пристальным взглядом. Внезапно Бен уверенным движением выбросил руку с кронштейном, и железка с отчетливым глухим звуком впечаталась в череп Кавано.
   Джимми Кавано пронзительно, как животное, завопил от боли, его колени подогнулись, и он спустил курок.
   Пуля пролетела, едва не задев Бена, он ощутил ухом ее жар, но вместо того, чтобы попытаться спрятаться или снова броситься бежать, он метнулся вперед и, врезавшись во врага, повалил его наземь. Голова Кавано с громким стуком ударилась о каменный пол.
   Даже будучи тяжело раненным, Кавано оказался очень силен. Он встал, распространяя вокруг тяжелый запах пота, и, ухватив Бена своей огромной ладонью за шею, попытался пережать ему сонную артерию. Бен отчаянно потянулся к пистолету, стараясь выбить его, но ему удалось лишь задрать трубку глушителя вверх и назад, в сторону Кавано. Вдруг пистолет со звуком, показавшимся ему оглушительным, выстрелил и отлетел в сторону. В ушах у Бена раздавался непрекращающийся звон, лицо горело от удара пороховых газов.
   Тиски, сжимавшие горло Бена, ослабли. Он крутанулся, высвобождаясь от захвата. Кавано свалился на пол. Бен содрогнулся, когда увидел темно-красную дырочку над бровями своего старого друга – ужасающий третий глаз. Его охватило странное чувство, состоявшее одновременно из облегчения, смятения и мысли о том, что мир никогда уже не станет вновь таким, как прежде.

Глава 2

Галифакс, Новая Шотландия, Канада

   Хотя до ночи было далеко, уже стемнело. На узкой улице, сбегавшей с крутого холма к мутным водам Атлантики, ревел ледяной ветер. Серые улицы затянул туман, он, как простыня, накрыл весь портовый город, стараясь спрятать от людских глаз очертания домов. Начал моросить мелкий дождик. В воздухе резко пахло солью.
   В пятне серно-желтого света можно было разглядеть ветхий подъезд, вытоптанную лесенку большого дома, обшитого посеревшей от времени вагонкой, и фигуру человека, закутанного в коричневато-желтый клеенчатый дождевик с капюшоном. Человек держал палец на кнопке звонка и настойчиво, раз за разом нажимал на нее. В конце концов изнутри послышалось щелканье засовов, и облупившаяся от многолетней непогоды парадная дверь медленно приоткрылась.
   За дверью стоял очень старый человек. Он был одет в нечистый бледно-голубой халат поверх измятой белой пижамы. Бледное лицо с ввалившимся ртом, обвисшей сухой кожей и серыми водянистыми глазами было искажено недовольной гримасой.
   – В чем дело? – спросил старик высоким скрипучим голосом. – Что вам нужно? – Он говорил с бретонским акцентом, доставшимся ему в наследство от предков, обитателей Французской Акадии, промышлявших добычей рыбы в океане, омывавшем берега Новой Шотландии.
   – Вы должны мне помочь! – выкрикнул человек, одетый в желтый дождевик. Он взволнованно переминался с ноги на ногу. – Умоляю вас! О, ради бога, умоляю вас, помогите мне!
   Недовольство на лице старика сменилось тревогой. Ночному визитеру, хотя он был и высок ростом, похоже, было еще далеко до двадцати лет.
   – В чем дело? – снова спросил хозяин. – Что ты такое говоришь? Кто ты такой?
   – Ужасное несчастье. О, боже! О, Иисус! Мой папа! Мой папа! Я боюсь, что он умер!
   Старик поджал тонкие губы.
   – И что ты от меня хочешь?
   Незнакомец схватился было рукой в перчатке за ручку входной двери, но тут же выпустил ее.
   – Прошу вас, пожалуйста, позвольте мне только позвонить от вас. Позвольте вызвать «Скорую помощь». Мы попали в аварию, ужасную аварию. Автомобиль вдребезги! Моя сестра тяжело ранена. Папа был за рулем. О, боже, мои родители! – юношеский голос сорвался. Теперь посетитель казался скорее ребенком, нежели подростком. – Боже мой, я боюсь, что он уже мертв!
   После этих слов гневный взгляд старика, казалось, смягчился. Хозяин медленно открыл дверь перед незнакомцем.
   – Ладно, – сказал он. – Заходи.
   – Спасибо! – воскликнул юноша, входя в дом. – Всего лишь одно мгновение. Я вам так благодарен.
   Старик повернулся спиной к своему незваному гостю и, шаркая ногами, поплелся перед ним в темную переднюю. Войдя туда, он поднял руку и, щелкнув выключателем, включил свет. Затем он повернулся, видимо собираясь что-то сказать, и в этот момент юноша в дождевике подошел вплотную к хозяину и обеими руками стиснул руку старика в неумелом жесте неловкой благодарности. Из-за подвернутых рукавов плаща на халат хозяина внезапно хлынул поток воды. Юноша вдруг сделал чуть заметное короткое резкое движение.
   – Эй! – протестующе воскликнул старик и попятился. В следующее мгновение он тяжело осел на пол.
   Юноша склонился над неподвижным телом и секунду всматривался в глаза упавшего. Затем он вынул из рукава маленькую коробочку, из которой торчала крошечная выдвижная игла для инъекций, и убрал ее во внутренний карман дождевика.
   Войдя в комнату, он окинул ее быстрым взглядом, нашел древний телевизор и без раздумий включил его. Показывали какой-то старый черно-белый кинофильм. После этого он, не по возрасту уверенно, принялся действовать.
   Он вернулся к телу, поднял его и аккуратно устроил в изрядно потертом оранжевом мягком кресле, расположив руки и голову так, чтобы казалось, будто старик заснул перед экраном.
   Вынув из-под дождевика рулон бумажных полотенец, он стремительным движением вытер с широких сосновых половиц передней натекшую с плаща воду. После этого вернулся к входной двери, которая все еще оставалась открытой, выглянул наружу и, убедившись, что все спокойно, выскочил на ступеньки и закрыл за собой дверь.

Австрийские Альпы

   Серебристый «Мерседес S430» стремительно несся вверх по извилистой горной дороге, пока не оказался перед воротами клиники. Охранник вышел из будки, узнал пассажира и с великим почтением произнес:
   – Прошу вас, сэр. – Он не стал затруднять ни себя, ни прибывшего проверкой документов. Ради руководителя клиники формальностями можно пренебречь. Автомобиль свернул на объездную дорогу, проходившую по пологому склону. На фоне ярко-зеленой ухоженной травы и скульптурно четких сосен контрастно выделялись пятна сухого снега. Далеко впереди громоздились великолепные белые скалы и грани пика Шнееберг. Автомобиль обогнул густую рощу высоких тисов и оказался перед вторым постом. Здесь охранник пребывал невидимым. Впрочем, он, предупрежденный с первого поста, был готов к прибытию директора, вовремя нажал кнопку, заставив подняться стальной шлагбаум, и одновременно повернул выключатель, убрав в щель острые длинные шипы, которые неизбежно привели бы в полную негодность шины любого автомобиля, который заехал бы сюда без позволения.
   «Мерседес» покатил по длинной узкой дороге, по которой можно было доехать только до одного-единственного места: старинного часового завода, бывшего замка, который все так и называли «Шлосс»[3], построенного два столетия тому назад. Подчиняясь сигналу, поданному с пульта дистанционного управления, управляемый электроникой механизм открыл дверь, и автомобиль не спеша въехал на огороженную стоянку. Водитель выскочил со своего места, распахнул дверцу перед пассажиром, и тот торопливо зашагал к входу. Еще один охранник, сидевший в будке из пуленепробиваемого стекла, приветствовал приехавшего улыбкой и кивнул.
   Директор вошел в лифт – явный анахронизм в этом древнем альпийском здании, – вставил в прорезь свою идентификационную карту, содержащую микросхему с цифровым электронным кодом, и поднялся на третий, верхний этаж. Там он миновал три двери, каждую из которых нельзя было открыть никаким другим способом, кроме как электронной картой, и оказался в зале заседаний, где за длинным сверкающим полировкой столом из красного дерева уже сидели все остальные. Он занял свое место во главе стола и посмотрел на присутствовавших.
   – Господа, – заговорил он, – до наступления момента, которого мы так долго дожидались – до воплощения в жизнь нашей мечты, – остались считаные дни. Затянувшийся подготовительный период почти закончен. Можно с уверенностью сказать, что ваше терпение получит достойное вознаграждение, которое далеко превзойдет самые смелые мечты наших основателей.
   Ответом послужил одобрительный шум, и говоривший немного выждал, пока он утихнет, и лишь с наступлением тишины заговорил снова.
   – Что касается безопасности, меня заверили, что аngeli rebelli[4] уцелело совсем немного. Скоро не останется никого. Однако здесь имеется одна небольшая проблема.

Цюрих

   Бен попытался встать, но ноги не держали его. Он снова опустился на пол, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, ощущая одновременно и жар, и ледяной озноб. Кровь пульсировала в голове, отдаваясь в ушах оглушительным гулом. Ледяная рука страха стискивала желудок.
   Что же это было? – спросил он себя. Почему, черт возьми, Джимми Кавано пытался убить его? Какое безумие могло послужить причиной этого? Может быть, старый друг лишился рассудка? И тогда, возможно, внезапное появление Бена после полуторадесятилетней разлуки произвело в поврежденном мозгу какую-то вспышку, пробудило искаженные воспоминания, которые по неведомым причинам толкнули Джимми на попытку убийства.
   Бен ощутил на губах присутствие чего-то жидкого, обладавшего солоноватым и металлическим вкусом, и прикоснулся ко рту. Из носа текла кровь. Это, вероятно, произошло во время схватки. Он остался с разбитым носом, а Джимми Кавано – с пулей в голове.
   Шум, доносившийся из торговой галереи, постепенно затихал. Там все еще раздавались крики, время от времени общий гам прорезали отчаянные вопли, но хаос явно пошел на убыль. Упираясь руками в пол, Бен кое-как сумел подняться на ноги. Его качало, кружилась голова, и он знал, что дело тут не в потере крови – сколько ее могло вытечь из носа, – а в том, что он перенес самый настоящий шок.
   Он заставил себя посмотреть на труп Кавано. К этому времени Бен уже успел достаточно успокоиться, чтобы вновь обрести способность рассуждать.
   Человек, которого я ни разу не видел с тех пор, как мне исполнился двадцать один год, оказался в Цюрихе, сошел с ума и попытался убить меня. И вот он лежит мертвый здесь, в жалком ресторане, отделанном под Средневековье. Я не в состоянии предложить хоть какое-то объяснение всему этому. Может быть, никакого объяснения вовсе не существует.
   Старательно избегая прикосновения к луже крови, растекшейся вокруг головы убитого, он присел на корточки и обыскал карманы Кавано – сначала пиджака, затем брюк и напоследок пальто. Там не оказалось абсолютно ничего. Ни каких-либо удостоверений личности, ни кредитных карточек. Интересно. Можно подумать, что Кавано вынул все из карманов, готовясь к тому, что произошло.
   Это было заранее обдумано. Спланировано.
   Бен заметил, что мертвая рука Кавано продолжает стискивать иссиня-черный «вальтер ППК», и решил проверить обойму, чтобы выяснить, сколько в нем осталось патронов. Ему захотелось взять оружие себе – просто засунуть этот изящный пистолет в карман. Что, если Кавано был не один?
   Что, если поблизости остался еще кто-нибудь?
   Но, уже протянув руку, он заколебался. Так или иначе, но это место преступления. Лучше ничего здесь не изменять, чтобы в дальнейшем не иметь неприятностей с законом.
   Он медленно встал и, с трудом держась на ногах, заковылял в главный зал. Теперь там было почти пусто; виднелись лишь несколько медиков, поспешно оказывавших первую помощь раненым. Кого-то несли на носилках.
   Бен должен был найти полицейского.

   Двое полицейских, один – явно новичок, а второй – средних лет, смотрели на него, не скрывая недоверия. Бен нашел их возле киоска с вывеской «Бижу Сюисс», поблизости от занятой продовольственными магазинами части Марктплатц. Они были облачены в темно-голубые свитеры с красными погонами, на которых красовалась надпись «Zurichpolizei»; у каждого на поясе висели портативная рация и пистолет в кобуре.
   – Прошу показать ваш паспорт, – вдруг заявил младший, после того как Бен несколько минут рассказывал о том, что случилось. Вероятно, старший или не знал английского языка, или предпочитал не разговаривать на нем.
   – Помилуй бог, – озадаченно вскинулся Бен, – там убиты люди. В ресторане лежит мертвым тот самый парень, который пытался…
   – Ihren Pass, bitte[5], – очень серьезно потребовал молодой уже по-немецки. – У вас есть документы, удостоверяющие личность?
   – Конечно, есть, – ответил Бен, доставая бумажник. Вынув документы, он протянул их полицейскому.
   Младший с величайшей подозрительностью просмотрел документы и передал их старшему. Тот, в отличие от своего коллеги, без всякого интереса окинул их беглым взглядом и сунул в руку Бену.
   – Где вы находились, когда это произошло? – спросил новичок.
   – Ожидал перед входом в отель «Сен-Готард», пока подъедет автомобиль, чтобы отвезти меня в аэропорт.
   Молодой шагнул вперед, оказавшись настолько близко к Бену, что тому стало неприятно, и уставился на него уже не нейтрально-отчужденным, а откровенно недоверчивым взглядом.
   – Вы едете в аэропорт?
   – Я направлялся в Санкт-Мориц.
   – И этот человек внезапно начал стрелять в вас из пистолета?
   – Это мой старый приятель. Вернее, он был моим старым приятелем.
   Младший полицейский приподнял бровь.
   – Я не видел его целых пятнадцать лет, – продолжал Бен. – Он узнал меня, сделал несколько шагов в мою сторону с таким видом, будто от души рад тому, что увидел меня, а потом совершенно неожиданно вынул пистолет.
   – У вас с ним произошла ссора?
   – Мы не успели обменяться и парой слов!
   Молодой полицейский прищурился.
   – Вы договорились о встрече?
   – Нет. Это было чистой случайностью.
   – И все же у него был с собой пистолет, заряженный пистолет. – Молодой многозначительно посмотрел на старшего и снова повернулся к Бену. – Да еще и оснащенный глушителем. Он, должно быть, знал, что вы там будете.
   Бен помотал головой. Он начинал все больше и больше сердиться.
   – Я не общался с ним много лет! Он просто не мог знать, что я окажусь здесь.
   – Все же вы должны согласиться, что вряд ли кто-нибудь станет таскать с собой пушку с глушителем, если не хочет ею воспользоваться.
   Бен на секунду замялся.
   – Да, наверно, вы правы.
   Старший полицейский откашлялся.
   – А какой пистолет был у вас? – спросил он, на удивление легко и быстро произнося английские слова.
   – О чем вы говорите? – спросил Бен, от негодования повысив голос. – Никакого пистолета у меня не было.
   – Тогда прошу простить меня – выходит, что я запутался. Вы говорите, что у вашего друга была пушка, а у вас не было. В таком случае, почему мертв он, а не вы?
   Это был хороший вопрос. Бен только покачал головой, вернувшись мыслями к тому моменту, когда Джимми Кавано направил на него стальную трубку. Часть его существа – рациональная часть – восприняла это как шутку. Но ясно, что оставшаяся часть рассудка решила по-другому, заставив его отреагировать молниеносно. Почему? Перед мысленным взором Бена появился Джимми, он шагал непринужденной размашистой походкой, он широко улыбнулся старому знакомому… но глаза у него при этом были совершенно холодными. Настороженные глаза, совершенно не вязавшиеся с усмешкой. Маленькое противоречие, которое, судя по всему, подсознание Бена все же успело зафиксировать.
   – Ну, что ж, давайте пойдем посмотрим на труп этого убийцы, – сказал наконец старший полицейский и положил руку на плечо Бена. Это прикосновение ни в малейшей степени не означало ни ободрения, ни поддержки, а скорее должно было показать Бену, что тот больше не является свободным человеком.
   Бен шел через галерею, в которой теперь кишели полицейские и репортеры – они непрерывно фотографировали, мигая вспышками, – и вскоре оказался на втором этаже. Оба полицейских следовали за ним по пятам. Около вывески «Катцеркеллер» Бен вошел в обеденный зал, подошел к алькову и указал туда рукой.
   – Ну и что? – гневно спросил младший.
   Бен изумленно уставился на то место, где лежал труп Кавано. У него снова закружилась голова, все мысли разом испарились – настолько сильным оказалось очередное потрясение. На полу ничего не было.
   Ни лужи крови. Ни трупа, ни пистолета. Фонарь мирно покоился в своем креплении, как будто его никогда оттуда не снимали. Пол был пустым и совершенно чистым.
   Можно было подумать, что здесь никогда не происходило ничего чрезвычайного.
   – Мой бог, – чуть слышно выдохнул Бен. Может быть, он сам спятил, утратил контакт с действительностью? Но он совершенно явственно ощущал материальность пола, стойки бара, столов. Может быть, это какой-то сложный розыгрыш… но это не было розыгрышем. Так или иначе, но он вляпался в нечто запутанное и пугающее.
   Полицейские смотрели на него со все усиливавшимся подозрением.
   – Послушайте, – произнес Бен, понизив голос до хриплого шепота, – я не в состоянии это объяснить. Но я был именно здесь. И он был здесь.
   Старший полицейский быстро заговорил в свою рацию, и вскоре к ним присоединился еще один коп с бесстрастным лицом и широченной грудью.
   – Возможно, я слегка сбит с толку, так что позвольте мне разобраться во всем этом, – сказал он. – Вы сломя голову мчитесь по людной улице, а затем по подземной торговой галерее. Рядом с вами убивают людей. Вы утверждаете, что за вами гнался маньяк. Вы обещаете показать нам этого человека, этого американца. Но никакого маньяка не оказывается. Есть только вы – странный американец, рассказывающий невероятные сказки.
   – Черт возьми, я рассказал вам чистую правду!
   – Вы говорите, что некий сумасшедший, появившийся из вашего прошлого, несет ответственность за свершившееся кровопролитие, – негромким, но совершенно стальным голосом заявил молодой. – Я вижу здесь только одного сумасшедшего.
   Старший полицейский тем временем вполголоса совещался со своим могучим коллегой.
   – Вы останавливались в отеле «Сен-Готард», верно? – в конце концов спросил он Бена. – Почему бы вам не проводить нас туда?
   В сопровождении троих полицейских – здоровяк шел позади, молодой – спереди, а старший – рядом – Бен проделал весь путь в обратном направлении – через подземную галерею, по эскалатору вверх и далее по Банхофштрассе до гостиницы. Хотя на него не надели наручников, он понимал, что это вопрос простой формальности.
   Перед гостиницей, не сводя внимательного взгляда с его вещей, стояла одетая в полицейскую форму женщина, которую, судя по всему, специально прислали сюда. Ее каштановые волосы были коротко, совсем по-мужски острижены, а выражение лица было каменным.
   В окне вестибюля Бен поймал взгляд того самого прилипчивого рассыльного, который недавно надоедал ему. Их глаза встретились, и одетый в униформу человечек поспешно отвел взгляд, как будто ему только что сообщили, что он таскал вещи Ли Харви Освальда.[6]
   – Ваш багаж, да? – спросил Бена молодой полицейский.
   – Да, да, – раздраженно подтвердил Бен. – И что из того?
   Что дальше? Неужели тут тоже таится какой-то подвох?
   Женщина-полицейский открыла коричневую кожаную сумку. Остальные трое заглянули внутрь и тут же обернулись к Бену.
   – Это ваше? – снова спросил молодой.
   – Я уже сказал – мое, – ответил Бен.
   Полицейский постарше достал из кармана брюк носовой платок и с его помощью вынул из сумки то, что лежало сверху. Это был тот самый пистолет «вальтер ППК», из которого стрелял Кавано.

Глава 3

Вашингтон, округ Колумбия

   Молодая женщина с серьезным выражением лица шла торопливой походкой по длинному центральному коридору пятого этажа министерства юстиции Соединенных Штатов, громоздкого, как мамонт, здания, выдержанного в стиле эпохи Возрождения и занимавшего целый квартал между Девятой и Десятой стрит. У женщины были блестящие темно-каштановые волосы, карие – цвета жженого сахара – глаза и острый нос. При первом взгляде на нее можно было подумать, что кто-то из ее родителей был азиатом или, возможно, испанцем. Одетая в коричневое пальто строгого покроя, она несла в руке кожаный портфель и вполне могла оказаться адвокатом, лоббистом или же правительственным служащим, спешившим по своим делам.
   Ее звали Анна Наварро. Ей исполнилось тридцать три года, и работала она в Управлении специальных расследований, почти неизвестном широкой публике подразделении министерства юстиции.
   Войдя в душный зал заседаний, женщина поняла, что еженедельное совещание уже давно началось. Арлисс Дюпре, стоявший на возвышении возле белой доски, повернулся к ней, прервав фразу на полуслове. Она почувствовала устремленные на нее взгляды и немного покраснела. Именно этого, несомненно, добивался Дюпре. Она села на ближайший свободный стул и на мгновение ослепла от падавшего из окна яркого солнечного света.
   – Ну, вот и она. Очень мило с ее стороны, что она соизволила присоединиться к нам, – заявил Дюпре. Даже его оскорбления можно было безошибочно предсказать. Анна лишь кивнула, твердо решив, что ни в коем случае не позволит ему спровоцировать себя на резкость. Он лично сказал ей, что совещание начнется в восемь пятнадцать. Скорее всего, он собирался начать его именно в восемь и будет наотрез отрицать, что мог сказать ей что-либо иное. Мелочные бюрократические уколы, направленные на то, чтобы как можно сильнее испортить ей жизнь. Даже если никто другой и не знал, почему она опоздала, то им обоим это было отлично известно.
   До того как Дюпре возглавил Управление специальных расследований, общие совещания здесь были редкостью. Теперь же он устраивал их еженедельно, рассчитывая таким образом поднять свой авторитет. Дюпре был приземистым коренастым человеком лет сорока пяти; его фигуру бывшего штангиста слишком туго облегал легкий серый костюм, один из трех, которые он надевал по очереди. Все три были куплены в магазине готового платья. Даже через весь зал до Анны Наварро доносился резкий, аптечный запах его лосьона после бритья. Лицо у него было круглое, как полная луна, покрытое пористой, наподобие круто сваренной овсянки, багровой кожей.
   Было время, когда она по-настоящему беспокоилась о том, что думали о ней такие люди, как Арлисс Дюпре, и старалась произвести на них наилучшее впечатление. Теперь она полностью оставила подобные попытки. У нее были свои друзья, и Дюпре просто не входил в их число. Сидевший на противоположной стороне стола, Дэвид Деннин, рыжеволосый человек с квадратным подбородком, сочувственно взглянул на нее.
   – Как некоторые из вас, возможно, уже слышали, Отдел внутреннего взаимодействия попросил временно прикомандировать к ним одного из присутствующих здесь наших коллег. – Дюпре повернулся и сурово уставился на Анну. – Учитывая объем числящейся за вами, агент Наварро, незавершенной работы, я склонен считать согласие принять задание от другого подразделения более чем безответственным поступком с вашей стороны. Может быть, вы рассчитываете таким путем чего-то добиться? Так скажите нам, чего именно. Вы знаете, что в этом кругу можно говорить совершенно откровенно.
   – Я впервые слышу об этом, – совершенно искренне ответила Анна.
   – Правда? Ну, что ж, возможно, я поторопился с выводами, – чуть мягче произнес Дюпре.
   – Вполне возможно, – сухо согласилась Анна.
   – Я предположил, что вы потребовались для участия в какой-то работе. Хотя, может быть, вы как раз и есть та самая работа.
   – Я не поняла. Повторите, пожалуйста.
   – Возможно, вы сами окажетесь объектом расследования, – с удовольствием произнес Дюпре. – Впрочем, для меня в этом случае не будет ничего удивительного. Вы та еще штучка, агент Наварро. – Кто-то из его постоянных собутыльников расхохотался.
   Анна подвинулась вместе со стулом, чтобы солнце не светило в глаза.
   С тех самых пор, как в Детройте, когда они жили на одном этаже в отеле «Вестин» и она отвергла (как ей казалось, очень деликатно) недвусмысленные пьяные домогательства Дюпре, он пользовался любой возможностью, чтобы вставлять в ее послужной список уничижительные и противные, как крысиное дерьмо, замечания: «В лучшем случае, она может проявить очень ограниченный интерес… Ошибки, допущенные вследствие невнимательности, но все же не являющиеся признаком некомпетентности…»
   Как-то раз она услышала, что он говорил о ней одному из коллег-мужчин как «о сексуально озабоченной бабенке, дожидающейся, когда же с нею что-то произойдет, и в то же время очень боящейся этого». Он прилепил к ней самый, пожалуй, вредоносный и оскорбительный ярлык, какой только существовал в Бюро: «Не желает играть на команду». Правда, нежелание играть на команду означало лишь то, что она отказывалась пьянствовать с мужчинами, в том числе и с самим Дюпре, и не допускала коллег в свою личную жизнь. Он также считал обязательным для себя подшивать в ее досье описания всех допущенных ею ошибок, хотя среди них не было ни одной серьезной – просто несколько незначительных процедурных упущений. Так, например, во время следствия по делу о преступлениях некоего агента Администрации по контролю за применением законов о наркотиках, подкупленного крупным наркодельцом и замешанного в нескольких убийствах, она не представила форму 460 в требуемый недельный срок.
   И самые лучшие агенты допускают ошибки. Она была убеждена, что лучшие на самом деле допускают даже больше мелких оплошностей, чем заурядные работники, потому что сосредоточиваются на ходе расследования, а не на скрупулезном соблюдении всех бесчисленных процедур, предусмотренных правилами и регламентами. Можно рабски следовать каждому из смешных процедурных требований, но так и не раскрыть дела.
   Анна почувствовала, что он смотрит на нее, подняла глаза, и их взгляды встретились.
   – У нас набирается очень и очень приличный объем работы, – продолжал Дюпре. – Когда кто-то не справляется со своей частью, это означает, что нагрузка на каждого из остальных становится еще больше. У нас имеется чиновник Внутренней налоговой службы не самого низкого уровня, подозреваемый в организации кое-каких весьма непростых налоговых махинаций. Еще нам подбросили пройдоху из ФБР, который, похоже, пользуется своим значком для того, чтобы устроить свою личную вендетту. Еще один подлец, продававший оружие из хранилища для вещественных доказательств. – Именно такими делами обычно и занималось УСР: расследованием (впрочем, в своем кругу эту работу называли словом «ревизия») должностных преступлений, к которым в той или иной степени были причастны сотрудники других правительственных учреждений. Управление являлось своего рода федеральной версией министерства внутренних дел.
   – Может быть, служебная нагрузка, которая ложится на вас здесь, кажется вам слишком большой? – с нажимом произнес Дюпре. – Или я не прав?
   Анна сделала вид, что записывает что-то в блокноте, и промолчала. Она чувствовала, что ее щеки горят. Она медленно набрала в грудь воздуха, старательно подавляя охвативший ее гнев. Она не могла позволить себе показать, что ее задевают эти мелкие укусы. Выдержав паузу, она все же заговорила.
   – Но почему же вы не отказались от такого откомандирования? – Анна произнесла эти слова очень спокойно, почти равнодушно, но вопрос отнюдь не был невинным: Дюпре обладал слишком малым влиянием для того, чтобы бросить вызов высокопоставленному, строго засекреченному и практически всесильному Отделу внутреннего взаимодействия, а любой намек на ограниченность его власти должен был вызывать у начальника управления приступ бешенства.
   Маленькие уши Дюпре покраснели.
   – Я думаю, что все ограничится краткой беседой. Если охотники за призраками из ОВВ на самом деле знают столько, сколько хотят показать, то они должны понимать, что вы не слишком-то подходите для такой работы.
   Его глаза пылали презрением.
   Анна любила свою работу и знала, что хорошо справляется с ней. Она не рассчитывала на похвалы. Единственное, чего она хотела, это избавиться от необходимости тратить время и энергию на то, чтобы отстаивать свое право заниматься этой работой, цепляться за нее ногтями. Она старательно хранила на лице нейтральное выражение, ощущая, как напряжение собралось в тугой комок где-то в области желудка.
   – Уверена, что вы приложили все силы, чтобы они смогли это понять.
   Наступила полная тишина. Анна видела, как Дюпре мучительно искал подходящий ответ. Так ничего и не придумав, он перевел взгляд на свою любимую белую доску, где были записаны пункты повестки дня.
   – Мы будем скучать без вас, – проронил он.

   Вскоре после окончания совещания в крошечный закуток, служивший Анне Наварро кабинетом, пришел Дэвид Деннин.
   – ОВВ хочет заполучить вас, потому что вы лучше всех, кто у нас имеется, – сказал он. – Вы ведь знаете это, не так ли?
   Анна устало покачала головой.
   – Я была удивлена, увидев вас на совещании. Вы же теперь занимаетесь надзорными операциями. – Но, так или иначе, это было очень кстати. Ходили слухи, что Дэвида должны вот-вот перевести в аппарат министра юстиции.
   – Благодаря вам, – ответил Деннин. – Я сегодня оказался там как представитель своего отдела. Мы стараемся не пропустить никаких перемен. Так что я заглянул, чтобы кинуть взгляд на статьи бюджета. И на вас. – Он ласково накрыл ее руку ладонью. Но Анна заметила, что, кроме тепла, в его глазах было и изрядное беспокойство.
   – Я очень обрадовалась, когда увидела вас там, – сказала Анна. – И передайте мои наилучшие пожелания Рамону.
   – Обязательно передам, – ответил Дэвид. – Мы обязательно снова пригласим вас на паэлью.[7]
   – Но ведь вы заглянули не только для того, чтобы увидеть меня?
   Деннин все так же, не отрываясь, смотрел ей в лицо.
   – Послушайте, Анна, ваше новое назначение, что бы за ним ни стояло, не может ограничиться просто вручением предписания на очередную работу. Здешняя поговорка – пути Призрака неисповедимы – не шутка, а подлинная правда. – Он произнес старую шутку без всякого юмора. Призраком в министерстве называли за глаза Алана Бартлета, который уже много лет был директором Отдела внутреннего взаимодействия. Еще в семидесятые годы заместитель министра юстиции, выступая на закрытых слушаниях перед подкомиссией сената по разведке, в шутку отозвался о нем как о «призраке из машины», и эта кличка приклеилась намертво. Пусть Бартлет и не был на самом деле призраком, но все равно он оставался легендарной, непостижимой фигурой. Неизменно пользуясь блестящей репутацией, мало с кем встречаясь, он управлял своим владением, в поле зрения которого попадали лишь немногочисленные дела, засекреченные по самому высшему разряду, а его собственные привычки затворника-анахорета постепенно сделались символом тайных путей его отдела.
   Анна пожала плечами.
   – Не имею ни малейшего понятия. Я никогда не встречалась с ним и не думаю, что знаю хоть кого-нибудь, кому приходилось с ним общаться. Дейв, слухи всегда порождаются неосведомленностью. Кто-кто, а уж вы-то не можете этого не знать.
   – Тогда послушайтесь совета невежды, которому не безразлична ваша судьба, – ответил Деннин. – Я не знаю, что за штуку затеял ОВВ. Но будьте осторожны, ладно?
   – В каком смысле?
   Деннин лишь встревоженно покачал головой.
   – Там совсем иной мир, – сказал он.

   Тем же утром, немного позже, Анна оказалась в огромном мраморном вестибюле офисного здания на М-стрит, направляясь в Отдел внутреннего взаимодействия за своим новым назначением. Работу отдела плохо представляли себе даже сотрудники министерства, а область его компетенции была – по крайней мере, по утверждениям некоторых сенаторов – опасно неопределенной. Там совсем иной мир, сказал Деннин, и ей самой тоже так казалось.
   ОВВ располагался на десятом этаже этого современного здания в Вашингтоне и был изолирован от той самой бюрократии, представителей которой ему частенько приходилось выводить на чистую воду. Анна старалась не слишком пялить глаза на журчащий посреди вестибюля фонтан, полы и стены из зеленого мрамора. Какое еще правительственное учреждение может себе позволить такую роскошь? – спрашивала она себя. Войдя в лифт, она обнаружила, что даже кабина отделана мрамором.
   Кроме нее, в лифте оказался лишь один пассажир – чрезмерно красивый парень в чересчур дорогом костюме. Адвокат, решила она. Как и подавляющее большинство населения этого города.
   Краем глаза взглянув в зеркальную стенку кабины, Анна заметила, что попутчик устремил на нее взгляд. Вернее, Взгляд. Она знала, что стоит их глазам встретиться, как он улыбнется, пожелает ей доброго утра и заведет банальную болтовню, обычную при подъеме в лифте. Несмотря на то что он, вне всякого сомнения, не имел в виду ничего дурного – лишь мимолетный вежливый флирт без надежды на продолжение знакомства, – Анна заранее испытала легкое раздражение от мысли о подобном разговоре. Если мужчины спрашивали ее, почему такая красивая женщина вдруг оказалась правительственным следователем, она никогда не давала вежливых шутливых ответов. Как будто то, что она делала, чтобы заработать себе на жизнь, относилось к какой-то особой, грубой и не заслуживающей уважения сфере человеческой деятельности.
   Обычно Анна притворялась, что не замечает таких взглядов. Но на сей раз она хмуро посмотрела на своего спутника, и тот поспешно уставился в сторону.
   Независимо от того, что хотел от нее ОВВ, время для этого назначения было выбрано исключительно неподходящее; в этом Дюпре был совершенно прав. Возможно, вы сами окажетесь объектом расследования, сказал он, и хотя Анна лишь пожала плечами в ответ на это предположение, оно, как ни странно, все же тревожило ее. Что, черт возьми, это могло означать? Арлисс Дюпре сейчас наверняка сидит у себя в кабинете в компании своих собутыльников и строит всевозможные предположения на этот счет.
   Двери лифта открылись, и Анна оказалась в роскошном, сплошь выложенном мрамором зале, который вполне мог принадлежать этажу, где размещаются кабинеты руководства чрезвычайно дорогой юридической фирмы. На стене справа она увидела вывеску в виде печати министерства юстиции. Посетителям предписывалось сообщать о своем прибытии по селектору. Анна нажала кнопку. Было 11.25 утра, до назначенного ей времени оставалось пять минут. Анна гордилась своей пунктуальностью.
   Женский голос спросил ее имя, и в следующий момент дверь автоматически открылась. Анна вошла и оказалась перед красивой темнокожей женщиной со стрижкой «каре». «Женщиной, пожалуй, чересчур шикарной для службы в правительственном учреждении», – подумала Анна.
   Секретарша холодно посмотрела на нее и предложила присесть. Анна уловила в ее голосе чуть заметный ямайский акцент.
   В помещении ОВВ роскошь уступила место полной стерильности. Жемчужно-серый ковер был чистым и гладким – Анна Наварро еще ни разу не видела ничего подобного ни в одном правительственном учреждении. Холл для ожидающих посетителей ярко освещался таким множеством галогеновых ламп, что в помещении практически не было теней. Фотографии президента и министра юстиции оправлены в лакированные стальные рамки. Стулья и кофейный столик из очень светлой твердой древесины. Все выглядело совершенно новым, как будто обстановку распаковали и установили лишь несколько часов назад и она еще не успела оскверниться присутствием людей.
   Анне сразу бросились в глаза голографические этикетки из фольги, наклеенные на стоявшие перед секретаршей факсовый и телефонный аппараты; это были знаки правительственной маркировки, свидетельствовавшие, что эти линии связи защищены при помощи официально сертифицированных шифровальных телефонных систем.
   То и дело негромко мурлыкал телефон, и женщина – у нее на голове были надеты наушники – негромко отвечала. Первых два абонента говорили по-английски, третий, вероятно, по-французски, потому что секретарша ответила именно на этом языке. Еще два кратких разговора по-английски – как показалось Анне, по поводу времени приема. И еще один звонок, на который секретарша отвечала на языке из свистящих и щелкающих слов. Анна задумалась, пытаясь отгадать, какой же это язык, еще раз посмотрела на часы, поерзала на стуле с прямой жесткой спинкой и подняла глаза на секретаршу.
   – Это был баскский язык, не так ли? – спросила она. По ее голосу можно было угадать, что это больше, нежели простое предположение наугад, но она все же не уверена до конца.
   Женщина коротко кивнула и сдержанно улыбнулась.
   – Вам придется ждать не слишком долго, мисс Наварро, – сказала она.
   Затем внимание Анны привлекла высокая деревянная конструкция, сооруженная позади секретарского стола. Эта конструкция полностью загораживала противоположную стену. По закрепленному на ней значку, указывавшему на наличие выхода, Анна поняла, что это перегородка, скрывающая вход на лестницу. Она позволяла агентам ОВВ или их посетителям приходить и уходить, оставаясь не видимыми никем из присутствующих в официальной приемной. Что же все-таки представлял собой этот отдел?
   Прошло еще пять минут.
   – А мистеру Бартлету известно о моем присутствии? – осведомилась Анна, поднявшись с места.
   Секретарша без всякого выражения на лице встретила ее вопросительный взгляд.
   – Он как раз заканчивает беседу с кем-то.
   Анна снова опустилась на стул. Ей было очень жаль, что она не взяла с собой ничего почитать. У нее не было даже «Морнинг пост», а первозданную чистоту приемной, естественно, не оскверняли никакие газеты или журналы. Она вынула электронную записную книжку, авторучку и принялась составлять список предстоящих дел.
   Секретарша приложила палец к уху и кивнула.
   – Мистер Бартлет говорит, что сейчас примет вас. – Она вышла из-за своего стола и повела Анну вдоль ряда дверей. На них не было табличек с именами, одни только номера. Дойдя до самого конца приемной, она открыла дверь, отличавшуюся от всех остальных тем, что на ней красовалась надпись «Директор», и Анна оказалась в самом опрятном кабинете из всех, которые ей когда-либо приходилось видеть. На стоявшем у дальней стены столе стопки бумаг были разложены с такой аккуратностью, будто расстояние между ними специально измеряли линейкой.
   Из-за огромного орехового стола вышел маленький, совершенно беловолосый человек в идеально чистом и отглаженном костюме, похожем на флотский мундир, и протянул посетительнице маленькую тонкую руку. Анна заметила бледно-розовые, прекрасно наманикюренные ногти и была удивлена силой пожатия руки. Она заметила также, что на столе не было ничего, кроме стопки зеленых папок и блестящего черного телефона. А позади стола на стене был закреплен выложенный бархатом стеклянный ящик, в котором лежало двое карманных часов, на первый взгляд по-настоящему старинных и представлявших антикварную ценность. Это был единственный намек на эксцентричность в этой комнате.
   – Я ужасно сожалею, что заставил вас так долго ждать, – сказал хозяин кабинета. Его возраст было трудно определить, но Анна решила, что ему пятьдесят с небольшим. Его глаза, прикрытые толстыми стеклами очков в оправе телесного цвета, казались большими и круглыми, будто у совы. – Я знаю, насколько вы заняты, и считаю огромной любезностью с вашей стороны то, что вы согласились прийти. – Он говорил тихо, настолько тихо, что Анне пришлось напрягать слух, чтобы расслышать его слова, заглушаемые шорохом вентиляции. – Мы очень благодарны за то, что вы смогли выкроить для нас время.
   – Если говорить честно, то я даже не представляла себе, что можно отказаться от вызова в ОВВ, – не скрывая ехидства, ответила она.
   Он улыбнулся, как будто сказала она что-то смешное.
   – Прошу вас, садитесь.
   Анна опустилась в кресло с высокой спинкой, стоявшее перед столом.
   – Говоря по правде, мистер Бартлет, мне очень интересно, зачем я вам понадобилась.
   – Надеюсь, это не причинило вам никаких неудобств, – заявил Бартлет, сложив руки, как во время молитвы.
   – Дело тут вовсе не в неудобствах, – ответила Анна и добавила, немного повысив голос: – Я с удовольствием отвечу на любые вопросы, которые вы сочтете нужным мне задать.
   Бартлет ободряюще закивал.
   – Именно на это я и рассчитываю. Но боюсь, что эти вопросы будет очень и очень непросто сформулировать. Более того, если бы мы могли хотя бы наметить эти вопросы, то можно было бы утверждать, что полдела уже сделано. Вам понятно, что я имею в виду?
   – Я возвращаюсь к моему собственному вопросу, – подчеркнуто нетерпеливо произнесла Анна. – Что я здесь делаю?
   – Прошу простить меня. Вы считаете, что я говорю невыносимо непонятно. Конечно же, вы правы, и я приношу извинения за это. Профессиональный недостаток. Слишком много времени приходится иметь дело с бумагами, с бесконечным количеством бумаг. Полностью лишен бодрящего воздуха практики. Но это уже должно быть как раз вашим вкладом. Теперь позвольте мне задать вопрос вам, мисс Наварро. Вы знаете, чем мы здесь занимаемся?
   – В ОВВ? Очень смутно. Расследованиями внутри правительственного аппарата, причем все они строго секретны. – Анна решила, что на заданный вопрос лучше ответить чуточку уклончиво; на самом деле ей было известно немного больше, чем сказала она. Она знала, что за нейтрально звучащим названием скрывается чрезвычайно засекреченная, мощная и очень влиятельная сыскная служба, специализирующаяся на проходящих по высшему грифу секретности ревизиях и экспертизах работы других американских правительственных учреждений, в тех случаях, когда те не могли обойтись своими силами и когда дело касалось очень уж острых вопросов. Люди из ОВВ принимали самое непосредственное участие в расследовании таких, например, дел, как дело Олдрича Эймса, высокопоставленного сотрудника ЦРУ, оказавшегося русским шпионом, дела «Иран-контрас», затронувшего заметных лиц из Белого дома во время президентства Рейгана, в расследовании многочисленных скандалов, связанных с закупками, проводимыми министерством обороны. Ходили слухи, что именно люди из ОВВ первыми раскрыли подозрительные действия агента контрразведки ФБР Роберта Филипа Ханссена. Поговаривали даже, что ОВВ стоял за утечкой информации, получившей название «Большая глотка», той самой утечкой, которая оказалась причиной крушения Ричарда Никсона.
   Бартлет посмотрел куда-то в середину кабинета.
   – Методы расследования, по сути своей, повсюду одни и те же, – сказал он после непродолжительной паузы. – Разница лишь в сфере компетентности и области деятельности. Наша область действий имеет отношение к вопросам национальной безопасности.
   – У меня нет допуска к информации такого уровня, – быстро вставила Анна.
   – Вообще-то, – Бартлет снова позволил себе чуть заметно улыбнуться, – теперь он у вас есть.
   Ей что, повысили допуск без ее ведома?
   – Все равно это не моя территория.
   – Но ведь вы же не настолько строго соблюдаете границы, не так ли? – возразил Бартлет. – Почему бы нам не вспомнить о сотруднике СНБ, которому вы в прошлом году присвоили кодовый номер тридцать три?
   – Черт возьми, откуда вам об этом известно? – взорвалась Анна и тут же стиснула пальцами подлокотник кресла. – Извините. Но действительно, откуда? Ведь эта работа проводилась без отчетов. По прямому личному указанию министра.
   – Отчетов не вели вы, – ответил Бартлет. – У нас есть свои собственные способы хранения информации. Его зовут Джозеф Несбетт, если я не ошибаюсь? Из Гарвардского центра экономического развития. Получил высокий пост в штате, затем попал в Совет национальной безопасности. Плохими люди не рождаются; наверно, так можно о нем сказать. Полагаю, что сам по себе он не дошел бы до этого, но его молодая жена оказалась излишне расточительным, даже изрядно алчным существом, верно? Чрезмерно дорогостоящие вкусы для правительственного служащего. Что и привело к этому печальному делу с офшорной отчетностью, к произвольному направлению средств и тому подобному.
   – Если бы все это вышло наружу, то последствия оказались бы просто катастрофическими, – сказала Анна. – В такое напряженное время подобный инцидент мог бы нанести большой ущерб нашим международным отношениям.
   – Не говоря уже о тех трудностях, с которыми пришлось бы столкнуться администрации.
   – Это было отнюдь не главным из соображений, – резко парировала Анна. – Меня не интересует политика такого рода. Если вы думаете обо мне иначе, то, значит, вы меня совсем не знаете.
   – Вы и ваши коллеги сделали все совершенно верно, мисс Наварро. Мы по-настоящему восхищались вашей работой. Она была изящной. Очень изящной.
   – Спасибо, – ответила Анна. – Но если вам известно так много, то вы должны знать, что она не относилась к моей обычной сфере деятельности.
   – Тем не менее моя оценка остается прежней. Вы провели поистине впечатляющую работу и продемонстрировали наивысший уровень компетентности. Но, конечно, я знаю, что составляет круг ваших повседневных обязанностей. Чиновник налоговой службы, совершивший растрату. Мошенник, пробравшийся в ФБР. Неприятности, связанные с программой защиты свидетелей, – кстати, это тоже было весьма и весьма поучительное дельце. С ним невозможно было бы справиться без вашей подготовки в области расследования убийств. Уличный свидетель убит, но вам в одиночку удалось доказать причастность к преступлению сотрудника министерства юстиции.
   – Счастливый случай, – бесстрастно отозвалась Анна.
   – Люди сами творят свою удачу, мисс Наварро, – сказал Бартлет, и в его глазах не было и намека на улыбку. – Нам кое-что известно о вас, мисс Наварро. Больше, чем вы могли бы себе представить. Мы знаем, какие суммы расходов записаны в электронной записной книжке, которая лежит в вашем портфеле. Мы знаем каждого из ваших друзей, знаем, когда вы в последний раз звонили домой. Мы знаем, что вы в своих отчетах никогда не завышали суммы командировочных расходов, чем, откровенно говоря, мало кто из нас может похвастаться. – Он сделал паузу и пристально посмотрел Анне в лицо. – Прошу меня извинить, если мои слова задели вас, но вы не можете не понимать, что отреклись от права на неприкосновенность личной жизни, когда пришли на работу в УСР и подписали контракт и меморандум о согласии с правилами. Впрочем, это не имеет значения. Важно лишь то, что качество вашей работы неизменно относилось к самому высшему разряду. И довольно часто оказывалось просто экстраординарным.
   Анна удивленно подняла брови, но промолчала.
   – А-а. Вы, похоже, удивлены. Но я же сказал вам, что у нас есть свои собственные пути сбора и хранения информации. А также и собственные критерии оценки профессиональной подготовки, мисс Наварро. Так вот, то, что выделяет вас на общем фоне, естественно, с точки зрения наших интересов, это специфическая, присущая только вам и никому больше сумма навыков. Вы обладаете подготовкой в проведении стандартных «ревизий», составлении протоколов допросов, но, помимо этого, имеете опыт в расследовании убийств. Благодаря этому вы становитесь, если можно так сказать, уникальной личностью. Но пора переходить к сути дела. Было бы просто несправедливо не сказать вам, что мы подвергли вас самой доскональной проверке, какая только возможна. Все, что я намерен сообщить вам – абсолютно все мои заявления, утверждения, догадки, предположения или намеки, – должно рассматриваться как сведения наивысшего уровня секретности. Мы понимаем друг друга?
   Анна кивнула.
   – Я вас слушаю.
   – Превосходно, мисс Наварро. – Бартлет вручил ей лист бумаги, на котором был напечатан список имен с указанием дат рождения и стран, где эти люди жили.
   – Я не понимаю. Мне, что, нужно войти в контакт с этими людьми?
   – Нет, поскольку вы, как известно, не занимаетесь спиритизмом. Все одиннадцать человек, перечисленных здесь, уже умерли. Причем все они покинули эту юдоль слез в течение последних двух месяцев. Некоторые, как вы, конечно, заметили, скончались в Соединенных Штатах, кое-кто в Швейцарии, Англии, Италии, Испании, Швеции, Греции… Смерть каждого наступила, предположительно, от естественных причин.
   Анна пробежала глазами список. Два имени из одиннадцати оказались ей знакомы. Один был представителем семейства Ланкастеров, семейства, которому когда-то принадлежало большинство сталелитейных заводов страны, хотя теперь оно было более известно благодаря многочисленным пожертвованиям и другим формам филантропической деятельности. В перечне был упомянут Филип Ланкастер, которого она считала давным-давно покойным. Еще одно знакомое имя – Нико Ксенакис, – возможно, принадлежало семейству греческих судовладельцев. Хотя Анна знала эту фамилию главным образом в связи с другим отпрыском этого рода – человеком, прославившимся в бульварных газетах как повеса и распутник еще в шестидесятые годы, когда он кутил со множеством молодых красавиц из Голливуда. Ни одно из остальных имен не вызывало у нее никаких ассоциаций. По датам рождения она увидела, что все перечисленные люди были стариками – кто лет восьмидесяти, а кто и под девяносто.
   – Может быть, умники из ОВВ и не слышали об этом, – сказала она, – но когда вам далеко за семьдесят… Одним словом, никто не вечен.
   – Боюсь, что ни в одном из этих случаев проведение эксгумации невозможно, – как будто не услышав ее слов, продолжал Бартлет. – Не исключено, что дело обстоит именно так, как вы считаете. Старики ведут себя так, как и положено старикам. В этих случаях мы не можем ничего подтвердить или опровергнуть. Но несколько дней назад нам все же повезло. Мы включили эти имена в «информационный лист». В значительной степени для проформы, так как почти никто даже не пытается выполнять эти международные соглашения. Самым последним из этих людей скончался некий пенсионер, живший в Канаде, в Новой Шотландии. Наши канадские друзья – в отличие от большинства остальных – придают значение соблюдению процедур, поэтому тревога была поднята вовремя. Так что на этот раз у нас есть тело, с которым можно работать. Правда, вернее будет сказать: у вас есть.
   – Вы, конечно, не договорили до конца. Что связывает между собой всех этих людей?
   – На каждый вопрос могут быть два ответа: поверхностный и глубокий. Я дам вам поверхностный ответ, потому что иного дать не могу. Несколько лет назад проводилась внутренняя ревизия документов из секретных архивов ЦРУ, для которых был установлен очень длительный срок хранения. Вы спросите, имелись ли основания для ее проведения? Скажем, что имелись. Заметьте, это не были оперативные документы. Там не было никаких упоминаний об агентах или прямых контактах. Просто документация о проверках. Каждая папка помечена словом «Сигма». Возможно, это отсылка к коду операции – о которой, между прочим, в документации ЦРУ не сохранилось никаких следов. Мы не имеем никакой информации о ее содержании и цели.
   – Вы сказали: о проверках? – переспросила Анна.
   – В том смысле, что когда-то, давным-давно каждый из этих людей подвергся тщательному изучению и проверке – для чего, мы тоже не знаем.
   – И источником информации был архивариус ЦРУ.
   Бартлет не стал прямо отвечать на эту реплику.
   – Каждое досье было доскональнейшим образом изучено лучшими из наших криминалистов – экспертов по документации. Они очень старые, эти досье. Они датируются серединой сороковых годов, когда еще не существовало ЦРУ.
   – Вы хотите сказать, что они были заведены еще Бюро стратегических служб?
   – Именно так, – подтвердил Бартлет. – Предшественниками ЦРУ. Многие из папок были начаты буквально сразу же после окончания Второй мировой войны, когда «холодная война» только-только начиналась. Самые последние датируются серединой пятидесятых. Но я отклонился от темы. Как я вам сказал, у нас имеется этот любопытный ряд смертных случаев. Конечно, это так и осталось бы вопросительным знаком на листе, сплошь изрисованном точно такими же знаками, если бы не одно «но» – мы заметили закономерность в том, что на каждого из умерших имелось персональное досье, помеченное словом «Сигма». Я не верю в совпадения. А вы, мисс Наварро? Одиннадцать человек из тех, на кого были заведены эти досье, умерли за очень короткий промежуток времени. И вероятность того, что это чистая случайность… в лучшем случае она очень невелика.
   Анна нетерпеливо кивнула. Насколько она понимала, Призрак видел лишь призраков.
   – На какое время рассчитанно это назначение? Вы же знаете, что у меня есть текущая работа.
   – Это и есть теперь ваша «текущая» работа. Вы уже переведены в наш отдел. Все документы не только подготовлены, но и подписаны. В таком случае задача для вас, вероятно, станет яснее? – его суровый взгляд смягчился. – Похоже, мисс Наварро, это не слишком вдохновляет вас.
   Анна пожала плечами.
   – Я продолжаю исходить из того факта, что все эти парни относились к одной категории. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Старики часто умирают совершенно неожиданно, ведь правда? А они были стариками.
   – А в Париже девятнадцатого века гибель под колесами кареты была чрезвычайно банальным явлением, – сказал Бартлет.
   Анна вскинула бровь.
   – Прошу прощения?
   Бартлет откинулся на спинку кресла.
   – Вам никогда не приходилось слышать о французе по имени Клод Роша? Нет? А вот я частенько думаю об этом человеке. Унылый, лишенный воображения зануда, упорный трудяга, работавший в 1860-х и 1870-х годах бухгалтером в «Директории», французском разведывательном агентстве. В 1867 году его внимание привлек тот факт, что на протяжении периода в две недели погибли двое мелких служащих «Директории», вроде бы даже не знакомые друг с другом. Один был убит в результате заурядного уличного ограбления, а второй насмерть задавлен почтовой каретой. Подобные вещи случались чуть ли не каждый день. Абсолютно ничего примечательного. И все же он задумался над этими случаями, особенно после того, как узнал, что в момент смерти у обоих этих скромных чиновников были при себе очень дорогие золотые карманные часы. Более того, как он установил, часы были одинаковыми, с прекрасным эмалевым пейзажем на внутренней стороне крышки. Маленькая странность, но она привлекла его внимание, и, к большому раздражению своего начальства, он потратил четыре года на попытки выяснить, почему и как эта маленькая странность возникла. В конце концов он сумел раскрыть чрезвычайно сложную и хорошо организованную шпионскую сеть. «Директория» была насыщена агентами, которыми управляли его прусские коллеги. – Он заметил быстрый взгляд, который Анна кинула на стеклянный шкафчик, и улыбнулся. – Да-да, это те самые карманные часы. Изумительное мастерство. Я приобрел их два десятка лет назад на аукционе. Мне нравится, когда они находятся рядом со мной. Это помогает мне помнить то, что необходимо помнить.
   Бартлет задумчиво закрыл глаза.
   – Конечно, к тому времени, когда Роша закончил свое расследование, было уже слишком поздно, – продолжал он. – Агенты Бисмарка, ловко манипулируя дезинформацией, обманули Францию, и она объявила немцам войну. Всеобщим лозунгом стало «На Берлин!». Результат оказался катастрофическим для Франции: военное преимущество, которым она обладала, начиная с битвы при Рокруа, случившейся в 1643 году, было полностью утрачено за каких-нибудь два месяца. Вы можете это себе представить? Французская армия во главе с императором зашла прямиком в хорошо подготовленную западню возле Седана. И, само собой разумеется, это стало концом Наполеона III. Страна лишилась Эльзаса и Лотарингии, заплатила умопомрачительные репарации и вдобавок ко всему два года была оккупирована победителями. Это был удар невероятной силы; он полностью и бесповоротно изменил весь ход европейской истории. А всего за несколько лет до этих трагических событий Клод Роша ухватился за тоненькую ниточку, не зная, куда она его приведет, не зная даже, ведет ли она вообще куда-нибудь. Два ничем не примечательных заурядных клерка и их одинаковые карманные часы. – Бартлет издал негромкий звук, который вряд ли можно было назвать смехом. – В большинстве случаев то, что кажется тривиальным, и на самом деле оказывается таковым. В большинстве случаев. Моя работа состоит в том, чтобы тревожиться по поводу именно таких фактов. Тонюсенькие ниточки. Скучные мелкие несоответствия. Тривиальные мелочи, которые, может быть, приведут к чему-нибудь крупному. Самое важное из всего, что я делаю, вряд ли способно поразить чье-либо воображение. – Хозяин кабинета картинно вскинул бровь. – Я отыскиваю одинаковые карманные часы.
   Анна несколько секунд сидела молча. Призрак полностью оправдывал свою репутацию: загадочный, безнадежно уклончивый.
   – Я ценю этот урок истории, – медленно проговорила она, – но моя система взглядов всегда сводилась к понятиям «здесь» и «сейчас». Если вы действительно считаете, что эти залежавшиеся документы до сих пор сохраняют актуальность, то почему бы просто-напросто не обратиться к ЦРУ, чтобы их специалисты провели соответствующее расследование?
   Бартлет вынул из кармана пиджака свежий шелковый платочек и принялся полировать стекла очков.
   – Вот тут почва становится довольно-таки скользкой, – сказал он. – По правилам, ОВВ может подключаться только к таким делам, где существует реальная возможность вмешательства изнутри или еще какие-нибудь влияния, которые могли бы помешать проведению следствия, а то и вовсе сорвать его. Впрочем, давайте оставим это в стороне. – В последних словах прозвучало нечто, похожее на покровительственный тон.
   – Давайте не будем это оставлять, – резко возразила Анна. Таким тоном, конечно, не полагалось разговаривать с начальником подразделения, особенно такого важного и могущественного, как ОВВ, но подобострастие никогда не входило в число ее привычек, а Бартлет, если уж почему-то решил забрать к себе сотрудника, вполне мог знать заранее о его характере. – Учитывая то, что из вашего намека можно понять, будто за этими смертными случаями, возможно, стоит кто-то из служащих или бывших служащих управления.
   Директор Отдела внутреннего взаимодействия отвел взгляд в сторону.
   – Я этого не говорил.
   – Но вы и не отрицали этого.
   Бартлет вздохнул.
   – Природа человека такова, что он никогда ничего не делает прямо. – Эти слова сопровождала напряженная улыбка.
   – Если вы считаете, что ЦРУ может быть скомпрометировано, то почему нельзя обратиться в ФБР?
   Бартлет изящно усмехнулся.
   – А почему в таком случае не к Ассошиэйтед Пресс? Федеральное бюро расследований обладает массой достоинств, но осмотрительность к их числу не относится. Я не уверен, что вы правильно оцениваете всю деликатность этого вопроса. Чем меньше народа знает о нем, тем лучше. Именно поэтому я не собираю команду, а беру лишь одного-единственного сотрудника. И, как я глубоко надеюсь, агент Наварро, подходящего сотрудника.
   – Даже если эти смертные случаи действительно были убийствами, – сказала Анна, – вероятность того, что вам удастся когда-нибудь найти убийцу, крайне мала. Надеюсь, что вы знаете об этом.
   – Это стандартный бюрократический ответ, – заявил Бартлет, – но вам не удастся победить меня бюрократическими приемами. Мистер Дюпре говорит, что вы упрямы и «не очень-то любите играть в команде». Отлично, это именно то, чего я хотел.
   Анна не позволила отвлечь себя.
   – Вы, по сути, требуете от меня расследования по делам ЦРУ. Вы хотите, чтобы я расследовала ряд смертных случаев, установила, что они были убийствами, а затем…
   – И затем собрали бы любые улики, которые позволили бы нам провести ревизию. – Серые глаза Бартлета прямо-таки сияли за окаймленными пластмассовой оправой стеклами его очков. – Независимо от того, кто причастен к преступлениям. Вам все ясно?
   – Как в тумане, – отрезала Анна. Опытный следователь, она хорошо умела разговаривать и со свидетелями, и с подозреваемыми. Иногда достаточно было просто внимательно слушать. Однако чаще возникала необходимость как-то нажать, спровоцировать собеседника на ответ. Искусство и опыт вступали в дело, когда были нужны. История, рассказанная Бартлетом, пестрела уклончивостью и умолчаниями. Анна понимала инстинктивные попытки коварного старого бюрократа сказать как можно меньше, но хорошо знала по опыту, что работать гораздо легче, когда знаешь больше, чем это, строго говоря, необходимо. – Я не собираюсь блефовать вслепую, – заявила она.
   Бартлет заморгал.
   – Прошу прощения?
   – У вас должны иметься копии этих досье «Сигма». Вы, несомненно, тщательно изучили их. И все же утверждаете, что не имеете понятия о том, что представляла собой «Сигма».
   – К чему вы все же клоните? – его голос стал заметно холоднее.
   – Вы покажете мне эти досье?
   Губы Бартлета чуть заметно изогнулись в подобии улыбки.
   – Нет. Нет, это невозможно.
   – Но почему же?
   Бартлет снова надел очки.
   – Я нахожусь здесь не в качестве подследственного. И тем не менее я восхищен вашей тактикой допроса. Так или иначе, но полагаю, что я достаточно четко прояснил все значимые вопросы.
   – Нет, черт возьми, совершенно недостаточно! Вы досконально знаете эти документы. Если вам не известно, что они представляют собой в целом, то у вас по крайней мере должны иметься догадки. Обоснованные гипотезы. Хоть что-нибудь. Поберегите вашу непроницаемость для покера во вторник вечером. Я не играю.
   Бартлет наконец взорвался.
   – Ради Христа, вы же видели достаточно для того, чтобы понять: мы говорим о репутации чрезвычайно заметных, можно сказать, ключевых фигур послевоенной эпохи. Досье – типично проверочные, и сами по себе они ничего не доказывают. Я изучил вас перед нашей беседой – это что, как-то посвятило вас в мои дела? Я ценю ваше благоразумие. О да, ценю. Но мы говорим об очень видных людях, в биографиях которых есть странные пробелы. Нельзя вот так запросто топтаться вокруг них в ваших благоразумных туфельках.
   Анна внимательно прислушивалась к словам Бартлета и поэтому смогла уловить нотку напряженности в его голосе.
   – Вы говорите о репутациях, но все же по-настоящему вас интересуют не они, не так ли? – не сдавалась она. – Чтобы работать, я должна знать больше!
   Бартлет покачал головой.
   – Это похоже на попытку сплести веревочную лестницу из паутины. Нам так и не удалось выяснить ничего конкретного. Полстолетия назад кто-то что-то затеял. Что-то. Нечто такое, что должно было касаться жизненно важных интересов страны. В список «Сигма» входит любопытное собрание индивидуумов. О части из них мы знаем, что они были промышленниками, но там есть и другие, личности которых нам так и не удалось установить. Единственная черта, объединяющая их всех, – то, что основатель ЦРУ, человек, обладавший в сороковые и пятидесятые годы огромным могуществом, проявлял к ним прямой интерес. Может быть, вербовал их? Намечал как-то использовать их? Мы все блефуем вслепую. Но складывается впечатление, что затевалось какое-то предприятие, засекреченное по наивысшему из наивысших разрядов. Вы спрашивали, что объединяет этих людей. В реальном смысле мы просто этого не знаем. – Он поправил манжеты, что должно было служить проявлением высочайшего возбуждения, наподобие нервного тика. – Можно сказать, что мы сейчас находимся на стадии обнаружения карманных часов.
   – Не хочу показаться грубой, но этот список «Сигма»… ведь с тех пор прошло уже полвека!
   – Вы бывали когда-нибудь в Сомме, во Франции? – резко спросил Бартлет, и его глаза снова вспыхнули. – Вы должны там побывать – просто посмотреть на маки, цветущие среди пшеницы. Каждый раз, когда кто-нибудь из фермеров срубает там дуб и садится на свежий пень, чтобы передохнуть, вскоре его начинает рвать и он умирает. Знаете, почему? Потому что во время Первой мировой войны там проходило большое сражение, во время которого немцы применили горчичный газ. Дерево во время роста поглощало яд, и даже по прошествии нескольких десятков лет его сохранилось достаточно для того, чтобы убить человека.
   – И вы считаете, что «Сигма» – это нечто в том же роде?
   Пристальный взгляд Бартлета сделался еще напряженнее.
   – Говорят, что чем больше ты знаешь, тем лучше осознаешь, что ничего не знаешь. Я считаю, что чем больше знаешь, тем сильнее тебя должны тревожить вещи, которых ты не знаешь. Можете называть это хоть тщеславием, хоть осторожностью. Я тревожусь по поводу того, что выйдет из невидимых растущих деревьев. – Он снова чуть заметно улыбнулся. – Искривленная человеческая природа – все всегда сводится к человеческой природе. Да, агент Наварро, я понимаю, что все это звучит для вас подобно лекции по древней истории, а возможно, ею и является. Вот вернетесь и наставите меня на путь истинный.
   – Не уверена, – ответила Анна.
   – Теперь к делу. Вам придется вступить в контакт с различными правоохранительными ведомствами. Вы, как всем будет известно, совершенно открыто проводите расследование убийства. Почему этим занимается агент УСР? Объяснение будет кратким: потому что эти имена неожиданно возникли в ходе проходящего в настоящее время расследования, связанного с мошенничеством в перечислении фондов. Никому не придет в голову требовать от вас раскрытия деталей. Простое прикрытие, без необходимости что-либо тщательно прорабатывать.
   – Я буду проводить расследование так, как меня учили это делать, – осторожно сказала Анна. – Это все, что я могу пообещать.
   – Это все, о чем я вас прошу, – мягко ответил Бартлет. – Ваш скептицизм может иметь очень хорошее обоснование. Но, так или иначе, я хотел бы получить твердую уверенность. Отправляйтесь в Новую Шотландию. Докажите мне, что Роберт Мэйлхот действительно умер естественной смертью. Или же подтвердите, что это было не так.

Глава 4

   Бена привезли в управление полиции кантона Цюрих, помещающееся в закопченном, но все же не утратившем элегантности старинном каменном доме на Цейгхаусштрассе. Там двое неразговорчивых молодых полицейских провели его через подземный гараж и по нескольким длинным лестничным пролетам в относительно современное здание, примыкающее к старинному. Изнутри оно выглядело так, что можно было подумать, будто находишься в американской пригородной средней школе году этак в 1975-м. На любые вопросы его конвоиры отвечали только пожатиями плеч.
   Его мозг лихорадочно работал. Встреча с Кавано здесь, на Банхофштрассе, вовсе не была случайностью. Кавано оказался в Цюрихе с заранее намеченной целью убить его. Однако, как бы там ни было, труп исчез; в считаные минуты его убрала оттуда чья-то опытная рука, а пистолет так и вовсе оказался в собственной сумке Бена. Было очевидно, что, помимо Кавано, во всем этом деле участвовали и другие, и эти другие были профессионалами. Но кто они? И снова тот же вопрос – зачем?
   Сначала Бена привели в маленькую комнатку со столом из нержавеющей стали, залитую светом люминесцентной лампы. Полицейские остались стоять у двери. Появился человек в коротком белом халате и, не глядя Бену в глаза, потребовал:
   – Ihre Hende, bitte[8]. – Бен протянул руки. Он знал, что спорить или что-то доказывать совершенно бессмысленно. Лаборант обрызгал его кисти с обеих сторон каким-то аэрозолем из пластмассовой бутылки, затем легонько протер кожу на тыльной стороне правой кисти пластиковой палочкой с ватным тампоном и убрал палочку в пластмассовую пробирку. То же самое он проделал с ладонью, а потом повторил процедуру с левой рукой Бена. После того как в четырех аккуратно подписанных пластмассовых пробирках оказались четыре палочки с тампонами, лаборант, не сказав больше ни слова, покинул комнату.
   Через несколько минут Бен оказался в довольно приятном на вид, скупо обставленном кабинете на третьем этаже, где широкоплечий коренастый человек в штатском представился ему как Томас Шмид, детектив по расследованию убийств. У него было широкое рябое лицо и очень короткая прическа с маленькой челкой. Бен почему-то вспомнил, как женщина-швейцарка, с которой он однажды встретился в Гштаде, рассказывала ему, что полицейских в Швейцарии называют быками, и, глядя на этого человека, можно было понять, откуда возникло это прозвище.
   Шмид начал задавать Бену множество вопросов – имя, дата рождения, номер паспорта, гостиница, в которой он жил в Цюрихе, и так далее. Он сидел перед терминалом компьютера и одним пальцем печатал на клавиатуре ответы. На шее у него болтались на цепочке очки для чтения.
   Бен был рассержен, утомлен, чувствовал себя разбитым, и его терпение наконец иссякло. Ему приходилось прилагать большие усилия для того, чтобы говорить спокойным тоном.
   – Детектив, – сказал он, – я считаюсь арестованным или нет?
   – Нет, сэр.
   – Конечно, все это было очень весело, но если вы не собираетесь арестовывать меня, то я хотел бы вернуться в свою гостиницу.
   – Мы с превеликой радостью арестуем вас, если вам этого так хочется, – вежливо, с улыбкой, но при этом с чуть заметной угрозой в голосе ответил детектив. – У нас есть очень хорошая камера, и она ждет не дождется вас. Но если нам удастся разрешить проблемы по-дружески, то все окажется намного проще.
   – Мне будет позволено позвонить по телефону?
   Шмид, вытянув перед собой обе руки, указал на бежевый телефон, притулившийся на краю его заваленного бумагами стола.
   – Вы можете обратиться в местное американское консульство или к вашему поверенному. Как пожелаете.
   – Спасибо, – сказал Бен. Он снял трубку и посмотрел на часы. В Нью-Йорке только-только перевалило за полдень. Юристы, служившие в «Хартманс Капитал Менеджмент», поголовно специализировались на налоговом и финансовом праве, и поэтому он решил обратиться к своему другу, который занимался международным правом.
   Когда-то Бен и Хови Рубин входили в команду Дирфилда по лыжным гонкам и стали близкими друзьями. Хови несколько раз приезжал в Бедфорд на День благодарения. На него, как и на всех друзей Бена, особенно сильное впечатление произвела мать Бена.
   Адвокат ушел из своей конторы на ленч, но звонок Бена переключили на мобильный телефон Хови. Из-за шума ресторана на том конце понять, что говорил Хови, было не так уж просто.
   – Бен, ради Христа, – сказал Хови, прервав монолог Бена. Рядом с ним кто-то громко разговаривал. – Так вот, я дам тебе тот же совет, который даю всем моим клиентам, которые попадают под арест, приехав в Швейцарию, чтобы покататься на лыжах. Улыбайся и терпи. Ни в коем случае не старайся изображать из себя Великого и Могущественного. Не играй в возмущенного американца. Никто не сумеет раздавить тебя всякими правилами, инструкциями и тому подобным лучше, чем швейцарцы.
   Бен поглядел на Шмида; тот барабанил по клавиатуре и, несомненно, прислушивался к разговору.
   – Я начинаю это понимать. Но все же, что я, по твоему мнению, должен делать?
   – По швейцарским законам, тебя могут продержать двадцать четыре часа, не подвергая законному аресту.
   – Ты меня разыгрываешь!
   – А если ты станешь ругаться с ними, то они могут бросить тебя в грязную тесную камеру на всю ночь. Так что не делай этого.
   – В таком случае что же ты посоветуешь?
   – Хартман, дружище, ты же способен уговорить голодную собаку уйти из мясной лавки, так что просто оставайся самим собой. При появлении каких бы то ни было затруднений вызывай меня, я сяду на телефон и буду угрожать международным инцидентом. Один из моих партнеров постоянно работает с организациями, занимающимися шпионажем, и поэтому у нас есть доступ к некоторым довольно мощным базам данных. Я вытяну все возможное о Кавано и посмотрю, что это может дать. Дай мне телефонный номер, по которому ты сейчас находишься.
   Когда Бен закончил разговор, Шмид вывел его в смежную комнату и усадил перед столом около другого терминала.
   – Вы уже бывали в Швейцарии? – любезным тоном спросил он; так мог бы разговаривать гид, сопровождающий туриста на экскурсии.
   – Неоднократно, – ответил Бен. – Главным образом приезжал кататься на лыжах.
   Шмид закивал, как будто эта фраза его сильно встревожила.
   – Популярный отдых. Думаю, очень хорошо помогает снять стресс. Дает прекрасную возможность расслабиться. – Он прищурился. – Ваша работа, видимо, заставляет вас испытывать много стрессов.
   – Я бы так не сказал.
   – Стресс может заставить людей делать потрясающие вещи. День за днем они сдерживают его, а потом, совершенно неожиданно – бум! – они взрываются. Когда это случается, то, я думаю, они сами удивляются не меньше, чем все окружающие.
   – Я вам уже сказал, что пистолет мне подложили. Я не пользовался им. – Бен был мертвенно бледен, но говорил самым спокойным тоном, на какой был способен. Провоцировать детектива ни в коем случае не следовало, так как это привело бы только к отрицательному результату.
   – И все же, по вашим собственным словам, вы убили человека, разбили ему голову голыми руками. Неужели это ваша обычная манера поведения?
   – Это случилось при обстоятельствах, которые вряд ли можно назвать нормальными.
   – Мистер Хартман, а что сказали бы о вас ваши друзья, если бы мне пришлось поговорить с ними? Могли бы они сказать, что вы отличаетесь вспыльчивостью? – детектив уставился на Бена странно задумчивым взглядом. – Может быть, они сказали бы, что вы… что вы имеете склонность к насилию?
   – Они сказали бы вам, что я такой же законопослушный гражданин, как и они сами, – ответил Бен. – Не могу понять, к чему вы клоните.
   Бен посмотрел на свои руки, те самые руки, которые ударили Кавано по черепу кронштейном лампы. Был ли он склонен к насилию? Обвинения детектива были нелепыми – он действовал исключительно в целях самозащиты, – и все же память перенесла его на несколько лет назад. Он даже сейчас мог совершенно отчетливо представить себе лицо Дарнелла. Дарнелл, один из его пятиклассников из Восточного Нью-Йорка, был хорошим мальчиком, смышленым и любознательным учеником, лучшим в своем классе. Но потом с ним что-то случилось. Его оценки стали хуже, а вскоре он и вовсе перестал сдавать домашние задания. Дарнелл никогда не дрался с другими детьми и все же время от времени появлялся с синяками на лице. Однажды после занятий Бен долго разговаривал с ним. Дарнелл изо всех сил старался не смотреть ему в глаза. Нетрудно было заметить, что ему страшно. В конце концов он все же признался, что Орландо, новый дружок его матери, не желает, чтобы он тратил впустую время на посещение школы, и требует, чтобы он помогал добывать деньги. «Каким же образом ты должен добывать деньги?» – спросил Бен, но Дарнелл ничего не ответил. Когда он позвонил матери Дарнелла, ее звали Джойс Стюарт, та отвечала раздраженно и уклончиво. Она наотрез отказалась прийти в школу, отказалась обсуждать сложившееся положение и даже не согласилась с ним, что дела идут не лучшим образом. В ее голосе тоже можно было уловить страх. Через несколько дней он нашел адрес Дарнелла в школьных бумагах и нанес визит ему домой.
   Дарнелл жил на втором этаже здания с обшарпанным фасадом; лестничную клетку украшали многочисленные надписи на стенах. Звонок был сломан, но дверь подъезда была не заперта, так что Бен поднялся по лестнице и постучал в квартиру с табличкой 2B. Ему пришлось довольно долго ждать, прежде чем появилась мать Дарнелла. Было заметно, что она избита: на щеках виднелись синяки, губы распухли. Он представился и попросил разрешения войти. Джойс задумалась, а потом проводила его на маленькую кухню, тесно уставленную дешевой мебелью из бежевой «формайки»[9]. Открытое окно было завешено колыхавшимися на ветру желтыми хлопчатобумажными занавесками.
   Вопли из глубины квартиры Бен услышал задолго до того, как в кухне появился дружок матери.
   – Какого х…я вы сюда приперлись? – злобно спросил Орландо, высокий человек могучего сложения, одетый в красную майку в обтяжку и свободные джинсы. Бен подумал, что его телосложение типично для преступников: мускулатура верхней части туловища была настолько переразвита, что мышцы казались надетыми поверх туловища, как надувной спасательный жилет.
   – Это школьный учитель Дарнелла, – чуть слышно сказала мать Дарнелла, почти не шевеля разбитыми губами.
   – А вы… Вы опекун Дарнелла? – спросил Бен, обращаясь к Орландо.
   – Черт возьми, лучше сказать, что я теперь его учитель. Только я учу его тому дерьму, которое ему необходимо знать. В отличие от вас.
   Теперь Бен увидел и Дарнелла; от страха мальчик казался младше даже своих десяти лет, но все же он неслышно вошел в кухню, чтобы присоединиться к ним.
   – Уходи, Дарнелл, – полушепотом приказала мать.
   – Дарнеллу ни к чему забивать башку всем этим дерьмом, – заявил Орландо с улыбкой, выставлявшей напоказ ровный ряд сверкающих золотых зубов. – Дарнелл должен учиться двигать камни.
   Бен почувствовал себя так, словно его ударили. «Двигать камни» – на жаргоне означало: продавать крэк.[10]
   – Он же учится только в пятом классе. Ему всего лишь десять лет.
   – Попали в самую точку. Малолетка. Копы отлично знают, что их бесполезно хватать. – Орландо снова рассмеялся. – Впрочем, я дал ему хороший выбор: торговать камнями или торговать своей задницей.
   Эти слова, эта низкая жестокость, составлявшая суть этого человека, вызывали у Бена глубокое отвращение, но он заставил себя говорить спокойно.
   – Дарнелл самый способный ученик в своем классе. Вы обязаны позволить ему добиться успеха.
   Орландо фыркнул.
   – Он отлично проживет на улице, как жил я.
   А потом Бен услышал дрожащий голос Дарнелла; хотя он и срывался, но все же звучал решительно.
   – Я не хочу больше этим заниматься, – заявил мальчик Орландо. – Мистер Хартман знает, что лучше. – И добавил громче и смелее: – Я не хочу быть таким, как вы.
   – Дарнелл, не смей! – воскликнула Джойс Стюарт и вся сжалась, ожидая удара.
   Но было поздно. Орландо резко извернулся и нанес десятилетнему мальчику удар в челюсть, от которого тот в буквальном смысле слова вылетел за дверь. После этого он обернулся к Бену.
   – А теперь проваливайте-ка отсюда. Хотя лучше я помогу вам.
   Бен почувствовал, что его до краев наполнила ярость. Орландо толкнул его раскрытой ладонью в грудь, но вместо того, чтобы отшатнуться, Бен сам ударил его, целясь кулаком в висок, затем ударил левой и принялся колошматить здоровяка, словно боксерскую грушу. От неожиданности Орландо застыл на несколько мгновений, оказавшихся решающими, а когда он пришел в себя, то его мощные руки могли лишь без толку колотить Бена по бокам – расстояние между ними было слишком маленьким для того, чтобы нанести сильный удар. К тому же, по-видимому, безумие гнева в какой-то мере заменяло анестезию; так или иначе, но Бен совершенно не чувствовал сокрушительных ударов, и вдруг Орландо мягко осел на пол. Впрочем, это был лишь нокдаун, а не нокаут.
   Глаза Орландо снова уставились на него, но теперь наглый вызов в них сменился опасением.
   – Вы сошли с ума, – пробормотал он.
   Может быть, подонок прав? Что на него нашло?
   – Если вы позволите себе еще раз хоть пальцем тронуть Дарнелла, – произнес Бен с подчеркнутым спокойствием, которого вовсе не ощущал, – я убью вас. – Чтобы усилить эффект, он говорил медленно, делая паузы между словами. – Надеюсь, мы понимаем друг друга?
   Немного позже от своей приятельницы Кармен, работавшей в отделе социального обеспечения, Бен узнал, что Орландо в тот же день покинул Джойс и Дарнелла и больше к ним не возвращался. Впрочем, если бы Бену и не сказали об этом, он сам пришел бы к такому выводу при виде того, насколько лучше стала успеваемость Дарнелла, да и вообще его состояние.
   – Ладно, парень, – сказал тогда Орландо, понизив голос. Он смотрел на Бена, лежа на полу кухни, и даже не пытался подняться. Потом он закашлялся и пробормотал: – Знаете, мне не нужны лишние неприятности. – Он еще несколько раз кашлянул и добавил: – Вы сошли с ума. Вы сошли с ума…
   – Мистер Хартман, не будете ли вы так любезны приложить большой палец правой руки вот сюда? – Шмид указал на маленькое белое устройство; внизу на нем было написано «Идентификация отпечатков», а повыше сиял рубиновым цветом овальный стеклянный глазок.
   Бен приложил к овальному стеклу большой палец правой руки, а затем левой. На экране компьютера, который стоял так, что он мог искоса видеть экран, немедленно появились огромные отпечатки его пальцев.
   Шмид набрал несколько цифр и нажал «ввод». Противно запищал модем. После этого детектив снова повернулся к Бену и проговорил извиняющимся тоном:
   – Теперь они отправились прямо в Берн. Через пять или десять минут мы все узнаем.
   – Что узнаем?
   Детектив поднялся с места и, жестом приказав Бену следовать за ним, вернулся в первую комнату.
   – Узнаем, существует ли ордер на ваш арест в Швейцарии.
   – Я думаю, что, если бы он существовал, я помнил бы об этом.
   Шмид долго смотрел на него, прежде чем заговорить.
   – Я знаю людей вашего типа, мистер Хартман. Для богатых американцев, таких, как вы, Швейцария – это страна конфет, банков, часов с кукушкой и лыжных курортов. Вам хотелось бы считать каждого из нас своим Hausdiener, своей прислугой, не так ли? Но вы знаете, что такое Швейцария на самом деле? На протяжении многих веков все европейские державы стремились превратить нас в свое герцогство. Ни у кого ни разу ничего не вышло. Теперь, похоже, это рассчитывает сделать ваша страна с ее могуществом и богатством. Но здесь вы – как это говорят у вас? – не можете позвонить, чтобы вам принесли счет. В этом учреждении вам не будет никакого шоколада. И уж, конечно, не вам решать, когда и по какой причине вас освободят. – Он откинулся на спинку своего кресла и добавил, улыбнувшись с чуть ли не искренним видом: – Добро пожаловать в Швейцарию, герр Хартман.
   Как будто в ответ на это издевательское приветствие в кабинет вошел новый человек, высокий и худой, в жестко накрахмаленном белом докторском халате. Он носил очки без оправы и имел маленькие щетинистые усики. Даже не подумав представиться, он указал на часть стены, выложенную белым кафелем, на котором были четко видны деления шкалы для измерения роста.
   – Будьте любезны встать туда, – приказал он.
   Стараясь не выказывать раздражения, Бен прислонился спиной к кафелю. Лаборант измерил его рост, а затем подвел его к белой раковине, повернул рычаг, выдавив белую пасту, и велел Бену вымыть руки. Мыло хорошо пенилось, но все равно было шершавым и сильно пахло лавандой. После этого лаборант размазал по стеклянной пластине специальные липкие чернила, и Бену пришлось приложить обе ладони к чернилам. Направляя руку Бена длинными тонкими наманикюренными пальцами, полицейский лаборант сначала заставил его положить ладони на промокательную бумагу, чтобы снять излишек краски, а потом аккуратно отпечатал каждую ладонь в квадратах на специальной форме.
   Пока Беном занимался лаборант, Шмид встал, вышел в смежную комнату и вернулся через несколько секунд.
   – Что ж, мистер Хартман, на сей раз мы не угадали. Никакого ордера на ваш арест не оказалось.
   – Какая неожиданность, – пробормотал Бен. Как ни странно, после этих слов он почувствовал облегчение.
   – Однако имеется ряд вопросов. Баллистическая экспертиза поступит через несколько дней из Wissenschaftlicher Dienst der Stadtpolizei – баллистической лаборатории полиции Цюриха, – но мы уже знаем, что найдены пули «браунинг» 0.765.
   – Это что, такой сорт? – с невинным видом спросил Бен.
   – Это тот самый сорт боеприпасов, который используется в пистолете, обнаруженном во время обыска вашего багажа.
   – Ну, вы же знаете… – Бен попытался было заставить себя улыбнуться, но потом решил, что лучше вести себя прямолинейно, а то и просто тупо. – Ведь тут же не может быть никаких сомнений: пули выпущены из того самого пистолета, о котором мы говорим. Который был подложен в мой багаж. Так почему бы вам просто не сделать этот тест… ведь есть же какая-то методика, при помощи которой можно точно установить, стрелял ли я из этой пушки.
   – Анализ следов выстрела. Мы уже сделали его. – Шмид сделал движение, словно протирал палочкой руку.
   – И каков же результат?
   – Мы скоро его получим. После того, как вас сфотографируют.
   – И отпечатки моих пальцев вы тоже не найдете на пистолете. – Слава богу, сказал себе Бен, что не стал его трогать.
   Детектив театрально пожал плечами:
   – Отпечатки можно стереть.
   – Да, но свидетели…
   – Свидетели описывают хорошо одетого человека примерно ваших лет. Была большая неразбериха. Но пять человек мертвы, а семеро серьезно ранены. К тому же вы говорите нам, что убили преступника. Но когда мы приходим туда, где это, по вашим словам, произошло, то не обнаруживаем трупа.
   – Я… Этого я не могу объяснить, – признался Бен, понимая, насколько странным должен казаться полиции его рассказ. – Видимо, труп мгновенно унесли и место очистили от любых следов. Как мне кажется, из этого можно сделать вывод, что Кавано действовал не один.
   – Чтобы убить вас? – Шмид глядел на него с каким-то мрачным весельем.
   – Выходит, что так.
   – Но вы не предлагаете нам никаких мотивов. Вы говорите, что между вами не было никаких конфликтов.
   – Мне кажется, вы не до конца меня понимаете, – спокойно произнес Бен. – Я не видел этого парня больше пятнадцати лет.
   Телефон, стоявший на столе Шмида, зазвонил. Детектив поднял трубку.
   – Шмид. – Выслушав абонента, он ответил по-английски: – Да, одну минуту, пожалуйста, – и передал трубку Бену.
   Это был Хови.
   – Бен, старина, – сказал он; его голос на сей раз звучал так ясно и четко, как будто он говорил из соседней комнаты. – Ты говорил, что Джимми Кавано родом из Хомера, штат Нью-Йорк, верно?
   – Маленький городок на полпути между Сиракузами и Бингхэмптоном, – ответил Бен.
   – Верно, – согласился Хови. – И он учился с тобой в одном классе в Принстоне?
   – Именно так.
   – Так вот, слушай. Твоего Джимми Кавано не существует.
   – Мог бы сказать что-нибудь такое, чего я не знаю, – ответил Бен. Он же мертвее мертвого.
   – Нет, Бен, выслушай меня. Я говорю, что твой Джимми Кавано никогда не существовал. То есть никакого Джимми Кавано нет на свете. Я проверил списки выпускников Принстона. Ни одного Кавано с первым или вторым именем, начинающимся на «Дж», в школе не числилось, по крайней мере в те десять лет, когда ты там учился. И в Хомере тоже никогда не имелось никаких Кавано. И во всем округе. Как, кстати, и в Джорджтауне. Да, и мы проверили его по всем нашим базам данных. Если бы существовал какой-нибудь Джеймс Кавано, более или менее соответствующий твоему описанию, то мы нашли бы его. Мы ведь пробовали и другие варианты написания фамилии. Ты и понятия не имеешь, какими мощными базами данных мы сегодня располагаем. Человек оставляет за собой следы, как слизняк; за каждым из нас тянется целая тропа. Кредиты, социальное обеспечение, военный учет, и так далее, и тому подобное. Этот не зарегистрирован нигде. Чудеса, ведь правда?
   – Тут должна быть какая-то ошибка. Я знаю, что он учился в Принстоне.
   – Ты считаешь, что знаешь это. Сам подумай, разве такое невозможно?
   Бен вдруг почувствовал ледяную тяжесть в желудке.
   – Если это верно, то это никак нам не поможет.
   – Ты прав, – согласился Хови. – Но я попробую поискать еще. В любом случае ты ведь знаешь номер моего мобильного телефона?
   Бен опустил трубку. Он чувствовал себя ошарашенным.
   Шмид сразу же снова взял быка за рога.
   – Мистер Хартман, вы приехали сюда по делу или в отпуск?
   Заставив себя сосредоточиться, Бен ответил со всей возможной вежливостью:
   – Я вам уже говорил: в отпуск, чтобы покататься на лыжах. У меня была пара встреч в банках, но только потому, что я проезжал через Цюрих. – Джимми Кавано никогда не существовал.
   Шмид снова откинулся в кресле и сложил ладони на груди.
   – Последний раз вы были в Швейцарии четыре года назад, да? Чтобы получить тело вашего брата?
   Бен не сразу ответил – пришлось переждать, пока отступит нахлынувший на него при этих словах поток воспоминаний. Телефонный звонок среди ночи никогда не сулит хороших новостей. Он крепко спал рядом с Карен, своей подружкой-учительницей, в его неряшливой квартире в Восточном Нью-Йорке. Он заворчал и перевернулся на другой бок, чтобы ответить на звонок, который полностью изменил его жизнь.
   Маленький арендованный самолет, на котором Питер летел в одиночку, потерпел аварию несколькими днями раньше в ущелье около озера Люцерн. В документах на аренду в качестве ближайшего родственника был назван Бен. Чтобы опознать погибшего, потребовалось время, но благодаря наличию зубной карты у дант иста это удалось сделать безошибочно. Швейцарские власти квалифицировали случившееся как несчастный случай. Бен прилетел к Люцернскому озеру, чтобы получить тело, и привез брата домой – то, что осталось от него после взрыва фюзеляжа – в маленьком картонном ящичке, лишь немного большем, чем коробка из-под торта.
   На протяжении всего обратного полета он не плакал. Слезы пришли позже, когда шок от случившегося начал постепенно проходить. Его отец рухнул на пол, рыдая, после того как узнал о тр агедии. Мать, уже прикованная раковым заболеванием к постели, кричала в голос.
   – Да, – негромко ответил Бен. – Это был мой последний приезд сюда.
   – Поразительный факт. Можно подумать, что, когда вы приезжаете в нашу страну, смерть следует за вами по пятам.
   – Что вы имеете в виду?
   – Мистер Хартман, – спросил Шмид, на сей раз уже совершенно нейтральным тоном, – вам не кажется, что между смертью вашего брата и тем, что случилось сегодня, может быть какая-то связь?

   В штаб-квартире Stadtpolizei, Швейцарской национальной полиции, находящейся в Берне, пухлая женщина средних лет в очках с толстыми стеклами и толстой роговой черной оправой поглядела на экран своего компьютера и с удивлением увидела, что на нем появилась строка текста. Она несколько секунд смотрела на нее, а потом вспомнила давным-давно полученное указание на этот счет и записала на листок высветившееся имя и следовавший за ним ряд чисел. После этого она постучала в стеклянную дверь кабинета своего непосредственного начальника.
   – Сэр, – сказала она. – Только что активизировалось имя из надзорного списка РИПОЛ. – Слово РИПОЛ было аббревиатурой французского названия Recherche Informations Policier, национальной криминалистической и полицейской базы данных, содержавшей имена, отпечатки пальцев, номера автомобилей и другие сведения – обширный свод правоохранительных данных, которыми пользовались сотрудники федерального, кантональных и местных полицейских управлений.
   Ее босс, самодовольного вида человек лет сорока пяти, который, как всем было известно, быстро продвигался по службе в Stadtpolizei, взял листок, поблагодарил свою исполнительную секретаршу и отпустил ее. Как только она закрыла за собой дверь, он снял трубку защищенного телефона, не подключенного к главной АТС, и набрал номер, которым пользовался крайне редко.

   Помятый серый седан неопределенного возраста стоял со включенным мотором в квартале от управления Kantonspolizei на Цейгхаусштрассе. В машине находились двое мужчин. Они сидели молча и курили, утомленные продолжительным ожиданием. Внезапный звонок сотового телефона, закрепленного посередине приборной панели, заставил обоих вздрогнуть. Сидевший на пассажирском месте взял аппарат, что-то выслушал, сказал: «Ja, danke»[11] – и закончил разговор.
   – Американец выходит из здания, – сказал он.
   Через несколько минут они увидели, как американец вышел из дверей и сел в такси. Когда такси отъехало на полквартала, водитель тронул седан с места, и автомобиль влился во все еще достаточно оживленный – вечер только начинался – поток машин.

Глава 5

Галифакс, Новая Шотландия

   Когда пилот самолета «Эр Канада» объявил о скором приземлении, Анна Наварро взяла папку с документами, лежавшую перед нею на откидном столике, закрыла ее и постаралась сосредоточиться на случае, в котором ей предстояло разобраться. Она до ужаса боялась летать, и хуже приземления для нее был только взлет. Внутри у нее все дрожало, а желудок, казалось, пытался сжаться до размеров булавочной головки. Как обычно, она боролась с иррациональной убежденностью, что самолет разобьется и ей предстоит закончить свои дни в огненном аду.
   Ее любимый дядя Мануэль погиб, когда от старой рухляди, на которой он опылял посевы, отвалился мотор и самолет камнем рухнул на землю. Но ведь это было так давно – ей было тогда всего лишь десять или одиннадцать лет. К тому же непригодный ни на что иное из-за своей дряхлости самолет-опылитель не имел совершенно ничего общего с огромным стройным «Боингом-747», в котором она находилась в данный момент.
   Она никогда не говорила никому из коллег по УСР о своей боязни самолетов, исходя из основополагающего принципа: ни в коем случае нельзя позволить кому бы то ни было узнать твои уязвимые места. Но она была уверена, что Арлисс Дюпре каким-то образом догадался об этом ее качестве – примерно так же, как собака чует человеческий страх. Последние шесть месяцев он вынуждал ее буквально жить в самолетах, то и дело перелетая из одного места назначения, где она должна была провести какую-нибудь никчемную пустяковую работу, в другое.
   Единственным способом сохранить самообладание было взять с собой папки с описанием криминалистических казусов и изучать их во время полета. Сухие, словно старинная пыль, описания аутопсии и заключения патологоанатомов всегда дразнили ее и звали разгадать свои тайны.
   Ребенком она очень любила складывать головоломки-мозаики из пятисот частей, которые приносила мать; это были подарки хозяйки дома, где мать убирала, – хозяйским детям не хватало терпения возиться с головоломками. Причем гораздо больше, чем появление глянцевой картинки, Анну привлекало ощущение того, как фрагмент мозаики становился на место, и четкий щелчок, сопровождавший это событие. Часто в старых головоломках не хватало фрагментов, потерянных их беспечными прежними владельцами, и это всегда раздражало ее. Даже будучи ребенком, она уже стремилась к совершенству.
   В некотором смысле нынешний случай можно было воспринимать как головоломку из тысячи частей, высыпанных перед нею на ковер.
   За время полета из Вашингтона в Галифакс она детально изучила документы, присланные из Оттавы, из Конной полиции. Королевская канадская конная полиция – канадский эквивалент ФБР, – несмотря на свое архаическое название, являлась первоклассным сыскным агентством. Профессиональные связи между министерством юстиции США и Канадской конной полицией всегда были очень хорошими.
   «Кто же ты такой?»– молча спрашивала она, рассматривая фотографию старика. Роберт Мэйлхот из Галифакса, Новая Шотландия, добродушный пенсионер, уважаемый член общины церкви Божьей Матери Милосердной. По первому впечатлению вовсе не из тех людей, на которых ЦРУ заводит досье без ограничения срока хранения. А может быть, как раз из таких?
   Что же могло связывать его с загадочными махинациями давным-давно покойных мастеров шпионажа и бизнесменов, на следы которых наткнулся Бартлет? Она была уверена, что у Бартлета было досье на этого человека, но он не захотел ознакомить ее с документами. Анна была также уверена в том, что он хотел, чтобы она сама выяснила все нужные подробности.
   Судья провинции Новая Шотландия согласился выписать ордер на обыск. Документы, которые она пожелала увидеть – информацию об использовании телефонной и кредитной карточек, – переслали ей в Вашингтон по факсу через несколько часов после запроса. Она была из УСР; никто и не подумал подвергнуть сомнению ее небрежно состряпанную легенду о проводящемся следствии по делу о мошенничестве в перечислении фондов за рубеж.
   Однако документы ничего ей не сказали. Причина смерти, записанная в свидетельстве раздражительным и почти неразборчивым почерком врача, возможно, тем самым, который постоянно лечил старика, гласила: «Естественные причины». В скобках было добавлено: «С явлениями тромбоза коронарных сосудов». И, возможно, так оно и было на самом деле.
   Покойный не совершал никаких необычных покупок, все его междугородные телефонные переговоры ограничивались Ньюфаундлендом и Торонто. Все это не давало никаких зацепок. Может быть, ей удастся найти ответ в Галифаксе.
   А может быть, и нет.
   Она чувствовала то опьянение странной смесью из надежды и отчаяния, которое всегда испытывала в начале следствия. То она была твердо уверена, что непременно справится с делом, но уже в следующую минуту ей казалось, что это совершенно невозможно. Но была одна вещь, которую она знала наверняка: во всех серийных убийствах, которые ей приходилось расследовать, первое всегда являлось самым важным. Это был краеугольный камень всего дела. Только в том случае, если ты работаешь скрупулезно, если заглядываешь под каждый камешек, ты можешь надеяться на то, что тебе удастся связать концы с концами. Если не видишь всех точек, тебе никогда не удастся правильно соединить их между собой.
   Анна была одета в свой дорожный костюм: темно-голубую юбку от Донны Каран (естественно, из недорогих) и белую блузу от Ральфа Лорена (конечно же, не сшитую на заказ). В управлении она славилась умением одеваться совершенно безупречно. На свое жалованье ей было крайне трудно приобретать одежду, изготовленную лучшими фирмами, но она все равно покупала ее, несмотря даже на то, что ради этого ей приходилось жить в темной двухкомнатной квартирке в захудалом районе Вашингтона и работать без отпусков: все заработанные деньги уходили на одежду.
   Все считали, что она одевается так хорошо для того, чтобы привлекать внимание мужчин, ведь именно к этому стремились все молодые одинокие женщины. Но в ее случае общественное мнение заблуждалось. Одежда заменяла ей бронежилет. Чем лучше она выглядела, тем спокойнее и безопаснее себя ощущала. Анна пользовалась косметикой лучших сортов и носила одежду, разработанную и сшитую лучшими фирмами, потому что так она больше не была дочерью нищих мексиканских иммигрантов, убиравших дома и подметавших дворы богачей. А значит, она могла быть кем угодно. У нее было вполне достаточно здравого смысла для того, чтобы понять, насколько это смешно с рациональной точки зрения. И все равно она вела себя именно так, а не иначе.
   Анна не раз спрашивала себя, что же больше задевало Арлисса Дюпре – то, что она, привлекательная женщина, отвергла его домогательства, или же то, что она мексиканка. Возможно, и то, и другое. Возможно, по мнению Дюпре, выходцы из Мексики были низшими существами, и поэтому она не имела никакого права отказать ему.
   Она выросла в маленьком городке в Южной Калифорнии. Ее родители были мексиканцами, которым удалось убежать от нищеты, болезней и безнадежности, царивших в стране, лежавшей южнее границы. Ее мать, ласковая женщина с тихим голосом, убирала в квартирах, а отец, молчаливый и самоуглубленный человек, делал дворовую работу.
   Когда она училась в начальной школе, то носила платья, сшитые матерью. Мать также заплетала в косы и укладывала ее каштановые волосы. Анна знала, что одета не так, как все остальные, знала, что одежда не слишком-то идет ей, но это ее совершенно не волновало лет до десяти или одиннадцати, когда среди девочек начали формироваться компании, в которые ей не было доступа. Ни одна из ее одноклассниц ни за что не стала бы иметь дело с дочерью женщины, убиравшей их дома.
   Она была изгоем, отверженной, ненужной обузой в классе. Она была невидимкой.
   Не то чтобы она была одна такая – ученики делились примерно поровну на латиноамериканцев и белых, причем эти группы почти не соприкасались между собой. Она привыкла к тому, что некоторые из белых девочек и парней презрительно окликали ее «мокрая спина» или «спик»[12]. Но среди латиноамериканцев тоже имелись касты, и она относилась к самой низшей. Латиноамериканские девочки всегда одевались очень хорошо и издевались над ее одеждой даже с большей злобой, чем белые.
   Выход, решила она, заключается в том, чтобы одеваться так же, как все остальные. Она начала жаловаться матери, которая сначала не принимала ее всерьез, но потом все же объяснила, что они не могут позволить себе покупать такую одежду, какую носят другие девочки, да и вообще, спросила она, какая разница? Ей что, не нравится та одежда, которую шьет ей мать? «Нет, – бросила в ответ Анна, – я ее ненавижу!» Она и тогда отлично понимала, какими жестокими были эти слова и какую боль она причинила матери. Даже сегодня, через двадцать лет, Анна не могла без раскаяния вспоминать о тех днях.
   Мать любили все, к кому она нанималась. Некая весьма и весьма богатая женщина стала дарить работнице вещи своих детей. Анна радостно носила их – она никак не могла понять, как можно пренебрегать такой прекрасной одеждой! – пока до нее постепенно не дошло, что все эти наряды были модными год или два назад, а потом в один, как выяснилось, не такой уж прекрасный день все удовольствие от подобных подарков исчезло окончательно. Анна шла по школьному коридору, и девочка, входившая в компанию, к которой ей очень хотелось примкнуть, вдруг окликнула ее. «Эй, – сказала девочка, – это же моя юбка!» Анна, покраснев, принялась отнекиваться. Тогда девочка подцепила указательным пальцем подол, отвернула его и продемонстрировала свои инициалы, написанные несмываемыми чернилами на пришитой метке…

   Анна заранее выяснила, с кем ей придется работать. Офицер Конной полиции, встретивший ее в аэропорту, провел год, стажируясь в Академии ФБР по расследованию убийств. О нем отзывались как не о самом остром из ножей, которые могут найтись на кухне, но, в общем-то, вполне пригодном для работы.
   Он стоял рядом с выходом для пассажиров, высокий, красивый мужчина лет тридцати с небольшим, одетый в синюю спортивную куртку с красным галстуком. Судя по его широкой улыбке, он был искренне рад встрече с Анной.
   – Добро пожаловать в Новую Шотландию, – сказал он. – Меня зовут Рон Арсено. – Темноволосый, кареглазый, с худым продолговатым лицом и высоким лбом. Этакий Дудли-молодчина, мысленно охарактеризовала она его.
   – Анна Наварро, – представилась она, сильно стиснув его ладонь. Мужчины всегда ожидают, что протянутая для пожатия рука женщины будет вялой, словно дохлая рыба, и поэтому она всегда жала руки мужчинам как можно крепче: это задавало тон общению и позволяло им понять, что она «свой парень». – Рада познакомиться.
   Он наклонился, чтобы взять чемодан, но Анна, улыбнувшись, покачала головой.
   – Благодарю вас, я сама.
   – Вы впервые в Галифаксе? – похоже, он решил между делом проверить, что она собой представляет.
   – Да. Сверху он кажется очень красивым.
   Вежливо усмехнувшись в ответ, он зашагал рядом с нею через здание аэровокзала.
   – Я буду организовывать ваше взаимодействие с властями Галифакса. Вы получили документы?
   – Да, благодарю вас. Все, кроме банковских проводок.
   – Сейчас они уже должны быть готовы. Если я найду их, то переброшу вам в гостиницу.
   – Спасибо.
   – Не за что. – Он, прищурившись, посмотрел куда-то вперед – контактные линзы, поняла Анна. – Хотите правду, мисс Наварро… Анна? Кое-кто в Оттаве никак не может понять, почему вы так заинтересовались этим дедом. Посудите сами: восьмидесятисемилетний старик умирает в своем доме от естественных причин. Знаете ли, этого можно было ожидать.
   Они подошли к автомобильной стоянке.
   – Тело находится в полицейском морге? – спросила Анна.
   – Нет, в морге местной больницы. Ожидает вас в холодильнике. Вы связались с нами прежде, чем старикашку успели закопать в землю, – это хорошая новость.
   – А какая же плохая?
   – Труп был уже забальзамирован для похорон.
   Анна даже вздрогнула.
   – Это могло исказить токсикологическую картину.
   Они подошли к темно-синему «Шевроле»-седану последней модели, который всем своим видом прямо-таки убеждал всех окружающих в том, что принадлежит полиции. Арсено открыл багажник и положил туда чемодан Анны.
   Некоторое время они ехали молча.
   – А кто же вдова? – спросила Анна. О ней в полученных документах ничего не говорилось. – Тоже из французских канадцев?
   – Местная. Из Галифакса. В прошлом школьная учительница. Такая суровая старуха. Я хочу сказать, что испытываю большую неловкость перед леди: она ведь только что потеряла мужа, и похороны, как предполагалось, должны были состояться завтра. Мы были вынуждены просить ее отложить их. К тому же приехали родственники из Ньюфаундленда. Когда мы упомянули о вскрытии трупа, она, мягко выражаясь, не пришла в восторг. – Он взглянул на Анну и снова уставился на дорогу. – Поскольку уже поздно, думаю, что лучше всего будет, если вы сейчас устроитесь в гостинице, а завтра рано поутру мы могли бы взяться за дело. Патологоанатомы готовы встретиться с нами в семь часов.
   Анна почувствовала острый, почти болезненный приступ разочарования. Ей хотелось приступить к работе прямо сейчас.
   – Заманчиво звучит, – ответила она и снова умолкла. Было приятно иметь помощником такого офицера, который, похоже, нисколько не чувствовал себя обиженным появлением эмиссара американского правительства. Арсено держался настолько дружественно, насколько это вообще можно было себе представить. Может быть, даже слишком дружественно.
   – А вот и ваша гостиница. Ведь ваше правительство не любит слишком уж щедро разбрасывать доллары, точно?
   Гостиница оказалась непривлекательным викторианским зданием на Баррингтон-стрит, большим деревянным домом с выкрашенными в белый цвет стенами и зелеными наличниками. Впрочем, белая краска от времени превратилась в грязно-серую.
   – Эй, знаете что, позвольте мне пригласить вас на обед, если у вас нет других планов. Можно отправиться в «Клиппер кэй», если вам нравятся дары моря. А можно послушать джаз в «Миддл дек»… – Он остановил автомобиль возле тротуара.
   – Благодарю вас, но у меня сегодня был очень утомительный день, – ответила Анна.
   Он пожал плечами; было видно, что ответ сильно разочаровал его.

   В гостинице чувствовался слабый запах плесени, словно под полом царила никогда не высыхающая сырость. Ей выписали старомодный счет в двух экземплярах через копирку и вручили медный ключ; она приготовилась было сказать толстому парню, сидевшему за конторкой, что сама отнесет свой чемодан в номер, но никто и не подумал предложить ей помощь. В оклеенной цветастыми обоями комнате на втором этаже точно так же пахло сыростью. Все здесь казалось старым и обшарпанным, хотя и не до возмутительной степени. Она повесила одежду в гардероб и переоделась в серый спортивный костюм. Хорошая пробежка должна взбодрить ее, решила она.
   Она пробежала трусцой по Гранд-парад, площади, в которую упиралась на западе Баррингтон-стрит, затем свернула на Джордж-стрит к звездообразной крепости, именовавшейся просто Цитадель. Запыхавшись, она остановилась возле газетного киоска, купила карту города и нашла нужный ей адрес; это оказалось не так уж далеко от того места, где она сейчас находилась. Она вполне могла бы заглянуть туда во время пробежки.
   Дом Роберта Мэйлхота казался с виду удобным, хотя ничем особым не выделялся: двухэтажная постройка с остроконечной крышей, обшитая посеревшей от времени вагонкой, спрятавшаяся на заросшем деревьями клочке земли, отгороженном сетчатым забором.
   Сквозь тюлевую занавеску в выходивших в сторону улицы окнах был хорошо виден мерцающий голубой свет телевизора. Вероятно, вдова смотрела передачу. Анна на несколько секунд остановилась на противоположной стороне улицы и внимательно оглядела дом.
   Она решила перейти через узкую улицу и взглянуть на все поближе. Она хотела увидеть, действительно ли это была вдова, и если да, то как она ведет себя. Можно ли заключить по ее облику, что она пребывает в трауре, или нет? Далеко не всегда удавалось отгадать такие вещи, просто наблюдая исподтишка, но никогда нельзя предсказать заранее, что принесет успех. И если Анна укроется в тени около дома, то соседи, какими бы подозрительными они ни были, наверняка не заметят ее.
   Улица была совершенно пуста, хотя в одном из домов играла музыка, из другого доносилась болтовня телеведущего, а вдалеке слышался рев туманной сирены на маяке. Анна сошла на мостовую и направилась к дому…
   Внезапно, словно из ниоткуда, возникла пара ярких автомобильных фар. Их свет ослепил ее; автомобиль, рыча мотором, несся к ней, и огненные круги становились все больше и ярче. Громко вскрикнув, Анна метнулась к тротуару, ничего не видя перед собой, отчаянно пытаясь убраться с пути обезумевшего неуправляемого автомобиля. Должно быть, он медленно катился вдоль по улице с выключенными фарами – чуть слышный гул двигателя полностью заглушался фоном уличного шума, – пока не оказался совсем рядом с ней, а тогда внезапно включил фары.
   И теперь он несся прямо на нее! Тут нельзя было ошибиться: все это не было ошибкой или случайностью, автомобиль не тормозил и даже не ехал прямо вдоль дороги, как этого можно было ожидать от слишком сильно разогнавшейся машины. Нет, он повернул к краю дороги, к тротуару и направлялся точно к ней. Анна узнала плоскую хромированную радиаторную решетку «Линкольна Таункар», его сглаженные прямоугольные фары, придававшие машине хищное выражение и делавшие капот машины похожим на голову акулы.
   Живее!
   Колеса автомобиля визжали, двигатель ревел на полном газу, и автомобиль-маньяк неотвратимо приближался к ней.
   Скосив глаза, она увидела, что машина яростно мчится на нее, слепя фарами, и что их разделяет каких-нибудь десять-двадцать футов. Перепуганная, сознавая, что через долю секунды она может погибнуть, Анна с громким криком прыгнула в живую изгородь, которая окружала участок, примыкавший к дому вдовы. Жесткие колючие ветки вцепились в ее спортивные брюки, и она, несколько раз перекувыркнувшись через голову, покатилась по маленькой лужайке.
   Она услышала треск ломавшихся о корпус автомобиля кустов живой изгороди и громкий визг шин. Подняв голову, она успела заметить, что автомобиль, взметнув колесами фонтан влажной земли, вывернул на проезжую часть и понесся дальше по узкой темной улице, а потом его огни исчезли так же внезапно, как появились.
   Автомобиль исчез.
   Что это было? Анна вскочила на ноги, ее сердце бешено колотилось, она чувствовала во всем теле мощный прилив адреналина, а ее колени подгибались от страха.
   Что же, черт возьми, что это значило?
   Автомобиль двигался прямо на нее с совершенно явной целью: задавить.
   А затем… затем он совершенно необъяснимо исчез!
   Она заметила, что в окнах домов по обеим сторонам улицы показалось несколько лиц; поняв, что она видит их, любопытствующие поспешно закрыли шторы.
   Если автомобиль по какой бы то ни было причине направлялся на нее, чтобы убить, то почему же тот, кто сидел за рулем, не довел дело до конца?
   Это было совершенно – просто невыносимо – нелогично.
   Анна медленно шла, тяжело дыша, обливаясь потом; ее бил болезненный кашель. Она попыталась привести мысли в порядок, но никак не могла избавиться от испуга и потому была не в состоянии постичь значение этого странного и дикого инцидента.
   Действительно ли кто-то пытался убить ее или нет?
   И если да, то почему?
   Мог ли это быть какой-нибудь пьяный дорожный хулиган? Вряд ли, слишком уж точным, продуманным, чуть ли не балетным было движение большого автомобиля.
   Все логические ответы лежали в области параноидального мышления, и она наотрез отказалась позволить мыслям двинуться в этом направлении. Там обитает безумие. Она думала о зловещих словах Бартлета насчет разработанных несколько десятков лет назад планов, окруженных глубочайшей тайной, о стариках, знающих секреты, которые нужно скрыть, о могущественных людях, готовых на все ради защиты своих репутаций. Но Бартлет, по его же собственным словам, сидел в кабинете, склоняясь над пожелтевшими от времени бумагами, и был слишком уж далек от действительности, погрузившись в хитросплетения теории заговоров.
   Однако не могло ли быть так, что инцидент с автомобилем устроили для того, чтобы напугать ее и заставить отказаться от расследования?
   Если так, то эти люди выбрали неподходящий объект для применения метода запугивания. Поскольку это могло привести лишь к одному: ее решимость выяснить реальную подоплеку всей этой истории станет еще крепче.

Лондон

   В пабе, носившем название «Альбион» – он находился на Гаррик-стрит, на краю Ковент-гарден, – были низкие потолки, нарочито грубые деревянные столы, а пол посыпали опилками. Это было одно из тех заведений, где можно выпить любой из двадцати сортов настоящего эля и съесть сосиски с картофельным пюре, пудинг с почками и знаменитый «долматец» – вареный пудинг с изюмом. Во время ленча сюда битком набивались элегантные банкиры и деятели рекламного бизнеса.
   Жан-Люк Пассар, младший офицер охраны Корпорации, понял, почему англичанин выбрал для встречи именно это место, как только вошел в паб. Здесь было столько народу, что наверняка никто не обратит на них внимания.
   Англичанин сидел в кабинке один. Он выглядел именно так, как его описали: неприметный человек лет сорока, с торчащими ежиком преждевременно поседевшими волосами. При более пристальном взгляде становилось видно, что кожа на его лице была очень гладкой, почти натянутой, как после косметической операции. Одет он был в синюю спортивную куртку и белую водолазку. Плечи у него были широкими, а талия тонкой; даже издалека он казался очень хорошо развитым физически. И все же в толпе вряд ли кто-нибудь обратил бы на него особое внимание.
   Пассар сел напротив него за столик в кабинке и протянул руку:
   – Жан-Люк.
   – Тревор Гриффитс, – в свою очередь представился англичанин. Рукопожатие его было вялым, чуть заметным, словно у человека, которого совершенно не интересует, что о нем могут подумать. Ладонь оказалась большой, гладкой и сухой.
   – Встреча с вами – это честь для меня, – сказал Пассар. – Об услугах, оказанных вами Корпорации за эти годы, рассказывают легенды.
   В мертвенно неподвижных серых глазах Тревора не появилось никакого выражения.
   – Мы не стали бы тревожить вас в вашей… вашей отставке, если бы не возникла крайняя необходимость.
   – Вы изгадили какое-то дело. – Это был не вопрос, а утверждение.
   – Мы потерпели неудачу.
   – И хотите повторить попытку.
   – Можно сказать, заручиться страховым полисом. Дополнительной гарантией. Мы и впрямь не можем позволить себе неудачу.
   – Я работаю один. Вы это знаете.
   – Ну, конечно же. При тех результатах, которых вы добиваетесь, никому не придет в голову подвергать сомнению ваши методы. Вы сами решите проблему, как сочтете нужным.
   – Хорошо. Теперь дальше. Нам известно местонахождение цели?
   – В последний раз его видели в Цюрихе. Но мы не знаем точно, куда он отправился дальше.
   Тревор молча вскинул бровь.
   Пассар покраснел.
   – Он любитель. Периодически выходит на поверхность. Скоро мы снова выйдем на его след.
   – Мне потребуется хороший комплект фотографий цели, сделанных в максимальном количестве ракурсов.
   Пассар пододвинул к собеседнику через стол большой конверт из плотной бумаги.
   – Уже сделано. Там также лежат закодированные инструкции. Как вы понимаете, мы хотим, чтобы работа была проделана быстро и так, чтобы не осталось следов.
   Тревор Гриффитс одарил Пассара взглядом удава боа-констриктора.
   – Вы уже впутали в дело нескольких неумех. Мало того, что вы попусту потратили и деньги, и время, – вы еще и понапрасну встревожили клиента. Он теперь напуган, осторожен и, без сомнения, позаботился о том, чтобы передать своим поверенным документы, которые будут преданы гласности в случае его смерти при любых мало-мальски подозрительных обстоятельствах. Поэтому к нему теперь гораздо сложнее подобраться. Ни вам, ни вашим руководителям не стоит утруждать себя попытками давать мне советы по поводу того, как выполнять мою работу.
   – Но вы уверены, что справитесь с этим делом?
   – Я полагаю, вы пришли ко мне ради него?
   – Да.
   – В таком случае не задавайте дурацких вопросов. Мы все обсудили? Тогда давайте расстанемся, поскольку у меня намечается очень занятой вечер.

   Анна вернулась в свой номер, нашла в мини-баре крошечную бутылочку с белым вином, отвинтила пробку, налила вино в пластмассовый стаканчик, выпила одним глотком, а потом поспешила в ванную и пустила такую горячую воду, какую только могла выдержать. Пятнадцать минут она лежала в кипятке, пытаясь упорядочить мысли и начать спокойно думать, но перед глазами у нее все так же стояла тупая хромированная решетка «Таункара». И еще в мозгу звучал негромкий голос Призрака, его слова: «Я не верю в совпадения, мисс Наварро. А вы?»
   И все же самообладание постепенно возвращалось к ней. Что случилось, то случилось, не так ли? Важной частью ее работы являлось понимание того, чему следует придавать значение, а чему нет, но существовала еще профессиональная опасность искать смысл в тех вещах, в которых его вовсе не было.
   Затем она завернулась в махровый халат. После ванны она почувствовала себя гораздо спокойнее и поняла, что очень голодна. На полу лежал подсунутый под дверь конверт из крафтбумаги. Анна подняла его и опустилась в кресло, обтянутое материей в цветочек. В конверте оказались копии банковских документов Мэйлхота за последние четыре года.
   Зазвонил телефон.
   Это был сержант Арсено.
   – В половине одиннадцатого мы с вами сможем встретиться со вдовой. Вас устраивает это время? – В телефонной трубке она слышала тот шум, который всегда можно услышать вечером в любом полицейском отделении.
   – Да, встретимся там в десять тридцать, – решительно ответила Анна. – Благодарю вас. – Она на мгновение задумалась, стоит ли говорить ему о случае с «Таункаром», и решила, что не стоит. Почему-то она опасалась, что это подорвет ее авторитет – что она покажется коллеге уязвимой, напуганной, легко впадающей в панику.
   – Что ж… – сказал Арсено и немного замялся. – Пожалуй, в таком случае я поеду домой. Я не думаю… Я буду проезжать мимо вас, так что, если вы надумали чего-нибудь перекусить… – Он говорил быстро, обрывая фразы, не договорив. – Или, может быть, выпить рюмочку на сон грядущий. – Было видно, что он старается придать своим словам шутливый тон. – Или еще что-нибудь в этом роде…
   Анна ответила не сразу. Вообще-то она была бы не против того, чтобы провести вечер в компании.
   – Спасибо вам за предложение, – сказала она после паузы. – Но я на самом деле устала.
   – Я тоже, – быстро откликнулся он. – Долгий выдался день. Ну, что ж, в таком случае увидимся утром. – Его тон чуть заметно изменился: теперь это был уже не мужчина, уговаривавший женщину провести с ним вечер, а профессионал, говорящий с другим профессионалом.
   Положив трубку, Анна почувствовала ощущение пустоты. Потом она закрыла шторы на окнах и принялась изучать документы. Ей нужно было еще много чего сделать.
   Она была уверена в том, что настоящая причина того, что она до сих пор не вышла замуж и не допускала слишком серьезных отношений, состояла в том, что она хотела полностью управлять своей собственной жизнью. Как только вступишь в брак, сразу появляется обязанность перед кем-то отчитываться. Если ты хочешь что-то купить, то нужно доказывать необходимость покупки. Нельзя работать до глубокой ночи, не испытывая чувства вины перед супругом, нужно договариваться и оправдываться за задержку. Твоим временем распоряжаешься уже не ты, а кто-то другой.
   Коллеги по управлению, не слишком хорошо знавшие ее, называли ее Ледяной девой и, вероятно, какими-то куда более оскорбительными прозвищами – главным образом потому, что она редко с кем-нибудь встречалась. Причем так относился к ней не один только Дюпре. Людям не нравится, когда привлекательные женщины слишком долго остаются одинокими. Это оскорбляет их представление о естественном порядке вещей. Они были не в состоянии понять одного: она была самым настоящим трудоголиком и, мало общаясь с людьми, почти не имела времени на то, чтобы каким-то образом знакомиться с мужчинами. Все те мужчины, с которыми она часто имела дело, работали вместе с нею в УСР, а романы с коллегами не могли повлечь за собой ничего, кроме неприятностей.
   Или по крайней мере так она себе говорила. Она предпочитала не думать о том, что произошло с нею, когда она училась в школе, хотя все еще продолжала переживать этот случай и почти каждый день вспоминала о Брэде Риди – вспоминала со свирепой ненавистью. Если в метро ей случалось уловить запах цитрусового одеколона, которым обычно пользовался Брэд, то ее сердце стискивала мгновенная судорога страха, тут же сменявшегося рефлексивным гневом. Или же если она видела на улице высокого белокурого подростка, одетого в полосатую красно-белую футболку, то в первую секунду ей мерещился Брэд.
   Ей было шестнадцать лет, и внешне она уже превратилась в женщину; причем, как ей не раз говорили, в красивую женщину. Правда, она сама все еще не сознавала этого и не знала, стоит ли верить комплиментам. У нее все еще было не так уж много друзей, но на изгоя она больше не походила. Она почти ежедневно ссорилась с родителями, потому что не могла больше выносить жизнь в их крошечном домишке; она испытывала здесь приступы клаустрофобии, она задыхалась.
   Брэд Риди был старшеклассником и хоккеистом и поэтому принадлежал к школьной аристократии. Она была младше и в первый момент не поверила в реальность происходившего, когда Брэд Риди – Брэд Риди! – остановился возле нее, стоявшей перед своим шкафчиком для вещей, и спросил, не хочет ли она когда-нибудь отправиться прогуляться. Она подумала, что это шутка, что он хочет как-то разыграть ее, и насмешливо отказалась. Уже тогда она начала применять сарказм в качестве защитной оболочки.
   Но он не ушел, а продолжал уговаривать ее. Анна зарделась, на несколько мгновений лишилась дара речи, а потом сказала что-то вроде: я подумаю, возможно, когда-нибудь.
   Брэд предложил заехать за ней домой, но Анна не могла допустить даже мысли о том, что он увидит их нищету, и поэтому выдумала себе какое-то дело в центре города и настояла на том, что они встретятся в кинотеатре. Несколько дней она внимательнейшим образом изучала журналы «Мадемуазель», «Очарование» и тому подобные. В разделе «Как привлечь к себе внимание» журнала «Семнадцать» ей удалось найти совершенно изумительное описание одежды, которую могла бы носить богатая классная девчонка из тех, кого одобрили бы родители Брэда.
   Она надела купленное в универмаге «Гудвилл» коротенькое платьице в цветочек с высоким воротником от Лауры Эшли; только после покупки она поняла, что платье не слишком шло ей. В своих желтовато-зеленых эспадрильях[13], с подобранной им в тон сумкой «папагалло бермуда» и лентой на голове, она внезапно почувствовала себя смешной, маленькой девочкой, нарядившейся для Хэллоуина. Когда она увидела Брэда, облаченного в продранные джинсы и полосатую футболку, то поняла, что слишком уж разоделась. Вероятно, можно было понять, что она чересчур старалась хорошо выглядеть.
   Ей казалось, что все, собравшиеся в кинотеатре, следили за тем, как туда вошла она – расфуфыренная школьница-притворяшка на пару с этим золотым мальчиком.
   После кинофильма он захотел отправиться в паб «Корабельный», чтобы выпить там пива и поесть пиццы. Анна изо всех сил пыталась играть загадочную и неприступную даму, но она уже полностью попала под всепобеждающее обаяние этого юного Адониса и никак не могла до конца поверить, что именно он пригласил ее на свидание.
   Но, выпив три-четыре кружки пива, он стал грубым. Он притиснул ее к стенке кабинки, в которой они сидели, и принялся лапать. Она сказала, что у нее болит голова – ничего иного она не в состоянии была выдумать в этот момент, – и попросила, чтобы он отвез ее домой. Они уселись в его «Порш», он погнал как безумный по дороге, а потом «по ошибке» свернул в парк.
   Он был уже почти взрослым мужчиной весом в двести фунтов, невероятно сильным, выпившим как раз в меру, чтобы утратить контроль над собой, но не ослабнуть физически. Он насильно раздел ее, зажал ей ладонью рот так, что она не могла даже вскрикнуть, и лишь непрерывно приговаривал: «Ну вот тебе то, чего ты хотела, мексиканская б. дь».
   Таким был у нее первый опыт встречи с мужчиной.
   Целый год после этого она почти каждый день ходила в церковь. Ее терзало чувство греха. Она была уверена, что если бы мать когда-нибудь узнала, что с ней случилось, то умерла бы от горя.
   Еще долгие годы воспоминание об этом вечере продолжало терзать ее.
   А ее мать продолжала убирать в доме Риди…

   Анна вспомнила о банковских документах, разложенных на кресле. Нельзя было даже пожелать более захватывающего чтения во время обеда, который ей подали в номер.
   Через несколько минут она увидела несколько цифр, не поверила своим глазам, отвела взгляд и снова посмотрела на бумагу. Неужели это могло быть правдой? Четыре месяца назад на сберегательный счет Роберта Мэйлхота поступил ровно миллион долларов.
   Анна выпрямилась в кресле и пристально вгляделась в листок. Опять в ее крови взыграл адреналин. Она долго изучала столбец чисел, и ее волнение все больше и больше росло. Из головы не выходил обшитый вагонкой скромный дом Мэйлхота.
   Миллион долларов.
   Дело становилось интересным.

Цюрих

   По сторонам улицы горели фонари; их свет падал на заднее сиденье такси, словно нервные вспышки стробоскопа. Бен, ничего не видя, смотрел прямо перед собой и размышлял.
   Детектив по расследованию убийств был заметно разочарован, когда результаты лабораторного анализа показали, что Бен не стрелял из огнестрельного оружия, и с видимой неохотой подписывал бумаги об освобождении. Очевидно, Хови сумел потянуть за какие-то ниточки, чтобы Бену вернули паспорт.
   – Я отпускаю вас, мистер Хартман, с одним условием, – сказал ему Шмид, – что вы уберетесь из моего кантона. Немедленно уезжайте из Цюриха. Если я когда-нибудь узнаю, что вы сюда вернулись, то вы не обрадуетесь. Дело о перестрелке на Банхофплатц остается открытым, а у меня имеется оставшихся без ответа вопросов больше чем достаточно, чтобы я в любой момент смог получить ордер на ваш арест. И помните, что если в этот процесс вмешается наше иммиграционное управление, Einwanderungsbeherde, то вы можете подвергнуться административному задержанию сроком на один год, прежде чем ваше дело сумеет добраться до магистрата. У вас есть очень влиятельные друзья и сильные связи, но в следующий раз они не смогут вам помочь.
   Впрочем, куда сильнее, чем угрозы Шмида, Бена занимал вопрос, который так небрежно, между делом задал детектив. Не мог ли случившийся на Банхофплатц кошмар иметь какое-нибудь отношение к смерти Питера?
   Что, если сформулировать его по-другому: каковы шансы на то, что этот ужас не был каким-то образом связан со смертью Питера? Бен никогда не забывал любимую фразу своего наставника из принстонского колледжа, историка Джона Барнса Годвина. Старик частенько говорил: «Подсчитайте шансы, потом повторите, а потом сделайте это в третий раз. И только потом обращайтесь к своим глубинным инстинктам».
   А глубинные инстинкты говорили ему, что это вовсе не было совпадением.
   Помимо этого, имелась еще тайна, окружавшая Джимми Кавано. Дело тут было не только в исчезнувшем трупе. Это касалось его личности, его существования на этом свете. Как такое могло произойти? И откуда стрелок мог знать, где остановился Бен?
   Исчезновение трупа и обнаружение того самого пистолета в его багаже… Все это говорило только об одном: человек, которого он знал под фамилией Кавано, работал не один. Но с кем? На кого работал? Какой интерес, какую потенциальную угрозу он, Бен Хартман, мог представлять для кого бы то ни было?
   Конечно же, это имело отношение к Питеру. Не могло не иметь.
   Ты же видел множество кинофильмов и знаешь, что иногда, когда нужно что-то скрыть, подбрасывают какие-нибудь трупы и сжигают их вместе с автомобилем или домом, так что в результате они становятся совершенно неузнаваемыми. Одна из первых отчаянных мыслей, пришедших в голову Бена после того, как он узнал ужасную, невыносимую новость, была о том, что, возможно, произошла ошибка и в самолете погиб вовсе не Питер Хартман. Власти что-то напутали. Питер жив и невредим и скоро позвонит, и они вместе посмеются над халтурой в ее столь мрачном проявлении. Бен не решился сказать об этой мысли отцу, опасаясь пробудить в нем беспочвенные надежды. А потом прибыло медицинское свидетельство, и случившееся стало неопровержимым фактом.
   Теперь Бен начал раздумывать над другим вопросом. Не о том, находился ли в самолете Питер, а о том, как он умер на самом деле. Авиационная катастрофа могла быть эффективным способом скрыть признаки убийства.
   И снова он возвращался к одной и той же мысли: а может быть, это все-таки было настоящим несчастным случаем?
   В конце концов, кто мог желать смерти Питера? И потом – убить кого-то, а после этого разбить самолет… Не слишком ли сложная маскировка?
   Но в этот день ему пришлось пересмотреть границы царства правдоподобия. Поскольку если Кавано, кем бы он ни был, пытался по какой бы то ни было непостижимой причине убить его, то разве не могло быть так, что он – или другие люди, связанные с Кавано, – убил Питера четыре года назад?
   Хови упомянул о базах данных, к которым имел доступ его коллега, связанный с контрразведкой. В связи с этим Бену внезапно пришло в голову, что Фредерик Маккаллан, пожилой клиент, с которым он, как предполагалось, должен был встретиться в Санкт-Морице, мог бы оказаться полезным ему в этом деле. Маккаллан не только являлся весьма серьезным биржевым игроком с Уолл-стрит, но и работал в нескольких вашингтонских администрациях; он должен иметь неограниченные контакты и связи. Бен извлек свой мультистандартный мобильный телефон «Нокиа» и набрал номер «Карлтон-отеля» в Санкт-Морице. «Карлтон» был спокойным элегантным заведением, богатым без похвальбы, с изумительной бильярдной, с окном во всю стену, выходящим на озеро.
   Его сразу же соединили с номером Фредерика Маккаллана.
   – Надеюсь, вы не собираетесь сказать нам, что не приедете? – весело воскликнул старый Фредерик. – Луиза будет просто безутешна. – Луизой звали его предположительно красивую внучку.
   – Ни в коем случае. Просто здесь произошла кое-какая путаница, и я пропустил последний самолет на Кур. – Строго говоря, это была чистая правда.
   – Вот как? А мы-то попросили поставить для вас кресло во время обеда, рассчитывая, что вы вот-вот появитесь в дверях. Когда же мы можем ждать вас?
   – Я намерен арендовать автомобиль и выехать сегодня же вечером.
   – Автомобиль? Но ведь это займет несколько часов!
   – Это приятная поездка, – ответил Бен. К тому же долгая поездка была бы сейчас для него полезнее всего на свете: ему совершенно необходимо было проветрить мозги.
   – Но ведь вы наверняка можете заказать чартерный рейс, если захотите.
   – Не могу, – не вдаваясь в объяснения, возразил Бен. На самом деле он хотел избежать аэропорта, где его могли ожидать другие – если они существовали. – Встретимся за завтраком, Фредди.

   Бен доехал в такси до Гартенхофштрассе. Там он арендовал в «Авис» «Опель Омега», выяснил маршрут и без всяких происшествий выехал на шоссе A3, ведущее из Цюриха на юго-восток. Ему потребовалось время, чтобы привыкнуть к дороге, к большой скорости, с которой швейцарские водители носились по своим главным шоссе, к агрессивности, с которой они сигналили, желая обогнать, чуть ли не упираясь при этом передним бампером в багажник его машины и часто моргая фарами.
   Раз или два он ощутил приступ паранойи – ему показалось, что за ним слишком уж долго тянется зеленый «Ауди», но едва он успел об этом подумать, как автомобиль исчез. Через некоторое время ему уже начало казаться, будто он покончил со всем этим безумием в тот момент, когда выехал из Цюриха. Вскоре он окажется в Санкт-Морице, в отеле «Карлтон», и это была самая высшая из истин.
   Он думал о Питере, как это с ним часто бывало за четыре года, и чувствовал старую вину, от которой его желудок сжался было в мучительной судороге, а потом расслабился. Он чувствовал себя виноватым в том, что позволил брату умереть одному, потому что несколько последних лет жизни Питера они почти не общались друг с другом.
   Но он знал, что Питер провел заключительный период своей жизни не в одиночестве. Он жил с женщиной-швейцаркой, студенткой медицинского факультета, в которую был серьезно влюблен. Питер сказал ему об этом по телефону за пару месяцев до того, как его убили.
   После окончания колледжа Бен видел Питера всего дважды. Два раза.
   Пока они были детьми, до того как Макс разослал их по разным школам, они были неразлучны. Они постоянно дрались между собой, они боролись до тех пор, пока один из них не брал верх и не говорил с гордостью: «Ты крут, но я все же круче». Они ненавидели друг друга и любили друг друга, и их никогда нельзя было увидеть порознь.
   Но после колледжа Питер вступил в Миротворческие силы и отправился в Кению. Его тоже нисколько не интересовала работа в «Хартманс Капитал Менеджмент». И при этом он не захотел взять с собой ничего из своего трастового фонда. «Кто-нибудь может сказать мне, на кой черт мне могут понадобиться деньги в Африке?» – смеялся он.
   Факт заключался в том, что Питеру в жизни ни разу не пришлось заняться чем бы то ни было таким, чему он мог бы придавать серьезное значение. Отца он избегал. У Макса с Питером никогда не было по-настоящему хороших отношений. «Христос! – однажды взорвался в разговоре с ним Бен. – Если тебе так не хочется встречаться с папой, то ты мог бы жить в Манхэттене и просто не звонить ему! Встречаться с мамой за ленчем раз в неделю, а то и того реже. Помилуй бог, у тебя вовсе нет необходимости ютиться в какой-нибудь поганой грязной конуре!»
   Но брат не послушался. Питер возвращался в Штаты еще два раза: первый раз после того, как их матери удалили пораженную раковой опухолью грудь, и второй – когда Бен позвонил ему и сообщил, что, по словам врачей, опухоль снова начала разрастаться и матери недолго осталось жить.
   К тому времени Питер переехал в Швейцарию. Со своей швейцаркой он познакомился в Кении.
   «Она красива, она чрезвычайно умна, и при всем этом она до сих пор не смогла меня раскусить, – сказал ему Питер по телефону. – Запиши это в раздел „Невероятно, но факт“.» Это было одним из любимых детских выражений Питера.
   Девушка вернулась в свой медицинский институт, а Питер вместе с нею приехал в Цюрих. Именно это и явилось главной темой разговора братьев. «Значит, ты повстречался с какой-то курочкой и теперь бегаешь за нею по пятам?» – презрительно осведомился Бен. Он ревновал – ревновал к тому, что Питер влюбился, и еще, на каком-то невыразимом братском уровне, ревновал к тому, что в средоточии жизни Питера вместо него оказался кто-то другой.
   Нет, ответил Питер, дело не только в этом. Он читал в международном выпуске журнала «Тайм» статью об одной старухе, уцелевшей во время холокоста. Она жила во Франции, отчаянно нуждалась и безуспешно пыталась заставить один из крупных швейцарских банков вернуть ей скромную сумму денег, которую вложил в банк ее отец, перед тем как сгинуть в гитлеровских лагерях.
   Банк потребовал, чтобы она предъявила свидетельство о смерти ее отца.
   Она ответила, что нацисты не выдали свидетельства о смерти тем шести миллионам евреев, которых они убили.
   Питер намеревался вернуть старухе то, что причиталось ей по всем человеческим законам. «Черт возьми, – сказал он, – если Хартман не сможет вырвать деньги этой леди из жадных лап какого-то швейцарского банкира, то кто же тогда сумеет это сделать?»
   Не было на свете столь упрямого человека, как Питер. Кроме, может быть, старого Макса.
   Бен совершенно не сомневался в том, что Питер выиграл это сражение.

   Бен начал чувствовать усталость. Поездка по шоссе проходила монотонно, убаюкивая его. Он подстроил свою манеру езды под естественный ритм дороги, и другие автомобили уже не так часто пытались его обогнать. Его веки начали слипаться.
   Затем раздался яростный автомобильный сигнал, и Бена ослепил свет фар. В ту же секунду он понял, что на мгновение заснул за рулем. Ему удалось среагировать вовремя и вывернуть автомобиль направо, съехав с полосы встречного движения и еле-еле избегнув столкновения.
   Он свернул к обочине дороги; его сердце бешено колотилось. Он медленно, с облегчением выдохнул. Это его тело, все еще жившее по нью-йоркскому времени, наконец-то отреагировало на неимоверно растянувшийся день и безумные события на Банхофплатц.
   Нужно съехать с шоссе. До Санкт-Морица оставалось вряд ли больше двух часов езды, но он не решался ехать дальше. Это было слишком опасно. Ему необходимо найти место, где можно будет переночевать.

   Мимо проехало два автомобиля, но Бен не обратил на них никакого внимания.
   Первым был помятый и ржавый зеленый «Ауди», отъездивший, пожалуй, не менее десяти лет. В нем не было никого, кроме водителя, высокого мужчины лет пятидесяти с длинными седыми волосами, собранными в хвостик; проезжая мимо, он обернулся и всмотрелся в автомобиль Бена, стоявший на обочине дороги.
   Проехав на сотню метров дальше, «Ауди» тоже съехал с шоссе.
   Затем мимо «Опеля» Бена промчался второй автомобиль – серый седан, в котором ехали два человека.
   – Glaubst Du, er hat uns entdeckt?[14] – обратился водитель к пассажиру на швейцарско-немецком наречии.
   – Вполне возможно, – ответил пассажир. – А иначе, зачем бы ему останавливаться?
   – Что, если он заблудился? Он рассматривал карту.
   – Он вполне мог сделать это для отвода глаз. Я собираюсь остановиться.
   Тут водитель заметил на обочине зеленый «Ауди».
   – Мы что, ожидаем компанию? – спросил он.

Глава 6

Галифакс, Новая Шотландия

   На следующее утро Анна и сержант Арсено подъехали к дому, принадлежащему вдове Роберта Мэйлхота, и позвонили у дверей.
   Вдова приоткрыла парадную дверь на несколько дюймов и с подозрением уставилась на них из темного холла. Это была небольшого роста женщина семидесяти девяти лет со снежно-белыми волосами, уложенными в чрезвычайно аккуратную – волосок к волоску – прическу на крупной круглой голове. Ее карие глаза настороженно взирали на них. Ее широкий плоский нос был красным; подобный знак с равным успехом мог явиться результатом как неутешных рыданий, так и продолжительного пьянства.
   – Да? – она не была удивлена, скорее враждебно настроена.
   – Миссис Мэйлхот, я Рон Арсено из Конной полиции, а это Анна Наварро из министерства юстиции Соединенных Штатов, – неожиданно мягким голосом произнес Арсено. – Мы хотим задать вам несколько вопросов. Вы позволите нам войти?
   – Зачем?
   – Несколько вопросов, и ничего больше.
   Маленькие карие глазки вдовы свирепо блеснули.
   – Я совершенно не желаю разговаривать с полицейскими, откуда бы они ни явились. Мой муж мертв. Почему бы вам не оставить меня в покое?
   Анна почувствовала в голосе старой женщины отголосок отчаяния. Девичья фамилия вдовы, согласно документам, была Леблан, Мари Леблан. Она не была обязана беседовать с ними, хотя, возможно, и не знала об этом. Теперь все сводилось к тому, удастся ли им преуспеть в тонком искусстве уговоров.
   Анна терпеть не могла иметь дело с родственниками жертв убийства. Приставать к ним с вопросами о чем-то, имевшем место в прошлом, когда после смерти любимого человека прошло лишь несколько дней или даже часов, было для нее невыносимо.
   – Миссис Мэйлхот, – заявил Арсено официальным тоном, – у нас есть основания считать, что вашего мужа кто-то убил.
   Вдова уставилась на посетителей неподвижным взглядом.
   – Это нелепо, – сказала она. Зазор между дверью и косяком стал уже.
   – Возможно, вы и правы, – мягко отозвалась Анна, – но если ему и в самом деле никто не причинил вреда, то мы должны в этом удостовериться.
   Вдова, похоже, заколебалась, но спустя мгновение произнесла, не скрывая ехидных интонаций:
   – Он был стариком. У него было слабое сердце. Оставьте меня в покое.
   Анне стало стыдно за то, что она вынуждена допрашивать эту старуху в такое ужасное для нее время. Но вдова имела право выставить их в любой момент, а она не могла и не должна этого допустить. Мягким голосом она проговорила:
   – Ваш муж мог бы прожить гораздо дольше. Вы могли бы провести вместе еще не один год. У нас есть веские основания считать, что кто-то похитил у вас это время. А на это никто не имеет никакого права. И мы обязаны найти этого человека, кем бы он ни был.
   Взгляд вдовы вроде бы смягчился.
   – Без вашей помощи мы никогда не сможем узнать, кто разлучил вас с мужем.
   Щель стала шире, дверь открылась.
   В гостиной было темно. Вдова включила лампу, отбрасывающую сернисто-желтый свет. Она оказалась широкобедрой и гораздо меньше ростом, чем это показалось с первого взгляда. Одета она была в серую плиссированную юбку и крупной вязки свитер цвета слоновой кости, наподобие тех, что носят рыбаки.
   В мрачной на вид, но чистой комнате пахло лимонной мастикой. Убирали здесь недавно – видимо, оттого, что миссис Мэйлхот ждала родственников на похороны мужа. Найти в этом помещении чьи-то волосы и шерстяные волокна от одежды было проблематично. «Места преступления» как такового не сохранилось.
   Комната, как подметила Анна, была обставлена с большим вниманием к деталям. На подлокотниках обтянутых твидом софы и кресел лежали кружевные салфеточки. Все абажуры были из белого шелка с бахромой. На маленьких столиках красовались поставленные, похоже, совсем недавно фотографии в серебряных рамках. Одна из них свадебная, еще черно-белая: наивно-чистая, хрупкая с виду невеста и гордый, темноволосый, с резкими чертами лица жених.
   На ореховой стойке для телевизора выстроились в ряд одинаковые фигурки слонов, выполненные из слоновой кости. Пошло, но трогательно.
   – Взгляните, разве они не прекрасны? – сказала Анна, указывая Арсено на слонов.
   – Ну, как же, конечно, – равнодушно ответил Арсено.
   – Это работа Ленокса? – спросила Анна.
   Вдова удивленно взглянула на нее, а затем гордо улыбнулась, чуть заметно изогнув губы:
   – Вы их коллекционируете?
   – Их собирала моя мать. – У ее матери не было ни времени, ни денег на то, чтобы собирать что-нибудь, кроме грошовых счетов за оплату самых жизненно необходимых вещей.
   Старуха указала на кресло:
   – Присаживайтесь, пожалуйста.
   Анна села на кушетку, Арсено разместился в кресле рядом. Анна вспомнила, что именно в этой комнате Мэйлхот был найден мертвым.
   Миссис Мэйлхот устроилась на неудобном с виду стуле с плетеной спинкой, стоявшем у противоположной стены.
   – Меня не было дома, когда муж умер, – грустно сказала она. – Я навещала свою сестру, я обычно хожу к ней каждый вторник по вечерам. Это так ужасно – знать, что он умер, когда меня не было рядом с ним.
   Анна сочувственно кивнула:
   – Может быть, поговорим о том, отчего он…
   – Он умер от сердечного приступа, – ответила вдова. – Так мне сказал врач.
   – Возможно, врач был прав, – сказала Анна. – Но иногда человека можно убить так, что никто не догадается об убийстве.
   – Но зачем кому бы то ни было желать смерти Роберта?
   Арсено кинул в сторону Анны быстрый, почти незаметный взгляд. В интонации женщины что-то изменилось: это был не риторический вопрос. Она произнесла это таким тоном, как будто действительно хотела знать. Их подход, судя по всему, привел к нужному результату. Эти двое были женаты с 1951 года – полвека вместе. И, скорее всего, она подозревала или смутно догадывалась, что ее муж был замешан в каких-то не слишком чистых делах.
   – Вы оба прибыли сюда несколько лет назад, правильно?
   – Да, – сказала старуха, – но какое это имеет отношение к его смерти?
   – Вы жили на пенсию мужа?
   Миссис Мэйлхот вызывающе задрала подбородок:
   – Деньгами занимался Роберт. Он всегда заявлял мне, что я могу не беспокоиться на этот счет.
   – Но он вам говорил, откуда брал деньги?
   – Я же сказала, всем занимался Роберт.
   – Ваш муж говорил вам, что у него в банке лежит полтора миллиона долларов?
   – Если хотите, мы можем продемонстрировать вам банковские записи, – вступил в разговор Арсено.
   Взгляд старой вдовы не дрогнул.
   – Я уже сказала вам – я очень мало знаю о наших финансовых делах.
   – А он никогда не говорил вам о том, что получает деньги от кого-то? – спросил Арсено.
   – Мистер Хайсмит был благородным человеком, – медленно произнесла вдова. – Он никогда не забывал о маленьких людях. О людях, которые когда-то помогали ему.
   – Это были выплаты от Чарльза Хайсмита? – полувопросительно подсказал Арсено. Чарльз Хайсмит был известным, можно даже сказать, скандально известным информационным магнатом. Его владения были даже обширнее, чем у его конкурента Конрада Блэка, туда входили газеты, радиостанции и компании кабельного телевидения по всей Северной Америке. Три года назад Хайсмит умер, по-видимому свалившись с яхты в воду, хотя точные обстоятельства этого происшествия до сих пор служили поводом для споров.
   Вдова кивнула:
   – Мой муж проработал у него большую часть своей жизни.
   – Но ведь Чарльз Хайсмит умер три года назад, – сказал Арсено.
   – Он должен был оставить распоряжения насчет своего имущества. Мой муж не объяснял мне таких вещей. Мистер Хайсмит всегда заботился о том, чтобы мы ни в чем не испытывали недостатка. Вот такой он был человек.
   – И чем же ваш муж вызвал такое отношение к себе? – спросила Анна.
   – В этом нет никакого секрета, – ответила вдова.
   – Он вышел в отставку пятнадцать лет назад, а до этого был телохранителем Хайсмита, – пояснил Арсено. – А также фактотумом – поверенным по особым поручениям.
   – Он был тем человеком, кому мистер Хайсмит мог безоговорочно доверять, – добавила вдова таким тоном, как будто речь шла о посвящении ее мужа в рыцари.
   – Вы переехали сюда из Торонто сразу после смерти Чарльза Хайсмита, – сказала Анна, заглянув в свою папку.
   – Мой муж… у него были некоторые догадки.
   – Насчет смерти Хайсмита?
   Теперь в голосе старухи угадывалось явное нежелание продолжать беседу, но, по-видимому, раз заговорив, она уже не могла остановиться.
   – Он, как и многие другие, интересовался подоплекой этой смерти. А именно: был ли это несчастный случай. Роберт именно из-за этого ушел со своей работы, но все еще продолжал консультировать охранную службу. Иногда он вслух обвинял себя в случившемся. Я думаю, именно потому он был… немножко со странностями. Он внушил себе, что это вовсе не несчастный случай и что враги Хайсмита, быть может, однажды явятся и за ним. Выглядит глупо. Но вы же должны понимать, что это был мой муж, и я никогда не обсуждала его решений.
   – Так вот почему вы переехали сюда, – произнесла Анна, обращаясь больше к себе, чем к собеседникам. После десяти лет, проведенных в больших городах, таких как Лондон и Торонто, ее муж сменил образ жизни на деревенский – фактически, спрятался. Он приехал туда, где жили в свое время его и ее предки, туда, где они знали всех соседей, где все казалось безопасным и где они могли тихо и спокойно доживать свои годы.
   Миссис Мэйлхот промолчала.
   – Я никогда по-настоящему в это не верила, – вздохнула она. – Но у мужа имелись какие-то подозрения, и этим все сказано. Со временем он стал тревожиться все сильнее и сильнее. Это присуще многим стареющим людям.
   – Вы считали, что это было его странностью.
   – У всех нас есть свои странности.
   – А что вы думаете по этому поводу сейчас? – мягко спросила Анна.
   – Сейчас я даже не знаю, что и думать, – глаза вдовы наполнились слезами.
   – Вы знаете, где он хранил свои финансовые записи?
   – Чековые книжки и все остальное хранится в коробке наверху, – она пожала плечами. – Можете взглянуть, если хотите.
   – Благодарю вас, – сказала Анна. – Нам нужно вместе с вами восстановить события, которые произошли в последнюю неделю жизни вашего мужа. В деталях. Его привычки, все места, где он бывал, его поездки. Звонки, которые он сделал и на которые ответил. Письма, пришедшие на его имя. Рестораны, в которых вы побывали. Вспомните также, не приходили ли к вам какие-нибудь ремонтные рабочие – водопроводчики, телефонисты, уборщики, электромонтеры. Короче – все, что сможете вспомнить.
   Следующие два часа они допрашивали ее, делая перерывы только для того, чтобы воспользоваться туалетом. Даже когда стало ясно, что вдова начала уставать, они не ослабили нажима, стараясь выжать из нее все, что ей было известно. Анна знала, что, если они прервут допрос и отложат его окончание на завтра, отношение вдовы к ним может измениться. Она может посоветоваться с кем-нибудь из знакомых или с адвокатом. Она может приказать им убираться к черту.
   Но и через два часа они знали лишь немногим больше того, с чего начали. Вдова разрешила им осмотреть дом, но они не нашли никаких признаков взлома ни на парадной двери, ни на окнах. Создавалось впечатление, будто убийца – если, конечно, старик действительно был убит – вошел в дом каким-то хитрым способом или же был знаком с жертвой.
   Анна нашла в туалете старый пылесос «Электролюкс» и вытащила из него мешок. Он был полон, это означало, что его, по всей вероятности, не меняли со времени смерти Мэйлхота. Отлично. Надо будет сказать криминалистам, чтобы они разобрались с его содержимым. Возможно, в конце концов там найдутся вещественные доказательства, которые могут навести на след.
   Может быть, они даже отыщут следы ног и отпечатки шин поблизости. Надо будет сказать, чтобы исключили следы вдовы и всех тех, кто регулярно навещал ее и оставлял отпечатки на мебели, стенах, дверях и прочих поверхностях.
   Когда они вернулись в гостиную, Анна подождала, пока вдова усядется, а затем выбрала стул рядом с ней.
   – Миссис Мэйлхот, – начала она деликатно, – а ваш муж когда-нибудь говорил вам, почему он считал, что Чарльз Хайсмит оказался жертвой в грязной игре?
   Вдова довольно долго смотрела на нее, будто решала, стоит ли раскрывать тайну.
   – Les grands hommes ont leurs ennemis, – произнесла она зловеще и сама же перевела: – У больших людей всегда есть враги.
   – Что вы имеете в виду?
   Миссис Мэйлхот отвела взгляд.
   – Это просто такое выражение. Так часто говорил мой муж, – ответила она.

Швейцария

   Бен воспользовался первым же попавшимся выходом.
   Некоторое время дорога шла прямо через плоские фермерские поля, а затем пересекла несколько железнодорожных путей и начала петлять среди холмов. Бену приходилось чуть ли не каждые двадцать минут сверяться с картой.
   Он уже миновал Бад-Рагац и приближался к Куру по шоссе А3, когда его внимание привлек темно-синий «СААБ», упорно державшийся позади. Конечно, он был на дороге не один, да и не рассчитывал на это. Скорее всего, в «СААБе» ехала одна из многочисленных веселых компаний отпускников с лыжами. Но что-то с этим автомобилем было не так – в том, как он согласовывал свою скорость с движением машины Бена. Бен свернул к обочине, и «СААБ» невозмутимо проехал мимо. Конечно же, он выдумывает себе разные страхи.
   Он поехал дальше. Явно, что им начинала завладевать паранойя. Впрочем, кто стал бы его за это винить после всего, что ему пришлось недавно перенести? Он еще раз подумал о Джимми Кавано, и вдруг в его памяти стали один за другим возникать различные эпизоды, связанные с минувшими событиями. От их калейдоскопического мелькания у него закружилась голова, будто он смотрел в бездну, где были нагромождены друг на друга зловещие тайны. Он не мог позволить себе остаться в этом состоянии – так недолго было и спятить. Он найдет время разобраться со всем этим и позднее. Теперь же ему надо ехать.
   Но не прошло и десяти минут, как видения бойни в Шопвилле снова завладели его рассудком, и он потянулся к радиоприемнику, чтобы отвлечься. Быстрая езда тоже может помочь, решил он и, надавив на акселератор, ощутил плавное сцепление шестерней. Машина, набирая скорость, устремилась по поднимавшемуся в гору отрезку шоссе. Бен глянул в зеркальце заднего вида и увидел синий «СААБ» – тот же самый синий «СААБ», он был точно в этом уверен. И когда он прибавил скорость, «СААБ» тоже поехал быстрее.
   Бен почувствовал болезненную тяжесть в желудке. Обычно на высокой скорости водители инстинктивно увеличивают дистанцию между собой и впереди идущей машиной, но этот «СААБ» держался точно на таком же расстоянии от него, что и прежде. Если бы «СААБу» нужно было его обогнать, он мог бы свернуть на резервную полосу, но, видимо, у пассажиров «СААБа» было на уме что-то другое. Бен снова посмотрел в зеркальце заднего вида, пытаясь через лобовое стекло «СААБа» разглядеть, что находится внутри, но не смог различить ничего, кроме нечетких теней. Единственное, что ему удалось рассмотреть, это два человеческих силуэта на переднем сиденье. Какого черта им нужно? Бен сосредоточился на дороге. Он не хотел даже показывать виду, что заметил их.
   Но ему было необходимо от них оторваться.
   Скоро представится много возможностей удрать – вокруг Кура прямо-таки лабиринт дорог. Бог свидетель, он сам заблудился, когда был в этих местах в прошлый раз. В последний миг он резко сменил направление, повернув к выезду на более узкое шоссе номер 3, ведущее на юг к Санкт-Морицу. Но через несколько минут в зеркале заднего вида, точно посередине, снова появился знакомый синий «СААБ». На огромной скорости Бен промчался мимо Маликса и Курвальдена, его даже подташнивало от резких смен подъемов и спусков. Не сбавляя скорости, он свернул на изрядно разбитую объездную дорогу, не приспособленную для такой езды; «Опель» сотрясался и гремел из-за неровностей покрытия и перенапряжения подвески. Однажды Бен отчетливо расслышал под своей машиной громкий скрежет металла о выступ мостовой и заметил сноп искр в зеркале заднего вида.
   Но удалось ли ему «стряхнуть» преследователей? «СААБ» несколько раз на какое-то время скрывался из виду, но каждый раз это продолжалось не слишком долго. Раз за разом он снова появлялся, будто привязанный к Бену крепким невидимым тросом. Бен пролетал через тоннели, пробитые в скалах, проскакивал мимо известняковых утесов и по старинным каменным мостам, перекинутым через глубокие ущелья. Он гнал отчаянно, нарастающий страх вытеснил всякую осторожность, он рассчитывал лишь на здравый смысл и инстинкт самосохранения преследователей. Это был его единственный шанс.
   В тот самый момент, когда Бен подъезжал к узкой пасти тоннеля, «СААБ» вдруг обогнал его и проскользнул туда перед ним. Это озадачило Бена: быть может, «СААБ» все это время гнался за совсем другой машиной? И только доехав почти до конца короткого тоннеля, он увидел в желтоватом свете ртутных фар, что же произошло.
   От «СААБа», который стоял, развернувшись боком и блокируя проезд по узкой дороге, Бена отделяли каких-то жалких пятьдесят футов.
   Его водитель, одетый в темное длинное пальто и шляпу, стоял с поднятой рукой, приказывая ему остановиться. Это была баррикада, ловушка.
   Тут до Бена дошло, что позади едет еще один автомобиль – серый «Рено»-седан. Он заметил его раньше, но не обращал на эту машину особого внимания. А ведь это тоже один из них, кем бы они ни были.
   Думай, будь оно все проклято! Они хотят закрыть ему путь, поймать его здесь, в тоннеле. О, Христос! Он не мог допустить этого! Обычная осторожность опытного водителя велела ему перед барьером ударить по тормозам, но обстоятельства в данном случае были совершенно необычными. И поэтому Бен, напротив, повинуясь какому-то сумасшедшему импульсу, рванул машину вперед, вдавив педаль акселератора до самого пола. Его «Опель»-седан ударил неподвижно стоящий двухдверный «СААБ» в левый бок. Бен хорошо знал, что «СААБ» – это спортивный автомобиль, предназначенный для больших скоростей, и потому намного легче – фунтов на восемьсот, – чем его «Опель». Бен увидел, как водитель отпрыгнул с дороги, и тут же удар отшвырнул «СААБ» в сторону. Из-за внезапной потери скорости Бена бросило вперед, туго натянувшиеся ремни безопасности, словно стальные полосы, врезались в его тело, но все же «СААБ» отлетел как раз настолько, чтобы его машина смогла протиснуться мимо под отвратительный скрежет металла о металл. От страшного удара перед его автомобиля изрядно помялся, и машина больше не походила на ту сверкающую игрушку, которую он недавно взял напрокат, но колеса продолжали крутиться. Под оглушительный рев мотора Бен ехал дальше, не осмеливаясь оглянуться.
   И тут он услышал позади звук выстрела. О, господи боже! Этот ужас еще не закончился. Он никогда не закончится!
   Бен испытывал возбуждение от хлынувшего в кровь адреналина, все его чувства вдруг обрели чуть ли не лазерную четкость и точность. Старый серый «Рено», который въехал в туннель вслед за ним, тоже сумел каким-то образом пробраться через обломки. В зеркале заднего вида Бен видел, как из окна пассажирской дверцы высунулся ствол оружия, нацеленный в него. Это был автомат, и секундой позже он начал стрелять непрерывной очередью.
   Вперед!
   Бен, не сбавляя скорости, проехал старый каменный мост через ущелье; мост был настолько узок, что на нем не смогли бы разъехаться две встречные машины. Внезапно он услышал гулкий хлопок и звон стекла в пяти футах от себя. Зеркало заднего вида разлетелось, по заднему стеклу паутиной разбежались трещины. О, они отлично знают, чего им надо, и вскоре он будет мертв.
   Приглушенный взрыв, похожий на вялый хлопок – и машина вдруг дернулась влево: одна из шин была пробита.
   Они стреляли по его колесам. Пытались вывести его машину из строя. Бен вспомнил эксперта по охране, читавшего старшим администраторам «Хартманс Капитал Менеджмент» лекции об опасностях, связанных с похищениями людей в странах «третьего мира». Он вдалбливал им список рекомендуемых для таких случаев мер. И тогда, и сейчас они казались до смешного несоответствовавшими реальности. Не выходите из машины – гласила одна из этих заповедей. Но было совершенно ясно, что он сейчас не располагал богатым выбором действий.
   И в этот самый момент он услышал вой полицейской сирены, который ни с чем нельзя было спутать. Сквозь дыру с зазубренными краями в непрозрачном заднем стекле он увидел третий автомобиль, который быстро нагонял серый седан. Это была обычная гражданская машина без опознавательных знаков, но с синей мигалкой на крыше. Это все, что он смог разглядеть, – расстояние было слишком велико, чтобы определить модель машины. Беном вновь овладело замешательство, но внезапно выстрелы прекратились.
   Он проследил, как серый седан резко развернулся на 180 градусов, съехав с дороги, взмыл обратно на узкую насыпь и промчался мимо полицейской машины. «Рено», везущий его преследователей, исчез!
   Бен остановил машину сразу же за каменным мостом и, расслабившись всем телом, оперся затылком на подголовник. Испытывая шок и чувствуя себя совершенно изнуренным, он ждал, когда же появится Polizei. Прошла минута, потом другая. Вытянув шею, он обернулся и взглянул на отрезок дороги, где только что чудом спасся от смерти.
   Но полицейский автомобиль тоже уехал. О помятом «СААБе», скорее всего, забыли.
   Он был один, тишину нарушали только чуть слышное урчание мотора и громкий стук его собственного сердца. Он достал из кармана свою «Нокию», вспомнил разговор со Шмидом и принял решение. Они могут задержать тебя на двадцать четыре часа без какой-либо причины, сказал тогда ему Хови. Шмид недвусмысленно это подтвердил – он искал предлог, чтобы именно так и сделать. Нет, Polizei он вызовет позже. Ему надо передохнуть, иначе он совсем потеряет способность четко и разумно мыслить.
   По мере того как адреналин в крови убывал, паника уступала место чувству глубокой усталости. Ему было совершенно необходимо отдохнуть, поесть и хорошенько все обдумать.
   Он поехал дальше на своем полуразбитом «Опеле»; двигатель выл от напряжения, колесные диски громко скрежетали о мостовую. После пяти миль такой езды по продолжавшей подниматься на холмы и спускаться в низины дороге Бен въехал в город, который на самом деле оказался деревней, Dorf. По сторонам узких улиц стояли старинные каменные дома – от крошечных полуразвалившихся строений до больших зданий с первым каменным и вторым деревянным этажами. Почти все окна темные, лишь кое-где горел свет. Улица была замощена неровно, подвеска автомобиля чуть не упиралась в дорогу и то и дело стукалась и скребла о булыжник.
   Узкая дорога довольно скоро перешла в главную улицу. Большие каменные дома с острыми крышами и дома поменьше, крытые черепицей и шифером. Бен выехал на просторную, замощенную булыжником площадь с надписью «Ратхаусплатц», над которой возвышался древний готический собор. Он оказался в деревне семнадцатого века, построенной на руинах, относившихся к куда более ранним временам; ее здания являли странную смесь архитектурных стилей.
   Напротив собора, на другой стороне площади, находилась усадьба из выветрившегося камня, тоже семнадцатого века, с небольшой деревянной вывеской. Надпись гласила «Altes Gebaude», «Старый дом», хотя здание выглядело гораздо более новым, чем большая часть построек городка. Из множества окошек на фасаде бил яркий свет. Это была таверна – место, где можно поесть, выпить, отдохнуть и подумать. Он поставил свою развалину бок о бок со старым фермерским грузовиком, почти полностью закрывшим «Опель» от взглядов со стороны дороги, и, еле держась на дрожащих, подгибающихся ногах, вошел в дом.
   Внутри оказалось тепло и уютно, помещение освещалось мерцающим пламенем огромного каменного очага. В воздухе витали запахи древесного дыма, жареного лука и мяса – замечательные, приглашающие к трапезе запахи. Все выглядело именно так, как и полагалось выглядеть классическому швейцарскому ресторану в старинном стиле. Один из круглых деревянных столов был явно Stammtisch – местом, зарезервированным для постоянных посетителей, которые каждый день приходят сюда пить пиво и часами играть в карты. Пятеро или шестеро мужчин – по облику фермеры и сельскохозяйственные рабочие – враждебно и подозрительно взглянули на него, когда он вошел, а потом вернулись к своим картам. Остальные сидели за столиками по одному, по двое за едой или выпивкой.
   Только сейчас Бен осознал, насколько он голоден. Он поискал глазами официанта или официантку, никого не увидел и присел за свободный столик. Когда появился невысокий пухлый толстячок-официант, Бен заказал типично швейцарские блюда, тяжелые и питательные: Rasti – жареную картошку и Geshnetzeltes – куски телятины в сливочном соусе, и еще Vierterl – полулитровый графин местного красного вина. Через десять минут официант вернулся, ловко держа все тарелки в одной руке. Бен обратился к нему по-английски:
   – Где тут можно переночевать?
   Официант нахмурился и молча поставил блюда на стол. Затем отодвинул в сторону стеклянную пепельницу и красный коробок спичек с логотипом «Altes Gebаude» и налил ярко-красное вино в бокал с высокой ножкой.
   – Ландгастхоф, – произнес он с сильным романшским акцентом. – Это единственное место на двадцать километров в округе.
   Пока официант объяснял дорогу, Бен жадно набросился на Rasti. Картошка оказалась восхитительной – поджаристой, хрустящей, с привкусом лука. Он ел с волчьим аппетитом, осторожно поглядывая в частично запотевшее окно на автостоянку снаружи. Рядом с его машиной встал другой автомобиль, загородив ему обзор. Зеленый «Ауди».
   Какая-то мысль, связанная с этим автомобилем, промелькнула в его мозгу.
   Не этот ли зеленый «Ауди» довольно долго ехал за ним по дороге А3 от самого Цюриха? Он вспомнил, что видел его и сначала опасался преследования, но потом посчитал это плодом слишком разыгравшегося воображения.
   Бен отвел взгляд от «Ауди» и тут краем глаза заметил, что на него кто-то смотрит. Или показалось? Он оглядел помещение, но никто не смотрел в его сторону, даже мельком. Бен поставил бокал. Что мне сейчас нужно, так это черный кофе, – подумал он, – хватит пить вино. Мне уже начинает мерещиться то, чего нет на самом деле.
   Почти весь свой обед он съел в рекордно короткое время. Теперь все это тяжело улеглось в желудке – свинцовая масса жирной картошки и сливочного соуса. Он поискал глазами официанта, чтобы заказать себе крепкого кофе. И снова испытал бросающее в дрожь чувство, что за ним кто-то наблюдает. Он обернулся налево, большинство обшарпанных столов с той стороны были пусты, но какие-то люди сидели в темных кабинках – глубоко в тени, возле длинной, покрытой вычурной резьбой стойки, тоже темной и пустой. Единственным предметом, стоящим на стойке, был старомодный белый телефон с вращающимся диском. Один человек сидел в своей кабинке в полном одиночестве, пил кофе и курил. Среднего возраста в теплой кожаной куртке «пилот», длинные седеющие волосы собраны в хвост. «Я его уже видел, – подумал Бен, – точно, я его уже видел. Но где?» Мужчина в кабинке тем временем поставил локоть на стол, наклонился вперед и оперся виском на ладонь.
   Этот жест был слишком нарочитым. Человек пытался спрятать лицо, причем делал это настолько явно, что на случайность это не походило.
   Бен вспомнил высокого мужчину в деловом костюме, с желтоватым лицом и длинным седым хвостиком волос. Но откуда? Он тогда мельком взглянул на этого человека и подумал, проходя мимо, как это нелепо и старомодно – бизнесмен с волосами, собранными в хвостик. Как в… восьмидесятые.
   Банхофштрассе.
   Пешеходная зона, многочисленные магазинчики. Мужчина с хвостиком был там, среди толпы. А сразу же после того, как Бен его заметил, появился Джимми Кавано. Бен был точно в этом уверен. Этот мужчина находился возле отеля «Сен-Готард», потом он ехал вслед за Беном в зеленом «Ауди», теперь он здесь, причем без всякой видимой причины, кроме одной.
   «Господи боже, он тоже меня преследует, – подумал Бен, – пасет меня с самого полудня». Он снова почувствовал боль в желудке.
   Кто это и почему он здесь? Если он, как и Джимми Кавано, хочет убить Бена – по той же причине, что и покойный Кавано, – то почему он этого до сих пор не сделал? Ведь возможностей для этого у него было больше чем достаточно. Кавано стрелял из пистолета при ярком дневном свете на Банхофштрассе. Почему бы Конскому Хвосту не подстрелить его в почти пустой таверне.
   Он подозвал официанта, тот торопливо подошел и вопросительно взглянул на Бена.
   – Можно мне кофе? – спросил Бен.
   – Конечно, сэр.
   – И еще, будьте любезны сказать, где у вас здесь туалет?
   Официант показал рукой на слабо освещенный угол помещения, где едва виднелся небольшой коридорчик. Бен указал в ту же сторону, подтверждая, что понял, где расположен туалет, причем сделал этот жест как можно более заметным.
   Чтобы Конский Хвост мог видеть, куда он собрался.
   Бен сунул под тарелку несколько купюр, положил в карман коробок спичек, медленно поднялся и пошел в сторону туалета. Туда нужно было пройти по маленькому коридорчику и свернуть. В противоположной коридору стене обеденного зала была дверь на кухню. Бен знал, что в ресторанных кухнях, как правило, имеется служебный выход на улицу, через который можно сбежать. Еще Бен не хотел, чтобы Конский Хвост подумал, что он пытается покинуть ресторан через кухню. Туалет оказался маленьким помещением без окон, и убежать оттуда было просто невозможно. Конский Хвост, видимо, какой-нибудь профессионал и, похоже, уже просчитал все пути, которыми его объект располагал для бегства.
   Бен запер дверь туалета. Внутри был старый унитаз и такая же старая раковина; все приятно пахло чистящим средством. Он достал сотовый телефон, набрал номер «Altes Gebаude» и услышал слабый телефонный звонок где-то в ресторане. Может быть, это тот старый телефон с диском, что он видел на стойке около кабинки Конского Хвоста, или это на кухне, если он там есть. Или же оба.
   Мужской голос ответил:
   – Altes Gebаude? Guten Abend. – Неведомо почему Бен был твердо уверен, что это официант.
   Глухим скрипучим голосом Бен произнес:
   – Мне нужно поговорить с одним из ваших клиентов, прошу вас. Он сегодня ночью у вас обедает. Это срочно.
   – Ja? Кто это?
   – Скорее всего, вы его не знаете. Не из завсегдатаев. Это джентльмен с длинными седыми волосами, собранными в хвост. Он может быть одет в кожаную куртку, он всегда так одевается.
   – Ах, да! Думаю, что я знаю, о ком вы говорите. На вид ему где-то пятьдесят лет?
   – Да, он самый. Позовите его, пожалуйста, к телефону. Как я уже сказал, это срочно. Непредвиденные обстоятельства.
   – Да, сейчас, сэр, – сказал официант, уловив напряженный тон, который Бен старательно придавал своему голосу. Было слышно, как трубку положили на что-то твердое, а потом послышалось несколько удаляющихся шагов.
   Не прерывая связи, Бен сунул свой телефон в нагрудный карман спортивной куртки, вышел из туалета и вернулся в зал. Конский Хвост уже не сидел в своей кабинке. Телефон стоял на стойке, причем так, что от входа в ресторан его не было видно – Бен сам заметил его только тогда, когда сел за столик, – и никто, сидел ли он у телефона или стоял, не смог бы сразу окинуть взглядом все помещение от туалета до двери. Бен быстро проскользнул к двери и вышел. Теперь у него было секунд пятнадцать, за это время он может исчезнуть незаметно для Конского Хвоста, который сейчас что-то говорит в телефонную трубку, слышит в ответ тишину и удивляется, что же случилось с тем, кто попросил его к телефону и так подробно описал официанту.
   Бен выхватил свои сумки из разбитого седана и помчался к зеленому «Ауди». Ключ зажигания торчал в замке, будто водитель заранее готовился к поспешному бегству. В этой сонной деревушке, может быть, даже и не знали, что такое воровство, но все когда-нибудь случается в первый раз. Бен имел сильное подозрение, что Конский Хвост не станет заявлять в полицию об угоне своего автомобиля. Бен прыгнул в машину и поехал. Соблюдать тишину смысла не было – Конский Хвост все равно услышал бы шум мотора. Он дал задний ход, затем с визгом резины пронесся по замощенной булыжником площади и на полной скорости убрался с Rathausplatz.
   Через пятьдесят минут он свернул с небольшой проселочной дороги в отдаленной лесистой местности и затормозил возле дома с первым каменным и вторым деревянным этажами. На фасаде была небольшая вывеска «LANDGASTHOF».
   Благоразумно укрыв машину за полосой густо посаженных сосен, Бен вернулся к парадной двери гостиницы, на которой виднелась надпись «EMPFANG» – места есть.
   Он позвонил в звонок, и через несколько минут в доме зажегся свет. Была уже полночь, и он, конечно же, поднял хозяина с постели.
   Старик с глубокими морщинами на лице открыл дверь и с важным видом провел Бена по длинному темному холлу к дубовой двери с номером 7. Старым ключом он отворил дверь и включил маленькую лампочку, осветившую уютную комнату. Большую часть номера занимала двуспальная кровать с аккуратно сложенным белым пуховым одеялом. Обои с геометрическим узором кое-где пузырились и отслаивались.
   – Это все, что у нас есть, – неприветливо произнес хозяин.
   – Подойдет.
   – Я включу вам горячую воду. Это займет примерно десять минут.
   Через несколько минут, распаковав самые необходимые вещи, Бен пошел в ванную принять душ. Устройство смесителя выглядело совершенно чужим и непонятным – четыре или пять рукояток и циферблатов, похожий на телефонную трубку ручной душ, висящий на крючке, – и Бен решил, что дело не стоит того, чтобы в нем разбираться. Он обрызгал лицо холодной водой, не дожидаясь, пока горячая дойдет по трубам, почистил зубы и разделся.
   Одеяло было роскошным, из гусиного пуха. Он заснул почти сразу же после того, как опустил голову на подушку.
   Прошло какое-то время, может быть, несколько часов, хотя он не был точно уверен – его дорожный будильник остался в чемодане, когда он услышал шум.
   Бен резко сел, сердце бешено стучало.
   Он снова услышал тот же самый звук. Это был приглушенный ковром, но все же ясно различимый скрип половицы. Звук доносился откуда-то со стороны двери.
   Он потянулся к столу и схватил медную настольную лампу за подставку. Другой рукой он медленно вытянул шнур из розетки в стене, чтобы лампой можно было свободно размахивать.
   Он с трудом сглотнул. Сердце стучало, словно молот. Он тихо высунул ноги из-под одеяла и спустил их на пол.
   Медленно и осторожно, стараясь не задеть ничего на столе, он поднял лампу. Крепко сжав ее в кулаке, он бесшумно поднял ее над головой.
   И внезапно спрыгнул с кровати.
   Из темноты высунулась сильная рука, схватила лампу и вырвала ее из рук Бена. Бен прыгнул в сторону темного силуэта, выставил вперед плечо и толкнул им злоумышленника в подбородок.
   Но в то же самое мгновение тот, сделав ловкую подсечку, сбил Бена с ног. Изо всех сил Бен пытался встать, он бил противника локтями, но в его грудь, а затем в солнечное сплетение врезалось колено и вышибло из него дух. Прежде чем он попытался что-либо предпринять, противник обеими руками прижал плечи Бена, придавив его к полу. Бен заорал было, как только снова обрел способность дышать, но широкая ладонь зажала ему рот, и Бен обнаружил, что глядит в лицо своего единственного родного брата, которое так часто являлось ему в сновидениях.
   – Ты крут, – сказал Питер, – но я все равно круче.

Глава 7

Асунсьон, Парагвай

   Богатый корсиканец умирал.
   Впрочем, он умирал уже в течение трех или четырех лет и, вероятно, имел хорошие шансы прожить еще года два, если не больше.
   Он жил в огромной вилле, выстроенной в стиле испанских миссионеров, которая находилась в богатом пригороде Асунсьона, в конце длинной аллеи, густо обсаженной пальмами и окруженной многими акрами ухоженной частной земли.
   Спальня сеньора Проспери располагалась на втором этаже, и, хотя она вся была залита солнечным светом, множество медицинского оборудования делало ее больше похожей на палату интенсивной терапии. Консуэла, его жена, намного моложе своего мужа, уже много лет спала в отдельной комнате.
   Открыв этим утром глаза, он не узнал медсестры.
   – Вы не та девочка, которая бывает у меня каждый день, – произнес он резким и хриплым от застоявшейся в бронхах мокроты голосом.
   – Ваша постоянная медсестра сегодня нездорова, – ответила приятная молодая белокурая женщина. Она стояла возле его кровати и что-то делала с капельницей.
   – Кто вас прислал? – настороженно спросил Марсель Проспери.
   – Медицинское агентство, – ответила медсестра. – Пожалуйста, не волнуйтесь. Вам это не пойдет на пользу. – С этими словами она полностью открыла клапан капельницы.
   – Вы, медики, все время льете в меня какую-то гадость, – проворчал сеньор Проспери, и это было все, что он смог сказать перед тем, как потерял сознание.
   Через несколько минут подменная медсестра взяла пациента за руку, пощупала пульс и обнаружила, что его нет. Небрежным движением она вернула клапан капельницы в обычное положение.
   А в следующий миг на ее лице внезапно возникло скорбное выражение, и она бросилась бегом, чтобы сообщить ужасную новость вдове старика.

   Бен опустился на лежавший на полу ковер, чувствуя, как из рассеченной кожи у него на голове сочится кровь, а в следующее мгновение упал на четвереньки.
   Ему было дурно, и казалось, что голова с бешеной скоростью вращается вокруг оси, а туловище замерло на месте, будто голову оторвали от тела.
   На него нахлынули воспоминания о похоронах, церемония которых проходила на маленьком кладбище в Бедфорде. О раввине, который пел «Каддиш», молитву за умерших: «Йисгадал в…йискадаш шмай раббо…» О маленькой деревянной шкатулке, содержавшей в себе останки, о том, как в тот самый момент, когда шкатулку опустили в яму, броня самообладания, которой прикрывался его отец, внезапно дала трещину, о его стиснутых кулаках, о его хриплом рыдании.
   Бен изо всех сил жмурил глаза. Воспоминания все так же яростно атаковали его измученный за минувший день разум. Звонок среди ночи. То, как он гнал на машине в Вестчестер, чтобы сообщить новость родителям. Он не мог сделать этого по телефону. Мама, папа, у меня дурные новости насчет Питера. Последует короткая пауза; неужели мне действительно придется пройти через все это? Что там полагается говорить в таких случаях? Его отец спал в своей огромной кровати. Конечно же, было четыре часа утра, оставался примерно час до того времени, когда старик обычно просыпался.
   Снабженная множеством хитроумных приспособлений, механизированная кровать матери находилась в соседней комнате; рядом дремала на кушетке ночная медсестра.
   Сначала к маме. Так, казалось ему, будет правильнее. Ее любовь к сыновьям была безоговорочной и не осложнялась никакой рефлексией.
   Она прошептала: «В чем дело?» – и уставилась на Бена непонимающим взглядом. Казалось, что он выдернул мать из глубокой грезы. Все еще оставаясь наполовину в мире сновидений, она не могла понять, где находится и что происходит рядом с нею. «Мамочка, мне только что позвонили из Швейцарии…» – Бен опустился на колени и нежно прикоснулся рукой к ее мягкой щеке, как будто пытался таким образом смягчить удар.
   От ее протяжного хриплого крика проснулся Макс; он, шатаясь, выбежал из спальни, зачем-то вытянув перед собой руку. Бену хотелось обнять его, но он помнил, что отец никогда не поощрял подобных излияний чувств. Дыхание отца было зловонным. Жидкие прядки седых волос спутались в диком беспорядке. «Произошел несчастный случай. Питер…» В подобных ситуациях люди, как правило, говорят штампами и не видят в этом ничего дурного. Штампы успокаивают; они как заблаговременно проложенные рельсы, по которым можно без труда и лишних мыслей двигаться туда, куда нужно.
   Макс сначала никак не отреагировал на известие (Бен ожидал от него именно такого поведения): лицо старика было строгим, в его глазах сверкнул гнев, а не печаль, рот приоткрылся в виде буквы «о». Но в следующий момент он медленно закивал, из глаз хлынули слезы, потекли по бледным морщинистым щекам, а он все кивал и кивал, а потом рухнул на пол. Теперь он был уязвимым, маленьким, беззащитным, а не мощным, несокрушимым человеком, одетым в идеально скроенный костюм, всегда собранным, всегда безупречно владеющим собой.
   Макс не бросился успокаивать жену. Они плакали порознь – два острова печали.
   Теперь точно так же, как его отец во время похорон, Бен изо всех сил жмурил глаза и чувствовал, как руки подгибаются, не в состоянии удержать тяжесть его тела. Он повалился вперед, вытянув руки перед собой, цепляясь за брата, расслабленно замершего перед ним, и все сильнее и сильнее проникаясь ощущением реальности этого фантома.
   – Эй, братец, – негромко сказал Питер.
   – О, мой бог, – прошептал Бен. – О, мой бог.
   Он чувствовал себя так, будто увидел призрак.
   Через секунду к Бену начали понемногу возвращаться силы. Он набрал полную грудь воздуха, обнял брата и крепко прижал его к себе.
   – Ты, ублюдок… Ты ублюдок!..
   – И это все, на что ты способен? – осведомился Питер.
   Бен разжал объятья.
   – Какого черта
   Но выражение лица Питера вдруг сделалось строгим.
   – Ты должен исчезнуть отсюда. Убирайся из страны как можно быстрее. Немедленно.
   Перед глазами Бена все расплылось, и он понял, что это слезы.
   – Ты, ублюдок, – снова повторил он.
   – Ты должен покинуть Швейцарию. Они пытались разделаться со мной. А теперь они взялись и за тебя.
   – Какого черта?.. – тупо повторил Бен. – Как ты мог?.. Что за дурацкая, извращенная шутка? Мама умерла… она не хотела… ты убил ее. – В нем стремительно нарастал гнев, заполнял все вены и артерии; он почувствовал, как его лицо вспыхнуло. Двое мужчин сидели на ковре и смотрели друг на друга, сами не сознавая, что это было повторением сцены из их младенческих времен, когда они могли часами сидеть вот так лицом к лицу и тараторить на выдуманном ими языке, который никто, кроме их двоих, не мог понять. – Что, черт возьми, означает вся эта затея?
   – Такое впечатление, Бенно, что ты не рад меня видеть, – сказал Питер.
   Бенно… Ни один человек на свете, кроме Питера, не называл его так. Бен поднялся на ноги, и Питер сделал то же самое.
   Бен всегда испытывал странное чувство, когда всматривался в лицо своего брата-близнеца: чуть ли не единственное, что он при этом замечал, были различия между ними. То, что один глаз у Питера чуть больше, чем другой. Брови изогнуты по-другому. Рот шире, чем у него, с опущенными уголками. И общее выражение лица более серьезное, более строгое. На взгляд Бена, Питер нисколько не был похож на него. С точки зрения кого-либо другого, между ними не было практически никаких различий.
   Бен был буквально ошарашен, внезапно ощутив, насколько сильно он тосковал без Питера, какой зияющей раной явилось для него и продолжало оставаться отсутствие брата.
   Он не мог прогнать от себя мысль о том, что исчезновение Питера могло быть связано с каким-то физическим насилием или увечьем.
   На протяжении нескольких лет – всего своего детства – они были противниками, конкурентами, антагонистами. Такими вырастил их отец. Макс, опасаясь, что богатство сделает его мальчиков излишне мягкотелыми, посылал их едва ли не во все «школы воспитания характера», где дети проходили курсы выживания – например, должны были прожить три дня, питаясь исключительно тем, что им удастся найти, – а также в альпинистские лагеря и лагеря, в которых занимались походами на каноэ и каяках. Неизвестно, стремился к этому Макс или нет, но он добился того, что между его сыновьями разгорелась ожесточенная конкуренция.
   И лишь после того, как Питер и Бен отправились учиться в разные школы, эта конкуренция понемногу пошла на убыль. Расстояние, отделявшее их друг от друга и от родителей, в конце концов позволило мальчикам отказаться от этого соперничества.
   – Давай-ка сматываться отсюда, – сказал Питер. – Если ты зарегистрировался в гостинице под своим настоящим именем, то нам придется худо.

   Небольшой грузовичок Питера, ржавая «Тойота», был весь облеплен грязью. Кабина оказалась завалена всяким хламом, а сиденья были покрыты видными даже в темноте пятнами и воняли псиной. Питер спрятал машину в роще на расстоянии сотни футов от гостиницы.
   Бен рассказал брату об ужасном нападении, которому он подвергся на шоссе около Кура.
   – Но это еще не все, – продолжал он. – Мне кажется, что большую часть пути меня сопровождал еще один парень. От самого Цюриха.
   – Парень на старой «Ауди»? – спросил Питер и нажал на акселератор. Ревматический мотор дряхлой «Тойоты» взревел, и машина выползла на темную проселочную дорогу.
   – Совершенно верно.
   – Лет пятидесяти, с длинными волосами, собранными в хвостик; похож на постаревшего хиппи?
   – Он самый.
   – Это – Дайтер, мой наблюдатель. Моя антенна. – Он повернулся к Бену и улыбнулся. – А также мой, можно сказать, шурин.
   – Что-что?
   – Старший брат и опекун Лизл. Он только недавно решил, что я гожусь для его сестры.
   – Нечто вроде эксперта по слежке? Я быстро заметил его. И вдобавок украл его автомобиль. А ведь я в этих делах настоящий любитель.
   Питер пожал плечами. Несмотря на то что было темно, он часто оглядывался.
   – Не стоит недооценивать Дайтера. Он тринадцать лет проработал в швейцарской армейской контрразведке в Женеве. К тому же он вовсе не старался укрыться от тебя. Он вел контрнаблюдение. Это была всего лишь предосторожность, к которой мы прибегли, как только узнали, что ты прибыл в страну. Его целью было выяснить, следит ли за тобой кто-нибудь и если следит, то кто. Убедиться в том, что тебя не убили и не похитили. На шоссе номер три твою шкуру спас вовсе не полицейский автомобиль. Дайтер прицепил полицейскую сирену, чтобы обмануть и спугнуть их. Это был единственный выход. Мы имеем дело с высококвалифицированными профессионалами.
   Бен вздохнул.
   – Высококвалифицированные профессионалы. Ты сказал, что они взялись за меня. Они… Ради Христа, кто – они?
   – Скажем, корпорация. – Питер все время смотрел одним глазом в зеркало заднего вида. – Может быть, и сам черт не знает, что они представляют собой на самом деле.
   Бен потряс головой.
   – А я-то считал, что это я выдумываю какую-то несуразицу. Ты сошел с ума, если только было, с чего сходить. – Он почувствовал, что его лицо вновь запылало от гнева. – Ты ублюдок, эта катастрофа… мне все время казалось, что с ней что-то не так.
   Питер несколько секунд молчал, а когда снова заговорил, то Бену показалось, что он думал о чем-то другом; его речь звучала бессвязно.
   – Я боялся, что ты приедешь в Швейцарию. Мне все время приходилось вести себя предельно осторожно. Я думаю, они на самом деле так и не поверили до конца в то, что я погиб.
   – Пожалуйста, расскажи мне, что же, черт возьми, здесь происходит?! – взорвался Бен.
   Питер глядел теперь прямо вперед, на дорогу.
   – Я знаю, что это было ужасным поступком, но у меня не оставалось никакого выбора.
   – Ублюдок. Отец так и не смог оправиться с тех пор, а мама…
   Питер еще некоторое время ехал молча.
   – Я знаю о маме… – Его голос сделался стальным. – А на то, что происходит с Максом, мне на самом деле плевать.
   Бен, удивленный до крайности, посмотрел брату в лицо.
   – Ладно, ты вполне сумел доказать это.
   – Ты и мама… Это за вас я… мне было больно. Потому что я знал, чего это будет вам стоить. Ты и понятия не имеешь, насколько мне хотелось войти в контакт с вами, рассказать вам правду. Сообщить вам, что я живой.
   – Но сейчас-то ты надумал рассказать мне, в чем дело, или нет?
   – Я пытался защитить вас, Бенно. Ни при каких других обстоятельствах я не стал бы этого делать. Если бы я мог надеяться на то, что они убьют только меня и этим ограничатся, я с радостью позволил бы им это. Но я знал, что они возьмутся за всю мою семью. Я хочу сказать: за тебя и маму. Отец… Что касается меня, то отец умер для меня четыре года назад.
   Бен был донельзя взволнован встречей с Питером и разъярен раскрывшимся обманом, так что почти полностью утратил способность логически мыслить.
   – Все-таки о чем ты все время говоришь? Не пора ли толком рассказать мне, что стряслось?
   Питер взглянул на небольшой дом, стоявший чуть поодаль от дороги; его парадную дверь освещал яркий свет галогеновой лампы.
   – Сколько там? Пять утра? Но, похоже, кто-то здесь не спит. – Свет горел над подъездом гостиницы.
   Он ввел грузовик на укрытую деревьями площадку возле auberge[15] и выключил двигатель. Оба брата вышли из машины. Перед рассветом было холодно и тихо, и лишь из леса, тянувшегося позади гостиницы, доносился чуть слышный шорох, производимый какой-нибудь птицей или зверьком. Питер открыл дверь, и они вошли в маленький вестибюль. Стойка регистрации была освещена чуть заметно мигающей люминесцентной лампой, но за ней никого не было.
   – Свет горит, а дома никого нет, – сказал Питер. Бен понимающе улыбнулся: это было одно из любимых оскорблений, которые, не скупясь, употреблял их отец. Он протянул было руку, чтобы нажать на кнопку прикрепленного к стойке маленького металлического звонка, но остановился, так как дверь позади стойки открылась, и оттуда вышла, запахивая на ходу махровый халат, полная пожилая женщина. Она была явно рассержена тем, что ее разбудили, и хмурилась, мигая от света.
   – Ja?
   Питер быстро и совершенно свободно заговорил по-немецки.
   – Es tut mir sehr leid Sie zu sturen, aber wir hatten gerne Kaffee. – Ему жаль, что пришлось потревожить ее, но они хотели бы выпить кофе.
   – Kaffee? – старуха нахмурилась еще сильнее. – Sie haben mich geweckt, weil Sie Kaffee wollen? – Неужели они разбудили ее только потому, что захотели кофе?
   – Wir werden Sie for ihre Bemuhungen bezahlen, Madame. Zwei Kaffee bitte. Wir werden uns einfach da, in Ihrem Esszimmer, hinsetzen. – Они заплатят ей за беспокойство, – заверил Питер. – Два кофе. Они просто хотели бы немного посидеть в ее столовой.
   Все еще продолжавшая сердиться хозяйка auberge, качая головой, поплелась в закоулок, примыкавший к маленькой темной столовой, включила свет и повернулась к громоздкой красной металлической кофеварке.
   Столовая была маленькой, но удобной. Несколько больших незавешенных окон, из которых в дневное время, вероятно, открывался красивый вид на лес, окружавший гостиницу, казались совершенно черными. Пять или шесть круглых столов были накрыты накрахмаленными белыми скатертями, на которых уже были приготовлены к завтраку стаканы для сока, кофейные чашки и металлические вазочки с горками кубиков коричневого сахара. Питер выбрал столик на двоих, стоявший возле окна. Бен сел напротив. Содержательница заведения, кипятившая молоко в своем закутке, почти не отрываясь, смотрела на братьев с тем изумлением, с которым люди так часто разглядывают двойняшек.
   Питер отодвинул тарелку и серебряный столовый прибор и оперся локтями на стол.
   – Ты помнишь скандал по поводу швейцарских банков и нацистского золота?
   – Кажется, да. – Так вот, значит, с чем все это связано!
   – Это все случилось незадолго до того, как я переехал из Африки сюда. Я внимательно следил за развитием истории по газетам – полагаю, она особенно заинтересовала меня из-за того, что отец побывал в Дахау. – Питер как-то странно и горько улыбнулся. – Так или иначе, но благодаря этому делу возникла целая отрасль юриспруденции. Адвокаты и другие крючкотворы, которых осенила яркая идея подзаработать на уцелевших после холокоста стариках, пытавшихся разыскать следы состояний своих погибших родных. Наверно, я говорил тебе, что прочел где-то о старухе-француженке, выжившей в концентрационных лагерях. А когда она оказалась на свободе, ее начисто обобрал какой-то подонок, французский адвокат, сказавший, что у него имеется информация о принадлежавшем ее отцу депозитном счете швейцарского банка. Адвокат, конечно же, заявил, что ему необходим аванс для того, чтобы провести расследование, вступить в контакты со швейцарскими банками – в общем, вывалил ей целую кучу дерьма. Разумеется, старая леди заплатила ему – хорошенький кусочек в двадцать пять тысяч долларов, – отдав все свои сбережения, до последнего гроша, деньги, которые ей были попросту необходимы на жизнь. Адвокат, само собой, бесследно исчез, а с ним и двадцать пять тысяч. Эта история сильно зацепила меня – я не мог вынести того, что беззащитную старую леди так беззастенчиво ограбили. Я связался с нею и предложил разыскать швейцарский счет ее отца, взяв все расходы на себя. Понятно, что она не сразу поверила мне – а какого еще поведения можно ожидать от человека, которого только что обчистили до нитки, – но после того, как мы некоторое время побеседовали, она все же дала мне разрешение заняться этим делом. Мне пришлось долго убеждать ее в том, что меня нисколько не интересуют ее деньги.
   Питер, говоривший все это, упорно глядя в стол, умолк, поднял голову и посмотрел в глаза Бену.
   – Пойми меня, эти оставшиеся в живых люди действовали вовсе не из жадности. Они искали справедливости, памяти о своих погибших родителях, искали свое прошлое – то, давнее. Вот зачем им нужны были деньги. – Он повернулся и вгляделся в одно из черных окон. – Даже как законный представитель старой леди, я испытал все неприятности и хлопоты, которые приходится терпеть, когда имеешь дело со швейцарскими банками. Мне говорили, что у них нет никаких документов о таком счете. В общем, обычная история. Эти проклятые швейцарские банкиры – нет, это просто удивительно, ведь они всегда славились тем, что хранят под собственной задницей каждый поганый клочок бумаги с самого начала времен, – так вот, теперь они заявили: увы-увы, но мы потеряли документацию. Вот уж действительно ха-ха-ха! Но как раз тогда я услышал об одном охраннике из того самого банка, где отец леди открыл свой счет. Охранника вышвырнули с работы, потому что он наткнулся на группу людей – служащих банка, – которые глубокой ночью уничтожали кучи документов, относившихся к сороковым годам. И он спас целую охапку документов и бухгалтерских книг от бумагорезки.
   – Я смутно вспоминаю, что слышал об этом, – сказал Бен.
   Подошла хозяйка с подносом, с мрачным видом поставила на стол металлический кувшин с кофе-эспрессо и еще один – с горячим молоком, а потом, не сказав ни слова, вышла из комнаты.
   – Швейцарским властям это очень не понравилось. Нарушение тайны банковской деятельности, все такое, одним словом, ханжеская трепотня. Но никому не пришло в голову поинтересоваться содержимым документов. Я нашел этого парня, он жил за пределами Женевы. Он сохранил все документы, хотя банк и пытался вернуть их, и он позволил мне просмотреть их: а вдруг там найдутся какие-нибудь следы счета отца француженки.
   – И? – Бен водил зубцами вилки по узорам на белой скатерти.
   – И ничего. Я не нашел там ничего. Но в одной из бухгалтерских книг я обнаружил клочок бумаги. И он мне очень здорово открыл глаза. Это было полностью оформленное, имеющее юридическую силу, нотариально заверенное и снабженное печатями и номерами свидетельство о регистрации корпорации.
   Бен промолчал.
   – Незадолго до окончания Второй мировой войны была создана некая корпорация.
   – Какая-нибудь нацистская затея?
   – Нет. Нацистов там оказалось всего несколько; в большинстве своем ее руководители не были даже немцами. Речь идет о правлении, в которое входил кое-кто из наиболее крупных промышленников той эпохи. Там фигурировали Италия, Франция, Германия, Англия, Испания, США, Канада. Имена, которые у всех на слуху, даже ты, Бенно, не можешь их не знать. Это самые настоящие большие шишки мирового капитализма.
   Бен попытался сосредоточиться.
   – Ты сказал, «незадолго до окончания», ведь так?
   – Именно так. В начале 1945 года.
   – В числе основателей этой корпорации были и немецкие промышленники?
   Питер кивнул.
   – Деловое партнерство, которое осуществлялось, невзирая ни на какие линии фронта. Это тебя удивляет?
   – Но ведь мы же воевали…
   – Кого ты имеешь в виду, говоря «мы»? Бизнес в Америке – это бизнес, разве ты никогда об этом не слышал? – Питер откинулся на спинку стула; его глаза вспыхнули. – Давай не будем затрагивать ничего из того, что не появлялось в широкой печати. Взять хотя бы «Стандарт ойл» из Нью-Джерси, которая постоянно договаривалась с «И.Г. Фарбениндустри» о разделе сфер влияния. У них было точно оговорено, к кому перейдет та или иная нефтяная и химическая монополия, как поделятся они патентами, и все прочее. Помилуй бог, ведь все военные действия питались исключительно тем молочком, которое наливала всем и каждому «Стандарт ойл». Такое впечатление, что никто из военных просто не мог позволить себе вмешаться в эти махинации. А что, если у компании вдруг возникнут «производственные проблемы»? Кроме того, в правление «Фарбениндустри» входил Джон Фостер Даллес[16] собственной персоной. Пойдем дальше. «Форд моторс компани». Все эти пятитонные военные грузовики, на которых в основном держались немецкие военные перевозки. Их изготовил Форд. Кодировочные машины системы Холерита, которые позволили Гитлеру обеспечить секретность при проведении его невероятно эффективной охоты на «нежелательные элементы»? Все они были изготовлены и обслуживались «Большим синим», добрым старым «Ай-Би-Эм» – снимем шляпы перед Томом Ватсоном. Ах да, ведь была же еще «Ай-Ти-Ти», крупный держатель акций компании «Фокке-Вульф», на заводах которой была произведена большая часть немецких бомбардировщиков. Хочешь услышать кое-что очень любопытное? После окончания войны эта фирма предъявила американскому правительству иск и потребовала крупных компенсаций за то, что фабрики «Фокке-Вульф» сильно пострадали от бомбежек союзнической авиации. Я могу привести тебе бесконечное количество примеров. Но это только то, что нам известно, – вероятно, крошечная доля происходившего тогда в действительности. Ни одному из этих типов не было никакого дела до того, что представляет собой Гитлер. Они были преданы куда более высокой идеологии: получению прибыли. Для них война была чем-то наподобие футбольного матча Гарвард – Йель, кратковременным отвлечением от куда более серьезных дел, от погони за всемогущим долларом.
   Бен медленно покачал головой.
   – Извини, братец. Но если бы ты только слышал сам себя. Все это звучит как самое банальное заклинание контркультуры, этакий рэп: собственность – это воровство, никогда не доверяй никому старше тридцати лет… Эти рассуждения о заговоре – просто-напросто перепрелое залежалое дерьмо. Ты еще скажи мне, что они несут ответственность за Пёрл-Харбор[17]. – Бен резко опустил чашку с кофе, так что она громко звякнула о блюдце. – Забавно, ведь было время, когда ты на дух не переносил ничего, что имело хоть какое-нибудь отношение к бизнесу. Я думаю, что ты и на самом деле изменился.
   – Я вовсе не рассчитываю на то, что ты так вот, сразу в это поверишь, – ответил Питер. – Я только раскрываю перед тобой фон. Контекст.
   – Тогда назови мне хоть что-нибудь реальное. Хоть один конкретный факт.
   – В этом списке было двадцать три имени, – сказал его брат, внезапно сделавшись очень спокойным. – Главным образом капитаны промышленности, как их обычно называют. Несколько благородных государственных деятелей, от которых в самую последнюю очередь можно было бы ожидать подобного поступка. Причем речь идет о людях, которым необязательно было даже знать друг друга в лицо – любой историк и кто угодно с готовностью поклянется на Библии, что они никогда не встречались друг с другом. И все же все они связаны между собой неким деловым партнерством.
   – Тут у тебя кое-что пропущено, – заметил Бен, обращаясь не столько к брату, сколько к себе самому. – Совершенно очевидно, что было нечто такое, что привлекло твое внимание к этому документу. Какой-то факт, заставивший тебя углубиться в эту историю. О чем ты умалчиваешь?
   Питер горько улыбнулся, и в его взгляде вновь вспыхнула ярость.
   – Я заметил там одно имя. Имя казначея корпорации.
   Бен почувствовал, как коже головы у него под волосами внезапно стало холодно и по ней побежали бесчисленные мурашки.
   – И кто же это был?
   – Казначеем корпорации был молодой финансовый вундеркинд, оберштурмфюрер гитлеровской СС, между прочим. Его имя, возможно, покажется тебе знакомым: Макс Хартман.
   – Отец? – Бен вдруг заметил, что уже давно не дышит.
   – Он вовсе не был случайно уцелевшей жертвой холокоста, Бен. Наш отец был одним из этих проклятых нацистов.

Глава 8

   Бен закрыл глаза, сделал глубокий вдох и помотал головой.
   – Это нелепость. Еврей никак не мог служить в СС. Документ, очевидно, фальшивый.
   – Можешь мне поверить, – спокойно, но твердо ответил Питер. – У меня было достаточно времени, чтобы как следует изучить его. Это не подделка.
   – Но в таком случае…
   – В апреле 1945 года наш отец, как мы всегда считали, находился в Дахау. В конце апреля заключенных этого лагеря освободила американская 7-я армия.
   – Я не помню точных дат… Наверно, так оно и было.
   – Ты же никогда особенно не интересовался отцовским прошлым, ведь правда?
   – Честно говоря, нет, – признался Бен.
   Питер мрачно улыбнулся.
   – Вероятно, с его точки зрения, это был самый лучший вариант. А тебе очень повезло, что ты не стал вникать во все это. Хорошо жить, пребывая в счастливом неведении. Верить любой лжи. Той легенде, которую создал о себе наш папочка: как он, выжив после холокоста, прибыл в Америку с десятью долларами в кармане и построил финансовую империю. Стал знаменитым филантропом. – Питер покачал головой и фыркнул. – Какой же он мошенник! Какой миф ему удалось создать! – и добавил с ядовитой усмешкой: – Великий человек.
   Бен почувствовал, что сердце у него вдруг начало биться медленно и тяжело. С отцом было трудно иметь дело; враги называли его безжалостным человеком. Но чтобы он оказался мошенником
   – Макс Хартман служил в Schutzstaffel, – произнес Питер. – Ведь это и есть СС, верно? Запиши это в раздел «Невероятно, но факт». – Питер был чертовски серьезен, говорил настолько убедительно… Бен никогда не предполагал, что брат сможет лгать ему прямо в глаза. Но ведь это, несомненно, было ложью! Ему хотелось закричать: «Остановись!»
   – Но что же все-таки это была за корпорация?
   Питер покачал головой.
   – Возможно, это вывеска, своего рода фиктивная корпорация, базирующаяся на многомиллионных активах, объединенных основателями в общий фонд.
   – Ради чего? Во имя какой цели?
   – Этого я не знаю, и в документе об этом ничего не говорилось.
   – Где этот документ?
   – Не беспокойся, я хорошо запрятал его. Эта корпорация, штаб-квартира которой в начале апреля 1945-го размещалась в Швейцарии, в Цюрихе, называлась «Сигма АГ».
   – А ты сказал отцу, что нашел эту бумагу?
   Питер кивнул и впервые отпил кофе.
   – Я позвонил ему, прочел вслух все до последней строчки и спросил, что это значит. Он взорвался; впрочем, я ожидал этого. Заявил, что документ фальшивый, – этого я тоже ожидал. Разозлился, стал отругиваться. Начались крики, вопли. Как я мог поверить такой клевете? Да после того, что ему пришлось пережить, бла-бла-бла, он, мол, и представить себе не мог, что я вдруг поверю такой ужасной лжи. Ну, и тому подобное. Я никак не рассчитывал, что у него удастся хоть что-нибудь узнать, но мне хотелось посмотреть на его реакцию. Так что я начал копать вокруг да около. Изучал учредительные документы фирм в Женеве и Цюрихе. Пытался выяснить, что же случилось с этой фирмой. А потом я чуть не погиб. Дважды. Первый раз это была «автомобильная авария», едва не достигшая своей цели. На Лимматкуа автомобиль вылетел на тротуар, по которому я шел. Потом последовало «вооруженное ограбление» на Нидердорфштрассе, которое вовсе не было ограблением. Оба раза мне удалось спастись, но затем меня предупредили. Если я буду продолжать копаться в вещах, которые меня совершенно не касаются, то в следующий раз меня таки убьют. Никаких пристрелочных выстрелов больше не будет. Мне велели отдать все документы, имеющие хоть какое-то отношение к делу. А если хоть что-нибудь, связанное с корпорацией, выйдет наружу, то погибну не только я, но и вся наша семья. Так что, сказали мне, не стоит рассчитывать на то, что публикации в газетах послужат мне защитой. На то, что случится с отцом, мне, понятно, было наплевать. Я защищал тебя и маму.
   Все это звучало именно так, как и должен был говорить Питер, – он всегда был не менее яростным защитником матери, чем Бен. К тому же он был очень хладнокровным и уравновешенным человеком, нисколько не склонным к паранойе. Он должен был говорить правду.
   – Но почему они так тревожились из-за того, что тебе это стало известно? – настойчиво спросил Бен. – Давай рассуждать объективно. Корпорация была основана более полувека тому назад. Так в чем же дело? Зачем нужно сохранять тайну сейчас?
   – Ты не забыл, что мы только что приводили примеры делового партнерства, осуществлявшегося через линию фронта? А ведь если сведения об этом получат широкую огласку, то кое-какие из наиболее могущественных и уважаемых персон нашего времени окажутся опозоренными на весь мир. Но это далеко не самое главное. Попробуем рассмотреть характер всего предприятия. Экономические мамонты, как у союзников, так и в странах Оси, организовывали совместные предприятия для взаимного обогащения. Но ведь Германия в это время была блокирована, и из этого следует, что капитал не желает считаться с национальными границами, не так ли? Неизбежно найдутся люди, которые назовут такие действия торговыми взаимоотношениями с врагом. Кто знает, какие международные законы были при этом нарушены? А если существует хотя бы ничтожный шанс на то, что активы могут быть заморожены или конфискованы? Объем этих активов можно разве что прикинуть наугад. За полстолетия много чего могло случиться. Вероятно, речь может идти о просто-таки фантастических суммах. Ведь даже швейцарцы, как известно, под международным давлением иной раз вынуждены нарушать свои законы об охране банковской тайны. Очевидно, какие-то люди пришли к выводу, что я мог бы узнать достаточно, чтобы представлять опасность для устраивающих их всех договоренностей.
   – Какие-то люди? Но кто же мог так угрожать тебе?
   Питер вздохнул.
   – Увы, этого я тоже не знаю.
   – Подожди, подожди, Питер, но ведь если кто-то из основателей этой корпорации все еще жив, он должен быть уже глубоким стариком.
   – Несомненно, большинство из тех, кто занимал в ней самые высокие посты, уже умерли. Но некоторые, поверь мне, все еще живы. И, может быть, не достигли крайней дряхлости – им где-то за семьдесят. Пусть даже в живых осталось лишь двое или трое парней из правления этой компании – они могут обладать колоссальными состояниями. И кто знает, что собой представляют их преемники? Ведь совершенно ясно, что у них достаточно денег для того, чтобы как следует беречь свою тайну. Не стесняясь при этом в методах.
   – Значит, ты решил исчезнуть.
   – Слишком уж много они обо мне знали. Мой ежедневный распорядок дня, места, в которых я бывал, мой незарегистрированный номер домашнего телефона, имена и место жительства членов семьи. У них имелась исчерпывающая информация о моих финансовых и кредитных делах. Они, как можно яснее и доходчивее, дали мне понять, что располагают очень большими возможностями. И потому, Бенно, я принял решение. Я должен был умереть. Они не оставили мне никакого иного выбора.
   – Никакого выбора? Ты мог бы отдать им их дурацкую бумагу, согласиться на их требования и вести себя так, будто ты никогда и ничего не находил.
   Питер хмыкнул.
   – Это было бы все равно что пытаться заставить звонок не звонить, держа при этом палец на кнопке, или же запихивать зубную пасту обратно в тюбик. Есть такие вещи, которые сделать невозможно, как ни старайся. Они в любом случае не оставили бы меня в живых, после того как я узнал то, что узнал.
   – Так зачем же было тебя предупреждать?
   – Чтобы заставить меня сидеть тихо, пока они не смогут определить, много ли мне известно и говорил ли я кому-нибудь о своих открытиях. А до тех пор избавляться от меня было бы преждевременно.
   Бен слышал, как в соседней комнате ходит, негромко поскрипывая половицами, старуха. Немного помолчав, он спросил:
   – Питер, а как тебе удалось это устроить? Я имею в виду твою смерть. Это, вероятно, было не просто.
   – Очень не просто. – Питер откинулся на стуле, прислонившись затылком к оконному стеклу. – Я не смог бы сделать этого без помощи Лизл.
   – Твоей подруги?
   – Лизл замечательная, изумительная женщина. Моя любовь, мой лучший друг. Ах, Бен, я никогда не смел рассчитывать на то, что мне удастся встретить женщину, которая умела бы так любить. Я надеюсь, что когда-нибудь и ты найдешь подругу, которая будет обладать хотя бы половиной ее достоинств. Честно говоря, это была ее идея. Я никогда не смог бы составить и исполнить такой план. Она согласилась, что мне необходимо исчезнуть, и настояла на том, чтобы это было сделано так, как надо.
   – Но зубные карты… Я хочу сказать… Питер, ради всего святого, ведь они же по ним совершенно точно, без всяких сомнений идентифицировали твое тело.
   Питер покачал головой.
   – Зубы трупа соответствовали зубным картам, остававшимся дома, в Вестчестере. Естественно, власти исходили из тех соображений, что у доктора Меррилла хранились рентгеновские снимки именно моего рта.
   Бен, совершенно озадаченный, потряс головой.
   – Чье же тело…
   – Лизл позаимствовала идею из шутки, которую студенты-медики из Цюрихского университета почти каждый год разыгрывают в конце весеннего семестра. Всегда находится шутник, который решается выкрасть труп из большой анатомички. Это своеобразный весенний ритуал, черный юмор недоучившихся врачей – в один весенний день труп просто-напросто исчезает. Впрочем, его всегда возвращают на место, так что у непосвященных создается впечатление случайной накладки. А Лизл умудрилась украсть невостребованный труп из больничного морга. А потом остались совсем пустяки: выкрасть медицинские документы умершего парня, в том числе и зубные карты – в Швейцарии они есть у всех.
   Бен улыбнулся через силу.
   – Но рентгеновские снимки…
   – Признаюсь тебе, что я нанял одного человека, который проделал для меня простую и практически безопасную работу: открыл дверь и пробрался в приемную доктора Меррилла. Это все-таки не Форт-Нокс. Пару снимков заменили другой парой. Пустяки. Так что, когда полицейские явились к доктору за моей зубной картой, они получили то, что ему подбросили.
   – А авиационная катастрофа?
   Питер принялся объяснять, не упуская ни одной существенной детали.
   Он говорил, а Бен рассматривал брата. Питер всегда разговаривал негромким голосом, спокойно, твердо и обдуманно. Но никто не смог бы назвать его расчетливым или изворотливым, а для осуществления этого плана требовалась как раз изворотливость. Как же сильно он должен был испугаться!
   – За несколько недель до того Лизл попросилась на работу в маленькую больницу в кантоне Сен-Гален. Конечно, они с превеликой радостью приняли ее – у них не было педиатра. Она нашла маленький домик в сельской местности, в лесу возле озера, и я присоединился к ней. Я изображал из себя ее мужа-канадца, писателя, работающего над книгой. И все это время поддерживал контакты с организованной мною сетью, с моими наблюдателями.
   – Люди, знавшие, что ты жив… Это, наверно, было очень опасно.
   – Доверенные люди, знавшие, что я жив. Кузен Лизл – адвокат в Цюрихе. Он был нашим главным тайным агентом, нашими глазами и ушами. Она доверяет ему полностью, и поэтому я поступаю так же. У него большие международные связи, обширные контакты в полиции, в банковском сообществе, среди частных сыщиков. Вчера он узнал о кровопролитии на Банхофплатц и об иностранце, которого забрали в полицию для допроса. Но как только Дайтер сказал мне о покушении на тебя, я понял, что случилось. Они – наследники тех, кто входил в мой список, кто бы они ни были, – вероятно, все время подозревали, что моя смерть была фальшивой. Они постоянно были начеку, дожидаясь то ли моего следующего появления в Швейцарии, то ли каких-нибудь признаков того, что ты решил продолжать мои расследования. Я доподлинно знаю, что многие швейцарские полицейские находятся у них на жалованье, а за мою голову назначена награда. Ими подкуплен, наверно, каждый второй полицейский. Как я понимаю, банк, где у тебя утром состоялась встреча – банк УБС, – был капканом. Поэтому мне пришлось выйти из укрытия, чтобы предупредить тебя.
   Питер рисковал жизнью ради меня, сказал себе Бен. Он почувствовал, что его глаза наполнились слезами. А потом он вспомнил о Джимми Кавано, человеке, который, безусловно, был, но которого вроде бы и не существовало, и торопливо рассказал Питеру о таинственном происшествии.
   – Невероятно, – протянул Питер и уставился взглядом в пространство.
   – Можно подумать, что они хотели как следует высветить меня. Ты помнишь Джимми Кавано?
   – Конечно. Он пару раз приезжал на Рождество к нам в Бедфорд. Мне этот парень тоже нравился.
   – Какое он мог иметь отношение к корпорации? Неужели они каким-то образом завербовали его и сделали так, что в какой-то момент все следы его существования начисто исчезли?
   – Нет, – ответил Питер, – ты пропустил важное звено. Хови Рубин, судя по всему, был прав. Никакого Джимми Кавано нет и никогда не было. – Он заговорил быстрее: – Во всем этом есть логика, пусть и извращенная. Джимми Кавано – давай будем называть его так, ведь все равно мы не знаем, каким было его настоящее имя, – никто не завербовывал. Он с самого начала работал на них. Посуди сам: парень, старше всех остальных в твоем классе, живет за пределами кампуса и становится твоим задушевным приятелем, прежде чем ты сам успеваешь это понять. Неужели ты не видишь, Бенно? Все это было запланировано. Неважно по какой причине, но они, должно быть, решили, что в то время и в том месте очень важно тщательно следить за тобой. Это были, конечно, меры безопасности.
   – Ты хочешь сказать, что Кавано был… приставлен ко мне?!
   – Наверняка кто-то был приставлен и ко мне. Наш отец был одним из основателей. А вдруг нам стало известно что-нибудь такое, что могло бы представлять опасность для организации? Что, если мы намеревались или хотя бы просто были в состоянии чем-то угрожать им? Неужели им не следовало побеспокоиться на этот счет? Может быть, они хотели досконально узнать, что мы собой представляли. Пока ты не спрятался в своем гетто, а я не уехал в Африку… в общем, пока мы не ушли сами по себе пастись на травке, они продолжали беспокоиться на наш счет.
   Мысли Бена все время путались, и во время разговора ему казалось, что он понимает все меньше и меньше.
   – Разве лишено смысла для группы промышленников иметь под рукой оперативника, профессионального убийцу, к достоинствам которого, помимо квалификации, можно отнести и то, что он хорошо знает тебя в лицо?
   – Черт возьми, Питер, я полагаю…
   – Ты полагаешь? Бенно, если ты задумаешься над…
   Звон разбитого стекла.
   Бен, задохнувшись от неожиданности, увидел внезапно образовавшееся в оконном стекле неровное отверстие. Питер почему-то нагнул голову, наклонился вперед, к столу, как будто хотел изобразить шутливое приветствие на восточный манер. В тот же самый, неимоверно растянувшийся, словно замерзший, момент послышался продолжительный выдох, хриплое «ха-а-а-а». Бен никак не мог понять, что же означает этот звук, пока не увидел точно посередине лба Питера темно-красную, неизвестно почему показавшуюся ему непристойной выходную рану. И тут же на скатерть, тарелки и серебряные приборы полетели серые клочья мозговой ткани и белые осколки кости.
   – О, мой бог! – пронзительно выкрикнул Бен. – О, мой бог. О, мой бог. – Он опрокинулся назад вместе со стулом и упал на спину, громко стукнувшись затылком о дубовые половицы. – Нет! – простонал он, почти не сознавая того, что по маленькой уютной столовой разнесся звук заглушенного выстрела. – О, нет. О, мой бог! – Он утратил способность двигаться, парализованный ужасом, потрясением и невозможностью поверить в случившееся – столь непостижимым было представшее его глазам жуткое зрелище, – и все же где-то в самой глубине подкорки его мозга прозвучал поданный инстинктом самосохранения сигнал, который заставил его вскочить на ноги.
   Невольно взглянув в разбитое окно, он увидел только черноту, а затем, при свете дульной вспышки, сопровождавшей второй выстрел, появилось лицо. Бен видел его на протяжении лишь краткой доли секунды, но оно успело накрепко отпечататься в его памяти. Глубоко посаженные глаза убийцы были темными, лицо оказалось бледным и лишенным морщин и складок, с кожей, производившей впечатление подтянутой.
   Бен одним прыжком преодолел чуть ли не всю ширину маленькой столовой, и в это мгновение за его спиной разлетелось другое стекло, и еще одна пуля впилась в оштукатуренную стену совсем рядом с ним.
   Теперь убийца целился в него, это было совершенно ясно. А может быть, нет? Что, если он все еще стрелял в Питера и лишь случайно так сильно промахнулся? Может быть, убийца вовсе не видел его? Или видел?
   Как будто в ответ на его невысказанные вопросы, пуля вонзилась в дверной наличник в нескольких дюймах от его головы, в тот самый момент, когда он выскакивал за дверь в темный коридор, соединявший столовую с вестибюлем. Оттуда послышался женский крик, вероятно, это хозяйка гостиницы завопила от гнева или от страха; в следующее мгновение она оказалась на пути Бена, возбужденно размахивая руками.
   Бен, оттолкнув ее в сторону, метнулся в холл. Хозяйка протестующе закричала.
   Он совершенно не думал, что делать и куда бежать, он двигался быстро и с ловкостью отчаяния. Ошеломленный и обескураженный, он походил в этот момент на робота, мысли его были полностью заняты тем, что произошло, и все ресурсы, которыми располагал его организм, были направлены исключительно на выживание.
   Глаза Бена быстро привыкли к почти полной темноте – маленькая лампа на стойке в дальнем углу помещения отбрасывала лишь крошечный кружок света, – и он увидел, что там имелась парадная дверь и еще один коридорчик, ведущий к номерам постояльцев.
   Узкая лестница в углу вела, очевидно, к номерам, расположенным наверху. В вестибюле не было ни одного окна, а это означало, что он укрыт от пуль по крайней мере на несколько секунд.
   С другой стороны, из-за отсутствия окон Бен был лишен возможности узнать, куда побежал убийца: к парадной двери или в обход здания. Убийца Питера не мог не заметить, что один из его «объектов» ушел, и обязательно должен был броситься к какому-нибудь из выходов. Бен, естественно, не знал, сколько их было. Поэтому у него была ровно половина шансов на то, что ему удастся уйти через парадную дверь.
   Пятьдесят на пятьдесят.
   Такое соотношение Бена не устраивало.
   А что, если убийца не один?
   Если их несколько, они наверняка взяли под контроль все входы и выходы из здания. Но, как бы там ни было, один или несколько убийц поджидали снаружи, о том, чтобы удрать через парадный или черный ход, не могло быть и речи.
   Из столовой послышался истошный вопль: хозяйка вошла в комнату и увидела там омерзительную сцену страшного преступления.
   Добро пожаловать в мой мир, мадам.
   Бен услышал тяжелые шаги наверху. Постояльцы начали просыпаться.
   Постояльцы. Сколько их могло быть?
   Бен кинулся к двери и задвинул тяжелый стальной засов.
   Ступеньки заскрипели под тяжелыми, но торопливыми шагами, и на лестнице появилась неповоротливая фигура какого-то толстяка. На нем был явно накинутый впопыхах синий халат. Лицо мужчины выдавало сильный испуг.
   – Was geht hier vor?[18] – крикнул он.
   – Позвоните в полицию, – по-английски крикнул ему Бен. – Polizei… телефон! – он указал на телефонный аппарат, стоявший на стойке.
   – Полицию? Кто-то пострадал?
   – Телефон! – злобно повторил Бен. – Быстрее! Кто-то убит!
   Кто-то убит…
   Толстяк неловко покачнулся, как будто его толкнули в спину, но тут же метнулся к стойке, схватил телефонную трубку, чуть-чуть помедлил, дожидаясь гудка, и принялся набирать номер.

   Толстяк быстро и громко говорил в трубку по-немецки.
   Где же теперь мог находиться стрелок? Или стрелки? Может быть, он уже ворвался внутрь и ищет его, чтобы сделать с ним то же самое, что только что сделал с Питером. Ему могут попасться на пути совершенно не причастные к чему бы то ни было постояльцы… но ведь это не остановит его, не так ли? Бен хорошо помнил бойню, учиненную убийцей в Цюрихской галерее.
   Толстый швейцарец положил трубку.
   – Sie sind unterwegs, – сказал он. – Полиция выехала.
   – Они далеко отсюда?
   Мужчина уставился было на него, но тут же понял вопрос.
   – Чуть дальше по дороге, – сказал он. – Совсем рядом. Что случилось? Кто был убит?
   – Вы не можете его знать.
   Бен снова повернулся, на сей раз в сторону коридора, ведущего в столовую, но в тот же миг оттуда с воплями ворвалась хозяйка гостиницы.
   – Er ist tot! Sie haben ihn erschossen! Dieser Mann dort draussen – Dein Bruder, er wurde ermordet![19]
   Неужели она почему-то решила, что Бен убил своего родного брата? Безумие.
   Бен ощутил, что его желудок сжало резким болезненным спазмом. Он чувствовал себя как в тумане, на него наваливался ступор, и тут он внезапно полностью осознал, что сейчас произошло и насколько ужасным было случившееся. Постоялец кричал на хозяйку по-немецки; Бен не понимал почти ничего. Внезапно он сорвался с места и кинулся в коридорчик, который, как он предполагал, вел к черному ходу.
   Женщина что-то кричала ему в спину, но Бен не остановился. К истерическим взвизгиваниям хозяйки присоединился пронзительный вой полицейской сирены, который с каждой секундой становился все громче. Судя по звуку, ехал только один автомобиль. Но этого было вполне достаточно.
   Остаться или убежать?
   Ими подкуплен, наверно, каждый второй полицейский, сказал ему Питер перед самой смертью.
   Он выбежал в коридор, резко повернул направо за угол и заметил маленькую крашеную деревянную дверь. Распахнув ее, он увидел деревянные полки, на которых было аккуратными стопками сложено белье.
   Сирена звучала теперь очень громко, и сквозь ее вой пробивался хруст гравия под колесами автомобиля. Полиция подъехала к парадному входу.
   Бен пробежал в конец коридора, где была еще одна деревянная дверь. Судя по находившемуся рядом с дверью маленькому окну, закрытому жалюзи, дверь выходила наружу. Он повернул замок, потянул за ручку, но дверь, видимо, разбухла и не поддавалась. Он дернул еще раз, посильнее, и на этот раз дверь открылась.
   За пределами дома теперь наверняка безопасно: полицейские сирены не могли не спугнуть бандитов. Никто не стал бы прятаться в густом, но очень маленьком лесочке, опасаясь быть пойманным. Бен прыгнул в кусты, зацепился ногой за виноградную лозу и всей тяжестью грохнулся на землю.
   «Боже мой! – думал он. – Быстрее, быстрее! Любой ценой нужно скрыться от полиции. Ими подкуплен каждый второй полицейский». Он поспешно вскочил на ноги и рванулся в черную, как смоль, ночь.
   Сирена смолкла, и теперь слышались крики – мужские и женские голоса, и топот ног по гравию. Бен на бегу старался отводить ветки от лица, но все же одна больно хлестнула его, чуть не зацепив глаз. Но он не решился замедлить шаг и все так же проламывался почти вслепую через густые кусты, нырял на ощупь в узкие проходы и пролезал, согнувшись в три погибели, по туннелям, образованным нависавшими ветками. Он зацепился брюками за какой-то сук, кажется, вырвал клок из штанины, но даже не пощупал порванное место ладонью. Его руки были ободраны и кровоточили. Но все так же механически, ни о чем не думая, он ломился через кусты и деревья, пока не оказался на укромной полянке, где все еще стоял грузовик Питера.
   Он открыл водительскую дверь – слава богу, она оказалась незапертой – и, конечно же, не обнаружил на месте ключа зажигания. Пощупал под ковриком на полу. Нет. Под сиденьем. Тоже нет.
   Почувствовав, что его охватывает паника, Бен несколько раз резко вдохнул и выдохнул, пытаясь заставить себя успокоиться. «Конечно, – подумал он. – Я забыл, что кое-что умею».
   Нащупав пучок проводов под приборной доской, он вытащил его и в просачивавшемся в кабину слабом свете из окон гостиницы всмотрелся в их путаницу. «Надо уметь заводить машину без ключей, – как-то раз сказал им с Питером их любимец Арни, управляющий имением. – Может быть, этот навык никогда в жизни вам не пригодится. Но если вдруг понадобится, то вы порадуетесь, что когда-то научились этому».
   Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы, соединив два провода, включить зажигание, и мотор заработал. Задним ходом он выехал с поляны на темную дорогу. Нигде не было видно никаких фар. Он нажал на акселератор; непрогретый старый мотор грузовика закашлялся было, но тут же заработал ровнее, и машина покатилась по пустынному шоссе.

Глава 9

Галифакс, Новая Шотландия

   Следующее утро оказалось холодным и мрачным. Туман тусклой пеленой окутал порт, и видно было не более чем на десять футов перед собой.
   Роберт Мэйлхот, одетый в синий костюм, лежал на стальном столе мертвецкой. Кожу на лице и руках густо покрывала резкая розовая косметика, наложенная мастерами из похоронной фирмы. Рот на смуглом, напоминавшем цветом старую бронзу лице, изрезанном массой больших и малых морщин, был глубоко ввалившимся и даже в смерти сохранял сердитое выражение; нос торчал, словно острый хищный клюв. На вид в покойнике было пять футов и десять или одиннадцать дюймов, а это означало, что в молодости он был шести футов росту.
   Судебно-медицинский эксперт – его звали Хиггинс – был тучным краснолицым человеком лет под шестьдесят, с жесткими белыми волосами и настороженным взглядом маленьких серых глаз. Он держался вроде бы совершенно сердечно, но в то же время умудрялся полностью сохранять нейтралитет. Одет он был в зеленый хирургический костюм.
   – Значит, у вас есть основания предполагать, что это было убийство? – весело проговорил он, окинув при этом посетителей недоверчивым взглядом. Он считал их предположения вздором и совершенно не пытался скрыть свое отношение.
   Анна кивнула.
   Сержант Арсено, облаченный в ярко-красный свитер и джинсы, держался очень тихо. Они оба были измотаны продолжительной и изнуряюще тяжелой беседой со вдовой. В конце концов она, конечно, дала разрешение на вскрытие трупа, избавив их от такой головной боли, как выпрашивание ордера у судьи.
   В больничном морге сильно пахло формалином; этот запах всегда вызывал у Анны тревогу. Портативный радиоприемник, стоявший на невысоком шкафу из нержавеющей стали, негромко играл классическую музыку.
   – Надеюсь, вы не рассчитываете найти на теле какие-нибудь вещественные доказательства? – осведомился Хиггинс.
   – Полагаю, что при подготовке к погребению работники похоронной компании неплохо вымыли тело, – в тон ему ответила Анна. Он что, принимает ее за идиотку?
   – В таком случае что же мы ищем?
   – Я сама не знаю. Следы от уколов, ушибы, порезы, царапины, ссадины.
   – Вы подозреваете яд?
   – Возможно.
   Втроем – она, Хиггинс и Арсено – они раздели Мэйлхота. Затем Хиггинс удалил с лица и рук покойного косметику, которая могла скрывать мелкие повреждения. Глаза были зашиты; Хиггинс убрал швы и осмотрел глазные яблоки на предмет петехиальных кровоизлияний – крошечных, с острие булавки подкожных гематом, которые могли бы свидетельствовать об удушении.
   – Следы с внутренней стороны губ? – спросила Анна.
   Рот тоже был зашит. Патологоанатом одним движением скальпеля разрезал нитку и засунул в рот палец облаченной в резиновую перчатку руки. Анна знала, что в случаях удушения подушкой, когда ее кладут на лицо и прижимают достаточно сильно для того, чтобы прекратить поступление воздуха, на внутренней стороне губ обычно находятся следы от ушибов о зубы.
   – Э-э, – промычал он. – Не вижу ничего подобного.
   Все трое принялись рассматривать старческое тело через увеличительные стекла, дюйм за дюймом. Когда имеешь дело со стариком, это очень трудная работа: кожа усыпана множеством складок, потертостей, родинок, поврежденных капилляров, бляшек и иных отметин возраста.
   Они искали следы от инъекции во всех обычных местах: на задней части шеи, между пальцами рук и ног, на тыльной стороне кистей рук, на лодыжках, за ушами. Вокруг носа и на щеках. След от иглы можно было замаскировать царапиной, но ничего подозрительного они не нашли. Хиггинс проверил даже мошонку, которая оказалась большой и мягкой; член крошечным шпеньком примостился наверху. Патологоанатомы редко проверяют мошонку. Этот парень работал очень скрупулезно.
   Они потратили на осмотр передней поверхности тела больше часа, а затем перевернули Мэйлхота на живот и продолжили исследование. На протяжении долгого времени никто не произнес ни слова, слышалось только негромкое пение кларнета, нарастающие и затихающие приливы струнных, время от времени нарушавшиеся потрескиванием атмосферных разрядов, а также гул холодильников и других механизмов. Запах формалина был неприятен, но по крайней мере здесь совсем не пахло разложением, чему Анна в глубине души очень радовалась. Хиггинс проверил, нет ли сломанных или оторванных от ложа ногтей – не боролся ли покойный перед смертью с каким-нибудь противником? – и взял соскобы вещества из-под ногтей, складывая материал в маленькие белые конверты.
   – На эпидермисе, насколько я вижу, нет ничего необычного, – в конце концов объявил Хиггинс.
   Это заключение разочаровало, но не удивило Анну.
   – Яд можно и проглотить, – сказала она.
   – Ну, в таком случае его можно было бы найти в токсикологической лаборатории, – отозвался Хиггинс.
   – Пожалуй, что и нет, – возразила Анна. – В теле не осталось крови.
   – Может быть, кое-что и осталось, – успокоил ее Хиггинс. Если да, то им очень повезет. Обычно при подготовке к погребению кровь полностью удаляют из тела, за исключением разве что небольших остаточных полостей, и заменяют бальзамирующими жидкостями. Метанол, этанол, формальдегид, красители. Эти вещества разрушают многие яды, которые поэтому невозможно выявить. Иногда бывает, что в пузыре остается немного мочи.
   Хиггинс сделал обычный Y-образный разрез от плеч до таза, а затем проник в грудную полость, чтобы извлечь органы и взвесить их. Эта часть процесса вскрытия трупа казалась Анне особенно отталкивающей. Ей приходилось регулярно сталкиваться со смертью, но, пожалуй, именно эта процедура послужила основной причиной того, что она не стала патологоанатомом.
   Арсено, сделавшийся белым, как бумага, отпросился выпить чашку кофе.
   – Не могли бы вы взять образцы тканей мозга, почек, сердца, немного желчи и всего прочего? – спросила Анна.
   Хиггинс раздраженно усмехнулся, дескать, не учите меня моему ремеслу.
   – Извините, – сказала она.
   – Готов держать пари, что мы найдем атеросклероз, – заявил Хиггинс.
   – Вне всякого сомнения, – согласилась Анна. – Он был довольно стар. Здесь есть телефон, с которого я могла бы позвонить?
   Телефон-автомат находился в вестибюле рядом с торговым автоматом, разливавшим кофе, чай и горячий шоколад. На машине красовалась большая фотография, изображавшая чашки с дымящимся шоколадом и кофе; напитки должны были казаться аппетитными, но из-за перенасыщенности цветов выглядели зеленоватыми и малоприятными. Набирая номер, она услышала звук стрикеровской пилы, которой Хиггинс резал ребра покойного.

   Анна знала, что Артур Хаммонд обычно рано уходил на работу. Он руководил центром токсикологического контроля в Вирджинии и читал курс токсикологии в университете. Они встретились совершенно случайно и сразу же понравились друг другу. Он был застенчив, говорил неуверенно – за этой манерой скрывалось неистребимое заикание – и редко смотрел собеседнику в глаза. Но при этом обладал острым и едким юмором. Он был великолепным знатоком ядов и отравлений от Средних веков до наших дней. Хаммонд был гораздо лучшим специалистом, чем любой токсиколог из федеральных лабораторий, чем любой судебно-медицинский эксперт, и, конечно, гораздо охотнее оказывал помощь. К тому же он обладал не только огромными знаниями, но и богатой интуицией. Время от времени Анна приглашала его в качестве платного консультанта.
   Она застала его дома – правда, он уже собирался уходить – и сказала, что ей требуется его совет.
   – Где вы находитесь? – спросил он.
   – Э-э… На севере.
   Хаммонд коротко хмыкнул; его всегда забавляла секретность, окружавшая работу Анны.
   – Понятно. В таком случае что вы можете мне сообщить насчет жертвы?
   – Некий старик. Как бы вы убили кого-нибудь, не оставив никаких следов?
   Хриплый смешок.
   – Просто сказал бы, что вы решили бросить его. Анна, вам совсем не обязательно убивать кого-нибудь своими руками. – Такой была его обычная манера флирта.
   – Как насчет доброго старого хлористого калия? – осведомилась она, вежливо игнорируя шутку. – Остановка сердца, верно? И при этом изменяется лишь калиевая насыщенность организма, так что отравление не выявляется?
   – Он что, лежал под капельницей? – спросил Хиггинс.
   – Очень сомневаюсь. Мы не нашли никаких следов регулярных инъекций.
   – В таком случае я тоже сомневаюсь. Слишком уж грязное и хлопотное дело. Если ему не делали вливаний, то хлористый калий нужно было бы ввести точно в вену, а это трудно сделать, не забрызгав кровью все в радиусе десяти футов. Вы не могли бы ее не заметить. Не говоря уже о следах борьбы.
   Анна быстро сделала пометку в крошечной записной книжке в кожаном переплете.
   – Это произошло внезапно, правильно? Значит, мы можем исключить постепенное отравление тяжелыми металлами. Слишком уж долго. Вы не возражаете, если я отойду и налью себе чашечку кофе?
   – Давайте, давайте. – Анна молча улыбнулась. Артур Хаммонд знал о ядах все.
   Хаммонд вернулся менее чем через минуту.
   – Кстати, о кофе, – сказал он. – Яды либо дают с едой или питьем, либо вводят путем инъекции.
   – Но мы не нашли ни единого следа от укола. Хотя, можете мне поверить, осмотрели тело очень тщательно.
   – Если была использована игла 25-го размера, то вы, скорее всего, не сможете найти ее следа. К тому же при этом всегда применяется сукц.
   Анна знала, что он говорил о хлориде сукцинилхолина, синтетическом кураре.
   – Вы так считаете?
   – В 1967 или 68-м году во Флориде произошел один случай, получивший широкую известность, – врач был осужден за убийство собственной жены при помощи сукца, – уверен, вы знаете, что этот препарат вызывает расслабление скелетной мускулатуры. Человек не может пошевелиться, не может даже дышать. Картина сходна с острой сердечной недостаточностью. Знаменитый процесс, сбитые с толку судмедэксперты всего мира…
   Анна сделала еще одну пометку.
   – Существует великое множество релаксантов скелетной мускулатуры, и все с различными свойствами. Конечно, вы знаете, что, когда речь заходит о стариках, их может сбить с ног все, что угодно. Даже небольшое превышение дозы нитроглицерина.
   – Под язык, да?
   – Обычно… Но существуют препараты и в ампулах, скажем, амилонитрит. Человек может умереть, если вдохнет его. Или бутилонитрит. Достаточно большой дозы сосудорасширяющего, чтобы у старика резко понизилось кровяное давление, он упал и умер.
   Анна торопливо писала.
   – Есть еще такая вещь, как шпанская мушка, – хихикнув, сказал Хаммонд. – Чрезмерное увлечение ими тоже может убить. Если я не ошибаюсь, вещество, которое она выделяет, называется кантаридин.
   – Старичку было восемьдесят семь лет.
   – Тем больше у него оснований пользоваться средствами, возбуждающими потенцию.
   – Я не хочу даже думать об этом.
   – Он курил?
   – Вообще-то не знаю. Наверняка мы увидим это по легочной ткани. А почему вы спросили?
   – Я только что расследовал один интересный случай. В Южной Африке несколько стариков были убиты с использованием никотина.
   – Никотина?
   – Его требуется совсем не так уж много.
   – Но каким же образом?
   – Это жидкость. С горьким вкусом, но его можно замаскировать. Можно также ввести при помощи инъекции. Смерть наступает в течение нескольких минут.
   – А у курильщика его применение невозможно распознать?
   – Пора бы вам поумнеть. Я смог с этим разобраться. Секрет состоит в том, чтобы сопоставить количество никотина в крови с количеством продуктов его распада. Никотин через некоторое время превращается в…
   – Я знаю.
   – У курильщика вы обнаружите гораздо больше метаболитов, чем чистого никотина. В случае же острого отравления окажется чересчур много никотина, а метаболитов, напротив, намного меньше.
   – На что я могу рассчитывать при токсикологическом анализе?
   – Стандартный токсикологический анализ нацелен прежде всего на выявление наркотиков. Опиатов, синтетических опиатов, морфия, кокаина, ЛСД, дарвона, фенилциклидина, амфетамина, бензодиазепинов… э-э-э… валиума и… и барбитуратов. Иногда еще трициклических антидепрессантов. Просите, чтобы вам сделали полный токсикологический анализ, плюс все остальные. Хлоралгидрат в стандартный тест не входит, закажите его. И еще плацидил, старый снотворный препарат. Тест на барбитураты, снотворные. Чрезвычайно трудно обнаружить фентанил. Фосфорорганические инсектициды. Диметилсульфоксид… его применяют ветеринары для лошадей. Постарайтесь придумать как можно больше. Мне кажется, что будут сделаны ГХ и МС.
   – Я не знаю. А что это такое?
   – Газовая хроматография и масс-спектрометрия. Это золотой стандарт. Вы находитесь в очень глухой дыре?
   – В городе. Честно говоря, это в Канаде.
   – О, Конная полиция! Их криминалистические лаборатории куда лучше наших. Только не ссылайтесь на меня. И еще – удостоверьтесь в том, что они проверяют местную воду на предмет примесей, которые могли бы исказить токсикологическую картину. Вы сказали, что тело забальзамировано, не так ли? Позаботьтесь, чтобы они получили образец жидкости для бальзамирования и исключили ее при анализе. Попросите сделать полный токсикологический анализ телесных веществ: кровь, ткани, волосы. Некоторые протеины растворяются в жировых тканях. Кокаин откладывается в сердечной ткани, держите это в памяти. А печень это вообще губка.
   – И сколько же времени потребуется на все эти анализы?
   – Недели. А может быть, месяцы.
   – Это невозможно. – Нервный подъем, владевший ею на всем протяжении разговора, внезапно пропал, сменившись стремительно нарастающей подавленностью.
   – Но, увы, это так. Только вам ведь может и повезти. И тогда месяцы обернутся одним днем. И все же если вы не знаете точно, какой яд ищете, то нельзя исключить и того, что вам вообще не удастся его найти.

   – Все говорит за то, что смерть была естественной, – объявил Хиггинс, когда Анна вернулась в лабораторию. – Вероятно, он страдал аритмией. Видно, что у него был атеросклероз. Заметен рубец от старого инфаркта.
   Кожа верхней части лица Мэйлхота была завернута вниз, словно латексная маска. Череп был вскрыт, и наружу торчала розовая изборожденная морщинами поверхность мозга. Анне показалось, что она сейчас упадет в обморок. Она увидела лежащее на лабораторных весах легкое.
   – И сколько же оно весит? – спросила она, как можно неторопливее и спокойнее, отвернувшись от обезображенного трупа.
   Хиггинс улыбнулся, видимо желая дать понять, что оценил ее выдержку.
   – Немного. Двести сорок граммов. Без застойных явлений.
   – Значит, смерть наступила быстро. Так что мы можем исключить депрессанты центральной нервной системы.
   – Я вам уже сказал, что это больше всего похоже на сердечный приступ. – Было заметно, что запасы терпения Хиггинса подходят к концу.
   Раскрыв записную книжку, Анна сказала патологоанатому, какие нужно сделать токсикологические анализы. Эксперт уставился на нее, как будто не верил своим ушам.
   – А вы хотя бы имеете представление о том, сколько это будет стоить?
   Она вздохнула.
   – Полагаю, что эта сумма не разорит американское правительство до конца. Я должна проделать все это полностью. Если я не обнаружу каких-то свидетельств сейчас, то, вероятно, не найду их уже никогда. А теперь я должна попросить вас о большой любезности.
   Судебно-медицинский эксперт пристально посмотрел на Анну. Она чувствовала, что он всерьез раздражен.
   – Я хочу попросить вас снять кожу с трупа.
   – Вы меня разыгрываете, что ли?
   – Ни в малейшей степени.
   – Позволю себе напомнить вам, агент Наварро, что вдова планировала обычные похороны в открытом гробу.
   – Но ведь при этом остаются на виду только руки и лицо, верно? – Снять кожу означало удалить кожный покров как можно более крупными кусками, которые можно при необходимости снова сшить вместе. Этот метод позволял исследовать подкожный слой. Иногда это был единственный путь, позволяющий обнаружить следы инъекции. – Конечно, если вы не возражаете, – добавила Анна. – Я ведь всего-навсего заезжий гастролер.
   Хиггинс ярко покраснел и, не ответив ни слова, повернулся к трупу и, слишком яростно нажимая на скальпель, принялся удалять кожу.
   Анна почувствовала, что у нее кружится голова, и снова со страхом подумала, что может упасть в обморок. Поэтому она вышла из морга в коридор и решила поискать туалет. К ней подошел Рон Арсено, державший в руках огромную кружку с кофе.
   – Ну, что, мы все еще роемся в кишках и перебираем кости? – осведомился он; по-видимому, к нему полностью вернулось хорошее настроение.
   – Еще хуже. Мы снимаем кожу.
   – Вы никак не хотите отказаться от своего намерения?
   – Я всего лишь намереваюсь посетить комнату для девочек.
   Арсено скептически сморщился.
   – По-моему, нам здесь ничего не светит.
   Анна лишь нахмурилась и покачала головой.
   – Неужели вы, янки, не верите в старость? – в свою очередь покачав головой, спросил канадец.
   – Я сейчас вернусь, – холодно ответила Анна.
   Она вымыла лицо холодной водой из-под крана и только после этого заметила, что тут не было бумажных полотенец, а лишь одна сушилка для рук из тех, которые никогда и нигде не работали. Негромко застонав, она зашла в кабинку, отмотала от рулона длинную полосу туалетной бумаги и вытерла ею лицо, оставив на коже многочисленные белые хлопья. После этого она осмотрела себя в зеркале, обратив внимание на темные полукружья под глазами, тщательно обобрала клочки туалетной бумаги, поправила косметику и вернулась к Арсено, чувствуя себя освеженной.
   – Он вас спрашивал, – возбужденно сообщил ей канадец.
   Хиггинс держал в руке желтый кусок кожи, площадью примерно три на три дюйма, вид у него был такой, словно он был охотником и демонстрировал редчайший трофей.
   – Вам повезло, что я решил обработать еще и руки, – заявил он. – Директор похоронной компании, конечно, захочет оторвать мне голову, но, полагаю, у них найдется какая-нибудь косметика, чтобы замаскировать поврежденное место.
   – Что это такое? – спросила Анна, ощущая, что ее сердце забилось вдвое быстрее.
   – Тыльная сторона кисти руки. Abductor pollucis, короткая разгибающая мышца большого пальца. Посмотрите-ка сюда.
   Анна подошла поближе – Арсено перегнулся через ее плечо, – но ничего не увидела. Хиггинс взял со стола лупу.
   – Видите это маленькое лилово-красное пятно с полдюйма в поперечнике? Немного похожее на ожог?
   – Ну, и?..
   – Это и есть ваш след от укола. Можете мне поверить, ни один врач и ни одна, даже самая неопытная медсестра никогда в жизни не станет делать укол в это место. Так что в конце концов вы все же что-то нашли.

Глава 10

Бедфорд, Нью-Йорк

   Макс Хартман сидел в кожаном кресле с высокой спинкой в заставленной книгами библиотеке, где обычно принимал посетителей. «Странно, – подумал Бен, – что отец решил укрыться за барьером – своим огромным столом из красного дерева с обтянутой кожей столешницей – даже при встрече с собственным сыном».
   В громоздком кресле старик, некогда высокий и сильный, казался высохшим, походил чуть ли не на гнома, и это, конечно, был не тот эффект, на который он рассчитывал. Бен сидел на кожаном стуле по другую сторону стола.
   – Когда ты позвонил, мне показалось, что ты хочешь что-то обсудить со мной, – сказал Макс.
   Он говорил с ярко выраженным средне-атлантическим произношением; немецкий можно было уловить, только специально очень внимательно прислушиваясь. Вскоре после прибытия в Америку молодой Макс Хартман стал брать уроки языка и ораторского искусства, как будто хотел таким образом стереть все следы своего прошлого.
   Бен пристально вглядывался в лицо отца, пытаясь составить представление об этом человеке. Ты всегда был загадкой для меня. Отчужденный, недоступный, непостижимый.
   – Да, хочу, – ответил он.
   Незнакомец, которому довелось бы увидеть Макса Хартмана впервые, обратил бы внимание на крупную лысую голову, покрытую старческими пигментными пятнами, и большие мясистые уши. Толстые линзы очков в роговой оправе гротескно увеличивали и без того большие, слезящиеся глаза. Подбородок вызывающе торчал вперед, ноздри то и дело раздувались, будто улавливали неприятный запах. И все же, несмотря на возрастные изменения, нетрудно было понять, что этот человек когда-то был очень, просто потрясающе красив.
   Старик был одет, как обычно, то есть в один из тех костюмов, которые шили для него на Сэйвиль-роу в Лондоне. В этот день он выбрал роскошный костюм цвета древесного угля, идеально свежую белую рубашку с вышитой на нагрудном кармане монограммой, репсовый галстук в синюю и золотую полоску и тяжелые золотые запонки. Дело происходило в десять часов утра в воскресенье, и Макс собирался на заседание правления.
   «Просто забавно, до какой же степени прошлое влияет на сегодняшнее восприятие», – подумал Бен. Временами он видел своего отца таким, каким он был теперь: хрупким стариком. Но бывали моменты, когда он воспринимал его словно бы глазами растерянного ребенка: могучим и внушающим страх.
   Правда состояла в том, что Бен и Питер всегда немного боялись своего отца, всегда испытывали нервозность в его присутствии. Макс Хартман внушал страх большинству людей; почему же его собственные сыновья должны являться исключением? Для того чтобы быть сыном Макса, любить и понимать его, испытывать к нему нежные чувства, нужно было приложить немалое усилие, наподобие того, что требуется для изучения сложного иностранного языка. Этот язык Питер так и не смог или не захотел выучить.
   Перед глазами Бена, словно наяву, внезапно мелькнуло то ужасное мстительное выражение, которое было на лице Питера, когда тот рассказывал о том, что узнал об отце. А в следующее мгновение лицо Питера исчезло, смытое волной воспоминаний об обожаемом брате. Бен почувствовал, что его горло сжало спазмом, а к глазам подступили слезы.
   «Не думай, – приказал он себе. – Не думай о Питере. Не думай о нем здесь, в этом доме, где мы играли в прятки и колошмат или друг друга, шептались до полуночи, кричали, смеялись и плакали.
   Питера больше нет, и теперь ты должен разобраться во всем, приложив для этого все свои силы, и за себя, и за него».
   Бен понятия не имел, с чего начать, как перевести разговор на тот единственный предмет, который его интересовал. Во время полета из Базеля в Нью-Йорк он пытался отрепетировать разговор с отцом, заранее зная, что этот разговор будет резким. Теперь же он забыл все, что собирался сказать. Он твердо решил для себя только одно – не говорить отцу о Питере, о его новом появлении и гибели. Для чего? Зачем мучить старика? Макс Хартман считал, что Питер убит несколько лет тому назад. Так стоит ли говорить ему правду сейчас, когда Питер на самом деле мертв?
   Ко всему прочему, Бен никогда не испытывал склонности к конфронтации. Поэтому он сразу передал инициативу в разговоре отцу, ответил на его вопросы, касавшиеся дел. Да, говорил он себе, старик все еще хоть куда. Он несколько раз пытался изменить тему беседы, но лишь убедился в том, что не в состоянии легко и изящно поинтересоваться: «Между прочим, папа, скажи, а правда, что ты был нацистом, если, конечно, ты не возражаешь против моего вопроса?»
   В конце концов Бен все-таки решился.
   – Похоже, что пребывание в Швейцарии позволило мне понять, насколько мало я знаю о том времени, когда ты жил в Германии…
   Глаза Макса за мощными линзами, казалось, сделались еще больше. Он подался вперед.
   – Ну-ка, ну-ка, и что же пробудило этот внезапный интерес к семейной истории?
   – Я думаю, что само пребывание в Швейцарии. Я вспоминал там о Питере. Ведь я побывал там впервые после его смерти.
   Его отец опустил взгляд и уставился на свои руки.
   – Ты же знаешь, что я не оглядываюсь на прошлое. И никогда этого не делал. Я всегда смотрю только вперед, а не назад.
   – Но то время, которое ты провел в Дахау… мы никогда не говорили о нем.
   – Там не было ничего такого, о чем стоило бы говорить. Меня привели туда, мне крупно повезло, я выжил, и меня освободили 29 апреля 1945 года. Я никогда не забуду дату, а вот эту часть моей жизни я, напротив, предпочитаю забыть.
   Бен вдохнул и заговорил, словно очертя голову кинулся в пропасть. Он всем своим существом понимал, что его отношения с отцом должны с минуту на минуту навсегда измениться, что полотно, на котором выткан узор его жизни, будет разорвано.
   – Твоего имени не было в списке заключенных, освобожденных союзниками.
   Это был блеф. Он хотел всего лишь увидеть реакцию отца.
   Макс довольно долго молча смотрел на Бена, а потом, к его удивлению, улыбнулся.
   – Когда имеешь дело с историческими документами, всегда следует быть очень осторожным. Списки составлялись в обстановке величайшей неразберихи, настоящего хаоса. Все записывалось на слух, бывали и пропуски. Если мое имя случайно не попало в какой-нибудь список, составленный неким сержантом армии США, что из того?
   – Но ведь на самом деле ты не был в Дахау, не так ли? – спросил Бен, говоря со всем спокойствием, на какое был способен.
   Отец медленно развернул кресло, повернувшись спиной к Бену. Когда он вновь заговорил, его голос звучал пронзительно и, казалось, доносился издалека.
   – Какие странные вещи ты говоришь.
   Бен почувствовал слабость в животе.
   – Но ведь это правда, да?
   Макс обернулся кругом и снова уставился на сына. На его лице не было никакого выражения, но на сухих, словно бумажных, щеках появился румянец.
   – Существуют люди, сделавшие себе профессию из отрицания того, что холокост вообще когда-либо происходил. Так называемые историки, писатели… Они пишут книги и публикуют статьи, в которых говорится, что все это фальшивка, послевоенные выдумки. Что миллионы евреев вовсе не были убиты.
   Сердце Бена билось неровно и глухо, во рту пересохло.
   – Ты был лейтенантом в гитлеровской СС. Твое имя упоминается в учредительном документе компании в списке членов правления директоров засекреченной корпорации. Ты был там казначеем.
   Его отец опять долго молчал и в конце концов проговорил ужасным шепотом:
   – Я не стану этого выслушивать.
   – Но ведь это правда, не так ли?
   – Ты, похоже, совершенно не понимаешь, что говоришь.
   – Вот почему ты никогда ничего не говорил о Дахау. Потому что все это фикция. Ты никогда там не был. Ты был нацистом.
   – Как ты можешь говорить такие вещи?! – скрипучим голосом рявкнул старик. – Как ты мог всему этому поверить? Как ты смеешь так меня оскорблять?!
   – Этот документ… он находится в Швейцарии. Учредительный документ корпорации. В нем и сказана правда.
   Глаза Макса Хартмана вспыхнули.
   – Значит, кто-то показал тебе фальшивый документ, изготовленный для того, чтобы меня скомпрометировать. И ты, Бенджамин, решил поверить клевете! На самом деле вопрос заключается в том, почему ты так решил!
   Бен почувствовал, что стены комнаты сдвинулись с места и медленно поплыли вокруг него.
   – Потому что Питер лично сказал мне об этом! – крикнул он. – Два дня тому назад в Швейцарии. Он нашел документ! Он выяснил правду. Питер узнал, чем ты занимался. Он пытался защитить нас от этого.
   – Питер?.. – почти беззвучно выдохнул Макс.
   Выражение лица его отца было ужасным, но Бен заставил себя продолжать.
   – Он рассказал мне об этой корпорации, о том, кто ты такой на самом деле. Он рассказывал мне обо всем этом как раз в тот момент, когда его застрелили.
   Кровь отхлынула от щек Макса Хартмана, скрюченная рука, опиравшаяся на стол, определенно задрожала.
   – Питер был убит прямо на моих глазах. – Теперь Бен буквально выплевывал слова. – Мой брат, твой сын – еще одна твоя жертва.
   – Ложь! – выкрикнул его отец.
   – Нет, – твердо ответил Бен. – Правда. То, что ты скрывал от нас в течение всей нашей жизни.
   Внезапно голос Макса сделался жестким и холодным, словно арктический ветер.
   – Ты говоришь о вещах, которые не в состоянии даже понять. – Он сделал паузу. – Разговор окончен.
   – Я понимаю, кто ты, – сказал Бен. – И меня от этого тошнит.
   – Убирайся! – крикнул Макс Хартман и, подняв дрожащую руку, указал на дверь. Бен тут же представил себе, как эта самая рука поднималась в нацистском приветствии в прошлом, которое минуло давно, но недостаточно давно. Оно не может стать достаточно давним. Ему на память пришли часто цитируемые слова какого-то писателя: «Прошлое не мертво. Оно даже не миновало».
   – Вон! – гремел его отец. – Вон из этого дома!

Вашингтон, округ Колумбия

   Самолет компании «Эр-Канада» из Новой Шотландии прибыл в Национальный аэропорт имени Рейгана уже под вечер. Такси подъехало к многоквартирному дому Адамс-Морган, где жила Анна, за несколько минут до шести. Уже почти стемнело.
   Анна любила приходить домой, в свое жилище. Ее святыню. Единственное место, где она чувствовала себя полной хозяйкой. Это была маленькая двухкомнатная квартирка в плохом районе, но это был ее собственный идеально устроенный мир.
   Выйдя из лифта на своем этаже, она столкнулась с соседом, Томом Бертоном, направлявшимся вниз. Том и его жена Даниэлла оба были адвокатами, оба отличались несколько преувеличенной экспансивностью, держались, пожалуй, излишне приветливо, но, в общем, были достаточно приятными людьми.
   – А-а, Анна! – как всегда бодро, воскликнул он. – А я сегодня познакомился с вашим младшим братом. Наверно, он отправился куда-то в город. Очень симпатичный парнишка. – И двери лифта закрылись у него за спиной.
   Брат?
   У нее не было никакого брата.
   Она несколько секунд постояла возле двери своей квартиры, дожидаясь, пока уляжется сердцебиение. Потом достала пистолет – 9-миллиметровый «зигзауэр» правительственного образца, и, держа его в одной руке, второй вставила в замок ключ. В квартире было темно, и, вспомнив, чему ее когда-то учили, Анна решила двигаться, используя стандартную тактику «уклонение и осмотр». Это означало, что она должна прижаться к стене, держа пистолет перед собой, сделать несколько шагов, затем метнуться к перпендикулярной стене и повторить то же самое. Во время обучения будущих полевых агентов буквально изнуряли, заставляя раз за разом повторять этот прием, но Анна никогда не могла себе представить, что ей придется вот так вести себя в своей собственной квартире, своем доме, своей святыне.
   Она закрыла за собой дверь. Тишина.
   Но что-то в квартире было. Еле уловимый запах табака, вот что. Слишком слабый, чтобы исходить от дымящейся сигареты; это, судя по всему, был запах, впитавшийся в одежду курящего человека.
   Человека, находившегося в ее квартире.
   В тусклом свете уличных фонарей, проникавшем в окна, она смогла разглядеть кое-что еще: один из ящиков шкафа, в котором она держала папки с бумагами, был слегка приоткрыт. Она всегда держала их плотно закрытыми. Кто-то рылся в ее вещах.
   Кровь у нее в жилах похолодела.
   Из ванной тянуло легким ветерком: окно там было открыто.
   И потом она услышала звук, тихий, но все же недостаточно тихий: еле-еле уловимый скрип резиновой подошвы на кафельном полу ванной.
   Неизвестный все еще находился здесь.
   Нащупав выключатель, она зажгла свет и, пригнувшись, быстро повернулась кругом, окинув взглядом прихожую. Пистолет она крепко держала обеими руками. Она была рада тому, что у нее был «зиг» с укороченной спусковой скобой, который гораздо лучше подходил к ее ладони, чем стандартная модель. Забравшегося в дом незнакомца она не видела, но квартирка была маленькая, и мест, где он мог бы скрываться, было немного. Анна выпрямилась и, твердо придерживаясь правила движения по периметру – «облизывая» стену, как любили говорить инструкторы, – медленно направилась к спальне.
   Движение воздуха она почувствовала лишь за долю мгновения до того, как пистолет выбили у нее из рук мощным ударом, нанесенным, казалось, из пустоты. Где он прятался? За комодом? Под письменным столом? Оружие с грохотом полетело на пол гостиной. Подобрать его, во что бы то ни стало!
   В ту же секунду второй удар отшвырнул ее назад. Она с глухим стуком врезалась спиной в дверь спальни, съехала по ней на пол и застыла на месте, увидев мужчину, отступившего от нее на пару шагов.
   Впрочем, его можно было назвать мужчиной лишь с натяжкой. У незнакомца была стройная фигура подростка. Несмотря на то что под обтягивающей его торс черной футболкой играли рельефные мышцы, на вид ему было не более семнадцати лет. Это же бессмыслица какая-то.
   Медленно, осторожно она поднялась на ноги и начала, как бы случайно, приближаться к своему светло-желтому дивану. Из-под бахромы покрывала чуть-чуть виднелась синевато-серая рукоятка ее «зигзауэра».
   – Преступность – это настоящий бич в этом районе, не так ли? – подчеркнуто ироническим тоном произнес мужчина-мальчик. Его блестящие черные волосы были коротко подстрижены; судя по коже на лице с мелкими правильными чертами, можно было подумать, что он лишь недавно начал регулярно бриться. – Статистика просто потрясает. – Он совершенно не походил на типичного преступника из тех, которые частенько посещали юго-восточную часть Вашингтона. Если бы ее спросили, она сказала бы, что он не являлся уроженцем этой страны; ей показалось, что она обнаружила следы ирландского акцента.
   – Здесь нет ничего ценного. – Анна старалась говорить как можно спокойнее. – Вы уже должны были это понять. Ни мне, ни вам не нужны неприятности. – Она поняла, что ее рука оставалась онемевшей после удара. Не отрывая от него пристального взгляда, она сделала еще один шаг к дивану и добавила, пытаясь изобразить игривый тон: – А разве вы не должны быть в школе или где там еще?
   – Никогда не следует посылать мужчину делать детскую работу, – отозвался он, как будто соглашаясь с ее словами, и внезапно еще раз ударил ее наотмашь, так что Анна отлетела назад и стукнулась спиной о свой маленький деревянный письменный стол. Удар пришелся прямо в живот, и у нее перехватило дыхание.
   – Разве вы не слышали, – как ни в чем не бывало продолжал молодой налетчик, – что ровно в половине случаев владельцы личного огнестрельного оружия оказываются убиты именно из него? Это тоже статистические сведения, которые наводят на серьезные размышления. В этом деле нельзя быть чрезмерно осторожным.
   Он не был грабителем, это совершенно очевидно. Ни один из них так не говорит. Но что ему нужно? На мгновение Анна зажмурилась, вспоминая все имущество, находившееся в ее небогатой квартирке, все свои жалкие пожитки: одежда, лампы, увлажнитель воздуха, одежда… М26. Необходимо попытаться найти М26! Он наверняка досконально обыскал всю квартиру, но это был такой предмет, назначение которого должно остаться непонятным человеку, не знающему, что это такое.
   – Я отдам вам деньги, – громко сказала она, выдвигая ящики письменного стола, и повторила: – Я отдам вам деньги. – Где же она держала эту штуку? И работает ли она? Устройству по меньшей мере два года. Она нашла его в большом центральном ящике, рядом с несколькими красными картонными коробками, где лежали чековые книжки. – Ну вот, – сказала она, – сейчас…
   Когда она повернулась лицом к налетчику, у нее в руке был крепко зажат электрошоковый разрядник М26; негромкий, но пронзительный визг говорил о том, что устройство полностью заряжено.
   – Я хочу, чтобы вы слушали меня внимательно, – сказала она. – Это электроразрядник М26, самый мощный из всех, какие только выпускает промышленность. Теперь уходите отсюда, или я им воспользуюсь. Мне неважно, какими боевыми искусствами вы владеете – двадцать пять тысяч вольт сделают из вас отличный крахмал.
   Выражение лица налетчика не изменилось, но он начал молча пятиться от нее, направляясь в ванную.
   При нажатии на кнопку из корпуса электрошокера молниеносно выдвинулись два тонких проводника, заканчивающихся иголками в четверть дюйма длиной. Стоит поднести их к телу, как произойдет разряд. Электрического напряжения вполне хватит для того, чтобы на несколько секунд лишить противника способности двигаться; возможно, он даже потеряет сознание.
   Она шла вслед за ним в сторону ванной. Он был неопытен: войдя в маленькое помещение, позволял загнать себя в угол. Плохой ход, дилетантский промах. Она переключила электрошокер на максимум: рисковать не было ровно никакого смысла. Устройство, зажатое в руке, жужжало и потрескивало. Между выдвинутыми электродами играла яркая голубая дуга. Целиться нужно ему в живот.
   Внезапно она услышала совершенно неожиданный звук – шум пущенной на полную мощность воды. Черт возьми, что эт о могло означать? Она метнулась в ванную, выставив перед собой электрошокер, и увидела, как мужчина-мальчик стремительно обернулся, держа что-то в руках. Увы, она только сейчас поняла разыгранный им гамбит, но было уже слишком поздно. Налетчик держал в руке лейку душа и с головы до ног окатил ее водой. Той самой водой, от которой обычно не ожидаешь никакой опасности. Она на долю секунды опоздала отпустить кнопку своего замечательного М26. Между торцом разрядника и ее мгновенно промокшей одеждой мелькнула яркая электрическая искра, яростная молния, мучительно пронзившая все ее тело. Мышцы Анны стиснуло спазмом, и она опустилась на пол в полуобморочном состоянии, не ощущая ничего, кроме боли.
   – Вот так действует электрошокер, – невыразительным тоном произнес молодой человек. – Впрочем, я уже опаздываю. Увидимся в другой раз. – Он подмигнул Анне с деланой симпатией.
   Она беспомощно смотрела, как он выбрался в окно ванной и исчез, спускаясь по пожарной лестнице.
   Как только к Анне вернулась способность двигаться, она вызвала муниципальную полицию и убедилась в том, что из квартиры ничего не пропало. Но это был единственный вопрос, на который она могла ответить. Приехавшие полицейские задали ей обычные вопросы, поговорили о том, как следует классифицировать инцидент – как несанкционированное проникновение или попытку кражи, – после чего их мысли насчет случившегося, похоже, иссякли. Им еще предстояло обследовать помещение – полицейские понимали, что имеют дело с сотрудницей федеральных органов, которая, судя по всему, хорошо знает то, о чем говорит. Но на это потребуется несколько часов. А что она будет делать в это время?
   Анна поглядела на часы. Восемь вечера. Она набрала домашний номер Дэвида Деннина.
   – Извините, что беспокою вас, – сказала она, – но хотелось бы узнать – свободна ли ваша комната для гостей? Похоже, что моя квартира превратилась в место преступления.
   – Преступления… Иисус… – пробормотал Деннин. – Что случилось?
   – Я объясню позже. Извините, что я так сваливаюсь на вас.
   – Вы хотя бы ели что-нибудь? Немедленно приезжайте. Мы поставим для вас прибор.
   Дэвид и Рамон жили в доме довоенной постройки возле Дюпон-серкл – пятнадцать минут на такси. Квартира была не очень большой, но отличалась хорошей планировкой, высокими потолками, а в окна были вставлены замечательные стекла. Судя по сложному кулинарному аромату, который ударил ей в нос, как только она вошла, – чили, анис, тмин, – Анна предположила, что Рамон готовил один из своих замечательных соусов.
   Три года назад Деннин был младшим агентом и работал под ее руководством. Он был способным учеником, хорошим работником и достиг известных успехов: проследил связи одного из сотрудников Белого дома с посольством Катара, что привело к раскрытию крупного коррупционного дела. Анна подкалывала в его личное дело восторженные отзывы, но вскоре ей стало известно, что Арлисс Дюпре как директор управления добавил в характеристику свою собственную оценку «квалификации». Сформулированная очень неопределенно, она была чертовски двусмысленной и подводила любого, кто станет изучать послужной список Деннина, к мысли о том, что он не годится для правительственной службы. У него, писал Дюпре, заметен «недостаток твердости, какую хотелось бы видеть у следователя УСР», он «проявляет излишнюю мягкость», «возможно, не всегда заслуживает доверия», «склонен к верхоглядству», «капризен». Его рабочие качества «проблематичны». Все это было полнейшей ерундой, бюрократическим камуфляжем интуитивной враждебности, предубеждения, не имевшего под собой никаких реальных оснований.
   Анна подружилась и с Дэвидом, и с Рамоном, когда однажды зашла в книжный магазин «Крамербукс» на Коннектикут-авеню и увидела, как вместе они ходили по магазину. Рамон был маленьким человеком с открытым лицом и легкой улыбкой; на фоне смуглого лица его белые зубы казались ослепительными.
   Он работал администратором местной программы «Пища на колесах». Они с Анной немедленно прониклись друг к другу взаимной симпатией: Рамон настаивал, чтобы она пошла к ним обедать, и не желал слушать никаких отговорок, так что Анна согласилась. Вечер получился прямо-таки изумительным благодаря отчасти волшебному вкусу приготовленной Рамоном паэльи, а отчасти – легкому разговору и беззлобным шуткам. Ни тот, ни другой ни разу не упомянули о своих служебных делах, и Анна позавидовала их спокойной близости и взаимной привязанности.
   Дэвид с квадратным подбородком и волосами песочного цвета был высоким красивым мужчиной, и Рамон обратил внимание на те взгляды, которые нет-нет, да и кидала на него Анна.
   – Я знаю, о чем вы думаете, – доверительно сказал он ей на ухо, когда Дэвид отошел в дальний угол комнаты, чтобы налить выпивку. – Вы думаете: что за парень пропадает!
   Анна рассмеялась.
   – У меня и впрямь мелькнула такая мысль, – ответила она.
   – Так говорят все девушки, – усмехнулся Рамон. – Ну, так или иначе, но со мной он не пропадет.
   Через несколько недель Анна встретилась с Дэвидом за ленчем и объяснила, почему он все еще не получил никакого продвижения по службе со своего разряда Е-3. Конечно, он работал под непосредственным руководством Анны, но Анне-то приходилось докладывать Дюпре.
   – Что, по-вашему, я должна сделать? – спросила Анна.
   Деннин отвечал спокойно и, похоже, испытывал гораздо меньше негодования, чем Анна, из-за того, как с ним поступали.
   – Я совершенно не хочу раздувать эту историю. – Он взглянул ей в глаза. – Правда, правда. Единственное, чего мне очень хочется, это уйти из подразделения Дюпре. Так уж получилось, что меня очень привлекает и оперативная работа, и стратегия. Но я всего лишь Е-3 и поэтому не могу сам этого устроить. Но вы могли бы мне в этом помочь.
   Анна потянула за кое-какие ниточки, и в результате все было сделано в обход Дюпре, что, конечно, нисколько не улучшило ее отношений с начальником УСР. Но все получилось, и Деннин никогда не забывал того, что она для него сделала.
   Теперь, сидя за приготовленным Рамоном цыпленком с соусом-моле[20] и бархатистым вином «Риоха» и рассказывая Деннину о том, что случилось в ее квартире, Анна почувствовала, как напряжение оставляет ее. Скоро она уже мрачно подшучивала насчет того, что ее побил участник группы «Бэкстрит бойз».
   – Вас могли убить, – серьезно заметил Деннин. Он повторял эту фразу уже не в первый раз.
   – Но не убили. И это доказывает, что я ему не нужна.
   – А что же ему было нужно?
   Анна лишь помотала головой.
   – Послушайте, Анна. Я знаю, что вы, скорее всего, не можете это обсуждать, но как вам самой кажется, не связано ли появление незваного гостя с вашим новым назначением в ОВВ? Старина Алан Бартлет за эти годы скопил так много тайн, что невозможно даже представить себе, во что он мог вас втравить.
   – El diablo sabe mos por viejo que por diablo, – пробормотал Рамон. Это была одна из любимых пословиц его матери: дьяволу много ведомо не потому, что он дьявол, а потому, что он стар.
   – Может ли это на самом деле быть совпадением? – настаивал Деннин.
   Анна посмотрела в свой бокал и молча пожала плечами. Существовал ли еще кто-нибудь, кого интересовала смерть людей, перечисленных в досье «Сигма»? Сейчас она не могла и совершенно не хотела думать об этом.
   – Возьмите еще карнитас[21], – заботливо предложил Рамон.

   Когда на следующее утро Анна прибыла в здание на М-стрит, ее проводили в кабинет Бартлета, как только она вошла.
   – Что вам удалось узнать в Новой Шотландии? – спросил Бартлет. На сей раз он не тратил попусту времени на светские любезности.
   Анна заранее решила не упоминать о вторжении в ее квартиру. Не было никаких оснований считать, что ее поездка и этот странный случай как-то связаны между собой; к тому же она испытывала смутное опасение, что подобный эпизод может подорвать доверие к ней. Поэтому она рассказала о том, что имело прямое отношение к делу: о следе от укола на руке старика.
   Бартлет медленно кивнул.
   – Какой же яд был использован?
   – Пока еще нет результатов токсикологического анализа. На это требуется время. Так всегда бывает. Если они что-то найдут, то сразу же поставят вас в известность. Если не найдут, то будут продолжать работу.
   – Но вы действительно полагаете, что Мэйлхот был отравлен? – в голосе Бартлета слышалось возбуждение, как будто он никак не мог решить, считать то, что он услышал, хорошей или плохой новостью.
   – Да, я думаю именно так, – ответила Анна. – Там есть еще и денежный вопрос, – добавила она. – Четыре месяца назад этот парень получил телеграфный перевод на миллион долларов.
   Бартлет высоко вскинул брови.
   – От?..
   – Не имею ни малейшего представления. Счет на Каймановых островах. А далее след исчезает. Отмыто начисто.
   Бартлет молча слушал, и даже в его молчании угадывалось недоумение.
   Анна продолжала рассказ.
   – Я смогла просмотреть банковские документы за последние десять лет, и в них эта картина повторяется с регулярностью часового механизм. Каждый год Мэйлхот получал телеграфным переводом на свой счет изрядную сумму денег. Причем эта сумма стабильно увеличивалась.
   – Может быть, деловое партнерство?
   – По словам его жены, это были выплаты его благодарного работодателя.
   – Очень щедрый работодатель.
   – Очень богатый. И очень мертвый. Старик большую часть своей жизни работал личным помощником газетного магната. Был его телохранителем, фактотумом, пожалуй, лучше всего назвать его пожизненным мальчиком на побегушках.
   – И кто это был?
   – Чарльз Хайсмит. – Анна внимательно следила за реакцией Бартлета. Тот бодро кивнул: это ему уже было известно.
   – Главный вопрос, конечно, это зачем нужны офшорные платежи, – сказал он. – Почему бы не переводить деньги напрямик со счета Хайсмита?
   Анна пожала плечами.
   – Это только один из множества вопросов. Я полагаю, что найти ответы на них можно одним-единственным способом: проследить движение фондов, убедиться, на самом ли деле они исходят из состояния Чарльза Хайсмита. Мне приходилось вести дела по поводу отмывания денег, полученных от торговли наркотиками. Но все это не вызывает у меня большого оптимизма.
   Бартлет кивнул.
   – А как насчет вдовы?
   – Она ничем не помогла. Конечно, она может что-то скрывать, но, насколько я могу судить, о делах своего мужа она знала очень немного. Похоже, она втайне думала, что он подвержен паранойе. Судя по всему, он был одним из тех, кто не считал смерть Хайсмита результатом несчастного случая.
   – А так ли это? – осведомился Бартлет, и в его голосе прозвучал чуть заметный оттенок иронии.
   – И вы тоже относитесь к их числу, не так ли? Очевидно, вам было известно о связи между Хайсмитом и Мэйлхотом. На него тоже есть досье «Сигма»?
   – Это не имеет отношения к делу.
   – Прошу меня извинить, но вы должны позволить мне самой судить об этом. У меня создается ощущение, что очень немногое из моего рассказа оказалось для вас новостью.
   Бартлет кивнул.
   – Да, Хайсмит был в «Сигме». В данном случае они были там оба, и хозяин, и слуга. Хайсмит, кажется, очень доверял Мэйлхоту.
   – И теперь эта пара неразделима, – мрачно проронила Анна.
   – Вы сделали в Галифаксе превосходную работу, – заявил Бартлет. – Надеюсь, вы и сами это понимаете. И еще я надеюсь, что вы не успели распаковать свои чемоданы. Похоже, мы получили свежий материал.
   – И где же?
   – В Парагвае. Асунсьон.
   Свежий материал. Анна должна была признаться самой себе, что эти слова прозвучали для нее интригующе, но в то же время и пугающе. К тому же невероятно своенравное обращение Призрака с информацией расстраивало ее и вызывало острое ощущение тревоги. Она всматривалась в лицо этого человека и против воли восхищалась его полнейшей непроницаемостью. Что ему доподлинно известно? И что он не хочет говорить ей?
   И почему?

Глава 11

Санкт-Галлен, Швейцария

   Бен Хартман потратил на переезды два дня подряд. Из Нью-Йорка в Париж. Из Парижа в Страсбург. В Страсбурге он взял билет на самолет короткого местного рейса до Мюлуза, города, расположенного неподалеку от того места, где во французскую границу упирается граница, разделяющая Германию и Швейцарию. Там он нанял автомобиль и попросил отвезти его в региональный аэропорт Базель – Мюлуз, расположенный совсем рядом с Базелем.
   Но вместо того, чтобы въехать в Швейцарию, что явилось бы логическим завершением вояжа, он заказал маленький самолет, который должен был доставить его в Лихтенштейн. Ни оператор чартерных рейсов, ни пилот не стали задавать ему никаких вопросов. Почему человек – судя по облику, преуспевающий международный бизнесмен – может стремиться попасть в герцогство Лихтенштейн, один из всемирных центров отмывания денег, нестандартным путем, избегая официальных пунктов пересечения границ? В таких случаях действовал один принцип: не твое дело.
   В Лихтенштейн Бен попал уже за полночь. Переночевав в маленьком пансионе за пределами Вадуца, он с утра принялся искать пилота, который согласился бы доставить его через швейцарскую границу таким способом, чтобы его имени не оказалось ни в каких декларациях и списках пассажиров.
   В Лихтенштейне оперение международного бизнесмена – двубортный костюм от Китона, галстук «Гермес» и сорочка «Чарве» – служило лишь защитной окраской, и не более того. Герцогство резко разделяло людей на своих и чужих, на тех, кто мог предложить что-то ценное, на подходящих и неподходящих. Символом извечной обособленности этого крохотного государства мог служить порядок обретения его гражданства: каждый иностранец, стремившийся к этому, должен был получить персональное согласие парламента и принца.
   Бен Хартман хорошо знал, как следует вести себя в таких местах. В прошлом это ощущение всегда заставляло его испытывать моральную неловкость, постоянно окружавшая атмосфера неискоренимых привилегий обжигала, словно каинова печать. Теперь же это было лишь тактическим преимуществом, которое следовало использовать. В двадцати километрах к югу от Вадуца находился небольшой аэродром, куда время от времени прилетали бизнесмены на частных самолетах и вертолетах. Там он переговорил с грубоватым человеком, начальником бригады наземного обслуживания самолетов, изложив свои пожелания в уклончивых, но тем не менее не допускавших превратного истолкования фразах. Его собеседник оказался немногословным; оглядев Бена с головы до ног, он нацарапал на обороте испорченного бланка телефонный номер. Бен щедро вознаградил его за совет, но когда он позвонил по этому телефону, не слишком внятный голос – похоже, с похмелья – ответил, что на сегодня у него уже имеется работа. Впрочем, у него есть друг, Гаспар… Еще один звонок. Уже перевалило за полдень, когда Бен наконец встретился с Гаспаром, желчного вида человеком средних лет, который с первого же взгляда понял, что представляет собой Бен, и выдвинул свои условия – прямо-таки грабительские. Говоря по правде, пилот очень неплохо зарабатывал себе на жизнь, помогая бизнесменам пересекать швейцарскую границу, не оставляя следов в компьютерах. Часто случалось, что каким-нибудь королям наркоторговли, или африканским правителям, или дельцам с Ближнего Востока было необходимо совершить в Швейцарии или Лихтенштейне какие-нибудь банковские операции без ведома властей. Пилот, на лицо которого, казалось, была надета глумливая маска, судя по всему, считал Бена кем-то из подобных дельцов. Через полчаса, уже во время подготовки к вылету, Гаспар узнал, что в районе Санкт-Галлена разыгралась непогода, и решил было отложить полет, но несколько стодолларовых купюр убедили его изменить решение.
   Когда легкий двухмоторный винтовой самолет пробился через бурю, разыгравшуюся на восточных склонах Альп, молчаливый пилот вдруг разболтался.
   – Там, откуда я приехал, есть такая пословица: «Es ist besser reich zu leben, als reich zu sterben». – Он захихикал. – Лучше жить богатым, чем умереть богатым…
   – Давайте просто полетим дальше, – хмуро отозвался Бен.
   Бен спрашивал себя, не слишком ли он увлекся предосторожностями, отлично сознавая, что не имеет понятия ни о том, какими возможностями располагают люди, убившие его брата, ни о том, кто отправил в Цюрих человека, которого он знал как Джимми Кавано, чтобы тот убил его. Но в любом случае Бен не намеревался хоть сколько-нибудь облегчить жизнь своим врагам.
   До Санкт-Галлена он доехал с фермером, поставлявшим овощи на рынки и в рестораны. Фермер удивленно взирал на своего пассажира, и Бен объяснил, что он ехал на автомобиле, который, как назло, сломался в очень глухом месте. В городке он взял напрокат автомобиль и отправился в отдаленную сельскохозяйственную общину Меттленберг. Если полет проходил трудно, то и поездка оказалась не лучше. Шел проливной дождь, ветровое стекло арендованного автомобиля заливали потоки воды. Стеклоочистители отчаянно елозили по стеклу, не принося никакой пользы: слишком уж сильный был ливень. Близился вечер, и уже заметно стемнело. Бен видел перед собой лишь несколько футов дороги. Вероятно, ему просто повезло, что на этой маленькой сельской дороге в обе стороны ехало много машин, которые, как и его автомобиль, ползли с черепашьей скоростью.
   Он находился в отдаленном малонаселенном районе на северо-востоке Швейцарии, в кантоне Санкт-Галлен, недалеко от озера Констанс. Временами, когда дождь на несколько секунд ослабевал, он видел по обеим сторонам дороги большие фермы. Стада коров, отары овец, акры тщательно обработанной земли. В сумерках виднелись большие примитивные здания, в которых, вероятно, под одной необъятной соломенной двускатной крышей находились и хлева, и сараи, и, скорее всего, жилища хозяев. Навесы укрывали сложенные с геометрической точностью поленницы.
   За время поездки Бен испытал целый диапазон эмоций: и страх, и глубочайшую печаль, и почти сокрушительный гнев. Теперь он приближался к кучке домов, которые и должны были оказаться деревней Меттленберг. Ливень ослабел и превратился в обычный дождь. Бен разглядел руины укреплений средневекового города. Проехал мимо старого зернохранилища и церкви Святой Марии, выстроенной в начале шестнадцатого века. Вокруг стояли живописные, ухоженные каменные здания с деревянными резными украшениями на фасадах и фронтонах, с ломаными красными крышами. Это место лишь с большой натяжкой можно было назвать деревней.
   Питер сказал, что Лизл, его возлюбленная, устроилась на работу в находившейся здесь маленькой больнице. Бен посмотрел путеводитель: на несколько километров вокруг имелась только одна больница: «Regionalhospital Sankt Gallen Nord».
   Почти сразу же за «центром города» находилось относительно современное здание красного кирпича очень простой и явно дешевой архитектуры, выстроенное, как решил Бен, в 1960-х годах. Региональная больница. Он нашел бензоколонку фирмы «Мигрос», остановил автомобиль и позвонил из телефона-автомата.
   Когда дежурная телефонистка больницы взяла трубку, Бен медленно проговорил по-английски:
   – Мне необходимо поговорить с педиатром. Мой ребенок заболел. – Он долго не мог решить, на каком языке разговаривать, но потом пришел к выводу, что его немецкий, который он знал лишь на туристском уровне, все равно не поможет замаскировать американский акцент, а швейцарская телефонистка должна хотя бы немного знать английский язык.
   Питер говорил ему, что Лизл взяли на работу в больницу, потому что там был нужен педиатр; Бен понял эти слова так, что в больнице вообще не было детского врача, кроме нее. Конечно, нельзя было исключить, что там найдутся и другие, но Бен сомневался в этом: слишком уж маленькой была больница.
   – Я буду соединять вас с Notfallstation… э-э… «Скорой помощью». Сейчас…
   – Нет-нет, – быстро прервал дежурную Бен. – Мне не нужна «Скорая помощь». Я должен поговорить непосредственно с педиатром. Он у вас один или их несколько?
   – Только один, но в это время доктор нет в больнице.
   Только один! Бен в глубине души ликовал: неужели он нашел ее?
   – Да, женщина по имени, кажется, Лизл, правильно?
   – Нет, сэр. Насколько я знаю, в штате здесь больница никакая Лизл нет. Педиатра имя доктор Маргарита Хубли, но я сообщаю вам, она нет в больнице. Позвольте мне соединять…
   – Должно быть, я ошибся. Мне называли именно это имя. Скажите, а у вас не работала в последнее время педиатр по имени Лизл?
   – Нет, сэр, я не знать такого доктора.
   Необходимо что-нибудь придумать!
   И ему в голову действительно пришла идея. Имелся шанс на то, что доктор Хубли может быть знакома с Лизл, знает, кто она такая и куда уехала. Это, скорее всего, будет другая больница, где Лизл получила работу.
   – Не знаете ли вы номер, по которому я мог бы связаться с доктором Хубли?
   – Я боюсь, что не могу дать вам ее домашний номер, сэр, но если бы вы доставили вашего ребенка в больницу…
   – А не могли бы вы сами позвонить ей?
   – Да, сэр, я могу сделать это.
   – Благодарю вас. – Бен назвал номер телефона-автомата, с которого звонил, и вымышленное имя.
   Телефон ожил через пять минут.
   – Мистер Петерс? – спросил по-английски женский голос.
   – Большое спасибо вам за звонок, доктор. Я американец, отдыхаю здесь вместе со своими друзьями, и мне нужно найти доктора, который, я точно знаю, работал в штате региональной больницы. Мне хотелось бы знать, не знакомы ли вы с нею. Это женщина по имени Лизл.
   Последовала пауза – слишком уж длинная пауза.
   – Я не знаю никакой Лизл, – ответила педиатр.
   Похоже, что она лжет для того, чтобы защитить Лизл? Или он просто выдумал это?
   – Вы уверены? – настаивал Бен. – Мне говорили, что в этой больнице была педиатр по имени Лизл, и мне необходимо срочно связаться с нею. Это… Это семейное дело.
   – Какое еще «семейное дело»?
   Попал в десятку. Она выгораживает Лизл.
   – Это касается ее… ее брата, Питера.
   – Ее… брата? – педиатр, казалось, растерялась.
   – Передайте ей, что мое имя Бен.
   Снова долгая пауза.
   – Где вы находитесь? – спросила женщина.

   Не прошло и двадцати минут, как к бензоколонке подъехал маленький красный «Рено».
   Миниатюрная женщина, одетая в большой дождевик-пончо защитного цвета, заляпанные грязью джинсы и ботинки, вышла из машины и нерешительно оглянулась, прежде чем захлопнуть дверцу. Заметив Бена, она подошла. Вблизи он сразу разглядел, что она была настоящей красавицей. Правда, не того типа, какой он, сам не зная почему, ожидал увидеть. Под капюшоном пончо он разглядел ее коротко подстриженные блестящие темно-каштановые волосы. С молочно-белого лица смотрели сияющие голубые глаза. Но ее лицо было перекошено, как-то странно сморщено; казалось, что она очень напугана.
   – Большое спасибо, что вы согласились прийти, – сказал он. – Как я понимаю, вы знакомы с Лизл. Я брат ее мужа, близнец.
   Женщина продолжала смотреть на него, не отводя взгляда.
   – О, господи, – чуть слышно прошептала она. – Вы похожи с ним как две капли воды. Это… это… все равно что увидеть привидение. – Напряженная маска, сковывавшая ее лицо, внезапно треснула. – Великий боже, – выдохнула она, разразившись рыданиями, – он был так осторожен! Столько… столько лет…
   Бен в полной растерянности смотрел на женщину-врача.
   – Он не вернулся домой той ночью, – она говорила так поспешно, словно боялась не успеть. – Я не ложилась спать, волновалась, мне было страшно. – Женщина закрыла лицо руками. – А потом приехал Дайтер и рассказал мне, что случилось…
   – Лизл… – сдавленным шепотом выговорил Бен.
   – О, боже! – простонала она, захлебываясь слезами. – Он был такой… такой хороший человек. Я так любила его!
   Бен обнял ее обеими руками, прижал к себе, желая поддержать и утешить женщину, которую любил его брат, и почувствовал, что у него из глаз тоже полились слезы.

Асунсьон, Парагвай

   В аэропорту Асунсьона Анну остановил толстомордый парагвайский таможенник в голубой рубашке с короткими рукавами и при галстуке. Глядя на его волосы и цвет лица, Анна могла с уверенностью сказать, что он, как и большинство парагвайцев, был метисом, потомком многочисленных браков между испанцами и индейцами.
   Он окинул Анну оценивающим взглядом, а потом ткнул пальцем в сумку, которая была у нее с собой, жестом потребовав открыть ее. Задав несколько вопросов на языке, который, если отбросить страшный акцент, мог бы сойти за английский, он снова посмотрел на Анну – в этом взгляде очевидное разочарование смешивалось с нескрываемым негодованием – и взмахом руки позволил ей пройти.
   Анна ощущала себя примерно так же, как преступник, перевозящий наркотики. Согласно обычным инструкциям для федеральных служащих, прибывший в страну агент должен был отметиться в местном посольстве, но она вовсе не собиралась так поступать. Слишком уж большой была опасность утечки. Но в случае каких-нибудь неприятностей ей позднее придется отвечать за нарушение протокольного порядка.
   В переполненном зале аэропорта она разыскала телефон-автомат. На то, чтобы разобраться, как здесь использовать телефонную карточку, ушла еще пара минут.
   На ее автоответчике оказалось сообщение от Арлисса Дюпре, который требовал, чтобы Анна сказала, когда она вернется к своей работе в УСР. А затем следовало сообщение от сержанта Арсено из Конной полиции. Токсикологическая экспертиза была закончена. О результатах он ничего не сообщил.
   Когда Анна дозвонилась до штаб-квартиры Конной полиции в Оттаве, ей пришлось ждать у телефона добрых пять минут, прежде чем там разыскали Рона Арсено.
   – Анна? Как ваши дела?
   Ей все стало ясно уже по его интонации.
   – Ничего, да?
   – Мне очень жаль, – Нисколько ему не жаль! – но, боюсь, что вы даром потеряли здесь время.
   – Мне так не кажется. – Анна изо всех сил старалась скрыть свое разочарование. – Само наличие следа от инъекции – уже существенный факт. Вы не будете против того, чтобы я поговорила с токсикологом?
   Он на секунду заколебался.
   – Почему бы и нет, но вряд ли это хоть что-нибудь изменит.
   – Но в любом случае ничему не повредит.
   – Да, наверно, вы правы. – Арсено продиктовал ей телефонный номер в Галифаксе.
   Аэропорт сотрясался от шума самолетов и голосов мельтешащих людей, так что расслышать собеседника, находившегося на расстоянии в четверть меридиана, было довольно трудно. Токсиколога звали Денис Виз. Его высокий хриплый голос мог принадлежать человеку любого возраста – от двадцати до шестидесяти лет.
   – Мы провели все до одного те анализы, которые вы указали, и еще несколько сверх того, – как бы оправдываясь, заявил он.
   Анна попыталась представить его себе и решила, что он должен быть маленьким и лысым.
   – Я вам очень признательна.
   – Вы знаете, что это была чрезвычайно дорогостоящая работа?
   – Мы оплатим ее. Но позвольте мне задать вам еще один вопрос: существуют ли такие вещества… такие токсины, которые могут переходить из крови в мозг, а потом не выводятся обратно? – Артур Хаммонд, ее эксперт по ядам, мимоходом упомянул и о таком сценарии.
   – Полагаю, что существуют.
   – И их можно найти только в спинномозговой жидкости?
   – Я не стал бы полагаться на это, хотя такое возможно. – Токсиколог говорил сдержанно; его, судя по всему, не вдохновляли новые теории Анны.
   Анна немного подождала и, когда убедилась в том, что продолжения не последует, задала очевидный вопрос:
   – Как насчет спинномозговой пункции?
   – Невозможно.
   – Почему?
   – Во-первых, невозможно сделать пункцию на мертвом теле. Нет давления. Вещество не выйдет наружу. И, во-вторых, тела уже нет.
   – Похоронили? – Анна закусила нижнюю губу. – Проклятье!
   – Сегодня вечером, наверно, состоится панихида. Тело уже перевезли в погребальный зал. А похороны завтра утром.
   – Но вы могли бы попасть туда, не так ли?
   – Теоретически да, но зачем?
   – Ведь водянистая влага[22] это почти то же самое, что и спинномозговая жидкость?
   – Да.
   – Вы можете взять ее пробу?
   Пауза.
   – Но вы не заказывали такой пробы.
   – Я только что ее заказала, – ответила Анна.

Меттленберг, Санкт-Галлен, Швейцария

   Лизл надолго умолкла. Слезы, только что обильно струившиеся по щекам и падавшие на воротник простенькой хлопчатобумажной блузки, начали высыхать.
   Конечно же, это была она. Как он мог не догадаться с первого взгляда?
   Они расположились на переднем сиденье ее автомобиля. Стоять на открытом со всех сторон асфальтовом островке бензоколонки было слишком уж опасно, сказала она, едва к ней вернулось самообладание. Бен вспомнил, как недавно вот так же сидел рядом с братом в грузовике Питера.
   Женщина смотрела вперед через ветровое стекло. Стояла полная тишина, которую нарушал лишь шум изредка проезжавших автомобилей – хриплые короткие завывания сигналов грузовиков.
   В конце концов она заговорила:
   – Вам опасно находиться здесь.
   – Я принял меры предосторожности.
   – Если кто-нибудь увидит вас со мной…
   – То подумает, что это Питер, ваш муж.
   – Но если те люди, которые убили его, которые знают, что он мертв, каким-то образом выследили меня…
   – Если бы они выследили вас, то мы с вами сейчас не сидели бы здесь, – веско заметил Бен. – Вы уже были бы мертвы.
   Лизл опять умолкла. Затем спросила:
   – А как вы сюда добирались?
   Бен подробно рассказал о частных самолетах и случайных автомобилях, которые он использовал на своем окольном пути. Он знал, что описание принятых им предосторожностей поможет ей успокоиться. Женщина кивнула, и в ее глазах он увидел благодарность.
   – Насколько я себе представляю, все эти предосторожности стали главной частью вашего с Питером образа жизни, – сказал Бен. – Питер рассказал мне, что это вы изобрели его ложную смерть. Это было блестяще.
   – Если бы это было так блестяще, как вы говорите, – с печальной иронией ответила Лизл, – им никогда не удалось бы снова найти его.
   – Нет. Я виню в этом только себя. Мне не следовало никогда приезжать в Швейцарию. Не окажись я здесь, эти паразиты не вылезли бы из своих щелей.
   – Но откуда вы могли знать, как на самом деле обстоят дела? Вы же не думали, что Питер жив! – она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.
   Ее кожа была очень бледной, почти прозрачной, а каштановые волосы отливали темным золотом. Она была очень стройной; простую белую блузку приподнимали небольшие идеально округлые груди. Ее красота казалась чрезмерной, даже экстравагантной.
   Ничего удивительного, что Питер решил расстаться со всем, что у него было, чтобы прожить жизнь с этой женщиной. Бен чувствовал властную притягательность этой красоты, но твердо знал, что никогда в жизни не поддастся этому влечению.
   – Вы живете не под своим настоящим именем, – заметил он.
   – Конечно, нет. Все мои местные знакомые знают меня под другим именем. Я совершенно официально поменяла его. Маргаритой Хубли звали сестру моей бабушки. А насчет Питера им было известно только то, что он был моим дружком, канадским начинающим писателем, которому я немного помогала. Они знали его тоже под другим именем…
   Ее голос упал до шепота; она умолкла и на несколько секунд уставилась в темное окно.
   – Тем не менее он продолжал поддерживать кое-какие из своих контактов – с теми, кому он безусловно доверял. Он называл их своей «системой раннего оповещения». А потом, несколько дней назад, когда ему позвонили и рассказали о кровопролитии на Банхофштрассе… Он понял, что там произошло. Я умоляла его ничего не делать. Но нет, он настоял на этом! Сказал, что у него нет выбора. – Черты ее лица исказились в презрительной гримасе, голос сорвался на пронзительное рыданье. Сердце Бена сжалось от боли.
   Она снова заговорила слабым, сдавленным голосом:
   – Он должен был защитить вас. Уговорить вас уехать из страны. Он должен был спасти вашу жизнь, невзирая на то, что сам подвергался при этом смертельной опасности. О, боже, я говорила, что ему не следует ехать. Я просила, я умоляла его.
   Бен взял ее за руку.
   – Мне так жаль… – А действительно, что он мог сказать? Разве можно передать словами, как ему мучительно больно, что пришлось умереть Питеру, а не ему самому? Он скорбит, что все сложилось так, а не иначе. И еще одно – он любил Питера гораздо дольше, чем она.
   Голос Лизл снова смягчился.
   – Я ведь даже не могу попросить, чтобы мне выдали его тело, не так ли?
   – Нет. И никто из нас не может.
   Она сглотнула слюну.
   

notes

Примечания

1

   Шопвилль. 1-й цокольный этаж (нем.).

2

   День благодарения – официальный праздник США в память первых колонистов Массачусетса, отмечаемый в последний четверг ноября.

3

   Schloss – замок (нем.).

4

   Angeli rebelli – мятежные ангелы (лат.).

5

   Ваш паспорт, пожалуйста (нем.).

6

   Ли Харви Освальд (1939—1963) – предполагаемый убийца президента Кеннеди. Убит в тюрьме охранником.

7

   Паэлья – испанское блюдо из риса с шафраном, мяса, курятины, рыбы, других морепродуктов и овощей.

8

   Ваши руки, пожалуйста (нем.).

9

   «Формайка» – фирменное название жаростойкого пластика, применяемого для изготовления кухонной мебели.

10

   Крэк – наркотик, кристаллизованная форма кокаина.

11

   Да, спасибо (нем.).

12

   «Мокрая спина» – нелегальный иммигрант из Мексики (переплывший или перешедший вброд р. Рио-Гранде). «Спик» – презрительное прозвище латиноамериканцев, особенно мексиканцев.

13

   Эспадрильи – сандалии на веревочной подошве.

14

   Как ты считаешь, он мог нас заметить?

15

   Auberge – ресторан; гостиница с рестораном (фр.).

16

   Даллес, Джон Фостер (1888—1959) – крупный государственный деятель США, дипломат. В 1953—1959 гг. – государственный секретарь США.

17

   Пёрл-Харбор – военно-морская база США на Гавайских островах близ Гонолулу. 7 декабря 1941 года японцы внезапным нападением уничтожили сосредоточенные в гавани корабли, составлявшие значительную часть ВМФ США.

18

   Что здесь происходит? (нем.)

19

   Он мертв! Его застрелили! Этот мужчина, там… Твой брат, он убит! (нем.)

20

   Моле – блюдо мексиканской кухни, пряный соус с добавлением шоколада; обычно подается с курятиной или индюшатиной.

21

   Карнитас – блюдо мексиканской кухни, мелко порезанная или наструганная обжаренная свинина; подается в качестве закуски, а также используется как начинка для блинчиков бурритос и т. п.

22

   Водянистая влага – внутриглазная жидкость, снабжающая питательными веществами роговицу и хрусталик.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать