Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Рукопись Ченселора

   Пока он писал о прошлом – творчество приносило ему деньги и славу. В своих книгах Питер Ченселор раскрывал истинные причины важнейших политических событий ХХ века – и они становились бестселлерами. Но как только Ченселор заинтересовался современностью, ему пришлось на собственной шкуре убедиться во всемогуществе тайных организаций, способных стереть в порошок каждого, кто встает у них на пути. Или почти каждого…


Роберт Ладлэм Рукопись Ченселора

Пролог
3 июня 1968 года

   Темноволосый мужчина, застыв в напряженной позе, смотрел прямо перед собой. Стул, на котором он сидел, как и вся остальная мебель, радовал глаз своей изысканной формой, но был явно неудобен. Спартанская обстановка приемной, выдержанная в колониальном стиле, создавала суровую атмосферу, в которой ожидающие аудиенции посетители невольно проникались чувством ответственности.
   Мужчине было лет под тридцать. Природа, создавая его угловатое, с резкими чертами лицо, казалось, заботилась больше о деталях, чем о гармонии целого.
   Какие-то внутренние противоречия отражались на нем. Человек, несомненно, обладал характером сильным, но не совсем сложившимся. Его обаятельные глаза, светло-голубые, глубоко посаженные, смотрели на мир открыто и вместе с тем пытливо. Сейчас они напоминали глаза сообразительного зверька, попавшего в трудную ситуацию. Человек то бросал быстрые взгляды в разных направлениях, то смотрел не мигая прямо перед собой.
   Молодого джентльмена звали Питер Ченселор. Он сидел неподвижно, с каменным лицом. Чувствовалось, что он сердит.
   Кроме него в приемной присутствовала секретарша, женщина средних лет, с тонкими, плотно сжатыми, бесцветными губами. Ее седые, собранные в пучок волосы напоминали выцветший соломенный колпак. Секретарша являла собой некое подобие преторианского гвардейца, этакого верного пса, готового в любую минуту кинуться на того, кто осмелится побеспокоить хозяина, который сидел за дубовой дверью и вход к которому загораживал ее стол.
   Ченселор посмотрел на часы, вызвав тем самым неодобрительный взгляд секретарши. С ее точки зрения, любое проявление нетерпения здесь, в этой приемной, было неуместным: ничего не могло быть важнее предстоящей аудиенции.
   Пробило без четверти шесть. К этому времени в маленьком студенческом городке университета Парк-Форест на Среднем Западе заканчивались занятия и начиналось в меру шумное веселье. Впрочем, в описываемый весенний вечер оно казалось более оживленным – приближались выпускные торжества.
   Парк-Форест старался держаться в стороне от студенческих волнений, которые захлестнули другие университеты страны. Он напоминал песчаный островок, безмятежно раскинувшийся посреди бурного океана. Богатый провинциальный университет жил замкнутой, не без оттенка самодовольства жизнью, лишенной проблем и – увы! – блеска.
   В Парк-Форесте царила атмосфера полного безразличия ко всему, что происходило за его стенами. Поговаривали, что именно это и привлекло сюда человека, сидевшего сейчас в кабинете за дубовой дверью. Мунро Сент-Клер стремился если не к полному одиночеству, то хотя бы к относительному уединению.
   Но даже здесь это было вряд ли возможно. Помощник государственного секретаря при Рузвельте и Трумэне, человек, выполнявший особые поручения при Эйзенхауэре, Кеннеди и Джонсоне, Мунро Сент-Клер побывал во многих «горячих точках» планеты. И всюду он был уполномочен принимать решения самостоятельно, руководствуясь общими принципами политики президента и собственным опытом. Когда настало время сесть за обработку материалов для будущих мемуаров, Сент-Клер выбрал для этих целей богатый, хотя во всех других отношениях второразрядный университет, пожелав провести там весенний семестр в качестве приглашенного профессора.
   Вначале инициатива бывшего дипломата была встречена ошеломленными попечителями с некоторой долей недоверия, но потом они согласились принять его предложение, пообещав ему уединение и полный покой, то есть то, чего Мунро Сент-Клер никогда бы не мог обрести в Кембридже, Нью-Хейвене или Беркли.
   Вот так молва объясняла появление Мунро Сент-Клера в Парк-Форесте.
   Стараясь отвлечься от мыслей о своих проблемах, Питер Ченселор начал вспоминать, что он слышал о наиболее важных вехах в биографии этого человека.
   Но полностью отвлечься никак не удавалось. Самое значительное событие в его собственной жизни обернулось крахом. Потеряно двадцать четыре месяца, целых два года!
   Восемью голосами против одного ученый совет Парк-Фореста провалил его диссертацию. «За» проголосовал лишь научный руководитель Питера, но именно поэтому его голос не повлиял на мнение других. Ченселора обвинили в легкомыслии, произвольном обращении с историческими фактами, научной недобросовестности и, наконец, в использовании вымысла там, где нужны доказательства. Все это было высказано в категоричной форме, и Ченселор не мог даже обжаловать решение ученого совета, поскольку провал был полным.
   Радостное, возбужденное состояние, в котором Ченселор пребывал перед защитой, сменилось глубокой депрессией. Шесть недель назад журнал Джорджтаунского университета «Форин сервис джорнал» согласился опубликовать четырнадцать отрывков из его диссертации, всего около тридцати страниц. В этом Ченселору помог его научный руководитель, пославший экземпляр работы своим друзьям в Джорджтауне. Те нашли ее весьма познавательной и в то же время устрашающей. «Джорнал» котировался примерно на одном уровне с журналом «Фомин афферс», и в число его читателей входили самые влиятельные люди Америки.
   Ченселор надеялся, что публикация в таком солидном издании создаст ему определенную репутацию и поможет найти интересную работу.
   Но редакторы журнала поставили одно условие: поскольку диссертация носит своеобразный характер, они опубликуют выдержки из нее лишь после того, как она будет одобрена ученым советом. Теперь ни о какой публикации, конечно, не могло быть и речи.
   Работа Ченселора называлась «Истоки мирового конфликта». Конфликт – Вторая мировая война, истоки – довольно вольная трактовка истории столкновения различных общественно-социальных сил в катастрофические по своим последствиям двадцатые и тридцатые годы. Бесполезно было объяснять членам исторической секции ученого совета, что его диссертация – это попытка дать самостоятельную, оригинальную интерпретацию событий, а не официальный документ. Непростительный грех Ченселора состоял в том, что он вложил в уста реальных исторических деятелей вымышленные слова. Для ученых мужей Парк-Фореста такой подход оказался абсолютно неприемлемым. Однако Ченселор знал, что, с их точки зрения, он допустил и другой, еще более серьезный, промах. Он писал страстно, взволнованно, а в научных трудах не должно быть эмоций.
   Утвердившийся в научной литературе тезис о том, что финансовые заправилы будто бы не имели ничего общего с шайкой психопатов, прибравших к рукам Германию после падения Веймарской республики, был заведомо ложным. На самом деле, как писал в своей диссертации Ченселор, межнациональные корпорации едва успевали удовлетворять аппетиты волчьей стаи нацистов. И чем сильнее становилась стая, тем значительнее расширялась конъюнктура рынка.
   Ченселор опровергал также утверждение о том, что ради экономических выгод финансовые магнаты делали вид, будто не замечают, какие цели ставят перед собой германские фашисты и какими пользуются методами для их достижения. Не замечали?
   Черта с два! Поначалу они относились к фашистам терпимо, а потом – по мере стремительного роста прибылей – полностью одобрили их деятельность. Финансисты выдали переживавшей кризис Германии свидетельство об окончательном экономическом выздоровлении. И среди заправил международного капитала, вскормивших вермахт, были весьма уважаемые в Америке предприниматели.
   В том-то и загвоздка. Ченселор не мог назвать корпорации, приложившие к этому руку, потому что не располагал достаточно убедительными доказательствами.
   Те, кто дал ему все эти сведения и помог выйти на другие источники информации, никогда не подтвердят свой рассказ публично. Пожилые люди, усталые и запуганные, они жили на пенсии, выплачиваемые им государством или теми же корпорациями. Что было – то было, считали они, но рисковать поддержкой своих покровителей ни в коем случае не хотели. И если бы Ченселор предал гласности содержание их конфиденциальных бесед, они тут же выступили бы с опровержением.
   Механика очень простая.
   На самом деле все было далеко не так. То, о чем Ченселор писал в своей диссертации, происходило в действительности. Только все об этом молчат, и потому Питер страстно хотел рассказать правду. Он вовсе не стремился погубить репутацию всех этих давно уже состарившихся чиновников, которые в конце концов являлись всего-навсего обычными исполнителями. Подлинные творцы политики попустительства, стоявшие на вершине иерархической лестницы, находились от них так далеко, что почти никогда с ними не встречались. Питер руководствовался совсем другими мотивами: как ученый он не мог пройти мимо до конца не изученных страниц истории.
   Ченселор избрал единственно возможный для него путь: он изменил названия фигурировавших в его исследовании гигантских корпораций, но так, чтобы каждый без труда понял, о ком идет речь. В этом-то и состояла его непростительная, с точки зрения ученого совета, ошибка. Для чего ставить вопросы, которые расценят не иначе как провокационные? Зачем поднимать проблемы, в реальность которых верят лишь немногие? Парк-Форест был на хорошем счету у корпораций и различных фондов. Они охотно предоставляли субсидии этому благонадежному во всех отношениях университету. Так зачем же рисковать столь устойчивой репутацией из-за чьей-то диссертации?
   О господи, два года впустую! Конечно, он мог перейти в какой-нибудь другой университет и попробовать защититься там. Но стоило ли пытаться? Ведь нет гарантий, что и там он не натолкнется на отказ, пусть даже в иной форме.
   Например, ему могли указать на его действительные просчеты и недостатки. Питер не обольщался насчет достоинств своей работы и не считал ее такой уж блестящей или уникальной. Дело в том, что в довоенном периоде новейшей истории он обнаружил удивительно много общего с сегодняшним днем. Ченселор был глубоко потрясен: вокруг та же ложь, что и сорок лет назад. Но он не хочет закрывать на это глаза. Он не отступит и найдет возможность рассказать людям правду.
   Однако охватившее его негодование само по себе не гарантировало качества работы. Кроме того, Ченселор не хотел подводить людей, снабдивших его доверительной информацией, и поэтому был вынужден воздержаться от цитирования их высказываний. От этого его исследование выглядело недостаточно аргументированным. Питер должен был признать, что ученый совет имел все основания отвергнуть его диссертацию. И в самом деле, она была ни то ни се.
   Работая над ней, Ченселор лишь частично опирался на факты, там же, где их не хватало, он прибегал к догадкам. И все-таки потеряно впустую два года!
   На столе у секретарши загудел телефон. Необычный звонок напомнил Питеру о ходивших слухах, будто для Мунро Сент-Клера специально установили прямую связь с Вашингтоном, чтобы с ним можно было связаться в любое время суток. Говорили, что это единственная уступка, на которую он пошел, добровольно устраняясь на некоторое время от активной деятельности.
   – Да, господин посол, – ответила в трубку секретарша. – Он здесь. Сейчас я его к вам направлю… Не беспокойтесь, если нужно, я могу задержаться.
   Особой нужды в ней, видимо, не было, и это, как заметил Питер, огорчило «преторианского гвардейца».
   – В шесть тридцать у вас назначена встреча с деканом, – напомнила секретарша и, выслушав указания, ответила: – Хорошо, мистер Сент-Клер. Я позвоню и передам ваши извинения. Всего доброго. – Она взглянула на Ченселора: – Теперь можете войти.
   Питер поднялся с неудобного стула. «Не знаю, стоило ли мне вообще сюда приходить», – подумал он, направляясь к двери.
   Стены и потолок кабинета Мунро Сент-Клера были отделаны дубовыми панелями.
   Сам хозяин, приветствуя вошедшего, приподнялся из-за небольшого антикварного столика, служившего ему рабочим местом. Пожимая его протянутую руку, Ченселор невольно подумал, что посол выглядит гораздо старше, чем кажется издали, когда он большими уверенными шагами прогуливается по территории университета. Сент-Клер был высоким стройным человеком, с орлиным носом и выцветшими, редеющими волосами. Держался он прямо, не желая поддаваться старости, однако чувствовалось, что это стоило ему немалых усилий. Большие, неопределенного цвета глаза смотрели сосредоточенно, напряженно, но не без юмора. Тонкие губы под седыми ухоженными усами растянулись в улыбку.
   – Входите, входите, господин Ченселор. Рад видеть вас снова.
   – Кажется, мы раньше не встречались.
   – Браво! Молодец! Так мне и надо! – засмеялся Сент-Клер, указывая на стоявшее около стола кресло.
   – Я вовсе не собирался вам возражать, – начал было Ченселор, но тут же замолчал и сел в предложенное ему кресло, сообразив, что любое придуманное им оправдание покажется глупым.
   – Ну а почему бы вам и не возразить? – запротестовал посол. – Ведь это сущий пустяк по сравнению с теми аргументами, которые вы выдвинули против известных положений современной исторической науки.
   – Простите?
   – Я говорю о вашей диссертации. Я ознакомился с ней.
   – Весьма тронут.
   – Она произвела на меня прекрасное впечатление.
   – Благодарю вас. К сожалению, другие не разделяют вашу точку зрения.
   – Понимаю. Мне сообщили, что ученый совет отклонил вашу работу.
   – Увы.
   – Чертовски обидно! Вы ведь потратили столько труда. К тому же в ней немало оригинальных мыслей.
   Кто ты, Питер Ченселор? Отдаешь ли ты себе отчет, на что замахнулся? Люди мечутся в страхе, преследуемые воспоминаниями. По Джорджтауну ползут слухи о сенсационном материале. И откуда? Из никому не известного университета на Среднем Западе. Какой-то аспирант вдруг захотел напомнить о том, что все старались забыть. Нет, дорогой Питер Ченселор! Инвер Брасс этого не допустит.
   В уклончивом взгляде собеседника Питер уловил нечто похожее на поощрение.
   Он подумал, что ничем не рискует, если спросит напрямик:
   – Вы хотите сказать, что могли бы…
   – О нет, ни в коем случае! – Сент-Клер резко поднял правую руку. – Я вовсе не собираюсь подвергать сомнению решение ученого совета. Это, в конце концов, не мое дело. Кроме того, я полагаю, у его членов было достаточно оснований для такого решения. Одним словом, я не намерен в это вмешиваться. Однако мне хотелось бы задать вам несколько вопросов и, может быть, даже дать бесплатный совет.
   – Что вас интересует?
   Сент-Клер устроился поудобнее в кресле.
   – Для начала – вы сами. Это простое любопытство. Я говорил о вас с вашим руководителем, но это информация из вторых рук. Правда, что ваш отец журналист?
   – Правильнее сказать, был журналистом, – улыбнулся Ченселор. – С января прошлого года он уже не работает.
   – Ваша мать, кажется, тоже владеет пером?
   – В какой-то мере. Она ведет колонку для женщин в журналах. Когда-то писала короткие рассказы.
   – Значит, печатное слово вас не пугает?
   – Что вы хотите этим сказать?
   – Сын механика берется за неисправный карбюратор с меньшим трепетом, чем отпрыск солиста балета. Разумеется, я имею в виду общую тенденцию.
   – Думаю, вы правы.
   – Прекрасно, – кивнул Сент-Клер.
   – Вы хотите сказать, что моя диссертация похожа на сломанный карбюратор?
   – Давайте не будем забегать вперед, – засмеялся Сент-Клер. – Поскольку вы получили степень магистра журналистики, то, очевидно, собирались стать газетчиком?
   – Да, мне хотелось попробовать себя в журналистике, но где именно – в газете или на телевидении, – я еще не решил.
   – А потом вы представили к защите работу по истории. У вас что же, изменились планы?
   – Да не то чтобы изменились… Честно говоря, мне всегда было трудно остановиться на чем-нибудь определенном, – смущенно улыбнулся Питер. – Мои родители называют меня профессиональным студентом. Впрочем, они никогда не возражали против этого. В университете я получал стипендию. Потом служил во Вьетнаме, поэтому занятия здесь, в Парк-Форесте, мне ничего не стоили. К тому же я немного подрабатывал уроками. Если говорить откровенно, я сам не знаю, чего хочу, хотя мне уже под тридцать. Правда, в наши дни этим никого не удивишь…
   – Ваша диссертация говорит о склонности к научной деятельности.
   – Если она и была у меня, то теперь ее нет.
   – Расскажите о самом исследовании. Вы делаете просто устрашающие выводы, а ваши намеки – настоящая сенсация. По существу, вы обвиняете многих лидеров свободного мира в том, что сорок лет назад они или сознательно закрывали глаза на угрозу, которую нес миру фашизм, или, что еще хуже, прямо либо косвенно финансировали становление Третьего рейха.
   – Да, но не по идейным соображениям, а из-за стремления к наживе.
   – Сцилла и Харибда?
   – Похоже, что так. Однако и в наши дни повторяется…
   – Что бы там ни говорили на ученом совете, – спокойно перебил его Сент-Клер, – вы, безусловно, проделали большую работу. И много вам удалось собрать материала?
   Что побудило тебя к его сбору? Нам важно знать именно это, ведь, скорее всего, ты постараешься довести начатое дело до конца. Может быть, тобой руководили люди, которые спустя столько лет все еще жаждут возмездия? Или ты случайно натолкнулся на факты, которые привели тебя в ярость? Последнее для нас намного опаснее, потому что источники информации мы можем поставить под контроль или доказать их несостоятельность, а вот случайность и порожденную ею ярость проконтролировать нельзя. Как бы там ни было, мы не можем позволить тебе, Ченселор, продолжать разоблачения. Надо найти способ остановить тебя.
   Вопрос старого дипломата застал Ченселора врасплох, и он невольно задумался:
   – Сколько собрано материала? Гораздо больше, чем полагает совет, но, откровенно говоря, гораздо меньше, чем требуется для обоснования некоторых выводов.
   – Да, это честный ответ. А нельзя ли уточнить? Насколько я понимаю, у вас не так уж много документальных источников.
   Питеру вдруг стало не по себе. Обычная беседа превращалась в допрос.
   – А разве это столь важно? У меня действительно мало ссылок на источники, потому что люди, с которыми я говорил, не хотели, чтобы я упоминал их имена.
   – Обязательно выполните это пожелание и не раскрывайте их имен, – посоветовал Сент-Клер с самой обаятельной улыбкой, на какую только был способен.
   Имена нам не нужны. Поскольку известна сфера деятельности этих людей, установить, кто они, не составит большого труда. А потом, сейчас лучше этого не делать, не то снова поползут слухи. Надо действовать иначе.
   – Я беседовал с теми, кто в двадцатые-тридцатые годы находился на государственной службе, главным образом в госдепартаменте, работал в промышленности и банках. Кроме того, я говорил с некоторыми старшими офицерами из военного колледжа и разведки. Ни один из них, господин Сент-Клер, ни один не позволит мне назвать его имя.
   – И что же, они предоставили вам так много материала, что его хватило на диссертацию?
   – Многие проблемы они вообще не захотели обсуждать. Но даже случайно вырвавшиеся признания, отдельные, часто бессмысленные фразы оказались весьма полезными. Теперь эти люди очень пожилые, почти все они на пенсии, им трудно на чем-то сосредоточиться, их подводит память. Картина довольно грустная. В общем, они… – остановился Питер, подыскивая слова.
   – В общем, они – озлобленные мелкие чиновники и бюрократы, живущие на мизерную пенсию, – закончил фразу Сент-Клер. – Тяжелые условия ожесточают человека, и прошлое нередко предстает в его воспоминаниях в искаженном виде.
   – По-моему, несправедливо так говорить об этих людях. То, что я узнал от них и использовал в своей диссертации, – правда. И каждый, кто прочтет ее, легко догадается, о каких корпорациях идет речь и как они действовали.
   Сент-Клер сделал вид, что не расслышал последних слов Ченселора.
   – Как вы разыскали этих людей? Кто вас на них вывел? Как вам удалось организовать встречу с ними?
   – Вначале мне помог отец. За первыми контактами потянулись другие. Это происходило как-то само собой: беседовал с одними людьми – они вспоминали о других.
   – Ваш отец?
   – В пятидесятых годах он работал корреспондентом газетного концерна Скриппс-Говард…
   – Ах вот как! – мягко прервал Сент-Клер. – Значит, он познакомил вас с этими людьми.
   – С первым десятком. Остальных я нашел сам. До войны эти люди поддерживали деловые связи с Германией: одни – по правительственным каналам, другие – по частным. Кроме того, я, конечно, ознакомился со всеми работами Тревор-Роупера, Ширера, а также с трудами апологетов фашистской Германии. В них все основано на документах.
   – Ваш отец знал, какую вы поставили перед собой цель?
   – Для него ученая степень сама по себе уже довольно убедительная цель, – усмехнулся Питер. – Ведь ему в свое время пришлось идти работать, проучившись в колледже лишь полтора года. С деньгами было туго.
   – Хорошо, поставим вопрос иначе. Он знал, к каким вы пришли выводам?
   – В общем-то нет. Я собирался дать родителям прочесть мою диссертацию в завершенном виде. А теперь даже не знаю, захотят ли они с ней ознакомиться. Мой провал – удар по семейному престижу. – Питер натянуто улыбнулся. – Вечный студент терпит фиаско.
   – Мне показалось, вы назвали себя профессиональным студентом, – поправил Питера дипломат.
   – А какая разница?
   – Думаю, разница в подходе, – подавшись вперед, поднял свои большие глаза на Ченселора Сент-Клер. – Я попытаюсь взять на себя смелость подвести итог нашей дискуссии и дать оценку сложившейся ситуации, как я ее себе представляю. В принципе вы располагаете достаточным материалом, чтобы на его основе сделать солидный теоретический анализ затронутой вами проблемы. Существуют различные толкования истории – от доктринерских до ревизионистских. Историки вечно спорят о том, какое из них более правомочно. Вы со мной согласны?
   – Конечно.
   – Ну, разумеется, согласны, иначе вы просто не взялись бы за эту тему, – сказал Сент-Клер, поглядывая в окно. – Но вряд ли может быть оправдана попытка по-новому интерпретировать события, тем более события недавнего прошлого, опираясь исключительно на работы других авторов. Я хочу сказать, если бы историки вдруг обнаружили, что имеющийся у них материал позволяет как-то иначе объяснить события, они бы уже ухватились за такую возможность. Однако дело обстоит далеко не так. Вероятно, поэтому вы и обратились к горстке озлобленных стариков и бывших разведчиков и на основании бесед с ними составили свое особое мнение.
   – Да, но…
   – Вот именно «но», – прервал Ченселора Сент-Клер, повернувшись к нему от окна. – По вашим же собственным словам, вы делаете выводы на основании чьих-то «случайно вырвавшихся признаний», «часто бессмысленных фраз». И это не все. Подтвердить публично свои заявления ваши информаторы отказываются. Итак, из сказанного вами следует, что многие выводы в диссертации научно не обоснованы.
   – Это не так. Мои выводы обоснованы.
   – Никто из общепризнанных авторитетов – ни среди ученых, ни среди юристов – никогда с ними не согласится.
   – Но я знаю, что прав, и мне безразлично, что думает на этот счет ученый совет или любые другие официальные органы. Доказательства есть. Они лежат почти на поверхности, просто никто не хочет слышать о них. Даже сегодня, сорок лет спустя. И знаете почему? Да потому что в наши дни все повторяется снова! Опять горстка монополий наживает миллионы, поддерживая диктаторские режимы в различных странах, называя их при этом нашими «друзьями», «первой линией обороны» и тому подобное. В действительности же их волнует только одно – прибыли… Может быть, я не смог доказать все это документально, однако выбрасывать на ветер двухлетний труд я тоже не намерен. Я не откажусь от своих планов только из-за того, что совет считает диссертацию с научной точки зрения неприемлемой. А для меня неприемлемо такое решение.
   Вот это и требовалось узнать: готов ли ты примириться с поражением и отказаться от своих планов? Некоторые члены Инвер Брасс надеялись, что провал на защите отрезвит тебя, но я в это никогда не верил. Ты убежден в собственной правоте, а в таких случаях молодые люди не могут побороть искушение драться до конца. Придется принимать меры, чтобы тебя обезвредить.
   Сент-Клер пристально посмотрел в глаза Питеру:
   – Вы избрали не ту сферу деятельности и добиваетесь признания не у тех людей, которые смогли бы вас оценить по достоинству. Поищите его в другом месте. Скажем, там, где не требуется абсолютной достоверности и документального обоснования.
   – Это где же?
   – В вашей диссертации немало блестящих литературных находок. Почему бы вам не попробовать свои силы в беллетристике?
   – Не понимаю вас.
   – Попробуйте написать художественное произведение. Тогда никто не станет требовать от вас фактологической точности или исторической достоверности. Это будет не столь важно. – Сент-Клер снова подался вперед, не сводя глаз с Ченселора. – Напишите роман. Не исключено, что вас опять проигнорируют, но по крайней мере у вас появится возможность высказаться. А продолжать делать то, что вы делаете сейчас, бесполезно. Потеряете еще год, два, три. И ради чего? Право, напишите лучше книгу. Пусть ваша ярость найдет в ней выход, а потом станет ясно, что вам делать дальше.
   Питер растерянно смотрел на дипломата.
   – Книгу? – удивленно повторил он.
   – Вот именно! Вернемся к примеру с неисправным карбюратором, хотя вас, возможно, коробит такая аналогия. – Сент-Клер устроился поудобнее в кресле. – Итак, мы установили, что вас не пугает чистый лист бумаги и вам совсем не трудно изложить на нем свои мысли. Родители всю жизнь занимались этим на ваших глазах. Попробуйте переделать свою работу, иначе изложить материал. Используйте другой подход, такой, при котором не потребуется одобрения научных кругов.
   От неожиданности у Питера перехватило дыхание. Потрясенный словами Сент-Клера, он с трудом произнес:
   – Роман? Ничего подобного мне никогда не приходило в голову.
   – А мне кажется, подсознательно вы готовились к этому. Во всяком случае, когда возникала необходимость, вы с удивительной легкостью домысливали события, мотивировали поступки людей и их отношение к происходящему. Местами ваша диссертация, честное слово, читается как захватывающая повесть. Правда, на мой взгляд, она слишком растянута, но для послеобеденного чтения в гамаке вполне годится. Итак, мой вам совет: отрегулируйте карбюратор, настройте его на другой режим работы. Пусть то, что у вас получится после переделки, будет дальше от реальной жизни, но кое-кому ваш новый труд доставит удовольствие. И найдутся люди, которые захотят вас понять. В научном мире таких людей вы не отыщете. Честно говоря, от них трудно требовать другого.
   – Роман? Черт побери!
   Мунро Сент-Клер улыбнулся, но в глазах его по-прежнему сквозила сдержанность. И это было непонятно Питеру.

   Солнце опустилось за горизонт. Длинные тени легли на лужайку. Стоя у окна, Сент-Клер смотрел на университетский двор. Царившая в Парк-Форесте умиротворенность казалась неуместной в этом бурлящем мире.
   Миссия Сент-Клера завершилась, и он собирался покинуть Парк-Форест.
   Конечно, вся эта история могла бы закончиться и лучшим образом, но на сегодняшний день и такой результат он считал вполне удовлетворительным. По крайней мере, в пределах теперешних своих возможностей.
   Мунро Сент-Клер посмотрел на часы. С тех пор как потрясенный Ченселор покинул его кабинет, прошло около часа. Старый дипломат подошел к столу, сел, снял телефонную трубку. Набрал код зоны – 202, потом еще семь цифр. Послышались два щелчка, затем напоминающий жалобный вой гудок. Любой непосвященный принял бы эти звуки за неисправность на линии. Однако Сент-Клер набрал следующие пять цифр. Снова послышался щелчок – связь сработала.
   – Инвер Брасс. Идет запись, – ответил голос с мягким бостонским акцентом, но темп речи выдавал европейское происхождение говорящего.
   – Говорит Браво. Соедините меня с Генезисом.
   – Генезис в Англии, там уже глубокая ночь.
   – Это не имеет значения. С ним можно связаться? Там, где он сейчас находится, есть спецсвязь?
   – Да, если он еще в посольстве. Но, возможно, он в Дорчестере. Тогда никаких гарантий от подслушивания.
   – Дайте, пожалуйста, посольство.
   На короткое время трубка замолчала: диспетчер подключался к линии посольства. Через три минуты раздался низкий голос, встревоженный и почтительный. Слышимость была такой, будто говоривший находился на соседней улице, а не за четыре тысячи миль от Парк-Фореста.
   – Генезис слушает. Я уже собирался уходить. Что случилось?
   – Все в порядке.
   – Слава богу!
   – Защита провалилась. Я разъяснил членам ученого совета, разумеется, конфиденциально, что диссертация – типичная радикальная чушь, что, одобрив ее, они станут посмешищем в университетских кругах. Они оказались весьма чувствительными к такого рода аргументам. Впрочем, чего можно ждать от посредственностей?
   – Рад это слышать. – В Лондоне сделали паузу. – А как реагировал сам диссертант?
   – Он убежден в своей правоте, а потому находится в смятенных чувствах. Впрочем, сдаваться он не намерен.
   – Даже теперь?
   – Да, но это уже не опасно. Идея написать роман явно запала ему в душу. Если понадобится, я помогу ему, сведу с нужными людьми. Однако, скорее всего, этого не потребуется. У него богатое воображение, и, что еще важнее, он по-настоящему потрясен тем, что узнал, работая над диссертацией.
   – Вы убеждены, что это наилучший выход?
   – Безусловно. Иначе он бы продолжал исследование и искал новые, а вернее, раскапывал забытые факты. Я бы не хотел, чтобы он занялся этим в Кембридже или Беркли. Вероятно, и вы тоже.
   – Конечно, нет. К тому же если он напишет роман, то вряд ли кто-нибудь заинтересуется им, а тем более захочет его издать. Думаю, мы могли бы позаботиться об этом.
   – Я бы советовал ни во что не вмешиваться, – предостерег Сент-Клер. – Если мы разозлим его еще больше, он наверняка попытается довести исследование до конца. Пусть все идет своим чередом. Тогда можно надеяться, что если Ченселор и напишет на основе диссертации роман, то это будет весьма дилетантская вещь, которую в лучшем случае издадут крошечным тиражом. Он выскажет все, что у него наболело, в результате появится заурядное чтиво с обычными намеками в адрес живых или уже умерших деятелей. Вмешательство же вызовет вопросы, а это не в наших интересах.
   – Разумеется, вы правы, – ответили из Лондона, – Впрочем, вы всегда правы, Браво.
   – Благодарю, и до свидания, Генезис. Через несколько дней меня здесь не будет.
   – И куда же вы направляетесь?
   – Сам еще не знаю. Вероятно, обратно в Вермонт. В общем, куда-нибудь подальше, откуда не видно, что сейчас творится у нас в стране. Мне все это крайне не нравится.
   – Тогда вам тем более нельзя терять с нами контакт, – посоветовали на другом конце провода.
   – Наверное. А может быть, все дело в том, что я слишком стар?
   – Вам нельзя исчезать. Надеюсь, вы это понимаете.
   – Понимаю. Прощайте, Генезис.
   Не дожидаясь ответного «до свидания», Сент-Клер положил трубку. Весь этот разговор стал вдруг ему неприятен, и продолжать его не хотелось.
   Инвер Брасс была тайной организацией, созданной несколькими влиятельными людьми Америки. Свою задачу они видели прежде всего в том, чтобы защищать себя и некоторые социальные институты от нападок тех, кто упорно стремился копаться в их прошлом. Хотя многое из того, что сегодня предавалось анафеме, сорок лет назад считалось правильным.
   Диссертация Ченселора кое-кого напугала, а они, в свою очередь, напугали других и постарались внушить им, что этого ретивого молодого человека надо остановить. Никому не известный соискатель не имел права касаться проблем, которые даже сорок лет назад старались не затрагивать. А ведь тогда и время, и условия были совсем другие.
   В истории немало темных страниц. Однако в конечном счете за все приходится нести ответ. Всем. И Инвер Брасс не исключение. А потому Питеру Ченселору надо дать возможность излить свой гнев, но таким образом, чтобы это не имело катастрофических последствий.
   Сент-Клер поднялся из-за стола и посмотрел на лежавшие на нем бумаги. Последние недели он постепенно очищал свой кабинет от всего, что могло бы напомнить о его присутствии. Так надо. Завтра его в Парк-Форесте уже не будет.
   Он подошел к двери, машинально протянул руку к выключателю и вдруг осознал, что все это время стоял, ходил, сидел, думал в темноте.
   «Нью-Йорк таймс бук ревью»,10 мая 1969 года, стр. 3:
   С первых страниц роман «Рейхстаг» захватывает читателя и заставляет задуматься, хотя в книге много нелепостей, а некоторые из описываемых событий кажутся просто неправдоподобными. Молодой автор, Питер Ченселор, хочет уверить нас ни больше ни меньше как в том, что нацистская партия выросла в мощную политическую силу лишь благодаря финансовой помощи картеля международных банкиров – американских, английских, французских – и что делалось это, очевидно, с молчаливого одобрения правительств этих стран. Автор старается убедить нас в атом. Роман написан страстно, на одном дыхании. Его герои действуют столь темпераментно, что сразу обнажаются их сильные и слабые стороны. Но, пожалуй, это тот случай, когда более профессиональная манера письма могла бы только испортить впечатление. Автор пишет гневно, временами, вероятно, чересчур мелодраматично, однако роман читается легко. И в конце концов вы невольно задумываетесь: а что, если все это было на самом деле?
   «Вашингтон пост бук уорлд», 22 апреля 1970 года, стр. 3:
   В своем новом романе «Сараево!» Ченселор так же захватывающе воссоздает начало Первой мировой войны, как год назад он описал блицкриг фашистского фюрера.
   Как известно, июльскому кризису 1914 года предшествовало убийство эрцгерцога Фердинанда, совершенное в июне того же года заговорщиком Гаврилой Принципом. Автор абстрагируется от всего второстепенного, и потому кажется, что описываемые им исторические события развиваются молниеносно. В книге нет ни одного положительного героя. Зло торжествует целиком и полностью.
   Главный герой романа – англичанин, внедрившийся в подпольную сербскохорватскую организацию с мелодраматическим названием «Единство в смерти». Один за другим срывает автор покровы лжи с причин возникновения Первой мировой войны, которую распространяли спровоцировавшие ее политиканы из германского рейхстага, английского Форин офиса и французской палаты депутатов.
   Ченселор разоблачает марионеточную сущность этих деятелей, вскрывает тайные связи, существовавшие между промышленниками воюющих стран. Нечасто встречаются книги, в которых столь откровенно обсуждается странное совпадение интересов, казалось бы, враждующих сторон.
   В основе сюжета, мастером которого зарекомендовал себя Ченселор, лежит заговор. «Сараево!» читается очень легко. Книга с самого начала захватывает читателя и, безусловно, будет пользоваться еще большим успехом, чем первый роман Ченселора – «Рейхстаг».
   «Лос-Анджелес таймс дейли ревью оф букс», 2 апреля 1971 года, стр. 20:
   На сегодняшний день «Контрудар!», несомненно, лучшее произведение Ченселора. И это несмотря на то, что по непонятным нам причинам автор допускает грубейшую ошибку, которая в романе писателя такого класса кажется труднообъяснимой. Мы имеем в виду те хитроумные тайные операции, которые по воле автора Центральное разведывательное управление проводит в одном из университетских городков Новой Англии под предлогом борьбы с терроризмом некой иностранной державы. Мистеру Ченселору следовало бы знать, что устав ЦРУ, принятый в 1947 году, содержит специальный параграф, запрещающий ему осуществлять какие-либо операции внутри страны.
   Но в целом «Контрудар!» – большая удача автора. В своих предыдущих книгах он проявил несомненный дар создавать произведения, в которых действие развивается настолько стремительно, что читатель едва успевает переворачивать страницы. Теперь к этому добавилась еще и глубина образов, чего не было в его первых романах.
   Согласно отзывам тех, кто хорошо осведомлен в подобного рода делах, Ченселор прекрасно разбирается в вопросах, связанных с деятельностью контрразведки. Ошибка с ЦРУ не поколебала это мнение специалистов.
   Ченселор раскрывает не только внутренний мир своих героев, но и профессиональные методы их работы. Для этого он ставит их в экстремальные ситуации, явно проводя параллель с теми расовыми беспорядками, которые несколько лет назад привели к серии убийств в Бостоне. Автор показал себя первоклассным романистом, способным совершенно по-новому взглянуть на хорошо известные события и благодаря этому сделать неожиданные, порой ошеломляющие выводы.
   Сюжет романа довольно замысловат. Некий человек получает от Центрального разведывательного управления задание, к выполнению которого он явно не готов.
   Начинается тщательная тренировка. Но почему-то не делается ни малейших попыток помочь этому человеку преодолеть его основной недостаток, из-за которого может провалиться вся операция. Вскоре он начинает понимать, что это не случайно, что кто-то заинтересован в его гибели, что вся задуманная с его участием операция – это двойная игра, заговор в заговоре.
   И снова, как и при чтении предыдущих книг Ченселора, мы невольно задаем себе вопрос: что, если все это было на самом деле? Неужели это могло случиться?

   Осень. Поля и леса Бакского округа напоминают безбрежный океан красок желтых, зеленых, золотистых оттенков. Прислонившись к серебристому «Континенталю», стоит Питер Ченселор. Его рука непринужденно лежит на плече стоящей рядом с ним молодой женщины. С тех пор как мы с ним расстались, он заметно пополнел. Резкие черты его лица несколько смягчились и уже не отражают так явно внутренних противоречий характера Питера…
   Ченселор был полностью поглощен открывшимся перед ним видом на большой белый дом, к которому вела извилистая аллея, проложенная по отлогому склону холма. По обеим ее сторонам возвышалась белая изгородь. Поглаживая лежавшую на ее плече руку Питера, женщина тоже смотрела не отрываясь на представший ее взору дом. Она была высокого роста, спадавшие волнами каштановые волосы мягко обрамляли ее женственное и одновременно волевое лицо. Ее звали Кэтрин Лоуэлл.
   – Все выглядит именно так, как ты говорил, – сказала она, крепко сжимая руку Питера. – Чудесное место, просто очаровательное!
   – Если быть точным, – заметил Ченселор, – настоящий райский уголок.
   – По-моему, ты не интересуешься этим домом, а уже купил его. Разве я не права?
   Питер утвердительно кивнул:
   – У меня появился конкурент, банкир из Филадельфии. Он был готов сразу же подписать договор, так что мне пришлось решать все очень быстро. Если тебе дом не понравится, то, я уверен, банкир с удовольствием перекупит его у меня.
   – Не говори глупостей, это же великолепный дом.
   – Но ты еще не была внутри.
   – А мне и так все ясно.
   – Ну, тогда я, пожалуй, покажу тебе его на обратном пути. К четвергу нынешние хозяева уже уедут. Для них самих лучше, если они не станут откладывать свой отъезд, потому что в пятницу из Вашингтона сюда доставят огромное количество материалов для моей новой книги.
   – Документы?
   – Двенадцать ящиков, прямо из правительственной типографии. Моргану пришлось нанять грузовик. Зато я получу все материалы Нюрнбергского процесса. Догадайся, как будет называться моя следующая книга?
   – Представляю, как Тони Морган в своем излюбленном твидовом пиджаке мечется по кабинету, словно ополоумевший кот, – смеясь, сказала Кэтрин. – Вот он натыкается на письменный стол и кричит с такой яростью, что пугает окружающих: «Я знаю, что надо делать! Мы назовем новую книгу не просто „Нюрнберг“, а „Нюрнберг!“. Восклицательный знак – вот чего не хватало!»
   – Ты высмеиваешь священную особу моего издателя? – улыбнулся Питер.
   – Нет, нет и еще раз нет. Если бы не эта особа, нам бы пришлось довольствоваться квартирой в пятиэтажке без лифта. А так мы стали владельцами дома, в котором не стыдно жить любому сквайру.
   – И жене сквайра.
   – И жене… – как эхо, повторила Кэтрин, сжимая руку Питера. – Кстати, о грузовиках. Разве в эти ворота не въедут в ближайшее время фургоны с мебелью?
   – Видишь ли, – смущенно улыбнулся Ченселор, – мне пришлось купить дом с обстановкой. Все, кроме отдельных предметов, специально оговоренных в контракте. Дело в том, что бывшие владельцы уезжают на какие-то острова в Карибском море. Впрочем, если тебе что-то не понравится, можешь выбросить.
   – Ах, ах! Какие мы важные!
   – Но разве мы не богачи? – подделался под ее тон Ченселор. – Прошу без комментариев. Мой вопрос – риторический. Теперь поехали. Скоро стемнеет, а нам почти три часа ехать по главной автостраде, а потом еще два с половиной часа в сторону.
   Запрокинув голову, Кэтрин приблизила губы к лицу Питера:
   – Чем ближе мы подъезжаем к дому твоих родителей, тем больше я волнуюсь. Скоро у меня появится нервный тик, и я превращусь в бормочущую идиотку. Вообще-то мне казалось, что ритуал встречи с родителями вышел из моды десять лет назад.
   – Тебе это не казалось, когда я встречался с твоими стариками.
   – Бога ради, не говори так! Тогда все выглядело совсем иначе. Они были настолько потрясены, оказавшись в обществе со знаменитостью, что от тебя не требовалось никаких усилий, ты мог просто сидеть и упиваться сознанием важности собственной персоны.
   – Чего я себе не позволял… Мне в самом деле очень понравились твои родители. Думаю, что и тебе мои понравятся.
   – Понравлюсь ли им я – вот что меня волнует.
   – Понравишься, я ни секунды не сомневаюсь в этом. – Питер привлек к себе Кэтрин. – Они полюбят тебя так же, как полюбил я. Господи, как же я тебя люблю!

   – Все верно, Генезис. Правительственная типография сделала для Питера Ченселора ксерокопии всех материалов, имеющих какое-либо отношение к Нюрнбергу. Его издатель организовал перевозку этих документов к нему в Пенсильванию.
   – Это совершенно не затрагивает наших интересов, Вэнер. Венис и Кристофер разделяют эту точку зрения. Принято решение никаких шагов не предпринимать.
   – Это ошибка. Он опять возвращается к нацистской тематике.
   – Наши ошибки в политике по отношению к фашизму были совершены задолго до Нюрнберга. Между ними и Нюрнбергским процессом нет никакой связи. К 1945 году мы поняли многое из того, что до войны нам было неясно. Всем нам, включая вас.
   – Кто знает…
   – Мы знаем.
   – А что думает об этом Браво?
   – Браво сейчас здесь нет. Но даже если бы он был, его бы не поставили в известность.
   – Почему?
   – Мне не хотелось бы называть причину. К вам это не имеет никакого отношения, поскольку то, что я имею в виду, произошло несколько лет назад, когда вы еще не были членом Инвер Брасс.
   – Думаю, вы совершаете ошибку, Генезис.
   – А я считаю, что вы просто перевозбуждены. Вас бы никогда не вызвали, если бы на то не было оснований. Вы незаурядный человек, Бэнер, и мы никогда не сомневались в этом.
   – И все-таки это очень опасно.
   По мере того как смеркалось, движение на главной автостраде Пенсильвании становилось все более интенсивным. Временами клочья тумана выползали прямо на нее, и тогда яркий свет фар несущихся навстречу машин мгновенно тускнел.
   Внезапно на шоссе обрушился ливень. Вода с такой силой хлестала по ветровому стеклу, что «дворники» оказались бессильны.
   Ченселор остро ощущал, как с каждой минутой возрастало нервное напряжение. Проносящиеся мимо автомашины обдавали его «Континенталь» тысячами водяных брызг. Их водители словно почувствовали, что к западной части Пенсильвании приближаются сразу несколько ураганов, и порожденный опытом инстинкт заставлял их торопиться домой.
   Включив центральную программу радиовещания, Питер услышал категоричный, требовательный голос диктора:
   – Департамент дорог настоятельно рекомендует всем водителям воздерживаться от езды по автострадам района Джеймстаун, Уоррен. Если непогода застала вас на одном из маршрутов указанного района, немедленно направляйтесь к ближайшей станции обслуживания. Повторяем: получено подтверждение, что со стороны озера Эри надвигается ураган. Ветер достигает штормовой силы…
   – В четырех милях отсюда поворот, – сказал Питер, глядя сквозь ветровое стекло, – а в двухстах-трехстах ярдах от него ресторан. Заедем туда.
   – Откуда ты знаешь?
   – Мы только что проехали большой рекламный щит, который всегда служит мне ориентиром. От него до дома час езды.
   Потом Ченселора все время мучил один и тот же вопрос: «Что же произошло в следующую минуту?»
   Хлынувший проливной дождь, будто толстым одеялом, накрыл крутой холм и сбегавшую по нему дорогу, в одно мгновение оказавшуюся под водой. Мощные порывы ветра вздымали настоящие волны, и тогда тяжелые грузовики начинали раскачиваться, как маленькие лодочки в бурном море.
   Внезапно в заднее стекло ударил мощный луч света. Отразившись в переднем зеркале, он на мгновение ослепил Питера. Перед глазами запрыгали белые пятна, такие яркие, что Ченселор перестал вообще что-либо воспринимать. Он не видел больше стекавших по стеклу потоков воды, не видел ничего, кроме нестерпимо яркого света.
   В следующее мгновение слепящие фары приблизились вплотную. Огромный грузовик с прицепом, подбрасываемый стремительным потоком воды, начал обгонять машину Ченселора. Питер из всех сил закричал сквозь закрытое боковое стекло, пытаясь привлечь внимание водителя. Но тот, по-видимому, совершенно обезумел.
   Казалось, он не отдавал себе отчета в том, что делает, и не замечал машины Ченселора, скрытой завесой дождя. А может, он был не в своем уме?
   И тут случилось невероятное. Огромный грузовик вплотную приблизился к Ченселору и своим стальным кузовом резко наподдал «Континенталь». Раздался скрежет металла. Водитель стал постепенно оттеснять машину Питера с дороги к кювету. Он либо был пьян, либо совершенно потерял голову от страха перед ураганом. Какие-то мгновения Ченселор отчетливо видел его лицо. Сидя, как на нашесте, на своем высоком сиденье, водитель грузовика явно не замечал машины Питера. Он действительно не отдавал себе отчета в том, что делает в данную минуту.
   Второй удар оказался настолько сильным, что окна «Континенталя» разлетелись вдребезги. Заклинило рулевое управление, и машина стала быстро сползать вправо, в непроглядную тьму, начинавшуюся сразу за насыпью автострады.
   С треском подскочил капот, и в следующее мгновение накренившаяся машина ринулась вниз. В воздухе она перевернулась раз, другой, третий… Сквозь звон стекла и скрежет металла Ченселор услышал пронзительный крик Кэтрин. При каждом новом ударе о землю раздавался жалобный звон, как будто каждая деталь, отчаянно борясь за жизнь, взывала о помощи.
   Питер рванулся было на крик Кэтрин, но рулевая колонка намертво прижала его к сиденью. Переворачиваясь в воздухе, машина падала вниз до тех пор, пока с размаху не ударилась о дно кювета.
   Крики прекратились. Прекратилось все.

Глава 1

   Последняя, пятая, машина медленно двигалась по темным, обсаженным деревьями улицам Джорджтауна. Перед мраморными ступенями, ведущими на украшенную архитектурным орнаментом, длинную, открытую галерею, машина остановилась. Галерея, как и весь дом, поражала своим великолепием. Рассеянный свет фонарей между колоннами, которые поддерживали нависший над входом балкон, еще больше усиливал это впечатление.
   Четыре предыдущие машины прибыли одна за другой с точно выдержанными интервалами в три-четыре минуты. Они были взяты напрокат в различных городах, лежавших на пути из Арлингтона к Балтимору.
   Если бы случайный прохожий, каким-то образом очутившийся на этой тихой улочке, поинтересовался, кого доставили машины, ему бы ничего не удалось выяснить. Прокатные агентства не были осведомлены о том, кто именно их нанял. И водители не видели своих пассажиров, поскольку от заднего сиденья их отделяло матовое стекло. К тому же каждому из них было приказано ни при каких обстоятельствах не покидать места за рулем в тот момент, когда пассажиры будут садиться в машину или выходить из нее.
   Все было тщательно продумано. Две из пяти машин прибыли на стоянку частного аэродрома, где водители оставили их запертыми и в течение целого часа не приближались к ним. Когда же они вернулись, пассажиры уже заняли свои места.
   Такую же операцию проделали и с тремя другими машинами. Пассажиров поджидали на стоянках возле «Юнион стейшн» в Вашингтоне, в торговом центре Маклина, штат Виргиния, и около загородного клуба в Чеви-Чейс, штат Мэриленд. Причем пассажир последней машины вовсе не был членом этого клуба.
   Наконец, на случай, если кто-нибудь попытается помешать прибытию таинственных пассажиров на тихую джордж-таунскую улочку, на нависшем над входом балконе, в тени, стоял светловолосый мужчина с мощной транзисторной рацией, по которой он руководил действиями охранников. Переговаривался он с ними явно не на английском языке. В руках мужчина держал винтовку с глушителем.
   Вот из подъехавшей машины вышел последний пассажир и поднялся по мраморной лестнице. Блондин на балконе что-то сказал в микрофон, и дверь внизу распахнулась.
   Облицованная темным деревом комната для совещаний находилась на втором этаже. Невидимые источники света создавали в ней уютную атмосферу. Несмотря на теплый весенний вечер, за железной решеткой старинного, во франклиновском стиле, камина полыхало пламя.
   В центре комнаты, за большим овальным столом, сидели шестеро мужчин в возрасте от пятидесяти до восьмидесяти. Самыми молодыми были среди них двое: один – с волнистыми седеющими волосами, похожий на испанца, другой – с очень бледной кожей, нордическими чертами лица и гладко зачесанными над высоким лбом волосами. Он занимал место слева от сидевшего во главе стола председателя.
   Председателю было под восемьдесят. Почти лысый, если не считать крошечной бахромы, обрамлявшей его голову, он выглядел усталым, даже опустошенным.
   Напротив него сидел стройный мужчина, с аристократической внешностью, заметно поредевшими седыми волосами и заботливо ухоженными усами. Ему тоже было не меньше семидесяти пяти. Справа от него расположился негр. Высокого роста, с огромной головой и крупными чертами лица, он казался африканской скульптурой из красного дерева. Слева пристроился маленький еврей, самый старый и немощный из всех собравшихся. Его лысый продолговатый череп прикрывала ермолка.
   Присутствовавшие говорили вполголоса. Все были высокообразованными людьми. В их твердых, проницательных взглядах угадывалась огромная жизненная сила, порожденная той исключительной властью, которой обладал каждый из них. В своем кругу они не называли друг друга настоящими именами. У каждого был конспиративный псевдоним, который имел особый, понятный только им одним смысл.
   Некоторые носили свои псевдонимы уже около сорока лет. А были и такие псевдонимы, которые поменяли владельцев: избиравшиеся вместо умерших новые члены получали и их псевдонимы.
   Число членов Инвер Брасс никогда не превышало шести. Председатель носил псевдоним Генезис. Нынешний председатель был вторым, кто когда-либо носил это имя. До того как он стал председателем, его звали Пэрис. Теперь же этот псевдоним принадлежал человеку с внешностью испанца.
   Псевдонимы других – Кристофер, Бэнер, Венис и уже известный нам Браво. Все вместе они и составляли Инвер Брасс.
   Перед каждым лежала папка с вложенным в нее единственным листом бумаги, на котором был напечатан текст. Любому постороннему человеку его содержание показалось бы бессмысленным, за исключением помещенной в верхнем левом углу фамилии.
   Слово взял Генезис:
   – Сейчас самое главное – любой ценой изъять и уничтожить досье. По этому вопросу у нас не может быть разногласий. В конечном счете удалось установить, что они хранятся в стальном сейфе, встроенном в заднюю перегородку стенного шкафа, расположенного чуть левее письменного стола. Выключатель сигнальной системы стенного шкафа находится в среднем ящике стола. Размыкание механизмов, запирающих сейф, контролируется серией электронных устройств. Первое приводится в действие из самой резиденции хозяина, из его кабинета. Не отключив его, нельзя воспользоваться остальными устройствами. Чтобы взломать сейф, потребуется десять пачек динамита. Если применить ацетиленовую горелку, операция займет не меньше четырех часов, не говоря уже о том, что при малейшем повышении температуры включается сигнал тревоги.
   – Удалось ли получить подтверждение о расположении первого электронного устройства? – спросил Венис. Его и без того темное лицо в слабо освещенной комнате казалось совсем черным.
   – Удалось, – ответил Бэнер. – Оно находится в спальне, в передней спинке кровати.
   – От кого получены эти сведения? – поинтересовался Пэрис, мужчина с внешностью испанца.
   – От Варака, – сообщил Генезис.
   Сидящие за столом удовлетворенно закивали.
   – Что еще нам известно? – обратился к Бэнеру старый еврей.
   – Из медицинского центра Ла-Йоллы, штат Калифорния, получена история болезни объекта. Как вы, Кристофер, знаете, он отказался обследоваться в госпитале Бетесды. Последний анализ сердечно-сосудистой системы свидетельствует о незначительной гипохлоремии и пониженном содержании калия в крови. Это достаточное основание для того, чтобы прописать ему необходимую дозу сердечных препаратов. Правда, при вскрытии они будут обнаружены.
   – Он уже старый человек, – подал голос Браво, который был старше того, о ком шла речь. – Зачем в таком случае производить вскрытие?
   – Не забывайте, кто он такой, – бросил реплику Пэрис. Манера его речи свидетельствовала о том, что в молодости он жил в Кастилии. – Возможно, нам не удастся предотвратить вскрытие. А общественность не вынесет скандала, вызванного еще одним убийством по политическим мотивам. В нашей стране слишком много опасных людей, способных в патриотическом угаре натворить страшных дел. Им нельзя давать повод для этого.
   Генезис прервал его:
   – Если эти люди, а я без обиняков осмелюсь утверждать, что речь идет о компании с Пенсильвания-авеню, 1600[1], сумеют договориться с объектом, то ужасы, о которых вы тут рассказываете, покажутся вам сущим пустяком по сравнению с тем, что нам придется пережить. Ключ ко всему, господа, в этих досье. Объект дразнит ими Белый дом так же, как дразнят сырым мясом шакалов. Если досье попадут в руки этих людей, страну захлестнет волна шантажа и насилия. Мы знаем, какие невероятные вещи уже происходят. И мы обязаны действовать.
   – К сожалению, я вынужден согласиться с Генезисом, – взял слово Браво. – По имеющимся у нас сведениям, Белый дом преступил границы дозволенного, даже те, которых кое-как придерживалось прежнее руководство. Его действия принимают все более неприглядный характер и становятся просто неконтролируемыми. Они действуют разлагающе на государственные органы, и сейчас, наверное, уже нет такого агентства или министерства, которое не было бы заражено их тлетворным влиянием. Не забывайте, что данные, содержащиеся в расследованиях об источниках доходов или рапортах разведывательного управления министерства обороны о результатах наблюдений, бледнеют перед теми разоблачениями, которые хранятся в упомянутых досье. Я имею в виду не только характер этой информации. Гораздо важнее, что она касается людей, занимающих высокое общественное положение. Боюсь, что у нас просто нет выбора.
   Повернувшись к сидящему рядом с ним самому молодому участнику совещания, Генезис попросил его:
   – Пожалуйста, Бэнер, подведите итог.
   – Разумеется, я готов, – ответил мужчина лет пятидесяти с небольшим.
   Положив руки перед собой на стол, он подумал и заявил:
   – К сказанному здесь мало что можно добавить. Я прочел отчет. Интересующая нас личность явно утрачивает свои умственные способности. Специалист по внутренним заболеваниям подозревает у нее прогрессирующий атеросклероз, но подтвердить этот диагноз невозможно. Сведения о состоянии здоровья, имеющиеся в медицинском центре Ла-Йоллы, засекречены. Объект лично контролирует доступ к ним. А вот что касается психиатров, их мнение едино: маниакально-депрессивный психоз перерос в острую паранойю. – И, слегка повернувшись к Генезису, Бэнер заключил: – Откровенно говоря, для меня этого вполне достаточно, чтобы составить определенное мнение.
   – Кто из специалистов поставил такой диагноз? – спросил старый еврей, которого присутствующие называли Кристофером.
   – Трое психиатров, которые работают в разных городах и незнакомы друг с другом. Каждый из них представил свое заключение. Наши люди проанализировали их и пришли к выводу, что единственно верный диагноз – острая паранойя.
   – Какими объективными данными они располагали? – спросил Венис, наклонившись над столом и сложив на нем свои большие черные руки.
   – В течение тридцати дней кинокамеры с телескопическим объективом и инфракрасной системой самонаведения фиксировали объект во всевозможных ситуациях: в ресторанах, в пресвитерианской церкви, во время официальных и неофициальных мероприятий. Два специалиста, понимающие речь по движению губ, озвучили пленку. Тексты, представленные ими, оказались идентичными. Кроме того, мы получили подробную, я бы даже сказал, исчерпывающую информацию от наших людей, работающих вместе с объектом. Никаких сомнений быть не может: он ненормален.
   – А как поживает упомянутая компания с Пенсильвания-авеню, 1600? – спросил Браво у Бэнера.
   – Различные группировки пытаются столковаться между собой, и с каждым днем их сговор заходит все дальше. Есть основания предполагать, что они уже создали что-то вроде формальной организации. Цель, которую она перед собой ставит, разумеется, одна – заполучить досье. Объект ведет себя пока крайне осторожно. Он понимает, что собой представляют эти люди, но ему импонирует их высокомерие и упорство. И потом, они все время ему льстят. Кстати, обратите внимание, каким словом в полученном нами отчете обозначается характер их влияния на объект – лесть!
   – И это действует? – подал голос Венис. – Насколько удачной оказалась их тактика?
   – Боюсь, что даже очень удачной. Нам стало достоверно известно, что объект доставил в Овальный кабинет[2] несколько досье или по крайней мере ту их часть, в которой содержатся наиболее компрометирующие материалы. Достигнута полная договоренность по всем касающимся выборов вопросам. С помощью пресловутых досье удалось избавиться от двух конкурентов. Один заявил, что снимает свою кандидатуру в связи с трудностями финансирования избирательной кампании. Другой неожиданно выступил с заявлением, которое сделало его позиции на выборах очень шаткими.
   – Пожалуйста, объясните, что это означает, – потребовал Генезис.
   – Это означает: кандидат либо допустил грубую ошибку в своем выступлении, либо предпринял какой-то неосторожный шаг, что сделало невозможным его участие в избирательной кампании, хотя его положение в конгрессе при этом серьезно не пострадало. Это старый, тщательно отработанный тактический прием.
   – От подобных приемов становится как-то не по себе, – рассердился Пэрис.
   – Таковы правила игры, – заметил Браво. – Я хотел бы снова вернуться к вопросу о вскрытии. Способны ли мы повлиять на его результаты?
   – Возможно, этого и не потребуется, – ответил Бэнер, положив ладони на стол. – Мы пригласили из Техаса специалиста по сердечно-сосудистым заболеваниям. Он думает, что его помощь потребовалась одной состоятельной семье, проживающей на Восточном побережье, в штате Мэриленд. Ему было сказано, что глава семьи лишился рассудка и может наделать много глупостей, причинить серьезный материальный ущерб. В то же время его заболевание не имеет четких, определенно выраженных психических или органических симптомов. По словам этого специалиста, существует препарат, приготовляемый из листьев наперстянки, который в сочетании с внутривенной инъекцией воздуха может оказаться смертельным, хотя и не оставит в организме никаких следов.
   – Кто ответствен за данный этап операции? – все еще с сомнением в голосе спросил Венис.
   – Варак, – ответил Генезис. – Он же будет осуществлять контроль и за всей операцией в целом.
   Присутствующие удовлетворенно кивнули.
   – Есть еще вопросы? – спросил Генезис. Последовало молчание – вопросов не было.
   – Тогда голосуем, – предложил Генезис, вынимая из-под лежащей на столе папки маленький блокнот. Вырвав шесть листов бумаги, он передал пять из них по кругу. – Римская цифра «один» означает согласие, цифра «два» – несогласие. Как обычно, ровный счет означает, что мы проголосовали против.
   Сделав пометки, члены Инвер Брасс сложили листки пополам и вернули их Генезису. Развернув каждый из них, председатель объявил:
   – Господа, принято единогласно. – И, обернувшись к Бэнеру, попросил: – Пожалуйста, пригласите мистера Варака.
   Самый младший участник совещания встал и направился через всю комнату к выходу. Открыв дверь, он кивнул стоявшему в коридоре человеку и вернулся к столу.
   Варак вошел в комнату для совещаний, тщательно прикрыв за собой дверь. Это был тот самый мужчина, который перед началом совещания, стоя в тени на балконе, руководил действиями охраны. Теперь он был уже без винтовки, но на шее у него все еще висела транзисторная рация, от которой к левому уху отходил тонкий провод.
   Варак казался человеком неопределенного возраста, что-то между тридцатью пятью и сорока пятью годами. У физически развитых мужчин этих лет, ведущих активный образ жизни, всегда бывает трудно определить возраст. У него были коротко подстриженные светлые волосы. Широкое, скуластое лицо свидетельствовало о его славянском происхождении. Несмотря на несколько суровую внешность, говорил Варак мягким голосом, с легким бостонским акцентом, хотя напевность его речи наводила на мысль, что он выходец из какой-то восточноевропейской страны.
   – Решение принято? – спросил Варак.
   – Да, – ответил Генезис, – притом положительное.
   – У вас не было выбора, – заметил Варак.
   – Вы составили план действий? – поинтересовался Браво. Наклонившись вперед, он равнодушно посмотрел на Варака.
   – Да. Все произойдет через три недели, первого мая. Тело обнаружат только утром.
   – Значит, известно об этом станет второго. Если вы допускаете, что кому-то из нас придется выступить с заявлением, – обратился к участникам совещания Генезис, – приготовьте его заранее. Некоторым из присутствующих лучше выехать из страны.
   – Кажется, вы исходите из того, что о смерти объекта будет объявлено в обычном порядке, – заметил Варак. Интонация его мягкого голоса говорила о том, что он как раз уверен в обратном. – Если пустить дело на самотек, я не гарантирую, что все произойдет именно так, как вы предполагаете.
   – Почему вы так думаете? – спросил Венис.
   – Потому что на Пенсильвания-авеню, 1600, начнется паника. Эта шайка постарается выиграть время, чтобы попытаться завладеть досье. Ради них они не остановятся перед тем, чтобы положить покойника на лед и спрятать его в гардеробной комнате президента.
   Сидящие за столом представили нарисованную воображением Варака картину и невольно заулыбались.
   – В таком случае не пускайте дело на самотек, мистер Варак, – подвел итог обсуждению Генезис. – Досье должны завладеть мы.
   – Прекрасно. Это все?
   – Да. Благодарю вас. – Генезис кивком отпустил Варака, который быстро вышел.
   Председатель встал со стула и взял в руки лист бумаги с зашифрованным текстом. Затем собрал со стола шесть маленьких, вырванных из блокнота листков, на каждом из которых была четко выписана римская цифра «один».
   – Совещание закончено, господа. Как всегда, каждый лично уничтожил свои бумаги. Если делались какие-либо записи, пожалуйста, уничтожьте и их.
   Члены Инвер Брасс стали друг за другом подходить к камину. Самый первый снял со стены футляр со щипцами, потом аккуратно уронил лист бумаги на горящий уголь. За ним то же самое проделали и остальные. Стоявшие несколько в стороне Генезис и Браво оказались последними, кто совершил этот ритуал.
   – Благодарю вас за то, что вы по-прежнему с нами, – тихо обронил Генезис.
   – Вы мне еще четыре года назад сказали, что я не могу просто так взять и исчезнуть, – напомнил Мунро Сент-Клер. – И вы были правы.
   – Боюсь, дело не только в этом. Я нездоров. Жить мне осталось недолго.
   – О господи!
   – Пожалуйста, не надо. Все равно я счастливчик.
   – Но в чем дело? Что с вами?
   – Десять недель назад врачи признались, что мне осталось жить два-три месяца. Конечно, сказали только потому, что я настаивал. Они чудовищно точны. Я чувствую это. Уверяю вас, это совершенно особое ощущение – будто приобщаешься к чему-то абсолютному, вечному. И знаете, это даже успокаивает. Человеку не дано испытать другого чувства, подобного этому.
   – Мне очень жаль. Трудно выразить словами то, что я хотел бы вам сказать сейчас. Венис знает об этом? – Сент-Клер посмотрел в сторону крупного темнокожего мужчины, тихо беседовавшего в углу с Бэнером и Пэрисом.
   – Нет. Мне не хотелось, чтобы что-то повлияло на наше сегодняшнее решение.
   Генезис бросил свой лист с напечатанным текстом на мерцающие угли, потом скомкал в шар шесть страничек с результатами голосования и уронил их в камин.
   – Я просто не знаю, что сказать, – сочувственно прошептал Сент-Клер, глядя в удивительно спокойные глаза Генезиса.
   – Зато я знаю, – с улыбкой ответил обреченный. – Вы снова с нами. Вы способны на большее, чем Венис или любой из присутствующих. Обещайте, что, если я отправлюсь, так сказать, в мир иной, вы доведете это дело до конца.
   Сент-Клер посмотрел на лист бумаги, который все еще держал в руке, на имя, написанное в верхнем левом углу.
   – Он пытался вас уничтожить. Однажды это ему почти удалось. Я доведу начатое нами дело до конца.
   – Нет-нет, только не поэтому, – сказал Генезис твердо, и в его голосе прозвучало неодобрение. – Наши действия не могут быть продиктованы злобой или местью. Это недопустимо. Мы никогда не должны руководствоваться такими чувствами.
   – Одних и тех же целей иногда добиваются по разным причинам, так же как одинаковое поведение диктуется различными моральными принципами. Я просто констатирую, что в нашем случае имеет место именно такое совпадение. Главное, конечно, то, что этот человек опасен.
   Мунро Сент-Клер еще раз посмотрел на лист бумаги. В верхнем левом углу было напечатано: «Джон Эдгар Гувер». Он смял бумагу и швырнул ее в огонь.

Глава 2

   Волны нежно ласкали лежавшего на мокром песке у самой воды Питера Ченселора. Серые краски на небе постепенно исчезали, на смену им появлялись голубые. В Малибу пришел рассвет.
   Опершись локтями о песок, Питер сел. Ужасно ныла шея, да еще эта пульсирующая боль в висках. Вчера вечером он здорово набрался. И позавчера тоже, черт возьми!
   Ченселор рассеянно взглянул на ставший таким привычным шрам. Начинаясь высоко на левом бедре, он, изгибаясь, тянулся к коленной чашечке и по икре шел дальше вниз. Казалось, на смуглое от загара тело наложили белый, туго сплетенный шнурок. Дотрагиваясь до шрама, Ченселор все еще чувствовал боль.
   Хорошо, хоть ногу удалось спасти. После сложных операций Питер ходил уже почти свободно, правда, временами появлялось ощущение какой-то одеревенелости.
   Хуже обстояло дело с левым плечом. Мучила постоянная, лишь изредка притуплявшаяся боль. Врачи определили разрыв множества связок и сухожилий. И срастались они чрезвычайно медленно.
   Питер машинально дотронулся правой рукой до чуть вздувшейся полоски кожи, которая начиналась у самых волос, проходила над правым ухом и спускалась к основанию черепа. Отросшие волосы закрыли большую часть шрама, а следы травмы на лбу теперь можно было заметить только вблизи.
   Он давно бы забыл обо всех этих шрамах, если бы не женщины, которые почему-то ужасно любили напоминать о них. Врачи рассказывали Питеру, что после аварии его голова походила на порезанную острым ножом дыню. На какую-нибудь четверть дюйма выше или ниже, и его не было бы в живых. Бывали моменты, когда Ченселор искренне жалел, что этого не случилось. Он сознавал: со временем все пройдет. Да и вообще дело не в том, что ему хотелось умереть. Он просто не был уверен, что жизнь без Кэти имеет хоть какой-то смысл.
   Питер знал, что время залечит раны – и душевные, и физические. Если бы все это произошло поскорее! Тогда бы к нему вернулась его неуемная энергия, утренние часы были бы заполнены работой, и он бы уже не прислушивался к болям в висках и не испытывал смутное, тревожное недовольство своим вчерашним поведением. А сейчас… Даже когда Питер не напивался так, как накануне, он все равно с утра чувствовал себя не в своей тарелке.
   Вся эта компания из Беверли Хиллз и Малибу была не для него. Литературный агент Питера почему-то считал, что ему будет полезно побывать в Лос-Анджелесе, заехать в Голливуд, где Ченселору предложили выступить соавтором сценария по его же роману «Контрудар!». Питер понятия не имел, как пишутся сценарии, однако это, как оказалось, не играло никакой роли. Доблестный Джошуа Харрис, его единственный и постоянный литературный агент, заявил, что этот маленький недостаток будет с лихвой компенсирован большими деньгами.
   Питеру такая логика была не очень понятна. Зато ее прекрасно постиг его соавтор. Они встречались всего три раза минут на сорок пять, из которых сценарию посвятили не больше десяти. И, конечно, никто ничего не записывал. По крайней мере, при нем.
   Вот так он оказался в Малибу, поселился в роскошном доме на берегу океана стоимостью сто тысяч долларов и стал разъезжать на «Ягуаре», относя свои расходы на счет киностудии.
   При таком образе жизни, даже если и не напиваться каждый день, все равно рано или поздно почувствуешь угрызения совести. Во всяком случае, сын миссис Ченселор не мог их не почувствовать, ведь его с детства учили: что заработаешь, то и получишь. Не иначе. И еще: какую жизнь ведешь, таков ты и есть!
   Совсем по-другому смотрел на все это Джошуа Харрис. Обговаривая контракт с Голливудом, он прежде всего заботился об интересах своего клиента. Ведь, с его точки зрения, Ченселор и не жил вовсе, а лишь прозябал в своем жалком домишке в Пенсильвании. После выхода Питера из больницы прошло уже три месяца, но работа над новой книгой о Нюрнберге почти не сдвинулась с места. Да и вообще неизвестно, сможет ли он когда-нибудь снова взяться за перо. Питер опять почувствовал такую сильную головную боль, что на глазах у него невольно выступили слезы. Желудок настойчиво посылал сигналы тревоги. Питер поднялся и, пошатываясь, вошел в воду. Может, купание излечит его?
   Он поднырнул под набежавшую волну, выплыл и оглянулся назад, в сторону дома. Какого черта он здесь торчит? И потом, вчера он, кажется, привез с собой какую-то девицу. Да-да, он уверен в этом. Почти…
   Прихрамывая, Ченселор поплелся по песку к дому. Добравшись до крыльца, он остановился, чтобы перевести дыхание. Разгоняя туман, из-за горизонта поднималось солнце: начинался еще один жаркий, душный день.
   В четверти мили от него, у самой кромки воды, двое местных жителей прогуливали своих собак. Пожалуй, не стоит, чтобы они видели его в одних плавках. Вспомнив о преданных забвению правилах приличия, он решил вернуться в дом.
   Его подгоняло не только стремление соблюсти приличия, но и любопытство. А еще смутное воспоминание о том, что вчера вечером случилось что-то неприятное.
   Интересно, как выглядит та девица? С трудом припомнил, что блондинка с пышной грудью. И как только он ухитрился в таком состоянии довести машину из Беверли Хиллз до Малибу? Подсознание подсказывало, что неприятное каким-то образом ассоциируется с девицей. Но как и почему – это оставалось загадкой.
   Держась за перила, Питер поднялся по ступенькам. Внутри дом был обшит панелями красного дерева, а по потолку шли тяжелые деревянные балки. С внутренней отделкой совершенно не сочетались наружные стены, оштукатуренные и побеленные. Словом, местный архитектор не считал нужным сдерживать свою фантазию.
   Правая стеклянная дверь вела в спальню. Сейчас она была приоткрыта. На веранде стояла наполовину пустая бутылка, на полу валялся опрокинутый стул.
   Среди всего этого беспорядка бросалась в глаза пара аккуратно поставленных сандалий.
   Постепенно Ченселор припомнил, что произошло здесь вчера. Он попробовал было заняться любовью с обладательницей волнующего бюста, но потерпел фиаско.
   Потом, преисполненный чувством отвращения к самому себе, вылез на веранду и там в одиночестве прямо из горлышка стал пить «перно».
   Зачем все это? Откуда взялась бутылка? Какая, черт побери, ему разница, угодил он этому услужливому, взятому напрокат телу или нет? Питер не смог ответить ни на один из этих вопросов.
   Сейчас в бутылке плавали дохлые мухи. Одна, живая, не спеша ползала по краю горлышка. Ченселор хотел было поставить на место опрокинутый стул, однако передумал. Голова раскалывалась. Болели не только виски, но и затылок, по которому извилистой змейкой пролегал белый шов. Боль то обручем сжимала голову, то немного отпускала, будто невидимый дирижер руководил этими приливами и отливами.
   Питер уже знал: такая боль – сигнал, предупреждающий о том, что он не должен делать резких движений. Прихрамывая, он осторожно направился в спальню.
   Там царил полный разгром. Повсюду на стульях была в беспорядке разбросана одежда, из опрокинутых пепельниц высыпались на пол пепел и окурки. Около стола валялись осколки разбитого стекла. Вилка телефонного шнура была выдернута из розетки.
   Девица лежала в кровати на боку. Уткнувшееся в подушку лицо закрывали светлые волосы. Нижняя часть тела была прикрыта простыней, из-под которой высовывалась длинная стройная нога. Глядя на роскошный бюст, на загорелую атласную кожу бедра, Питер почувствовал, как в нем пробуждается желание.
   Он все еще был пьян. И понял это потому, что ему совершенно не хотелось видеть лицо девушки. Она оставалась для него объектом, при помощи которого можно удовлетворить желание. Как личность он ее просто не воспринимал.
   Ченселор сделал шаг к кровати и нащупал под ногами осколки стекла. Теперь понятно, почему у дверей стояли сандалии. У него хватило соображения надеть их, чтобы не порезать ноги. И телефон… Питер вспомнил, как вчера что-то орал в трубку.
   Девица перевернулась на спину. У нее было смазливое личико, немного пресное, а в общем, физиономия типичной калифорнийской девки. Слишком мелкие, хотя и правильные, черты лица говорили об отсутствии характера. Она пошевелилась – и ее большие груди заколыхались в разные стороны, а упавшая простыня обнажила крепкие, выпуклые бедра. Питер подошел к кровати и стянул с себя мокрые плавки. Стряхнув прилипший к пальцам песок, он осторожно, стараясь не сгибать левую ногу, поставил на кровать правую и опустился на простыню.
   Девица открыла глаза.
   – Иди ко мне, милый, – позвала она сквозь сон мягким, вибрирующим голосом. – Тебе лучше?
   – Кажется, я должен перед тобой извиниться?
   – Да что ты? Может быть, перед собой, но уж никак не передо мной. Ты очень старался, однако у тебя все равно ничего не вышло. Тогда ты взбесился и выскочил как сумасшедший.
   – Мне очень жаль, что так получилось, – сказал Питер, дотрагиваясь до пышной груди девицы.
   Она застонала и потянула Ченселора к себе. Она либо была профессионалкой, либо обладала повышенной сексуальной возбудимостью. Во всяком случае никакой предварительной подготовки ей просто не понадобилось…
   Потом Питер услышал спокойный голос, вопрошающий с чисто профессиональным интересом:
   – Все в порядке, мой миленький? Вот видишь, это совсем не трудно… – Девица смотрела на Питера так, как исполнитель смотрит на зрителя, ожидая заслуженных аплодисментов. У нее были совершенно равнодушные, пустые глаза.
   – Благодарю, я твой должник, – сказал Питер ледяным тоном.
   – Вовсе нет, – засмеялась девица. – Я не собираюсь ничего брать с тебя. Мне прекрасно заплатили…
   И тут Ченселор вспомнил все, что случилось с ним накануне: вечеринку, споры. Вспомнил, как, совершенно пьяный, ехал он на машине из Беверли Хиллз, как в страшном гневе орал по телефону на Аарона Шеффилда, кинопродюсера, купившего право экранизировать его роман «Контрудар!».
   Шеффилд пришел на вечеринку вместе со своей молодой женой. Вообще-то именно он и пригласил Ченселора. Но хозяином вечеринки был неуловимый соавтор Питера, поэтому он счел неудобным отказаться.
   «Тебе не о чем беспокоиться, дружище, ты написал бестселлер», – не раз говорили ему. Но, как вчера выяснилось, волноваться было о чем. Эти голливудские деятели решили в приятной обстановке – даже в более чем приятной – сообщить ему кое-что весьма важное.
   Было несколько «очень серьезных» звонков из Вашингтона по поводу предстоящих съемок фильма «Контрудар!». Весьма ответственные лица указали, что Ченселор допустил в своем романе грубейшую ошибку: ЦРУ действует только за рубежом, его операции не распространяются на Соединенные Штаты. Принятый в 1947 году устав ЦРУ специальным параграфом запрещает их проведение. Поэтому Аарон Шеффилд согласился внести в сценарий ряд изменений. Теперь в фильме вместо ЦРУ будет действовать группа бывших разведчиков, недовольных нынешней политикой, но не представляющих никакого правительственного органа.
   – Какая, черт побери, разница! – заявил Аарон Шеффилд. – Так даже драматичнее. На экране будут орудовать негодяи не одной, а двух разновидностей. И нам хорошо, и Вашингтон счастлив.
   Однако Ченселора это предложение привело в ярость. Дело было вовсе не в авторском самолюбии. Он неоднократно беседовал с теми, кто позднее стал прототипом его героев. Они действительно казались людьми недовольными, но это было недовольство совсем иного рода. Они испытывали отвращение к своей работе, потому что им приходилось принимать участие в операциях явно противозаконных.
   Просто у них не было выбора, и они это делали.
   Маньяк Джон Эдгар Гувер прекратил всякий обмен разведывательной информацией между ФБР и ЦРУ. Что оставалось в этих условиях сотрудникам Центрального разведывательного управления? Только одно – самостоятельно добывать внутриполитическую информацию. Жаловаться на ФБР было некому. Ни к Митчеллу, ни тем более к Никсону с этим не пойдешь.
   Весь сюжет романа «Контрудар!» был построен как раз на том, что ЦРУ осуществляет незаконные операции. Именно этому посвящены самые сильные страницы романа. Отказаться от такой сюжетной линии означало испортить большую часть книги. Питер яростно возражал, и чем больше он выходил из себя, тем чаще пил. А чем чаще тянулся он к стакану, тем откровеннее заигрывала с ним сидевшая рядом девица.
   Шеффилд повез их домой. Питер сел с девицей на заднее сиденье. Та немедленно задрала юбку и расстегнула блузку, вывалив наружу свои похожие на арбузы груди, которые окончательно свели с ума опьяневшего Питера.
   Потом Шеффилд уехал, а они вдвоем пошли в дом. Девица привезла с собой две бутылки «перно» – подарок Аарона. Тут-то и начались любовные игры, дикие, пьяные…
   Их прервала стреляющая боль в черепе. На несколько минут к Питеру вернулось сознание. Пошатываясь, он дотащился до телефона, с трудом перелистал страницы записной книжки и, найдя номер Шеффилда, стал яростно давить на клавиши.
   Ченселор орал на Аарона как бешеный, осыпая его самыми грязными ругательствами, какие только мог придумать. Он кричал, что не позволит манипулировать собой, что не согласится ни на какие изменения в сценарии.
   Теперь, лежа в постели с девицей, Ченселор вспомнил, как Шеффилд сказал ему: «Полегче, парень. Какая тебе разница? Вообще-то нам и не требуется твоего одобрения. Мы просили тебя об этом просто так, из вежливости. Спустись с небес на грешную землю. Ты такое же дерьмо, как и все мы…»
   Прижимавшаяся сейчас к Питеру блондинка была женой Шеффилда.
   Ченселор повернулся к ней. Ее пустые глаза светились чуть ярче, но по-прежнему казались какими-то неживыми. Во рту, немного приоткрытом, чувственно скользил взад и вперед ее розовый язычок, подавая Питеру недвусмысленные знаки, – получив свою долю аплодисментов, исполнитель был готов к следующему номеру программы.
   «Пропади все пропадом!» – подумал Питер и потянулся к ней…

Глава 3

   В ресторане «Мейфлауэр» на Коннектикут-авеню, за десятым столиком, в одиночестве сидел один из самых известных людей Америки. Столик был у окна, и посетитель рассеянно, с какой-то необъяснимой враждебностью поглядывал на прохожих.
   Прибыл он в одиннадцать тридцать пять, а в двенадцать сорок закончит свой ленч и удалится. На трапезу отводилось один час пять минут. Такой распорядок соблюдался неукоснительно вот уже более двадцати лет. Лишь место ленча однажды пришлось поменять. В «Мейфлауэр» посетитель стал завтракать недавно, после того как закрылся находившийся неподалеку ресторан Гарви.
   Лицо посетителя, с тяжелой челюстью, с вытянутыми вперед губами и выпуклыми, как у человека, страдающего базедовой болезнью, глазами, казалось, состояло из разрозненных частей. Обвислые щеки, морщинистые, все в старческих пятнах, почти совсем закрывали глаза, оставляя лишь узенькие щелки. Тщательно прилизанные пряди жидких волос свидетельствовали о невероятном эгоизме, как правило, свойственном агрессивным, нигилистски настроенным личностям.
   Место его постоянного компаньона пустовало. Два апоплексических удара настолько ухудшили его здоровье, что не позволили ему разделить трапезу старого джентльмена.
   У сидевшего в одиночестве человека было изнеженное, бабье лицо. В ожидании ленча он пристально смотрел на стоявший напротив стул, будто стремился увидеть того, кого иногда называли alter ego. Но стул оставался пустым, и, быть может, именно поэтому у старого джентльмена время от времени начинали дрожать пальцы, а рот дергался в гримасе. Казалось, этот человек сам создает вокруг себя вакуум. Меча молнии по сторонам, его глаза смотрели настороженно, как бы выискивая действительное или воображаемое зло.
   В этот день постоянный официант клиента был нездоров, и посетитель воспринимал его отсутствие как личное оскорбление, всячески подчеркивая это.
   Приготовленный для десятого столика фруктовый салат с творогом уже проследовал из кухни на раздаточный стол. Светловолосый мужчина, временно работавший в ресторане вторым помощником шеф-повара, сортировал подносы с готовыми блюдами, оценивая опытным глазом внешний вид каждого из них.
   Вот он остановился перед фруктовым салатом, будто разглядывая его. В руках он держал блокнот для заметок. Под ним скрывались серебряные щипцы, зубчики которых сжимали белую капсулу. Улыбнувшись официанту, с озабоченным видом входившему в этот момент в раздаточную, блондин прикрыл щипцы блокнотом, быстрым движением погрузил их в творожную горку, вынул оттуда и двинулся дальше.
   Спустя некоторое время он опять подошел к заказу для десятого столика, поправил вилкой творожную горку и отошел, удовлетворенный. Капсула содержала слабую дозу одного из галлюциногенов – лизергиновую кислоту бутанамида. Через семь-восемь часов после приема она растворится, и тогда наркотик начнет действовать – вызовет состояние стресса и потерю ориентации во времени и пространстве. Большего и не требовалось. Главное, что к моменту смерти в крови не останется никаких следов введенного препарата.

   В полностью изолированном помещении, без окон, сидела женщина средних лет.
   Она внимательно слушала транслируемый громкоговорителем голос, повторяя каждое слово в диктофон. Ей необходимо было научиться как можно точнее подражать этой речи, ставшей такой знакомой, воспроизводить высоту и окраску голоса, каждый его нюанс, те короткие паузы, которые следовали за немного шепелявым «с».
   Доносившийся из громкоговорителя голос принадлежал Элен Гэнди, многие годы работавшей личным секретарем у Джона Эдгара Гувера.
   В углу маленькой студии стояли два упакованных чемодана. Через четыре часа женщина будет уже на борту самолета, совершающего трансатлантический рейс в Цюрих. Это лишь первый этап ее путешествия. Из Швейцарии она проследует на расположенные в Средиземном море Балеарские острова, где на Мальорке ее ожидает небольшой уютный домик. Но сначала Цюрих. Там государственный банк выдаст кредитную карточку банку Баркли на условленную сумму. В свою очередь, банк Баркли переведет эту сумму двумя платежами в отделение в Пальме, административном центре Балеарских островов. Первый перевод будет сделан немедленно, второй – через восемнадцать месяцев.
   Женщину нанял Варак, который считал, что любое дело должен выполнять квалифицированный специалист. Тайком от всех он запрограммировал компьютеры, обслуживающие Совет национальной безопасности, и через некоторое время те выдали ему имя кандидата, отвечающего предъявляемым требованиям.
   Когда-то женщина была актрисой и работала на радио. В 1954 году она и ее муж стали жертвами «охоты за ведьмами», начатой Маккарти. Оба так и не смогли вернуться к нормальной жизни.
   Появление пресловутой комиссии по расследованию антиамериканской деятельности было санкционировано Федеральным бюро расследований. В те годы многие прочили ее мужу блестящее будущее, но, попав в черный список, он в течение семи лет нигде не мог найти работу по специальности. Сердце не выдержало выпавших на его долю переживаний. Он умер в метро по дороге в банк, где служил простым клерком.
   В течение восемнадцати лет оторванная от любимой работы, его вдова давно потеряла квалификацию и не могла выдержать конкуренции с другими, более молодыми актрисами. Боль утраты, чувство отверженности, полное одиночество – все это надломило ее. Но сейчас ей не нужно было ни с кем конкурировать. Ей сказали, что надо делать, и она это делала. Все было предельно просто: ее короткий телефонный разговор должен закончиться словом «да». И сказать его должен человек, которого она ненавидела всем своим существом, потому что он был основным вдохновителем и организатором того безумия, которое сломало ей жизнь.

   Чуть позже девяти вечера на 30-й улице в северо-западной части Вашингтона появился автофургон передвижной мастерской по ремонту телефонной сети. Это была короткая улочка, заканчивающаяся тупиком, в самом конце которого виднелись ворота внушительных размеров с каменными колоннами, украшенными пышным гербом.
   За воротами размещался дом, служивший резиденцией перуанского посла. Две трети левой стороны улицы занимал дом из выцветшего красного кирпича. Он принадлежал директору Федерального бюро расследований. В обеих резиденциях непрерывно велись какие-то работы по совершенствованию средств связи, и появление здесь автомастерской по ремонту телефонной сети не было чем-то необычным.
   Временами по соседним улицам разъезжал фургон без каких-либо опознавательных знаков, на крыше которого во все стороны торчали антенны.
   Говорили, будто патрулирование ведется по личному приказу Джона Эдгара Гувера, который хочет быть уверенным, что враждебные государства не подслушивают с помощью электронных устройств разговоры в его доме.
   Поскольку такие проверки каждый раз нарушали нормальную работу радиоаппаратуры в резиденции перуанского посла, в госдепартамент часто поступали жалобы, ставившие его в затруднительное положение. Однако дипломатическое ведомство ничего не могло поделать, так как личная жизнь Гувера считалась неотъемлемой частью его служебной деятельности. Да и не такие уж важные птицы эти перуанцы.
   Автомастерская по ремонту телефонной сети развернулась направо, а через пятьдесят ярдов сделала еще один поворот и поравнялась с длинной шеренгой гаражей. В самом конце гаражного комплекса поднималась каменная стена, загораживавшая тыльную часть участка № 4936 по 30-й улице, на котором и размещалась резиденция Гувера.
   За гаражами возвышались жилые дома, окна которых выходили на принадлежавший Гуверу участок. Управляющий фургоном человек знал, что в одном из этих окон постоянно, двадцать четыре часа в сутки, дежурит сотрудник особой бригады ФБР. Состав бригады держался в секрете и каждую неделю менялся.
   Водитель фургона знал также, что, заметив автомастерскую, агент немедленно наберет специальный номер телефонной компании. Он задаст простой вопрос: по какой причине в такое-то время дня появилась автомастерская? При этом агент услышит на линии странное жужжание.
   Дежурный оператор проверит по книге регистрации вызовов и сообщит заранее подготовленную версию: устранение помех на линии, а именно короткого замыкания в распределительной коробке. Агенту сообщат, что, видимо, любопытная белка повредила изоляционную обмотку. Отсюда и жужжание. Абонент слышит помехи?
   Да, абонент их слышит.
   Много лет назад, когда Варак только начинал работать в Совете национальной безопасности, он уяснил одну важную истину: ответ на любой вопрос, связанный с безопасностью, не должен быть ни слишком простым, ни чересчур сложным. Лучшее объяснение – средний вариант.
   Высокочастотный радиотелефон, установленный в фургоне, зажужжал – это бдительный агент ФБР наводил справки у дежурного телефонной компании. Машина снова сделала разворот и, проехав около тридцати пяти ярдов, остановилась у телефонного столба, хорошо различимого со стороны резиденции. Водитель достал план телефонной сети и, разложив на переднем сиденье, сделал вид, будто изучает его. Агенты охраны часто совершали поздние прогулки вокруг дома Гувера – надо было предусмотреть любую случайность.
   Теперь машина находилась в восьмидесяти ярдах северо-западнее участка № 4936 по 30-й улице. Водитель вышел из кабины, забрался в фургон и включил оборудование. Ему предстояло ждать ровно сорок шесть минут. На все это время он должен был блокировать подачу в резиденцию Гувера тока высокого напряжения, от которого работала сигнализация тревоги. Освещение, радио– и телеаппаратура питались от обычной электросети. Конечно, самое главное – отключить сигнализацию, но сделать это надо было так, чтобы не прерывалась подача тока во вспомогательные помещения. Электроприборы в комнате для прислуги должны действовать нормально. Экономка Энни Филдз, работавшая у Гувера с незапамятных времен, осталась в эту ночь в доме.

   Лимузин свернул с Пенсильвания-авеню на 10-ю улицу и остановился перед западным входом в здание ФБР. Машина была абсолютно идентична той, на которой ежедневно ездил на работу директор бюро. Даже небольшая вмятина на переднем бампере была точно такой, как на машине Гувера. В свое время директор приказал сохранить следы этой небольшой аварии как напоминание шоферу Джеймсу Кроуфорду о том, к чему приводит небрежность. Конечно, это была не та машина, на которой ездил Гувер. Ту неусыпно охраняли день и ночь. Но они были настолько похожи, что даже Кроуфорд не смог бы их отличить.
   Водитель лимузина произнес в установленный на приборной доске микрофон пароль, и огромные стальные ворота открылись. Дежурный ночной смены отдал честь, и машина, миновав расположенные одни за другими трое бетонных ворот, по узкому винтообразному спуску въехала в здание ФБР. Из караульной при южных воротах выскочил второй дежурный охраны, подбежал к правой задней дверце и рывком открыл ее.
   Из машины быстро вышел Варак. Ожидавший увидеть Гувера агент уставился на него в изумлении. Следом за Бараком появились водитель и еще один человек, сидевший впереди. Оба любезно, но как-то невнятно поприветствовали караульного.
   – А где директор? – требовательно задал вопрос агент. – Ведь это машина мистера Гувера.
   – Мы прибыли по его личному заданию, – спокойно ответил Варак. – Гувер приказал доставить нас к начальнику внутренней охраны, а тот должен позвонить по телефону, номер ему известен. Я имею в виду специальный телефон, используемый в чрезвычайных случаях. Боюсь, что это тот самый случай. Пожалуйста, поторопитесь.
   Внимательно оглядев трех хорошо одетых вежливых людей, агент немного успокоился. В конце концов, им известен совершенно секретный пароль, разрешающий въезд на территорию ФБР. Пароль, который каждую ночь меняется.
   Больше того, они привезли с собой инструкции офицеру, ответственному за внутреннюю охрану: по специальному телефону, предназначенному для использования в исключительных ситуациях, он должен позвонить самому директору бюро. Этот телефон еще никогда не использовался.
   Кивнув в знак согласия, дежурный провел прибывших в помещение дежурного офицера, а сам вернулся на свой пост. За толстой стальной панелью с бесчисленными проводами и телеэкранами сидел старший офицер охраны. Одет он был точно так же, как и подошедшие к нему трое мужчин. Варак вынул из кармана удостоверение личности в оболочке из пластика и положил его на барьер:
   – Агенты Лонгворт, Крепс и Сэлтер. Вы – Парк?
   – Так точно! – Офицер взял удостоверение Варака и протянул руку его спутникам:
   – Нам не приходилось где-нибудь встречаться, Лонгворт?
   – В последние десять-двенадцать лет – нет.
   Быстро проверив удостоверения у всех троих, офицер положил их на барьер.
   – Мне знакомо ваше имя, – прищурился он, напряженно стараясь что-то вспомнить. – Но это было черт знает как давно. – Пожимая Вараку руку, он снова спросил:
   – Где вы пропадали все это время?
   – В Ла-Йолле.
   – Ничего себе работенка!
   – Поэтому сейчас я здесь. А это мои лучшие люди, с которыми я работаю в Южной Калифорнии. Прошлой ночью меня вызвал сам. – И, наклонившись к барьеру, Варак тихо, едва слышно прошептал: – Плохие новости, Парк, хуже не бывает. Кажется, пришло время «открытой территории».
   При этих словах лицо дежурного сразу переменилось. Он был потрясен.
   Старшие офицеры ФБР знали, что условная фраза «открытая территория» означает невероятное: директор бюро серьезно болен. Возможно, даже смертельно.
   – О господи! – выдавил из себя Парк.
   – Он пожелал, чтобы вы ему позвонили по специальному телефону.
   Было очевидно, что в такой ситуации дежурному меньше всего хочется звонить директору.
   – Чего ему от меня нужно, Лонгворт? Что я ему должен сказать? О господи!
   – Он хочет, чтобы вы провели нас наверх, в его кабинет. Сообщите ему, что мы здесь. Получите подтверждение его инструкций и разрешение для одного из моих людей пройти в помещение управления внутренней сигнализацией.
   – В помещение управления внутренней сигнализацией? Зачем?
   – Спросите у него.
   Тоскливо посмотрев на Варака, Парк потянулся к телефону.

   …В пятнадцати кварталах от комплекса ФБР, в подвале здания телефонной компании, перед панелью со множеством проводов сидел человек. К его куртке была прикреплена пластиковая карточка с фотографией и сделанной большими буквами надписью: «Инспектор». От его правого уха, из которого торчал миниатюрный наушник, тянулся проводок к стоявшему на полу усилителю. Рядом с усилителем находился маленький кассетный магнитофон. От усилителя и магнитофона, переплетаясь, тянулись к панели провода.
   Внезапно крошечная сигнальная лампочка на усилителе загорелась. Это означало, что заработал специальный телефон, установленный в помещении внутренней охраны ФБР. Напряженно прислушиваясь к голосу в наушнике, человек не отрываясь смотрел на пусковую клавишу магнитофона. Каждое движение выдавало в нем профессионала. Вот он быстро нажал клавишу, и кассета начала вращаться.
   Человек тут же выключил магнитофон, но через несколько мгновений снова включил его.
   А в здании, расположенном в пятнадцати кварталах от телефонной компании, Варак внимательно слушал разговор Парка с… магнитофоном. Из пленок с речами Гувера были отобраны и вырезаны отдельные слова, из которых склеили нужные фразы. Теперь по мере необходимости их проигрывали для находящегося на другом конце провода Парка. Голос Гувера включили погромче – так обычно говорит больной, ослабленный человек, желающий убедить других в том, что он чувствует себя нормально. Эта уловка была не только психологически оправдана, ибо так наверняка действовал бы сам Гувер, но и полезна: громкий голос всегда кажется более властным. А чем более властно звучит голос, тем меньше опасность быть разоблаченным.
   – Да! В чем дело? – отчетливо послышался хриплый голос директора ФБР.
   – Мистер Гувер, говорит старший агент Парк. Рядом со мной находятся агенты Лонгворт, Крепс и… – Парк смущенно остановился, стараясь припомнить фамилию.
   – Сэлтер, – шепотом подсказал Варак.
   – Сэлтер, господин директор. По их словам, я должен позвонить вам и получить подтверждение инструкций. Они заявили, что мне надлежит проводить их наверх, в ваш кабинет, а одного из них необходимо…
   – Эти люди, – резко прервал офицера голос Гувера, – прибыли по моему личному распоряжению. Делайте то, что они вам прикажут. Окажите им полное содействие и ни о чем никому не сообщайте. Все понятно?
   – Да, сэр.
   – Ваше имя?
   – Старший агент Лестер Парк, сэр. – Наступила пауза. Варак невольно напрягся, сдерживая дыхание. Пауза казалась слишком долгой.
   – Я запомню ваше имя, – произнесли наконец на другом конце провода. – До свидания, Парк.
   Послышался щелчок – и телефон разъединился. Варак вздохнул с облегчением.
   Все, уловка с именем сработала. Последнюю фразу вырезали из разговора, во время которого Гувер жаловался на рост преступности в парке Рок-Крик.
   – Вы заметили? У него ужасно нездоровый голос. – Положив трубку на рычаг, Парк нагнулся, чтобы взять с барьера три ночных пропуска.
   – Это мужественный человек, – ответил Варак. – Он спросил ваше имя?
   – Да, – вздохнул агент, вставляя пропуска в автомат, отмечающий время входа и выхода.
   – Если произойдет самое худшее, вы можете оказаться в выигрыше, – добавил Варак, поворачиваясь к своим спутникам.
   – Каким образом? – удивился Парк.
   – Что-нибудь неофициальное… Например, посмертный дар.
   – Не понимаю.
   – Вам и не надо понимать. Вы ведь слышали, что он сказал? Я тоже. Так что держите язык за зубами. Если проболтаетесь, будете иметь дело со мной… Директор – мой лучший друг.
   – Ла-Йолла? – спросил Парк, взглянув на Варака.
   – Ла-Йолла, – подтвердил тот.
   Это короткое слово означало неизмеримо больше, чем просто название приморского городка в Калифорнии. Давно уже поговаривали, что в находящемся там огромном дворце с видом на Тихий океан, построенном одним бывшим монархом, правительство хранит секреты нации.
   Женщина средних лет с печальным лицом следила за секундной стрелкой часов, висевших на стене маленькой студии. Осталось ждать пятьдесят пять секунд. На столе, перед диктофоном, с помощью которого она училась имитировать речь другого человека, стоял телефон. Сколько раз ей пришлось повторять каждое слово! Целая неделя репетиций ради одного-единственного представления, которое продлится не более минуты.
   Репетиция! Представление! Давно забытый лексикон.
   Женщина была не глупа. Хотя нанявший ее светловолосый мужчина не сообщил ей почти никаких подробностей, она отлично поняла, что ей поручено доброе дело – дело, в котором заинтересованы хорошие люди, совсем не такие, как тот, с кем ей предстоит говорить по телефону через… сорок секунд.
   Наблюдая за стрелкой часов, медленно двигавшейся по кругу, женщина незаметно для себя предалась воспоминаниям. Было время, когда все вокруг говорили, что у ее мужа большой талант. Предсказывали, что он будет звездой.
   Настоящей звездой, какой становятся по-настоящему талантливые актеры, а не заурядные личности с фотогеничными физиономиями.
   А потом пришли незнакомые люди и заявили, что ее муж попал в какой-то список, куда заносят плохих граждан. И на тех, кого включают в этот список, наклеивается ярлык: «Подрывной элемент».
   Ярлык этот применялся все чаще и чаще. Какие-то молодые люди в темных костюмах, с сурово сжатыми губами стали появляться в студиях, в кабинетах продюсеров. Федеральное бюро расследований!
   Они закрывали за собой двери и вели доверительные беседы. Подрывной элемент! Это выражение и все, что стояло за ним, было непосредственно связано с тем человеком, с которым ей предстояло сейчас говорить.
   Женщина взяла телефонную трубку.
   – За тебя, мой дорогой, – прошептала она, испытывая волнение.
   Как когда-то в молодости, в ней заиграла кровь. Потом она успокоилась, вновь почувствовав себя уверенным профессионалом. Сейчас начнется главное в ее жизни представление.
   Джон Эдгар Гувер, лежа в постели, пытался сфокусировать изображение на экране телевизора, стоявшего в другом конце комнаты. С помощью дистанционного управления он переключался с одного канала на другой, но везде изображение было нечетким. К тому же его раздражало какое-то странное жжение в горле. Казалось, что ему просверлили дыру на шее и в легкие попадает слишком много воздуха. Но никакой боли при этом он не чувствовал. Простое недомогание, каким-то непонятным образом связанное с искажением звука телевизора, который то ослабевал, то становился громче. И еще, как ни странно, он ощущал голод. А ведь в это время ему никогда не хотелось есть. Он давно приучил себя не есть на ночь.
   Все это, вместе взятое, и без того раздражало, а тут монотонно зажужжал его личный телефон. Во всем Вашингтоне этот номер знали не более десятка человек.
   Кризиса вроде бы не предвиделось. Так какого же дьявола им надо?
   Гувер схватил трубку и сердито рявкнул:
   – Слушаю, в чем дело?
   – Мистер Гувер, извините, что беспокою вас. Я по неотложному делу.
   – Миссис Гэнди?
   С телефоном тоже происходило что-то непонятное. Голос секретарши, казалось, плыл, то приближаясь, то удаляясь.
   – Только что из Кэмп-Дэвида звонил президент. Сейчас он находится на пути в Белый дом. Он хочет, чтобы вы сегодня же встретились с мистером Холдеманом.
   – Сегодня же? Почему такая спешка?
   – Президент просил передать, что речь пойдет о деле чрезвычайной важности. Информация получена ЦРУ в течение последних сорока восьми часов.
   При упоминании ЦРУ Гувер не удержался от гримасы. Он питал отвращение к Центральному разведывательному управлению, этой банде подхалимов, возглавляемых чертовыми либералами. Никому из них нельзя доверять.
   То же самое Гувер думал и о нынешнем хозяине Белого дома. Но если президент располагает информацией, предназначенной для ФБР и если это настолько важная информация, что среди ночи к нему посылают столь близкого к президенту человека, то он не видел оснований отказываться от встречи с ним.
   Гувер с раздражением подумал о том, как некстати это непонятное ощущение в горле. Кроме того, он испытывал какое-то необъяснимое чувство тревоги.
   – Миссис Гэнди, президенту известен этот номер. Почему он сам мне не позвонил?
   – Он полагал, что вас нет дома, что вы обедаете. Он знает, как вы не любите, когда вас беспокоят в ресторане, поэтому организовать встречу с вами поручено мне.
   Гувер покосился на стоявшие около кровати часы. Была вовсе не середина ночи, как он думал, а лишь немногим больше десяти. Как это он сразу не сообразил? Ведь с Толсоном он расстался в восемь, почувствовав внезапную усталость. Но и агентура президента ошиблась: он не был в ресторане, а беседовал с Клайдом. В этот вечер Гувер настолько переутомился, что лег в постель раньше обычного.
   – Хорошо, я приму Холдемана. Прямо здесь.
   – Я так и думала, господин директор. Президент полагает, что вы, возможно, пожелаете сразу же продиктовать распоряжения старшим офицерам ФБР. Я вызвалась поехать с мистером Холдеманом. Машина из Белого дома за мной заедет.
   – Вы очень предусмотрительны, миссис Гэнди. У них наверняка что-то интересное.
   – Президент хочет, чтобы никто не знал о встрече мистера Холдемана с вами. Он сказал, что это может поставить его в неловкое положение.
   – Воспользуйтесь боковым входом, миссис Гэнди. Ключ у вас есть, а сигнализация будет отключена. Я дам указание охране.
   – Очень хорошо, мистер Гувер.

   Женщина положила трубку на стоявший перед диктофоном аппарат и откинулась на стуле. Она сделала это! Роль сыграна превосходно. Ей настолько удалось войти в образ, что она в точности изобразила темп речи, каждый тональный оттенок, скопировала почти незаметные паузы, чуточку носовую интонацию. Превосходно! И самое замечательное, она не испытала при этом ни малейшей неуверенности – как будто кто-то вычеркнул из ее памяти ужас последних двадцати лет.
   Необходимо было позвонить еще в одно место. Теперь можно говорить любым голосом, и чем вежливее, тем лучше. Она набрала номер.
   – Белый дом слушает, – отозвался голос на линии.
   – Говорит ФБР, мой дорогой, – произнесла актриса с легким южным акцентом. – У меня ничего срочного, просто информация, которую надо занести в регистрационный журнал. Сегодня в девять ноль-ноль директор получил пакет от мистера Холдемана. Я звоню, чтобы подтвердить получение. У меня все.
   – О’кей, подтверждение принято. Я зарегистрирую его. Душный вечер сегодня, не правда ли?
   – Да, но для меня это самый чудесный вечер, – ответила актриса. – Самый прекрасный вечер в моей жизни.
   – Кому-то сегодня здорово повезло на свидании?
   – О, речь идет о более важном. Гораздо более важном. Спокойной ночи, Белый дом.
   – Спокойной ночи, бюро.
   Женщина встала со стула и взяла свою сумочку.
   – Мы сделали это, дорогой, – прошептала она.
   Ее последний спектакль оказался самым лучшим. Она отомщена. Она свободна.

   Водитель автофургона внимательно изучал показания индикатора электрического поля. В нижнем левом углу и левее центральной части линия диаграммы прерывалась. Это означало, что на указанных участках цепи ток был вырублен и установленная там сигнализация отключена. Судя по диаграмме, отключенными оказались сигнальные устройства, контролирующие въезд во двор Гувера и проход в каменной стене, который вел к дому.
   Пока все шло по плану. Водитель взглянул на часы – пора было взбираться на телефонный столб. Он проверил аппаратуру. Когда она заработает, в резиденции Гувера возникнут помехи в подаче тока и начнут мигать все электролампы, телевизоры, радиоприемники. Они продлятся не больше двадцати секунд. Этого вполне достаточно, чтобы отвлечь внимание.
   Но прежде чем заработает аппаратура, необходимо устранить еще одно препятствие. Если в доме соблюдаемый годами распорядок не изменится и сегодня, он легко это сделает. Водитель опять посмотрел на часы. Пора! Он открыл заднюю дверцу фургона, спрыгнул на мостовую и быстро подошел к столбу. Отстегнув один конец длинного страховочного пояса, он обмотал его вокруг столба и снова вставил крюк в защелку на поясе. Потом поднял по очереди сначала одну, потом другую ногу и пристегнул к ботинкам кошки для лазания.
   Проделав эту операцию, водитель огляделся. Вокруг – никого. Передвинув страховочный пояс выше по столбу, он начал взбираться. Не прошло и полминуты, как он уже был на самом верху.
   Свет уличного фонаря показался ему слишком ярким, а потому опасным.
   Повиснув почти под самой металлической распоркой, на которой крепился фонарь, водитель достал из кармана пневматический пистолет, заряженный свинцовыми пульками. Внимательно оглядевшись по сторонам и убедившись, что из окон возвышающихся над гаражами домов никто за ним не наблюдает, он прицелился в стеклянный колпак яркого фонаря и нажал на спусковой крючок. Послышался щелчок – и, ослепительно вспыхнув, фонарь погас.
   Водитель замер, сидя на столбе. Ни звука. В полной темноте он расстегнул накладной карман чехла и вынул из него длинный металлический цилиндр, оказавшийся стволом довольно странной винтовки. Из другого кармана он достал тяжелый стальной стержень с изогнутой скобой на конце и приделал его к цилиндру. Из третьего кармана водитель вытащил кожаный чехол с двенадцатидюймовым инфракрасным телескопическим прицелом, точно подогнанным к специальному гнезду на цилиндре. Прицел имел самозапирающееся устройство, и достаточно было вогнать его в гнездо, чтобы он был готов к стрельбе. Наконец водитель вынул из куртки механизм затвора, вставил в расположенное на нижней части цилиндра отверстие и проверил его работу. И вот винтовка собрана.
   Осталось лишь зарядить ее.
   Прижав левой рукой странную винтовку к груди, водитель запустил правую в карман, достал из него стальную стрелу с расширяющимся наконечником, окрашенным светящейся краской, вставил ее в ствол и отвел затвор. Теперь винтовка была полностью готова к выстрелу.
   Часы показывали без шестнадцати минут одиннадцать. Скоро станет ясно, намерены ли обитатели дома и сегодня соблюдать давно заведенный ими распорядок.
   Висевший на высоте тридцати пяти футов над землей водитель дернул потуже страховочный пояс, подтянув себя вплотную к столбу, вскинул винтовку и прижал к плечу приклад со специальной выемкой.
   Глядя в светящийся зеленый глазок прицела, он осторожно вел винтовку до тех пор, пока в поле его зрения не попала задняя дверь дома. Несмотря на темноту, он отчетливо видел в прицел ступеньки входа.
   Водитель ждал. Время тянулось ужасно медленно. Не удержавшись, он взглянул на циферблат часов. Было уже без семи минут одиннадцать. Слишком долго ждать он не мог: надо было возвращаться в машину, чтобы включить аппаратуру. Неужели именно сегодня распорядок будет нарушен?
   Вдруг над крыльцом зажегся фонарь и дверь распахнулась. Водитель вздохнул с облегчением.
   В фокусе инфракрасного прицела показалось огромное животное. На прогулку вышла собака Гувера, чудовищного вида мастиф, о котором говорили, что это самая злобная собака в мире. Рассказывали также, что директору нравится сравнивать свое лицо с ее мордой и обнаруживать при этом некоторое сходство.
   Итак, распорядок дня не нарушен. Было известно, что каждый вечер между десятью сорока пятью и одиннадцатью сам Гувер или Энни Филдз выпускает собаку побегать по участку.
   Дверь закрылась, но фонарь над крыльцом продолжал гореть. Человек на столбе направил винтовку на мастифа. Вот перекрестье совпало с ее толстой шеей. Водитель нажал на спусковой крючок – послышался легкий металлический щелчок. Сквозь оптический прицел он увидел, как глаза мастифа расширились от мгновенного шока, челюсть отвисла и, усыпленный, он рухнул на землю, не издав ни единого звука.

   Серый автомобиль малоизвестной марки скатился под уклон и остановился в ста футах от перекрестка, за которым начиналась 30-я улица.
   Открылась задняя дверца, из машины вышел высокий мужчина в темном костюме и огляделся вокруг. Около резиденции перуанского посла какая-то женщина прогуливала далматинского дога. В другом конце тупика, примерно в двухстах ярдах от машины, медленно шла какая-то парочка, направляясь к освещенному подъезду дома. Больше никого не было видно.
   Мужчина взглянул на часы: в его распоряжении ровно полминуты, то есть целых тридцать секунд. Потом у него будет еще двадцать секунд. Кивнув водителю, он быстро направился к тупику. Его ботинки с подошвами на натуральном каучуке не производили ни малейшего шума. Он шел размеренным шагом, ни разу не сбившись с ритма, стараясь при этом держаться в тени. Подойдя к двери в каменной стене, мужчина вынул из-за пояса маленький пневматический пистолет и переложил его в левую руку. Стальная стрела с наркотическим веществом была на месте. Правда, в глубине души он надеялся, что ему не придется ею воспользоваться.
   Мужчина снова взглянул на часы. Оставалось одиннадцать секунд. Он проверил положение ключа в правой руке. Пора!
   Вставив ключ в замочную скважину, мужчина повернул его и вошел во двор, оставив дверь немного приоткрытой. Перед ним на траве лежала огромная собака с раскрытой пастью. Водитель автофургона мастерски сделал свое дело. На обратном пути мужчина удалит стрелу, и к утру следы от действия наркотика исчезнут. Свой пистолет с такой же стрелой он положил обратно в карман.
   Мужчина решительно направился к входу в дом. Его мозг методически отсчитывал секунду за секундой. Он увидел, как в доме начали волнообразно потухать и снова зажигаться огни. Потом он вставил ключ в дверь, ведущую в дом.
   Теперь в его распоряжении оставалось ровно девять секунд.
   Ключ не проворачивался – заклинило реверсивный механизм! Мужчина яростно вращал ключ. Четыре секунды, три…
   Одетые в операционные перчатки руки – руки хирурга – осторожно и в то же время быстро манипулировали в дверной скважине зазубренным металлическим приспособлением. Он действовал им так, будто это был скальпель.
   Две секунды, одна… Наконец дверь подалась! Мужчина вошел в дом, оставив и эту дверь немного приоткрытой.
   Оказавшись в прихожей, он огляделся. Свет горел везде нормально.
   Прислушался – из другой части дома, из комнаты, в которой жила экономка, доносился звук телевизора. Тот же звук, более слабый, но довольно отчетливый, слышался и наверху. Передавали одиннадцатичасовые новости. Мужчина подумал, что завтра в этой программе сообщат известие, к которому он будет иметь самое прямое отношение. И ему вдруг захотелось задержаться в Вашингтоне, чтобы послушать их.
   Мужчина начал подниматься по лестнице. Взобравшись наверх, он остановился у двери, расположенной посередине лестничной площадки. Дверь вела в комнату, где находился человек, встречи с которым он ждал больше двадцати лет. Ждал, преисполненный ненависти. Такой глубочайшей ненависти, которая никогда не проходит.
   Осторожно повернув дверную ручку, мужчина вошел в комнату. Директор дремал, лежа в постели. Его огромная голова упала на грудь, отвисшая челюсть покоилась на толстой шее. По-бабьи пухлые руки сжимали очки, которые он из тщеславия почти никогда не надевал на людях.
   Мужчина подошел к телевизору и включил его на полную мощность. Потом приблизился к кровати и стал пристально смотреть на человека, к которому все эти годы питал жгучую ненависть.
   Внезапно голова директора дернулась – сначала вниз, потом вверх. Лицо его исказилось.
   – Что такое?
   – Наденьте очки! – приказал мужчина, стараясь перекричать телевизор.
   – В чем дело? Это вы, миссис Гэнди?.. Кто вы? Вы не Гэнди? – Дрожащими руками Гувер стал напяливать очки. Едва проглядывающие из-за складок жира глазки сузились от изумления еще больше. То, что он увидел перед собой, заставило его открыть от изумления рот:
   – Вы! Каким образом?..
   – Да, прошло двадцать два года, – продолжал мужчина бесстрастным голосом.
   Он говорил громко, так, чтобы его было слышно, несмотря на шум, доносившийся из телевизора. Потом засунул руку в карман и вынул шприц с иглой.
   – Теперь у меня другое имя. Я работаю в Париже. Мои пациенты знают о моем прошлом, но относятся ко мне без всякого предубеждения. Le medecin americain[3] считается лучшим врачом больницы.
   Внезапно директор потянулся к ночному столику, однако доктор успел перехватить его дряблую руку и прижать к матрацу. Тогда Гувер закричал. Но мужчина сжал его челюсти, и крик оборвался. Доктор поднял голую руку Гувера, взял шприц, зубами сдернул с иглы резиновый наконечник и всадил ее в дрожащую плоть:
   – За мою жену и за моего сына! За все, что ты у меня отнял!

   Водитель серого автомобиля внимательно следил за окнами дома Гувера. Вот на втором этаже на пять секунд погас свет, потом снова зажегся.
   Неизвестный доктор сделал свое дело: нашел расположенное в спинке кровати электронное устройство, контролирующее размыкание механизмов, запирающих сейф, и включил его.
   Нельзя было терять ни секунды. Водитель взял микрофон радиопередатчика, нажал клавишу и произнес:
   – Этап номер один пройден.
   Кабинет Гувера представлял собой длинное, почти в сорок футов, помещение. В самом конце его на незначительном возвышении стоял большой стол красного дерева. Перед ним – мягкие кожаные кресла, такие низкие, что посетителям невольно приходилось смотреть на хозяина снизу вверх. Позади стола вдоль всей стены были выставлены флаги. В центре рядом с государственным флагом США гордо красовалось знамя Федерального бюро расследований.
   У стола изваянием застыл Варак. Он не отрываясь смотрел на два телефонных аппарата. С одного из них трубка была снята. Этот аппарат напрямую соединял кабинет с подвальным помещением, где находился пульт управления внутренней сигнализацией ФБР. В эту минуту за пультом сидел один из людей Варака. Другой аппарат – городской телефон, не подключенный к коммутатору ФБР, – оставался в рабочем положении. На круглой табличке посередине диска номер абонента отсутствовал.
   Свет настольной лампы падал на выдвинутый средний ящик письменного стола. Рядом с ним стоял помощник Варака. Правую руку он держал на утопленном в крышке стола выключателе.
   Раздался звонок. После первого же сигнала Варак схватил трубку и тихо произнес в нее только одно слово:
   – Флаги.
   – Этап номер один пройден, – сообщили на другом конце провода.
   Варак кивнул. Его помощник щелкнул выключателем.

   …Четырьмя этажами ниже, в бетонированной комнате, еще один человек Варака наблюдал за квадратными экранами сигнальной системы, расположенными на встроенном в стену пульте. Рядом с ним на стальном столике, на расстоянии протянутой руки, лежала телефонная трубка. Внезапно из нее раздался свист, и тут же тишину взорвал резкий сигнал сирены. Расположенный в центре панели квадратный экран зажегся красным светом. Наблюдавший за экраном человек моментально нажал находившуюся под этим экраном клавишу.
   Снова воцарилась тишина.
   В помещение с перекошенным от ужаса лицом ворвался охранник.
   – Проверка, – сообщил ему сидевший перед пультом человек, спокойно кладя трубку на место. – Я предупреждал тебя.
   – О дьявол! – рявкнул охранник, с трудом переводя дыхание. – Ты, гад ползучий, доведешь меня до инфаркта своими штучками.
   – Сам не доводи себя до этого, – с улыбкой посоветовал мужчина.
   Варак наблюдал, как Сэлтер открыл стенной шкаф и зажег в нем свет. Обе телефонные трубки теперь лежали на месте. Предстояло позвонить еще в одно место – Браво. Да-да, не Генезису, а Браво, потому что Генезис уже умер. Его место занял Браво. Ему-то и надо было сообщить о результатах операции.
   Рядом с флагами стояли две сплетенные из металлических лент корзины на колесиках. Ежедневно в них из одного кабинета в другой перевозили горы бумаг, и в коридорах бюро они давно всем примелькались. Через несколько минут в них положат сотни, может быть, тысячи досье, свезут вниз мимо старшего агента по фамилии Парк и погрузят в автомашину. Затем архив Джона Эдгара Гувера бросят в печь. Планам создания четвертого рейха будет нанесен сокрушительный удар.
   – Варак, быстро! – раздался возглас из расположенного за флагами стенного шкафа.
   Варак бросился внутрь.
   Встроенный в стенной шкаф стальной сейф был вскрыт, все четыре его ящика выдвинуты. Два левых были битком набиты бумагами: досье на лиц с фамилиями от A до L стояли в полном порядке. Но два правых ящика оказались пустыми. Металлические разделители лежали друг на друге, им нечего было разделять: досье от М до Z исчезли. А вместе с ними и половина всей содержащейся в сейфе Гувера мерзости.

Глава 4

   Ченселор лежал под лучами жаркого солнца, просматривая «Лос-Анджелес таймс». Газетные заголовки казались почти фантастическими, как будто события, о которых они сообщали, в реальной жизни были абсолютно невозможны.
   Наконец-то этот человек мертв! Джон Эдгар Гувер умер самой заурядной смертью, в постели, как умирают миллионы стариков. И смерть его не повлекла за собой никаких чрезвычайных последствий, никто не воспринял ее как какую-то всеобщую трагедию. Просто годы взяли свое, и сердце пожилого человека не выдержало. Но по тому, в каких выражениях газеты сообщали об этой смерти, чувствовалось, что в стране она вызвала вздох облегчения.
   Как и следовало ожидать, конгресс и правительство в своих заявлениях подобострастно восхваляли усопшего, выражали ханжескую скорбь по поводу его кончины, но это были крокодиловы слезы.
   Свернув газету, Ченселор сунул ее в песок, чтобы не унесло ветром. Читать дальше ему не хотелось. Однако хуже было то, что ему не хотелось и работать. О господи! Когда же он снова сядет за письменный стол? И сможет ли вообще когда-нибудь взяться за перо? Ему невыносимо надоело это сибаритство. Он чувствовал, что не живет, а прозябает.
   Как ни странно, несмотря на полное безделье, он становился все богаче.
   Полчаса назад из Нью-Йорка позвонил Джошуа Харрис и сообщил, что киностудия своевременно сделала очередной взнос на его текущий счет. Питер получил немалые деньги абсолютно ни за что. После той вечеринки у Шеффилда он ни разу не снизошел до того, чтобы съездить или хотя бы позвонить на студию и поговорить с кем-нибудь о делах, о сценарии по его роману «Контрудар!».
   «Тебе не о чем беспокоиться, дружище, ты написал бестселлер». Хорошо, пусть так.
   Ченселор поднял руку и посмотрел на часы. Почти половина девятого. Утро в Малибу вступало в свои права быстро. Ярко светило солнце, песок уже успел накалиться, но воздух еще оставался прохладным. Питер медленно встал и пошел в дом. Хотелось посидеть в комнате с кондиционером и чего-нибудь выпить.
   «И правда, почему бы не выпить? Как это раньше говорили? „Я никогда не пью раньше пяти часов дня“. Слава богу, где-то уже пять часов. Сколько сейчас на Восточном побережье? Около пяти утра? Да нет, вечно я путаю. Все совсем наоборот: там уже почти полдень».

   День был отвратительный: хмурое, закрытое облаками небо, сырой, тяжелый воздух. Моросящий дождь, казалось, вот-вот разойдется и превратится в ливень.
   На площади перед Капитолием собралось множество народа. К шуму толпы примешивалось негромкое пение сторонников мира, оттесненных за барьер, подальше от здания конгресса. По мере того как усиливался дождь, их пение становилось все громче.
   То здесь, то там щелкали раскрывающиеся зонты, и круги черной материи скрывали безучастные, равнодушные лица, скучные, недовольные глаза. Казалось, сам день делает людей раздражительными. В воздухе витал какой-то непонятный, но явственно ощутимый страх. Так воздействовало на собравшихся наследие человека, тело которого в эту минуту везли на огромном катафалке. И вот, свернув с обсаженной деревьями аллеи, похоронная процессия с двадцатиминутным опозданием вступила на площадь.
   Хотя толпа стояла в стороне от ее маршрута, как только лошади, тянувшие катафалк, приблизились, все как один отпрянули назад. «Вот еще одно проявление страха», – подумал Стефан Варак.
   По обеим сторонам ступеней, которые вели в ротонду, по стойке «смирно» застыл почетный караул: потемневшая от дождя форма, сосредоточенный взгляд.
   Одиннадцать тридцать. Тело Джона Эдгара Гувера будет находиться в здании конгресса США в течение всего дня и ночи. Еще ни разу в истории страны ни одно гражданское лицо не удостаивалось такой чести.
   А может быть, тем самым нация стремилась окончательно убедить себя и весь мир в том, что Гувер действительно мертв? Созданное когда-то для борьбы с коррупцией и преступностью ФБР со временем превратилось в чрезвычайно эффективную организацию, а сам Гувер вырос в фигуру общенационального масштаба.
   Но с годами в нем все заметнее проявлялось то, что специалисты называют распадом личности. «Если бы он вовремя остановился! – подумал Варак. – Раньше, чем его охватила лихорадка борьбы с „подрывными элементами“, раньше, чем он уверовал в собственную непогрешимость».
   Вперед торжественным шагом вышли восемь военнослужащих. Приблизившись к задней дверце катафалка, они замерли – по четыре человека с каждой стороны.
   Откинулась тяжелая панель, и из глубины выкатился покрытый национальным флагом гроб. Взяв гроб за выступающие стальные ручки, военнослужащие сняли его с платформы и неестественно медленно двинулись к Капитолию.
   Началось мучительное восхождение по тридцати пяти ступеням, ведущим в ротонду. Собравшиеся, застыв, смотрели на уставившиеся в одну точку, будто неживые, глаза, на мокрые от дождя и пота лица, на вздувшиеся от напряжения под обшлагами формы мускулы, на потемневшие от пота белые воротнички. Казалось, все затаили дыхание. Когда же наконец гроб достиг верхней площадки, раздался всеобщий вздох облегчения. На минуту солдаты замерли по стойке «смирно» и снова продолжили свое медленное шествие по направлению к большим бронзовым дверям ротонды.
   Варак и телеоператор стояли на небольшой, возвышавшейся над толпой платформе. Рядом с ними находилась телекамера. На металлической оправе ее толстых линз виднелись начальные буквы, обозначавшие название одной из телекомпаний Сиэтла, штат Вашингтон. Компания эта входила в телекорпорацию Западного побережья, и никого из ее сотрудников в это утро на площади перед Капитолием не было.
   – Вы все сможете заснять? – спросил Варак оператора по-французски.
   – Каждая группа, каждый ряд, каждое лицо будет зафиксировано на пленке, – ответил француз.
   – А плохое освещение и этот дождь вам не помешают?
   – Для такой пленки, как наша, это не имеет значения. Повышенная чувствительность!
   – Хорошо, я пошел наверх.
   К лацкану своего пиджака Варак прикрепил удостоверение сотрудника Совета национальной безопасности. Сквозь толпу Варак пробрался к входу в здание конгресса и мимо часовых прошел в помещение охраны.
   – Скажите, дверь на лестницу, ведущую в архив, опечатана? – обратился он к дежурному офицеру.
   – Не могу знать, сэр. – Дежурный пробежал глазами лежавший перед ним лист с инструкциями. – Здесь ничего об этом не сказано.
   – Черт побери! Там должно быть указание на этот счет. Пожалуйста, внесите дополнение, – проговорил Варак, отходя от офицера.
   Никакой особой необходимости запирать эту дверь не было. Отдав приказание, Варак просто продемонстрировал свою власть. Теперь, если что-то случится с киноаппаратурой и ему срочно понадобится телефон, то не придется тратить драгоценное время на установление его личности. Офицер наверняка его запомнил.
   Перепрыгивая через ступени, Варак быстро поднялся на площадку перед входом в ротонду, на которой уже толпилось множество народа. Обливаясь потом и едва держась на ногах, подвыпивший конгрессмен попытался пробраться сквозь это сборище в здание Капитолия, но споткнулся и едва не упал. Какой-то молодой человек, очевидно помощник, вовремя подхватил конгрессмена под левый локоть и вытащил из толпы. Тот зашатался, ударившись спиной о стену.
   Глядя на смущенное потное лицо конгрессмена, Варак вспомнил, что когда-то тот публично обвинил ФБР в подслушивании его телефонных разговоров, поставив Гувера в трудное положение. Но потом внезапно снял свои обвинения. Обещанные доказательства так и не были представлены – у конгрессмена их почему-то вдруг не оказалось.
   Варак шел по коридору и думал, что этот конгрессмен, может быть, один из тех, чье досье похитили. Он кивнул охраннику, который внимательно изучил его удостоверение и открыл перед ним дверь на узкую винтовую лестницу, ведущую наверх, под купол ротонды. Через три минуты он стоял на коленях рядом со вторым оператором на высоте ста шестидесяти футов. Оператор разместился на верхней галерее, уже много лет закрытой для туристов. Свою камеру он предусмотрительно обернул в тройной слой изоляционного материала, а завинченные до отказа линзы закрепил дополнительными зажимами, так что даже на галерее ее слабого жужжания почти не было слышно. Снизу же ни оператора, ни его камеру разглядеть было просто невозможно. Рядом лежали три коробки с пленкой.
   Внизу гроб уже устанавливали на помост. За ограждающими его канатами собралось множество людей. Сквозь толпу рядовых граждан проталкивались вперед руководители нации, стараясь оказаться на первом плане торжественной церемонии.
   Почетный караул, представляющий все рода войск, занял свое место. Где-то далеко дважды зазвонил телефон. Варак инстинктивно вынул из кармана маленькое переговорное устройство, служившее средством связи с другими участниками операции, приложил его к уху и включил. Все было тихо. Он облегченно вздохнул.
   Внизу раздался монотонный голос – это Эдвард Элсон, капеллан сената и священник пресвитерианской церкви, начал читать молитву. Вслед за ним произнес хвалебную речь Уоррен Бергер. У Варака невольно челюсти свело от услышанного.
   – …Человек, полный отваги, который никогда не поступался своими принципами ради дешевой популярности… посвятивший всего себя служению стране и стяжавший восхищение всех, кто верит в свободу при соблюдении законности и порядка…
   «Какие принципы? Какие свобода и законность?» – думал Варак, наблюдая за происходящей внизу церемонией. Однако времени для размышлений у него не было.
   – Все в порядке? – прошептал он по-чешски оператору.
   – Да, если только меня не доконает судорога.
   – Разминайся время от времени, но ни в коем случае не вставай. Каждые четыре часа я буду тебя сменять на тридцать минут. Для отдыха используй комнату на второй галерее. Еду я принесу.
   – Ночью тоже работаем?
   – Именно за это тебе и платят. Мы должны заснять каждого, кто войдет в эти бронзовые двери. Каждую физиономию, черт бы их всех побрал!
   Отдаваясь эхом, звучал низкий голос очередного оратора. С улицы доносились лозунги, которые выкрикивали сторонники мира. Стоя за ограждением под дождем, они тоже отдавали дань памяти, но не тому, чье тело лежало в ротонде, а тем тысячам людей, которые погибли за сотни миль от Вашингтона. Разыгрываемый в ротонде спектакль казался им грустной пародией на действительность.
   – Каждое лицо… – повторил Варак.

   Водяная пыль фонтана, расположенного в саду пресвитерианской церкви, каскадом низвергалась в круглый бассейн. Чуть поодаль горделиво возвышалась башня из белого мрамора – само воплощенное великолепие. Что же касается церкви, то снаружи она больше походила на городскую тюрьму, чем на храм божий.
   Камеры под руководством Варака крутились без остановки. Измученные операторы держались на ногах только благодаря стимулирующему действию кофе и бензедрина. Еще несколько часов, и все закончится. С солидной суммой в кармане оба вылетят домой: один – в Прагу, другой – в Марсель.
   Похоронная месса была назначена на одиннадцать, однако первые лимузины начали прибывать уже в девять сорок пять.
   Снаружи снимал чех. Внутри, согнувшись в три погибели, стоя на коленях, работал француз. Его камера была установлена на пороге, расположенном слева от алтаря. Тяжелые портьеры скрывали оператора и аппаратуру. К нагрудному карману его куртки было приколото удостоверение личности с гербом департамента архивов, придававшее ему вполне официальный вид. Никаких вопросов ему не задавали, тем более что никто толком не знал, что это за департамент.
   Камера фиксировала всех, кто прибывал на похороны. Торжественные звуки органа наполняли церковь. Около алтаря выстроился хор из двадцати пяти военных, одетых в черные, отороченные золотом мундиры. В этом одеянии они были похожи на инопланетян.
   Началась служба. С одинаково длинными речами выступали и те, кто любил покойного, и те, кто его ненавидел. Молитвы и псалмы чередовались с восхвалениями заслуг усопшего. Но, как отметил про себя Варак, звучали они как-то холодно и сдержанно. Впрочем, ему это было безразлично. А камеры работали.
   И тут Варак услышал знакомый ханжеский голос президента США. Как и подобает на похоронах, он произносил речь, полную скорби, однако коварное эхо выдавало его подлинные чувства – неискренность и равнодушие:
   – Тенденция к вседозволенности, которая одно время опасно разъедала нашу традиционную приверженность закону, теперь преодолена. Американский народ устал от неуважения к закону и хочет вернуться в лоно порядка. Он жаждет, чтобы уважение к закону стало неотъемлемой частью его жизни…
   Варак повернулся и вышел из церкви. У него были дела поважнее, чем слушать эти ханжеские разглагольствования. Он пересек ухоженную, словно обработанную маникюршей, лужайку и мимо газона с весенними цветами вышел на выложенную плитами тропинку, которая вела к фонтану. Присев на край бассейна, Варак с облегчением почувствовал на своем лице водяную пыль.
   Достав из кармана карту, он углубился в ее изучение.
   Похоронная церемония закончится на кладбище конгресса. Ему и его людям надо прибыть туда раньше кортежа и установить камеры таким образом, чтобы их никто не заметил. Там операторы заснимут последние минуты церемониала захоронения останков Джона Эдгара Гувера.
   Его прах наконец-то поглотит земля, но влияние этого человека на дела земные будет сказываться еще долго, по крайней мере, до тех пор, пока не обнаружатся досье на людей, чьи фамилии начинаются с букв от «М» до «Z».
   Исчезло около трех тысяч досье. С их помощью можно добиться изменения состава правительства, навязать стране новые законы, повлиять на ее политику.
   У кого они сейчас? Кто их выкрал? Кем бы он ни был, его обязательно найдут, потому что он наверняка неслучайный человек в Вашингтоне: постороннему ни за что не проникнуть сквозь сложнейшую систему преград, охраняющих эти досье. Потребуется отснять десятки тысяч футов пленки, но хотя бы в одном кадре лицо этого человека будет запечатлено. А тогда можно будет выяснить и его имя.
   «Я получу этот единственный кадр и узнаю, кто он такой, – подумал рассерженный Варак. – Я должен сделать это. Другого выхода нет».

Глава 5

   Кинооператор равномерно перематывал пленку с одной бобины на другую, и на экране проплывали все новые и новые лица. Варак устало протер глаза. За последние три месяца он просматривал эти пленки, наверное, не меньше пятидесяти раз.
   Похитителем досье, скорее всего, был человек, чья фамилия начиналась на одну из этих пропавших четырнадцати букв – от М до Z. Конечно же, он не упустил случая завладеть собственным досье. Но кто он?
   По теории вероятностей найти похитителя было делом почти нереальным, тем более что в своем досье он, возможно, фигурирует не под именем, а под кличкой.
   Например, Клейндинст или Грей, чьи фамилии начинаются соответственно на К и G, в гуверовской картотеке ФБР значатся как Нельсон и Старк.
   Подвал дома в Джорджтауне был превращен в настоящую киностудию, с кинозалом и комнатой для отдыха. Повсюду лежало несметное количество пленок, фотографий и ящиков с личными делами, с медицинскими историями болезней, папок с материалами правительственных учреждений, с текстами интервью и даже с телефонными счетами и кредитными карточками. И ко всему этому имел доступ лишь один человек – Варак. Он должен был самостоятельно рассортировать материал, установить взаимосвязь между отдельными фактами и попытаться определить личность похитителя досье. Привлекать помощников было опасно, потому что возрастала вероятность того, что планы Инвер Брасс окажутся раскрыты.
   Ясно, что похититель не был человеком посторонним. Скорее всего, это личный друг Гувера или его соратник. Невозможно допустить, что случайный человек беспрепятственно преодолел все барьеры на пути к сверхсекретным материалам. Ему никогда бы не удалось включить электронное устройство, контролирующее размыкание механизмов, запирающих сейф. Он ни за что не сумел бы проникнуть в строго охраняемое помещение, где находятся отключающие сигнализацию устройства и куда имеют доступ всего несколько лиц, прошедших тщательную проверку.
   Но кто же из друзей? Который из соратников? Вот уже тринадцатую неделю Варак завален грудой объемистых досье и личных дел. Он просмотрел множество кинопленок и фотографий, тщательно проанализировал имевшиеся у него сведения о каждом человеке с фамилией от М до Z, чье лицо, запечатленное камерой, чем-то выделялось среди остальных лиц, изучил каждую подозрительную информацию, обнаруженную в досье, в тексте интервью или в кредитной карточке этого человека. Все безрезультатно!
   Варак прошел в небольшую комнату без окон. Ему уже начинало казаться, что он никогда в жизни не видел солнца, не дышал свежим воздухом. На прибитой к стене пробковой доске висела большая фотокопия завещания Гувера. В верхнем правом углу фломастером была размашисто выведена общая сумма его состояния: 551 тысяча 500 долларов. Она включала стоимость расположенной на 30-й улице недвижимости, счета в банке, акции и облигации, перечисления по страховому пособию, которое Гувер получал как государственный служащий. Все это, вместе взятое, составляло 326 тысяч 500 долларов. Родовой дом в Джорджтауне был оценен в 100 тысяч долларов. И, наконец, стоимость сдаваемых в аренду нефтяных, газовых и минеральных месторождений равнялась 125 тысячам долларов. Итого – 551 тысяча 500 долларов.
   Львиную долю состояния Гувер завещал своему первому заместителю Клайду Толсону, который почти полвека был его ближайшим другом. К нему переходило почти все состояние. После его смерти эти деньги должны быть поделены между несколькими клубами бойскаутов и фондом Дэймона Раньона. Глухая стена – и никакого ключа к разгадке.
   Незначительные суммы в две, три и пять тысяч долларов Гувер завещал шоферу Джеймсу Кроуфорду, экономке Энни Филдз и своему грозному секретарю Элен Гэнди.
   Директор отделался от них грошовыми подачками, а ведь эти люди верно служили ему всю жизнь. Безусловно, со стороны Гувера это было некрасиво, но для разгадки тайны пропавших досье ничего не давало.
   Восемь членов «сплоченной» семьи Гувера вообще не были упомянуты в завещании. Четыре племянницы и столько же племянников, один из которых десять лет прослужил в ФБР. И никому из них Гувер ничего не оставил. Почти все они пришли на похороны, хотя, вероятно, негодовали и осуждали своего дядюшку.
   Однако досье ни у кого из них наверняка не было.
   Хватит ломать голову над завещанием Джона Эдгара Гувера! Пропади она пропадом, эта «гигантская мифическая личность»!
   Варак перешел в гостиную. Гостиная, спальня, столовая и подвал – вот где он бывал в течение этих недель. Конечно, Браво снабдил его всем необходимым, и даже с избытком, но жизнь для Варака замкнулась в четырех стенах. На случай своей смерти Браво дал ему особые указания: что бы ни случилось, интересы Инвер Брасс следовало защитить любой ценой.
   Странно, однако Варак никогда не думал о Браво как о Мунро Сент-Клере.
   Браво всегда был для него просто Браво.
   Зазвонил городской телефон.
   – Варак? – спросил голос Браво.
   – Да, сэр.
   – Кажется, то, что мы пытались предотвратить, началось. Никуда не уезжайте. Как только освобожусь, сразу приеду.
* * *
   Расположившись в кожаном кресле, Сент-Клер откинулся назад и несколько раз глубоко вздохнул. Когда он попадал в кризисную ситуацию, то, прежде чем принять какое-либо решение, всегда старался успокоиться.
   – В Вашингтоне всеобщее потрясение. За последние двадцать четыре часа совершенно неожиданно один за другим вышли в отставку генерал-лейтенант Брюс Макэндрю, занимавший большой пост в Пентагоне, и Пол Бромли из управления общих служб. Вы знаете кого-нибудь из них?
   – Да, Макэндрю. Кто такой Бромли, мне неизвестно.
   – Ваше мнение о генерале?
   – Самое лучшее. Нередко он высказывает суждения, которые у нас в верхах многие не разделяют.
   – Вот именно! Он оказывает благотворное сдерживающее влияние, пользуется уважением и вдруг, достигнув вершины карьеры, бросает все и подает в отставку.
   – Почему вы думаете, что его уход каким-то образом связан с пропажей досье?
   – Потому что с ними связана отставка Бромли. Я только что встречался с ним. Пол Бромли – шестидесятипятилетний чиновник управления общих служб, весьма серьезно относящийся к своим обязанностям.
   – Минутку, – перебил Варак, – кажется, я знаю его или, по крайней мере, слышал о нем. Год назад или что-то около того он давал показания перед сенатом, заслушивавшим дело о перерасходовании государственных средств.
   – Правильно, тогда ему здорово влетело за это выступление. В наказание Бромли поручили провести ревизию не то кафетериев конгресса, не то каких-то других служб такого же уровня. Но месяц назад руководители его ведомства допустили серьезную ошибку. Они представили на него отрицательную характеристику, из-за которой он не получил очередной прибавки к зарплате.
   Бромли возбудил против них судебное дело. Для обоснования своего иска он использовал материалы, с которыми выступал в сенате…
   – …И этим окончательно загубил свою карьеру. Ему пришлось немедленно подать в отставку.
   – Он объяснил вам причину?
   – Да, кто-то позвонил ему по телефону. – Браво закрыл глаза и немного помолчал. – У Бромли есть дочь. Сейчас ей уже больше тридцати, она замужем и живет в окрестностях Милуоки. Это ее второе замужество, и, по-видимому, удачное. А первый брак окончился трагедией. Ей еще не было двадцати, когда она вышла замуж за молодого человека чуть старше себя. Вскоре оба стали наркоманами, начали бродяжничать. Чтобы расплачиваться за наркотики, ей пришлось торговать собой. Бромли не видел дочь почти три года. Потом к нему подошел какой-то человек и сказал, что она арестована за убийство своего мужа.
   Конец истории Вараку был ясен. Защитник потребовал признать у девушки временное помешательство. Ее приговорили всего лишь к нескольким годам принудительного лечения. Но уголовное дело, в котором имелись весьма неприглядные подробности, было все-таки на нее заведено. Потом жена Бромли отвезла дочь к своим родителям в штат Висконсин. Там ее жизнь постепенно нормализовалась. Она взялась за ум, встретила инженера, работавшего в одном из концернов на Среднем Западе, вышла за него замуж, родила нескольких детей.
   Телефонный звонок означал, что теперь, десять лет спустя, ее прошлое может снова всплыть на поверхность. Отцу пригрозили громким скандалом, который не только испортит жизнь дочери, но и обесчестит всю семью. Чтобы этого не случилось, Пол Бромли должен был отказаться от иска и уйти в отставку.
   – Нынешний муж дочери Бромли знает о ее прошлом? – спросил, подавшись вперед, Варак.
   – Основное он знает. Может быть, ему неизвестны некоторые детали. Однако дело, конечно, не только в муже. Им придется сменить место жительства и начать все сначала. Но и это не поможет. Их все равно найдут.
   – Разумеется, – согласился Варак. – А каким голосом говорили с Бромли по телефону?
   – Шепотом…
   – Это чтобы произвести большее впечатление, – заметил Варак. – Простой прием, который, однако, действует безотказно.
   – Или ради маскировки. Бромли не смог определить, кто с ним говорил – женщина или мужчина.
   – Понятно. А не запомнил ли он что-нибудь характерное в манере речи?
   – Нет, хотя и старался уловить какие-нибудь особенности. Он по профессии бухгалтер и поэтому всегда очень внимателен. Но в данном случае он заметил, пожалуй, единственную странность – ему показалось, что голос звучал как-то механически.
   – А может, речь была записана на магнитофон и просто прокручивали пленку?
   – Нет, абонент реагировал на то, что говорил ему Бромли, а предвидеть ответы заранее было невозможно.
   Варак снова откинулся на спинку дивана:
   – Зачем он обратился к вам?
   Браво долго молчал, а когда снова заговорил, в его голосе звучала какая-то грусть, как будто по непонятным даже ему самому причинам он чувствовал себя виновным в том, что случилось с Бромли:
   – После выступления Бромли в сенате мне захотелось уяснить, что за человек этот чиновник средней руки, который не побоялся замахнуться на сам Пентагон. Я пригласил его пообедать.
   – Здесь?
   – Нет, конечно. Мы встретились в загородной гостинице в штате Мэриленд. – Браво снова задумался.
   – Вы все еще не ответили, почему он вошел с вами в контакт.
   – Потому что я просил его об этом. Я был уверен, что он не оставит Пентагон в покое, и сказал ему, чтобы он дал мне знать, если его начнут преследовать.
   – Почему вы так уверены, что неизвестный, позвонивший Бромли, располагает досье Гувера? Ведь все, что произошло с его дочерью, отражено в судебном деле.
   – Потому что он заявил, что у него все «сырое мясо» на самого Бромли и членов его семьи. Вам известно значение выражения «сырое мясо»?
   – Известно, – с явным отвращением ответил Варак, – это было любимое выражение Гувера. И все-таки концы с концами не сходятся, ведь фамилия Бромли начинается с буквы «В».
   – Бромли сам объяснил, в чем тут дело, хотя я, конечно, ничего не говорил ему о досье. Оказывается, как в Пентагоне, так и в ФБР он значился как Гадюка.[4]
   – Как странно! Обычно клички с отрицательным оттенком присваиваются вражеским агентам.
   – Вот именно!
   – А что известно о Макэндрю?
   – Кое-что известно. Мы следили за ним в течение ряда лет. Он один из немногих военных, кто полностью поддерживает концепцию гражданского контроля над армией. Откровенно говоря, он мог бы стать кандидатом в Инвер Брасс. Мы рассматривали его кандидатуру и обнаружили, что в личном деле Макэндрю имеется непонятный пробел: отсутствуют какие-либо данные за восемь месяцев 1950 года. Специальные пометки указывают на то, что вся документация за данный период передана в ССП разведывательного управления.
   – Служба системного психоанализа, – расшифровал Варак. – На таком уровне обычно занимаются перебежчиками.
   – Вот именно! Естественно, мы были ошеломлены, попытались получить заключение разведывательного управления, но выяснилось, что оно тоже исчезло. В картотеке сохранилась только одна пометка: «Отправлено с фельдъегерем в управление внутренней безопасности ФБР». Думаю, вы догадываетесь, что было дальше.
   – Дальше вы заглянули в хранящееся в ФБР его личное дело, – подвел итог Варак, – и в нем не оказалось никаких материалов об интересующем вас периоде. Управление внутренней безопасности не располагало никакими сведениями: все они превращены в «сырое мясо».
   – Совершенно верно. Каждый документ, каждый вкладыш или дополнение к личному делу, если в нем затрагивались вопросы безопасности, побывали на столе Гувера. А, как мы знаем, к «вопросам безопасности» был отнесен необычайно широкий круг проблем: сексуальное поведение, отношение к спиртному, доверительная информация о взаимоотношениях с женой и с членами семьи и даже самые интимные подробности личной жизни. Гувер буквально купался в подобных бумагах, совсем как Крез в золоте. Три президента собирались убрать его, и ни один этого не сделал.
   – Необходимо выяснить, что содержится в пропавших бумагах из личного дела Макэндрю, – подавшись вперед, сказал Варак. – Теперь ничто не мешает нам прямо спросить его об этом.
   – Нам?
   – Это можно устроить по-умному.
   – Через посредника?
   – Разумеется. Через не посвященного в суть дела посредника, который будет действовать вслепую, так что между нами и ним установить связь будет невозможно.
   – Я не сомневаюсь, что это реально, – возразил Браво. – Только что это нам даст? Предположим, выяснится наличие у Макэндрю какого-то недостатка или даже порока, сексуального или какого-нибудь еще. А дальше что? Если бы у него было обнаружено что-то серьезное, то в его личном деле не стояла бы пометка: «Максимальная благонадежность».
   – Все равно информация может оказаться полезной, потому что обозначится слабое место в цепочке и она порвется.
   – Так вот на что вы рассчитываете!
   – Да, и это обязательно произойдет. У того, кто выкрал досье, умная голова, но и у него должны быть уязвимые точки.
   На некоторое время воцарилось молчание. Варак ждал, будет ли одобрен его план. Браво сидел, погрузившись в глубокое раздумье.
   – Эту цепочку не так-то легко разорвать, – сказал наконец Сент-Клер. – Вы успешнее всех могли бы это сделать, но за три месяца не продвинулись ни на шаг. Вы сказали «умная голова», но нам неизвестно, имеем ли мы дело с одной головой или с несколькими, с одним человеком или с целой группой.
   – А если все-таки действовал одиночка, – добавил Варак, – мы не знаем даже, мужчина это или женщина.
   – Кем бы он ни был, первый шаг он сделал.
   – А раз так, то разрешите мне вывести кого-нибудь на Макэндрю.
   – Подождите! – Браво положил подбородок на крепко сцепленные руки. – Вы имеете в виду действующего вслепую посредника?
   – Да, абсолютно не связанного с нами и такого, через которого выйти на нас невозможно.
   – Не спешите. Дайте мне все обдумать. Я пока еще не разобрался, в чем суть вашего плана. Если я правильно вас понял, вы предлагаете ввести в игру кого-то, кто, не зная всех обстоятельств дела и потому действуя вслепую, выяснит все, что нам надо, без какого-либо нашего участия.
   – Да, смысл моего предложения именно в этом. У посредника будут свои причины охотиться за информацией. Основная трудность заключается в том, чтобы потом получить от него интересующие нас сведения так, чтобы он об этом не узнал.
   – Выбор должен быть сделан с максимальной осторожностью, – решительно заявил Браво.
   – Обычно стараются найти человека, который преследовал бы те же цели. Но сделать это не так-то просто.
   – Ну а если обратиться к помощи сыскного агентства? Я хочу сказать, что мы могли бы привлечь внимание правительства или даже газет к вопросу о досье Гувера, подбросить им мысль о том, что эти бумаги пережили своего хозяина.
   – Это, конечно, вполне допустимо, но что это нам даст? Похититель, кем бы он ни был, просто постарается получше замаскироваться.
   Браво встал из кресла и принялся рассеянно ходить по комнате.
   – Странно, что газеты почти ничего не пишут о досье, хотя об их существовании было известно. Создается впечатление, что никто не хочет даже вспоминать об этом.
   – Ничего не видим, ничего не слышим, ничего не говорим и живем спокойно, – прокомментировал Варак.
   – Вот именно! Весь Вашингтон побаивается. Даже пресса. Каждый думает: «А нет ли и на меня какого-нибудь досье? Уж лучше помалкивать». А когда все молчат, зло торжествует, и мы сейчас являемся свидетелями того, как это происходит.
   – С другой стороны, – возразил Варак, – нарушить молчание – еще не значит решить проблему.
   – Все зависит от того, кто его нарушает, – заметил Браво. – Скажите, самое дотошное, профессионально проведенное расследование могло бы выявить тех, кто имел хоть малейшее отношение к смерти Гувера?
   – Ни в коем случае, – твердо заверил Варак.
   – Где же сейчас эти люди?
   – Оба телефониста – в Австралии, в отдаленной, дикой местности. Если им вдруг вздумается проболтаться, против них будет тут же возбуждено дело об убийстве, совершенном ими во время службы в морской пехоте. Человек, который действовал под кличкой Сэлтер, сейчас в Тель-Авиве. Для него нет ничего важнее Земли обетованной и священной войны за «великий Израиль». Мы снабжаем его информацией о палестинских террористах. Он занимается только своим делом, и благодаря нам оно претворяется в жизнь. Актриса поселилась на острове Мальорка. Она рассчиталась сполна со своим врагом, и ей больше ничего не нужно. Англичанин, который вел машину и принимал участие в нашей операции на первом этапе, снова служит в шестом управлении военной разведки. Когда-то он соблазнился возможностью подработать денег у русских и стал агентом-двойником в Восточном Берлине. Он знает, что я располагаю доказательствами и что если я их предъявлю, то его просто ликвидируют. Кто такой доктор, вам известно. Он живет в Париже и меня беспокоит меньше всех. В общем, у каждого из них есть основания не раскрываться. Все они за тысячи миль от Вашингтона.
   Сент-Клер внимательно посмотрел на Варака:
   – Вы не упомянули еще одного человека. Того, кто находился в диспетчерской за пультом сигнализации. Он фигурировал под кличкой Крепс.
   – Я убил его, – ответил Варак, спокойно глядя в глаза Браво. – Я единолично принял такое решение и уверен, что оно было правильным.
   – Хорошо, – согласился Браво. – Будем считать, что все участники нашей операции вне досягаемости, что ни у кого не может возникнуть никаких подозрений по поводу смерти Гувера и ее нельзя объяснить иначе, как естественными причинами.
   – Совершенно верно: смерть от старости.
   – Значит, если бы мы использовали в своих целях не посвященного в суть дела человека, он, действуя вслепую, никогда не докопался бы до истинной причины смерти Гувера?
   – Никогда.
   – Я еще не спросил вас, почему не было вскрытия.
   – Указание из Белого дома. Насколько я понимаю, конфиденциальное.
   – Из Белого дома?
   – Да, у них были на то основания. Я их сам им подсказал.
   Сент-Клер не стал углубляться в детали. Он догадывался, как действовал Варак, который прекрасно изучил структуру Белого дома и свободно ориентировался во всех его интригах. Это была работа профессионала.
   – Докопаться, значит, невозможно… – повторил Браво. – Это чрезвычайно важно.
   – Для кого?
   – Для того, кого мы сделаем нашим посредником. Поскольку ему придется действовать вслепую и он не будет связан никакими фактами, главным для него станет общий замысел. Такой человек может поднять тревогу и тем самым спровоцировать обладателя досье на неосторожный шаг, то есть заставит его выдать себя.
   – Я что-то вас не понимаю. Если такому посреднику не сообщить никаких фактов, которые он захотел бы проверить, ради чего он вообще станет действовать? Он должен захотеть что-то узнать. А с чего у него возникнет такое желание? И что даст нам такой посредник?
   – Думаю, очень многое. Все дело в том, как понимать слово «факт».
   Сент-Клер посмотрел на Барака невидящим взглядом. «Как странно, – подумал он, – что наши дороги с Питером Ченселором снова пересекаются».
   Каждый раз, когда старый дипломат встречал в газетах или в книжном приложении имя Ченселора, он вспоминал смущенного, растерянного аспиранта, пытавшегося подобрать нужные слова, чтобы отстоять свои взгляды. Это было ровно шесть лет назад. С тех пор Ченселор научился находить нужные слова.
   – Боюсь, я вас так и не понял, – прервал раздумья Сент-Клера Варак.
   – Вы когда-нибудь слышали о писателе по имени Питер Ченселор?
   – Я читал его роман «Контрудар!». Он напугал многих, кто связан с Лэнгли.
   – А ведь это была беллетристика, вымысел.
   – Да, но очень близкий к действительности. Правда, этот Ченселор напутал в терминологии, неверно изобразил методы работы ЦРУ, но если говорить о существе дела, все им описанное имело место в жизни, и книга кажется правдивой.
   – Это потому, что его фантазию не ограничивали никакие факты. Ченселор выявляет основную линию будущего сюжета, берет исходную ситуацию, из известных ему фактов тщательно отбирает наиболее подходящие и затем так их переосмысливает, чтобы они служили подтверждением его собственной трактовки реальных событий. Он не связан причиной и следствием. Он создает их сам. Вы сказали, что Ченселор напугал многих в Лэнгли. Охотно в это верю. Он широко читаемый автор. Он не скользит по поверхности. Предположим, станет известно, что Ченселор пишет книгу о Гувере, о его последних днях…
   – …и о досье, – подаваясь вперед, добавил Варак. – Ченселор как раз тот человек, которого надо использовать как посредника. Если сообщить ему, что бумаги исчезли, он тут же начнет действовать. Поднимется шум, кое-кто встревожится, а мы тут как тут.
   – Отправляйтесь в Нью-Йорк, мистер Варак. Разузнайте о Ченселоре все, что можно разузнать: об окружающих его людях, о его образе жизни, методах работы. Каждая мелочь может пригодиться. Ченселор помешан на заговорах. Мы подбросим ему мысль о заговоре против Гувера. Перед таким соблазном он не устоит.

Глава 6

   Питера разбудил телефонный звонок.
   – Мистер Ченселор? – спросила телефонистка.
   Питер вытащил руку из-под покрывала и прищурился, стараясь разглядеть циферблат ручных часов. Было почти десять. Утренний ветер, врываясь через двери веранды, вздымал занавески.
   – Слушаю?
   – Междугородная станция. На проводе Нью-Йорк. С вами будет говорить мистер Энтони Морган. Подождите, пожалуйста, минуточку.
   – Жду.
   Послышался щелчок, потом жужжание на линии.
   – Приветствую вас, мистер Ченселор.
   Звонила секретарь его издателя. Питер узнал бы ее голос из тысячи других.
   Какие бы неприятности ни обрушивались на нее, голос ее всегда звучал одинаково приветливо.
   – Алло, Рэди! Как дела? – Ченселор надеялся, что ее дела идут лучше, чем его собственные.
   – Прекрасно. Как там в Калифорнии?
   – Яркое солнце, прохлада, повсюду зелень. Выбирай, что тебе из этого больше нравится.
   Девушка рассмеялась. У нее был приятный смех.
   – Надеюсь, мы вас не разбудили? Вы ведь всегда встаете очень рано.
   – Нет, Рэди. Я уже на ногах, – неизвестно зачем солгал Ченселор.
   – Подождите минуточку, с вами будет говорить мистер Морган.
   Послышалось два щелчка.
   – Алло, Питер!
   – Как дела, Тони?
   – О господи, при чем тут я! Как ты себя чувствуешь? Мари сказала, что ты звонил вчера вечером. Жаль, что меня не было дома.
   – Извини, я был пьян, – смущенно ответил Ченселор, пытаясь вспомнить, что он наплел Мари.
   – Ну, об этом она мне не говорила. Сказала только, что ты был чертовски взбешен.
   – Да, был. Я и сейчас взбешен. Но вчера ко всему прочему я был пьян. Извинись за меня перед Мари.
   – В этом нет необходимости. То, что ты рассказал ей о своих делах, ее страшно рассердило. Как только я появился на пороге, она прочла мне целую лекцию о том, как я должен защищать интересы своих авторов. Так что же там случилось с твоим романом?
   Питер устроился поудобнее на подушке и откашлялся.
   Стараясь говорить спокойно, он произнес:
   – Вчера, в четыре тридцать, посыльный с киностудии принес мне законченный вариант сценария. Я и понятия не имел, что дело зашло так далеко.
   – Ну и что?
   – Они все перевернули с ног на голову. Я ничего подобного никогда не писал.
   Выдержав паузу, Морган мягко заметил:
   – Ущемленное «я», Питер?
   – О господи, вовсе нет! И ты прекрасно знаешь, что не в этом дело. Я не хочу сказать, что сценарий плохо написан. Отдельные куски сделаны просто здорово, все очень эффектно. Но лучше бы это не было так хорошо, потому что все, что там написано, – ложь!
   – Джош сказал мне, что они изменили название агентства…
   – Они изменили все! – взорвался Ченселор и сразу почувствовал, как кровь приливает к голове. Поморгав от боли, он закричал в трубку: – По их сценарию правительство и его люди – настоящие ангелы. Они руководствуются только чистыми, благородными помыслами. Грязными махинациями занимаются… те, другие. Таинственные личности, сеющие революцию и насилие. К тому же все они – о господи! – говорят «с легким европейским акцентом». Они все переделали по-своему. За каким чертом тогда надо было покупать право на экранизацию моей книги?
   – А что говорит Джош?
   – Если честно, то очень смутно помню, что он сказал. Мне удалось поймать его около полуночи по местному времени. В Нью-Йорке, наверное, было часа три утра.
   – Никуда не уходи из дома. Я поговорю с Джошем. Кто-нибудь из нас двоих потом тебе позвонит.
   – Хорошо. – Питер хотел было еще раз передать свои извинения жене Моргана и распрощаться, но почувствовал, что издатель что-то недоговорил.
   – Питер?
   – Да?
   – Предположим, Джош и я все уладим… Я имею в виду твой контракт со студией.
   – Здесь нечего улаживать! – снова взорвался Ченселор. – Я им не нужен. Они не хотят принимать меня таким, какой я есть.
   – Может быть, им нужно твое имя и они платят тебе именно за это?
   – Я не торгую своим именем. Во всяком случае, тот фильм, который они собираются делать, обойдется без меня. Я же говорю тебе, это будет прямо противоположное тому, что я написал.
   – А для тебя это важно?
   – Как для автора – нет, черт побери! Но то, что они там наворочали, противоречит моим убеждениям. А этим не бросаются.
   – Я просто так поинтересовался. Может быть, ты уже готов начать книгу о Нюрнбергском процессе?
   Питер рассеянно посмотрел на потолок.
   – Пока нет, Тони. Скоро буду готов, но сейчас – нет. Мы с тобой об этом позднее поговорим.
   Питер повесил трубку, забыв еще раз извиниться перед женой Моргана. Он лежал и думал о вопросах, которые задал ему издатель, и о своих ответах.
   Только бы боль прошла! И хорошо бы избавиться от этого оцепенения. И то и другое постепенно ослабевало, но иногда он все-таки чувствовал себя прескверно.
   И каждый раз в таком случае к нему возвращались воспоминания об автомобильной катастрофе. Он снова видел слепящий свет настигавшего его грузовика, слышал скрежет металла, звон разбитого стекла и крики… И опять в нем загоралась ненависть к тому, кто, пригнувшись на высоком сиденье грузовика, промчался мимо во тьму штормовой ночи, убив Кэтрин и покалечив его.
   Ченселор сел на край кровати, свесив ноги на пол. Совершенно голый, он ходил по комнате в поисках плавок. Для утреннего купания было уже поздновато.
   Солнце стояло высоко, день наступил. Питер почувствовал себя виноватым, как будто нарушил какой-то важный ритуал. Но хуже всего было то, что в его теперешней жизни ритуал заменил работу, и он это прекрасно понимал.
   Обнаружив наконец лежавшие на стуле плавки, он собрался было надеть их, как снова зазвонил телефон. Ченселор взял трубку.
   – Питер, это Джошуа. Я только что целый час проговорил с Аароном Шеффилдом.
   – Он тебя, конечно, убедил. Кстати, извини меня за то, что я побеспокоил тебя вчера вечером.
   – Мы с тобой говорили не вечером, а сегодня утром, – мягко поправил Питера его литературный агент. – Но это все пустяки, я понимаю, ты был возбужден.
   – Я был просто пьян.
   – Ну и это тоже. Теперь о Шеффилде.
   – Да, нам надо о нем потолковать. Надеюсь, вчера ты хорошо расслышал все, что я говорил.
   – Ну, знаешь! Наверное, во всем Малибу не найдется человека, который не смог бы повторить слово в слово все, что ты орал в телефонную трубку.
   – Ну и что думает по этому поводу Шеффилд? Имей в виду, я не отступлю ни на шаг.
   – Как раз на это ему начхать. У тебя нет достаточных юридических оснований, чтобы возбуждать судебное дело. Им вовсе не нужно, чтобы ты одобрил их сценарий.
   – Это я и сам понимаю, но молчать не стану. Я дам интервью газетчикам, потребую, чтобы мое имя не значилось в титрах, вероятно, даже подам в суд и буду категорически настаивать, чтобы они изменили название фильма. Спорю, что возбудить судебное дело против них можно.
   – Сомневаюсь, Питер.
   – Джош, но они ведь полностью изменили замысел моего романа.
   – Когда судья узнает, какие тебе за это заплатили деньги, твои доводы на него вряд ли подействуют.
   Ченселор снова замигал и начал тереть глаза, пытаясь смягчить головную боль. Потеряв терпение, он наконец дал выход своему гневу:
   – Ты говоришь, что мои доводы на судью не подействуют? Хорошо, хватит об этом. Конечно, я не Диккенс, описывающий гибель детей на фабриках с потогонной системой. Ну ладно, что же делать?
   – Хочешь откровенно?
   – Ну, подобное начало ничего хорошего не предвещает.
   – Не скажи. Может быть, из всей этой истории что-то хорошее и выйдет.
   – Так, теперь я точно знаю: сейчас ты сообщишь нечто ужасное. Ну давай, давай.
   – Шеффилд и студия не хотят никакой шумихи вокруг фильма. Не в их интересах, чтобы ты давал интервью и устраивал представления с разоблачениями. Они знают, что ты можешь это сделать, и не желают оказаться в затруднительном положении.
   – Вот как? Наконец мы дошли до существа дела. Все упирается в кассовый сбор, в прибыль. Это – предмет их основной гордости, показатель их достоинств.
   Немного помолчав, мягким голосом, каким обычно утешают обиженного ребенка, Харрис продолжал:
   – Питер, дорогой, вся эта шумиха не повредит их кассовым сборам, не уменьшит их доходы ни на один цент. Наоборот, ничто так не привлечет внимания к фильму, не создаст вокруг него такого ажиотажа, как то, что ты собираешься предпринять.
   – Почему же тогда они волнуются?
   – Потому что они на самом деле хотят избежать неприятностей.
   – Для киношников неприятности такое обычное явление, что они научились их не замечать. Я не верю, что причина в этом.
   – Они готовы уплатить тебе всю сумму, причитающуюся по контракту, снять твое имя с титров, если ты этого пожелаешь, но вот изменить название они, конечно, не могут. Кроме того, тебя ждет добавочное вознаграждение, равное половине той суммы, которую тебе выплатили за право экранизации.
   – О господи! – Ченселор был ошеломлен: если верить Джошуа Харрису, он должен получить еще около четверти миллиона долларов. – Но за что?
   – За то, чтобы ты пошел на попятную и не поднимал шума вокруг экранизации.
   Питер не отрываясь смотрел на колышущиеся от ветра занавески. Во всей этой истории было что-то темное, что-то безнравственное.
   – Ты у телефона? – спросил Харрис.
   – Подожди минутку. Ты говоришь, что скандал только увеличит их доходы. И тем не менее Шеффилд готов заплатить любые деньги, лишь бы избежать его, готов даже понести убытки. Это нелогично.
   – Ну, я не берусь анализировать его поступки. С меня достаточно того, что я выяснил, какие он готов заплатить деньги. Может быть, у него на этот счет свои принципы.
   – Нет, Харрис. Я знаю Шеффилда, знаю, что он собой представляет. У него нет никаких принципов… Послушай, Джош! – внезапно вскричал Ченселор. – Кажется, я понял, в чем дело: у Шеффилда есть партнер, но не на студии, а в правительстве. Ниточка тянется в Вашингтон! Только там могут так бояться скандала. Как сказал когда-то один прекрасный писатель, замечательный писатель, каким я никогда не стану, «они не выносят света дня»! Проклятие! Вот в чем дело!
   – Я тоже об этом подумал, – признался Харрис.
   – Скажи Шеффилду, пусть подотрется своим дополнительным вознаграждением. Меня это не интересует.
   На какое-то время Харрис опять замолчал.
   – Придется мне сказать тебе кое-что еще. Шеффилд собрал высказывания о тебе со всего Лос-Анджелеса, отовсюду, откуда только можно. Получается неприглядная картина: все характеризуют тебя как законченного алкоголика, говорят, что ты представляешь угрозу для общества.
   – Браво, Шеффилд, молодец! Мы должны быть ему благодарны. Ведь скандалы увеличивают доходы. Так что теперь мы продадим вдвое больше экземпляров нашей книги!
   – Это не все, – продолжал Харрис. – Он утверждает, что располагает письменными показаниями, данными под присягой одной девушкой, которая обвиняет тебя в изнасиловании и избиении. Он располагает фотографиями, сделанными в полиции, на которых видны следы нанесенных тобой побоев. Она из Беверли Хиллс и еще совсем ребенок, ей всего четырнадцать лет. Кроме того, имеются показания его друзей, которые утверждают, что в гостях ты напиваешься до потери сознания и однажды у тебя отняли наркотики. По словам Шеффилда, ты пытался напасть на его жену. Он не хотел бы предавать этот случай огласке, но, возможно, ему придется это сделать. А еще он говорит, что после твоего визита пришлось целую неделю приводить в порядок квартиру.
   – Это же все ложь! Джош, это какое-то безумие! Во всем этом нет ни доли правды!
   – Все дело в том, Питер, что какая-то доля правды наверняка есть. Я, конечно, не имею в виду изнасилование, увечья или наркотики. Такие обвинения нетрудно и сфабриковать. Но то, что ты много пил в последнее время, – правда. То, что у тебя были связи с женщинами, – тоже правда. Я знаю жену Шеффилда, вся эта история с ней произошла, очевидно, не по твоей инициативе. И тем не менее это факты.
   Ченселор, шатаясь, встал с кровати. У него кружилась голова, в висках кровь стучала от боли.
   – Я просто не знаю, что сказать! Я не верю тому, что слышу!
   – А я знаю, что сказать, и знаю, чему верить, – произнес Джошуа Харрис. – Имей в виду, им наплевать на все правила игры и на приличия.

   Варак сел на софу, обитую бархатом, и, наклонившись к кофейному столику, открыл портфель. Вынув две папки с бумагами, он положил их прямо перед собой и отодвинул портфель в сторону. Утреннее солнце светило в окна, выходящие в парк, наполняя комфортабельный номер отеля мягким желтовато-белым сиянием.
   Мунро Сент-Клер взял с серебряного подноса кофейник, налил себе чашечку кофе и сел напротив разведчика.
   – Вы действительно не хотите кофе? – спросил он.
   – Нет, благодарю. Я за это утро уже выпил несколько чашек. Кстати, я очень признателен, что вы прибыли сюда самолетом. Время нам дорого.
   – Да, дорог каждый день, – подтвердил Сент-Клер. – Нельзя допустить, чтобы эти досье оставались в чьих-то руках слишком долго. В любую минуту может случиться непоправимое. Чем мы располагаем?
   – У нас почти все, что нам нужно. Моими основными источниками информации были издатель Ченселора Энтони Морган и его литературный агент Джошуа Харрис.
   – Они охотно согласились сотрудничать с вами?
   – Добиться согласия было нетрудно. Я убедил их в том, что идет обычная проверка в связи с допуском Ченселора к секретным материалам.
   – Проверка благонадежности? Чего ради?
   Варак раскрыл одну из папок:
   – Незадолго до аварии Ченселор получил из правительственной типографии стенограмму заседаний Нюрнбергского трибунала. В то время он собирался начать работу над романом о судебных процессах над немецкими военными преступниками. Он считает, что судебные органы западных союзников плохо выполняли свои прямые обязанности и поэтому тысячи нацистских преступников непонятно каким образом смогли свободно эмигрировать во все страны света, переведя предварительно за границу огромные суммы денег.
   – Он не прав. Такое действительно случалось, но не как правило, а только как исключение, – заметил Браво.
   – Так это или нет, тем не менее некоторые из этих документов все еще остаются засекреченными. Правда, таких материалов Ченселор не получал, но он этого не знает. Я уверил издателя в том, что документы, которыми он располагает, секретные и что поэтому необходимо проверить его благонадежность. Ничего серьезного, обычная проверка. Кроме того, я убедил их в том, что являюсь поклонником таланта Ченселора и что мне просто приятно беседовать с людьми, которые знают его лично.
   – Ну и что, он написал книгу о Нюрнберге?
   – Он даже не начал ее писать.
   – Интересно, почему?
   – Прошлой осенью Ченселор попал в автомобильную катастрофу. Женщина, которая ехала вместе с ним, погибла. Согласно заключению врачей, если бы в течение еще десяти минут Ченселору не оказали помощь, он умер бы от внутреннего кровотечения и заражения крови. Потом целых пять месяцев он находился в больнице, где его собирали буквально по частям. Врачи полагают, что он сможет восстановить свое здоровье только на восемьдесят пять – девяносто процентов. Я имею в виду его физическое состояние.
   – Кто была эта женщина? – тихо спросил Браво.
   Варак обратился к папке, лежавшей справа:
   – Ее имя Кэтрин Лоуэлл. Они были вместе около года и собирались пожениться. В тот день они направлялись к его родителям, живущим в северо-западной части Пенсильвании. Смерть Кэтрин Лоуэлл была страшным ударом для Ченселора. На долгое время им овладела депрессия. В какой-то степени он все еще находится в этом состоянии, по крайней мере, так говорят его издатель и агент.
   – Морган и Харрис, – повторил Браво, будто внося для себя какую-то ясность.
   – Да, они оба с нетерпением ждали его выздоровления, сначала от физических травм, потом от депрессии. Оба признаются, что в последние месяцы бывали такие моменты, когда они опасались, сможет ли Ченселор вообще взяться за перо.
   – Ну, это обоснованные опасения. За все это время он ведь так ничего и не написал?
   – Кажется, он возобновил работу. Сейчас Ченселор находится в Калифорнии, где выступает в качестве соавтора сценария по собственному же роману «Контрудар!». Правда, ничего выдающегося от него не ждут: у него нет опыта работы в кино.
   – Тогда зачем его пригласили?
   – По словам Харриса, студии нужно его имя. Кроме того, привлекая Ченселора к работе, студия получает преимущественное право на экранизацию его следующей книги. Составленный Харрисом контракт это предусматривает.
   – Похоже, что, поскольку Ченселор сейчас не может работать над новой книгой, Харрис хочет его хоть чем-то занять.
   – По мнению Харриса, в Пенсильвании все напоминает Ченселору о случившейся трагедии и мешает снова приступить к работе. Вот почему агент настоял, чтобы Ченселор отправился в Калифорнию. – Барак перевернул еще несколько страниц. – Вот это где. Харрис дословно сказал следующее: «Хочу, чтобы Питер ощутил вкус излишеств в стиле Гаргантюа». Ради этого он поселил его временно в Калифорнии, в Малибу.
   – Ну и как, это помогает? – улыбнулся Браво.
   – Какие-то сдвиги есть. Небольшие, но есть. – Оторвавшись от бумаги, Варак посмотрел на собеседника. – Однако именно этого мы и не можем допустить.
   – Что вы хотите сказать?
   – Для нас гораздо полезнее, если Ченселор останется в психическом отношении не совсем здоровым. – Показав жестом на обе папки, разведчик продолжал: – Все содержащиеся здесь материалы рисуют Ченселора как абсолютно нормального человека. Таким он был до катастрофы. Если в нем и замечалась какая-то агрессивность или крайности, то вся эта чрезмерная психическая энергия сублимировалась в творчество. В повседневной жизни она никак не проявлялась.
   Если он снова станет таким же нормальным, каким был, то, естественно, начнет осторожничать, будет отступать перед опасностями. А этого-то мы допустить не можем. Нам необходимо, чтобы он оставался неуравновешенным, чтобы все время пребывал в возбужденном состоянии.
   Сент-Клер молча потягивал свой кофе.
   – Продолжайте, пожалуйста. Расскажите мне о его образе жизни.
   – Собственно говоря, особенно рассказывать нечего. У него квартира в аристократическом районе, на 71-й улице. Он очень рано встает, еще до рассвета, и садится за работу. Машинкой не пользуется, пишет от руки на листах желтой бумаги, потом делает ксерокопии и отправляет их в машинописное агентство в Гринвич-Вилледж. Это, вероятно, нам пригодится: мы сможем перехватывать оригиналы и делать для себя копии.
   – Ну а если он будет работать в своей Пенсильвании и отправлять рукопись с посыльным, что тогда?
   – Тогда придется внедрить своего человека в машинописное агентство.
   – Да, это, конечно, выход. Продолжайте.
   – Собственно, ничего существенного у меня уже не осталось. У него есть любимый ресторан, где его знают. Он увлекается лыжами, играет в теннис. Но ни тем, ни другим он, вероятно, заниматься больше не сможет. Кроме Моргана и Харриса, его друзья, как правило, писатели и журналисты. Как ни странно, среди близких ему людей есть несколько юристов из Нью-Йорка и Вашингтона. Вот и все. – Варак закрыл лежавшую справа от него папку. – А сейчас я должен поставить перед вами один вопрос.
   – Я слушаю.
   – Мы все с вами обсудили, и теперь я знаю, как запрограммировать Ченселора. Но мне нужна ваша поддержка в одном очень важном вопросе. Я собираюсь предстать перед нашим писателем в качестве Лонгворта. Это надежное прикрытие. Подлинный Лонгворт в настоящее время скрывается на Гавайях. Мы похожи друг на друга, шрамы у нас одинаковые. Реальность существования Лонгворта всегда можно проверить по его личному делу, хранящемуся в картотеке ФБР. Однако, чтобы действовать наверняка, нам необходимо подкинуть Ченселору еще одну приманку.
   – Пожалуйста, поясните.
   После небольшой паузы Варак убежденно произнес:
   – По нашей версии, совершено преступление, но нет заговора, следствием которого стало это преступление. Не мешало бы намекнуть Ченселору, кто именно мог украсть эти досье, в каком направлении ему вести поиски. Однако нам нечего сказать. Впрочем, если бы мы это знали, то обошлись бы без его помощи.
   – Что вы предлагаете? – спросил Браво, заметив по глазам Барака, что он колеблется.
   – Я считаю целесообразным подключить к операции второго члена Инвер Брасс, судью Даниела Сазерленда, известного среди нас под псевдонимом Венис. Полагаю, что из всех нынешних членов Инвер Брасс он единственный, кто занимает такое же высокое общественное положение, что и вы. Я хотел бы вывести на него Ченселора. Мне нужно ваше согласие.
   Несколько мгновений дипломат хранил молчание.
   – Чтобы придать вес всему тому, что вы скажете Ченселору? Чтобы дать ему подтверждение вашей версии?
   – Да, чтобы история с исчезновением досье приобрела конкретные очертания. Это все, что мне нужно. Сазерленд – такая приманка, мимо которой Ченселор не пройдет.
   – Это опасно, – тихо сказал Браво. – Ни один член Инвер Брасс не должен участвовать в наших операциях в открытую.
   – Сейчас это просто необходимо. Я не предложил подключиться к операции вам только потому, что вы уже встречались с Ченселором.
   – Да, такое совпадение может навести его на размышления, вызвать нежелательные вопросы. Я поговорю с Венисом… Теперь позвольте вернуться к психическому состоянию Ченселора. Если я правильно вас понимаю…
   – Правильно, – спокойно прервал его Варак. – Нельзя позволить Ченселору полностью восстановить свою прежнюю форму. Нельзя допустить, чтобы он снова стал мыслить и действовать рационально. Нам надо, чтобы он привлекал внимание к себе. Если Ченселор останется таким же, как сейчас, психически неуравновешенным, он будет кое-кому постоянной угрозой. И если эта угроза окажется достаточно серьезной, тот, кто прячет досье, попытается устранить эту угрозу. И когда он или она начнут действовать, мы будем тут как тут.
   Браво наклонился вперед, и лицо его внезапно приняло озабоченное выражение.
   – Я думаю, в данном случае мы переходим установленные нами же самими границы.
   – Мне ничего не известно о существовании каких-либо границ.
   – Они определяются характером нашей деятельности. Существуют определенные границы, за пределами которых мы не можем использовать Ченселора в наших целях. В частности, мы не должны подвергать опасности его жизнь.
   – Смею утверждать, что мое предложение логически вытекает из наших планов. А уж если быть откровенным, то приходится признать, что вся наша стратегия построена на использовании психической неуравновешенности Ченселора. Думаю, мы охотно согласились бы обменять его жизнь на досье, не так ли?
   Сент-Клер ничего не ответил.

Глава 7

   Ченселор остановился перед выходящими на пляж дверями и в который раз раздвинул занавески – светловолосый мужчина был на прежнем месте. Уже более часа он расхаживал по пляжу взад-вперед под жарким полуденным солнцем. Его ноги утопали в горячем песке, ворот рубашки был расстегнут, куртка висела на плече.
   Неизвестный методично мерил шагами небольшой клочок пляжа, ярдов в пятьдесят, между верандой и кромкой воды, при этом все время поглядывая в сторону дома. Это был человек среднего роста, мускулистый, с широкими, несколько массивными плечами.
   В первый раз Ченселор увидел его около полудня. Стоя на песке, человек издали внимательно глядел на веранду. Питер готов был поклясться, что неизвестный высматривал именно его.
   Вид этого человека не только беспокоил, но и раздражал Ченселора. Первая его мысль была, что Аарон Шеффилд установил за ним слежку. Кинокомпания заплатила большие деньги за право экранизации его романа «Контрудар!». Теперь ему предлагали еще большую сумму, но ставили при этом такие условия, что вся история начинала казаться подозрительной.
   Питер не любил сыщиков. Во всяком случае, тех, которые следили за ним. Он задернул занавески, толкнул скользящую на колесиках дверь веранды и вышел.
   Незнакомец прекратил свое хождение и, остановившись, в упор смотрел на Ченселора.
   У Питера отпали последние сомнения: этот человек караулил именно его.
   Раздражение переросло в гнев. Он сошел по ступенькам и направился к пляжу.
   Незнакомец остался стоять на месте, не делая никаких попыток пойти ему навстречу.
   «Будь ты проклят!» – думал Ченселор.
   Этот район Малибу, застроенный частными владениями, был малонаселенным. Но если бы кто-нибудь стал свидетелем этой встречи, она наверняка показалась бы ему странной: к стоявшему недвижно полностью одетому человеку, прихрамывая, приближалась голая до пояса фигура в широченных брюках.
   И на самом деле, встреча была странной. Бросалось в глаза несоответствие между приятной внешностью, мягкими чертами лица светловолосого незнакомца и его суровым, даже угрожающим взглядом. Подойдя ближе, Ченселор заметил, что глаза этого человека смотрели довольно осмысленно и не были похожи на глаза профессионального сыщика, нанятого студией и зарабатывающего свой хлеб топтанием перед домом.
   – Здесь довольно жарко, – резко начал Питер. – И я не могу не спросить себя, зачем это вам понадобилось шататься по такой жаре, все время поглядывая на мой дом?
   – На дом, который вы арендуете, мистер Ченселор.
   – Вы, оказывается, знаете мое имя, а также условия моего проживания в этом доме. Но вас наняли не те, кто внес арендную плату, не так ли?
   – Нет, не они.
   – Один – ноль в мою пользу. А теперь выбирайте: или вы удовлетворите мое любопытство, или я вызову полицию.
   – Мне хотелось бы гораздо большего. У вас в Вашингтоне есть друзья. Я бы просил вас связаться с ними и навести обо мне справки. Мое личное дело хранится в Федеральном бюро расследований.
   – Что-что?
   Питер был поражен. Незнакомец говорил совершенно спокойно, но по его голосу чувствовалось: он убежден, что необходимо действовать немедленно.
   – Однако приехал я к вам не как сотрудник бюро, – быстро добавил мужчина. – И вообще, сейчас я там уже не работаю, тем не менее мое личное дело находится в картотеке ФБР.
   Ченселор оценивающе посмотрел на стоявшего перед ним человека:
   – Зачем мне это делать?
   – Я читал ваши книги.
   – Так вы их читали, а не я. Для меня это не причина.
   – Это для меня причина. Мне пришлось пережить массу неприятностей, чтобы найти вас. – Мужчина заколебался, словно решая, стоит ли ему продолжать.
   – Я вас слушаю.
   – В каждой вашей книге рассказывается о событиях, которые, оказывается, в действительности происходили совсем не так, как это принято считать… И вот случилось нечто такое, что относится к категории событий, описываемых вами.
   – Что именно?
   – Умер человек, могущественный человек. Было объявлено, что он умер естественной смертью. На самом деле его убили.
   Питер изучающе посмотрел на незнакомца:
   – Заявите в полицию.
   – Не могу. Если вы проверите мой послужной список и убедитесь, кто я такой, поймете почему.
   – Но я писатель. Я пишу художественные произведения. Почему вы обратились ко мне?
   – Я же сказал вам: потому что читал ваши книги. Я подумал, что надо написать роман об этом убийстве. Такой, какие вы пишете. Наверное, это единственная возможность рассказать обо всем.
   – Роман, – подумал вслух Питер.
   – Да.
   – Беллетристика. – И опять в голосе Ченселора не было вопросительной интонации.
   – Да.
   – Но вы сказали, что все это произошло на самом деле, что это не выдумка, а факт.
   – Я уверен, что это так. Однако не думаю, что смогу это доказать.
   – И в полицию вы тоже не можете обратиться.
   – Нет.
   – Идите в газету. Найдите хорошего репортера, который занимается уголовной хроникой. Таких десятки.
   – Поверьте мне, ни одна газета за это дело не возьмется.
   – Почему, черт побери, за это должен браться я?
   – Если проверите, кто я такой, вы наверняка захотите это сделать. Мое имя Алан Лонгворт. В течение двадцати лет я был агентом ФБР по особым поручениям. Пять месяцев назад ушел в отставку. Место моей бывшей работы – Сан-Диего… и некоторые населенные пункты к северу от этого городка. Сейчас я живу на Гавайях, на острове Мауи.
   – Лонгворт? Алан Лонгворт? Не мог я где-то встречать ваше имя?
   – Я бы не стал утверждать, что это исключено. Проверьте все, что я сказал. Это единственное, о чем я прошу.
   – Предположим, я сделаю это. И что потом?
   – Я приду сюда завтра утром. Если вы захотите продолжить наш разговор – прекрасно, если нет – я исчезну.
   Незнакомец снова заколебался, но взгляд его по-прежнему говорил о неотложности дела, ради которого он здесь находился.
   – Я проделал большой путь, – мягко проговорил он. – Я пошел на риск, хотя не должен был этого делать. Я нарушил данные мною обязательства, и это может стоить мне жизни. Поэтому я вынужден просить вас еще об одном. Я хочу поставить условие, и вы непременно должны его выполнить.
   – А если я не соглашусь?
   – Тогда не стоит меня проверять. Не надо вообще ничего делать. Забудьте, что я был здесь, что мы с вами разговаривали.
   – Но вы здесь были, и мы с вами говорили. Несколько поздновато вы ставите условия.
   Лонгворт немного помолчал.
   – Вы чего-нибудь боялись в жизни? По-моему, настоящего страха вам испытать не пришлось. Странно, потому что пишете вы именно о страхе и, кажется, понимаете, что это такое.
   – Вы не производите впечатление человека, которого легко напугать.
   – Думаю, что нет. Мой послужной список может подтвердить это.
   – О чем вы хотели просить? Что за условие?
   – Можете спрашивать обо мне все, что хотите, говорите все, что угодно, но, пожалуйста, не рассказывайте никому о нашей встрече и содержании нашего разговора.
   – Вы с ума сошли! Что же мне тогда говорить?
   – Уверен, вы что-нибудь придумаете. Вы же писатель.
   – Это не означает, что из меня получится хороший лжец.
   – Вы много путешествовали. Можете сказать, что просто слышали обо мне. Пожалуйста, прошу вас.
   Переминаясь с ноги на ногу на горячем песке, Питер пытался понять, что за человек этот незнакомец. Здравый смысл подсказывал, что надо повернуться и немедленно уйти прочь. Напряженное лицо и настороженные глаза незнакомца говорили о том, что он пустил в ход все самообладание, чтобы скрыть подлинные чувства. И во всем этом Питер ощущал какую-то опасность. Но чувства, и прежде всего любознательность, оказались сильнее здравого смысла и не позволили ему принять правильное решение.
   – Кто тот человек, который умер? Который, по вашим словам, в действительности был убит?
   – Сейчас я вам этого не скажу. Завтра, если только вы захотите продолжить наш разговор.
   – Почему не сегодня?
   – Вы известный писатель. Думаю, что к вам приходят много людей и говорят вам такие вещи, которые кажутся безумными. От некоторых из них вы, вероятно, стремитесь поскорее избавиться. Мне не хочется, чтобы то же чувство возникло у вас и по отношению ко мне. Я хочу, чтобы вы убедились, что имеете дело с серьезным человеком.
   Питер внимательно слушал Лонгворта. Все, что тот говорил, казалось разумным. Последние три года, после выхода «Рейхстага», на приемах и в ресторанах незнакомые лица не раз загоняли его в угол или усаживались в кресла напротив и начинали рассказывать о невероятных событиях, которые, как они были уверены, непременно его заинтересуют. Если их послушать, то вокруг одни заговоры, а все люди потенциальные заговорщики.
   – Ясно, – сказал Ченселор. – Ваше имя Алан Лонгворт. Двадцать лет вы занимали должность агента по особым поручениям. Пять месяцев назад ушли в отставку и поселились на Гавайях.
   – На Мауи.
   – Все это отражено в вашем досье.
   При слове «досье» Лонгворт почему-то отпрянул:
   – Да, должно быть отражено… в моем досье…
   – Но ведь любой может узнать содержание вашего досье и потом выдать себя за вас. Назовите свои особые приметы.
   – Я все думал: спросите вы о них или нет?
   – В своих книгах я стараюсь быть убедительным, описывать события так, чтобы они шаг за шагом развивались логично, чтобы в повествовании не было пробелов. Если хотите меня убедить, заполните пробел в вашем рассказе.
   Лонгворт перекинул куртку с правого плеча на левое, правой рукой расстегнул рубашку и распахнул ее. Через всю грудь, спускаясь ниже пояса, шел уродливый, кривой шрам.
   – Думаю, вашим украшениям до этого далеко.
   Питер на мгновение вспыхнул от гнева. Но он понимал, что нет никакого смысла начинать разговор о ранах. Если Лонгворт был тем, за кого себя выдавал, то наверняка не пожалел времени, чтобы собрать всю необходимую ему информацию, в том числе и сведения о жизни Питера Ченселора.
   – В котором часу вы придете завтра?
   – Как вам удобнее?
   – Я встаю рано.
   – Я буду здесь рано.
   – Скажем, в восемь.
   – Хорошо, до завтра. – Лонгворт повернулся и быстро зашагал по пляжу. Питер остался стоять на месте, наблюдая за удалявшимся мужчиной. Боль в ноге куда-то исчезла. Весь день она беспокоила его, а тут вдруг пропала. Надо позвонить Джошуа Харрису в Нью-Йорк. Сейчас на Восточном побережье только половина пятого. Время еще есть. У них в Вашингтоне был общий друг, юрист, который мог разузнать все об Алане Лонгворте. Он очень помог Ченселору во время работы над романом «Контрудар!». Джошуа даже как-то пошутил, что тот может потребовать авторский гонорар. Поднимаясь по ступенькам на веранду, Питер вдруг поймал себя на том, что торопится. Это было странное и в то же время приносившее какое-то особое удовлетворение чувство, но объяснить его природу Питер был не в состоянии.
   «…Случилось нечто такое… Умер человек, могущественный человек. Было объявлено, что он умер естественной смертью. На самом деле его убили».
   Питер рванулся через веранду к телефону.

   Утреннее небо казалось сердитым. Мрачные облака повисли над океаном. Вот-вот хлынет дождь. Ченселор закончил все приготовления еще час назад. На нем была нейлоновая куртка и брюки цвета хаки. Часы показывали семь сорок пять.
   Значит, в Нью-Йорке сейчас без четверти одиннадцать. Джошуа обещал позвонить в семь тридцать – в десять тридцать по восточному времени. В чем причина задержки? Лонгворт придет ровно в восемь.
   Питер налил себе еще одну чашку кофе, пятую за это утро.
   Зазвонил телефон.
   – Тебе попалась странная личность, Питер, – послышался в трубке голос Харриса.
   – Почему ты так считаешь?
   – Согласно сведениям, которыми располагает наш друг из Вашингтона, этот Алан Лонгворт сделал то, чего от него никто не ожидал: очень неудачно выбрал время для ухода в отставку.
   – Он прослужил положенные двадцать лет?
   – Едва-едва.
   – Но пенсию-то он все-таки заработал?
   – Безусловно. Однако такую, что на нее не проживешь. Необходимы дополнительные заработки, а у него их нет. Но не в этом дело.
   – А в чем?
   – У него прекрасный послужной список. Самое главное, Гувер лично выдвинул его в кандидаты на руководящие должности. В его досье имеется положительная характеристика, написанная рукой самого Гувера. При подобных обстоятельствах люди не уходят на пенсию.
   – Но ведь, имея такие заслуги, он может получить какую угодно работу на стороне. Многие бывшие сотрудники ФБР так и делают. Видимо, он где-то работает, а бюро просто об этом не знает?
   – Вряд ли. Они собирают самые подробные сведения на всех своих бывших сотрудников. И потом, как же он может где-то работать, если живет на Мауи? Там трудно найти что-нибудь подходящее. Во всяком случае, в его личном деле это никак не отражено. Нет, сейчас он ничем не занимается.
   Питер посмотрел в окно. Из темных туч начал моросить дождь.
   – Другие его данные проверили?
   – Да, – ответил Харрис. – Место его последней службы в ФБР – Сан-Диего. Вероятно, он был личным офицером связи Гувера с Ла-Йоллой.
   – Ла-Йолла? Что это такое?
   – Любимое место отдыха Гувера. Лонгворт отвечал за связь между Ла-Йоллой и Вашингтоном.
   – А что удалось узнать о шраме?
   – Он фигурирует как особая примета, но без каких-либо объяснений. Вообще эта часть личного дела вызывает сомнения. Например, отсутствуют данные двух последних ежегодных медицинских обследований. Это очень странно.
   – Значит, сведения о нем неполные, – размышлял вслух Питер. – Я хочу сказать, что по имеющимся данным трудно составить общее впечатление.
   – Именно так, – согласился Джошуа.
   – Когда он вышел в отставку?
   – В марте. Второго марта.
   Ченселор замер, пораженный услышанным. В последние годы он придавал датам особое значение. Он приучил себя искать логическую связь между ними, старался определить, нет ли здесь какой-либо взаимозависимости, не вытекают ли события одного дня из событий другого. Есть ли такая связь в данном случае? Почему так взволновал его март?
   Через кухонное окно Питер увидел идущего под дождем к дому Алана Лонгворта и почему-то сразу вспомнил яркое солнечное утро и себя, лежащего с газетой на горячем песке. Второе мая! Второго мая умер Гувер.
   «Умер человек, могущественный человек. Было объявлено, что он умер естественной смертью. На самом деле его убили».
   – О господи! – прошептал в телефон Питер.

   Они шли по пляжу под моросящим дождем вдоль самой кромки воды. Лонгворт не захотел разговаривать в доме или в каком-нибудь помещении, поскольку там могли быть установлены записывающие устройства. Он был слишком опытным в таких делах человеком.
   – Вы проверили мою личность? – спросил он Ченселора.
   – Вы же знаете, что проверил, – ответил тот. – Я только что закончил телефонный разговор.
   – Вы удовлетворены?
   – Тем, что вы тот, за кого себя выдаете, тем, что у вас прекрасный послужной список и ваши способности отметил сам Гувер, тем, что вы действительно пять месяцев назад вышли в отставку. Все это подтвердилось.
   – Я не говорил о том, что мне оказывал доверие сам Гувер…
   – Это зафиксировано в вашем деле.
   – Конечно, ведь я работал непосредственно на директора.
   – Ваше последнее место службы – Сан-Диего. Вы были офицером связи с Ла-Йоллой?
   Лонгворт мрачно улыбнулся:
   – В Вашингтоне я провел больше времени, чем в Сан-Диего или Ла-Йолле, но подтверждения этому в моем личном деле вы не найдете.
   – Почему?
   – Директор не хотел, чтобы об этом знали.
   – А почему не хотел?
   – Я уже говорил вам, что работал непосредственно на него. Был его личным офицером.
   – И за что же вы отвечали?
   – За досье. За его собственные секретные досье. Я выполнял функции курьера. Ла-Йолла – не просто местечко на Тихоокеанском побережье…
   – Все это выглядит загадочным и совершенно непонятным.
   Светловолосый мужчина остановился.
   – Так оно будет и в дальнейшем. Всю остальную информацию вам придется искать в другом месте.
   – Вы, однако, чересчур самонадеянны. Почему вы думаете, что я стану ее искать?
   – Вам захочется понять, отчего это вдруг я вышел в отставку. Никто так и не уяснил, в чем дело, настолько все выглядело нелогично. Уйдя из ФБР, я получил минимальную пенсию без какой-либо надбавки. А останься я там, мог бы стать помощником, даже заместителем директора бюро.
   Лонгворт снова зашагал по пляжу. Несмотря на беспокоившую его боль в ноге, Питер старался не отставать.
   – Ну, хорошо. Так почему же вы вышли в отставку? Почему вы нигде не работаете?
   – Все дело в том, что я не выходил в отставку. Меня просто перевели в другое правительственное ведомство и дали при этом определенные гарантии. В настоящее время я нахожусь на службе в госдепартаменте, но сведений об этом вы не найдете ни в каком личном деле. Направлен на работу за рубеж, в Тихоокеанский регион, за шесть тысяч миль от Вашингтона… Если бы я остался в столице, меня бы наверняка убили.
   – Ладно, подождите, – остановил его Ченселор. – Я, черт побери, уловил, к чему вы клоните, и меня уже тошнит от этих шпионских вывертов. Вы хотите сказать, что Джон Эдгар Гувер был убит. Это его вы имели в виду, когда говорили о «могущественном человеке».
   – Вот теперь вы собрали из кусочков цельную картину, – подытожил бывший агент.
   – Все довольно логично, но я в это не верю. Нелепость какая-то.
   – Я не говорил, что у меня есть доказательства.
   – Надеюсь, что у вас их нет, потому что вся эта история кажется просто абсурдной. Гувер был старым человеком, и у него болело сердце.
   – Может быть, и так, а может быть, и нет. По-моему, никто никогда не видел его историю болезни. Результаты анализов, все медицинские заключения направлялись прямо к нему. Не позволялось делать никаких копий. Гувер имел возможность обеспечить строгое соблюдение этих правил. Вскрытия тоже не производили.
   – Ему было за семьдесят, – недовольно покачал головой Питер. – У вас чертовски богатое воображение.
   – А разве все ваши романы не плод воображения? Ведь когда вы начинаете работать над книгой, у вас лишь общая концепция, идея.
   – Допустим, но я пишу только о том, что могло произойти, хотя бы теоретически. Для того чтобы получился роман, я описываю в нем события своей жизни – реальные или такие, которые могли быть реальными.
   – Если под реальностью вы имеете в виду факты, то несколько фактов у вас уже есть.
   – Назовите их.
   – Во-первых, я сам. В марте в контакт со мной вошла группа лиц. Никаких имен я вам не сообщу, скажу только, что это очень влиятельные люди, занимающие высшие посты в госдепартаменте. Они сумели организовать мой перевод из ФБР в госдепартамент. Гувер никогда бы ничего подобного не допустил. Даже я не знаю, как им это удалось. Их интересовала информация, собранная Гувером на тысячи лиц. Особые досье.
   – Это были те самые люди, которые дали вам гарантии?
   – Да, они. Я не совсем уверен, но мне кажется, что одного из них я знаю. Могу назвать вам его имя. – Лонгворт замолчал. Как и вчера, он колебался. Но, несмотря на это, у него был вид человека, уверенного в том, что его дело не терпит отлагательств.
   – Ну, продолжайте, – нетерпеливо поторопил его Ченселор.
   – Вы дали слово, что никогда не назовете мое имя.
   – Проклятие, дал, дал! Если уж быть откровенным, то после того, как мы через несколько минут распрощаемся, я никогда о вас больше не вспомню.
   – Вам что-нибудь говорит имя Даниел Сазерленд?
   Лицо Питера вытянулось от удивления. Даниел Сазерленд был гигантом в буквальном и переносном смысле слова. Профессиональные успехи этого негра огромного роста вполне соответствовали его физическим данным. Выходец из Алабамы, этот человек за полвека поднялся на самую вершину юридической иерархии. Он дважды отклонял предложение президента назначить его членом Верховного суда, предпочитая более активную деятельность практикующего юриста.
   – Судья?
   – Да.
   – Конечно, знаю. Кто же его не знает? Почему вы думаете, что он принадлежит к той группе лиц, которая вошла с вами в контакт?
   – Я видел запрос госдепартамента обо мне, и там стояло его имя. Я не должен был этого знать, но так получилось. Задайте ему вопрос: правда ли, что существовала группа лиц, которых беспокоила деятельность Гувера в последние два года?
   Не воспользоваться таким предложением было просто немыслимо. О Сазерленде ходили легенды. Теперь Питер воспринимал Алана Лонгворта гораздо серьезнее, чем несколько секунд назад.
   – Быть может, я сделаю это. Какие у вас еще факты?
   – Из тех, которые действительно заслуживают внимания, пожалуй, только один этот. Остальные по сравнению с ним – второстепенные. Правда, есть еще один человек – генерал Брюс Макэндрю.
   – Кто он?
   – До недавнего времени Макэндрю занимал очень высокий пост в Пентагоне. Он достиг всего, к чему стремятся военные. Ему достаточно было кивнуть в знак согласия, и должность председателя комитета начальников штабов была бы за ним.
   И вот неожиданно для всех он отказывается и от генеральской формы, и от карьеры, и от комитета – от всего на свете.
   – Это очень похоже на то, что случилось с вами. Там, конечно, масштабы побольше.
   – Отнюдь, совершенно не похоже, – возразил Лонгворт. – Я располагаю информацией о Макэндрю. Больше двадцати лет назад с ним что-то произошло. Правда, никто точно не знает, что именно, или знают, но не говорят. Во всяком случае, что-то весьма серьезное, потому что сочли необходимым изъять информацию об этом из его личного дела. Помню только, что вся эта история продолжалась восемь месяцев не то в 1950, не то в 1951 году. Вы говорили, что в основе ваших романов всегда лежат действительные, невымышленные события. Так вот то, что случилось с Макэндрю, видимо, каким-то образом связано с фактом, который для вас, Ченселор, должен стать первостепенным и который меня просто пугает.
   – О чем вы?
   – Я говорю о личных досье Гувера. Среди них, возможно, хранилось и досье на Макэндрю. А всего их было более трех тысяч. Прямо-таки страна наизнанку. Сведения о людях, занимающих руководящее положение в правительстве, в промышленности, в университетах, в армии. После смерти Гувера ходило много разных слухов о судьбе этих папок. Не верьте ни одному из них. На самом деле они исчезли. Кто-то их выкрал и теперь использует в своих личных целях.
   – Какие досье? Вы с ума сошли! – воскликнул Ченселор, в изумлении уставившись на Лонгворта.
   – Подумайте обо всем, что я вам сказал. Лично я считаю, что Гувера убил тот, кто хотел завладеть его досье. Вы проверили меня и убедились, что я серьезный человек. Я сообщил вам имена двух конкретных людей, с которыми вы можете переговорить. Мне все равно, о чем вы будете беседовать с Макэндрю, но вы дали слово, что ничего не скажете обо мне судье. Лично мне от вас ничего не надо. Я хочу только одного: чтобы вы как следует подумали обо всем, что я вам сообщил. Подумайте и о возможностях, которые открываются для вас в связи со всей этой историей.
   Не прощаясь, Лонгворт внезапно повернулся к Питеру спиной и быстро зашагал по пляжу. Стоя под дождем, ошеломленный Ченселор растерянно смотрел на быстро удалявшегося в сторону дороги бывшего агента ФБР.

Глава 8

   Ченселор стоял у стойки бара в ресторане, расположенном на 56-й улице.
   Питеру нравилось это заведение, сохранившее атмосферу теперь почти исчезнувших дешевых английских ресторанчиков. Вся обстановка здесь благоприятствовала тому, чтобы подолгу просиживать за ленчем, ведя при этом неторопливую беседу.
   Накануне он позвонил Энтони Моргану и Джошуа Харрису и назначил им здесь встречу. После этого поздним рейсом он вылетел из Лос-Анджелеса. Впервые за многие месяцы Ченселор спал в собственной квартире и поэтому чувствовал себя прекрасно. Ему давно надо было уехать из так называемого убежища в Калифорнии, которое на деле превратилось для него в настоящую тюрьму.
   Питер сознавал, что с ним что-то происходит. В голове словно рухнула какая-то преграда, высвободив скопившуюся энергию. Он не знал, есть ли какой-либо смысл в том, что рассказал ему Лонгворт. Наверное, нет, уж слишком нелепо все это выглядело. Убийство само по себе казалось невероятным. Но даже от одного предположения – а вдруг? – захватывало дух. Однако любой роман начинается с предположения.
   Еще ни одна тема, над которой он когда-либо работал, не давала такого простора для воображения. А что, если Сазерленд, человек безусловно выдающийся, скажет, что он не может полностью исключить возможность убийства Гувера? А если к тому же удастся связать факт исчезновения части документов из личного дела генерала Макэндрю со смертью директора ФБР?
   Яркая вспышка автомобильных фар осветила выходящее на улицу окно. Невольно взглянув в ту сторону, Питер увидел знакомые фигуры Энтони Моргана и Джошуа Харриса, направляющихся к входу. Они о чем-то спорили, но только тот, кто хорошо знал их обоих, мог догадаться, что между ними возникли какие-то разногласия. Случайный же наблюдатель наверняка бы подумал, что идет мирная беседа, что оба полностью поглощены ею и не обращают ни на кого – а может, и друг на друга – ни малейшего внимания.
   Нью-йоркский издатель Тони Морган выглядел типичным воспитанником одного из старейших привилегированных университетов Новой Англии. Это был высокий, стройный мужчина со слегка сутулыми плечами, поникшими от многолетней необходимости считаться с мнением простых смертных. Впрочем, он только делал вид, что считается, и то из вежливости. У него были тонкие, изящные черты лица. Его карие глаза смотрели на людей довольно холодно, но никогда не казались пустыми. Он носил однобортные темные костюмы или английского покроя пиджаки из твида, а к ним обязательно серые фланелевые брюки. Большую часть своей жизни – а ему было сорок один – он покупал одежду в фирменных магазинах «Брукс Бразерз», и как фирма, так и он сам надеялись продолжать это сотрудничество в будущем.
   Однако ни пристрастие к изысканным туалетам, ни аристократизм Энтони Моргана не мешали ему быть исключительно деятельным человеком. Каждый раз, когда ему попадалась интересная рукопись или он открывал новый талант, Морган на глазах преображался и заражал своим энтузиазмом других. Энтони был не только превосходным издателем, но и отличным редактором, способным мгновенно постигнуть замысел автора.
   Если Морган представлял академическую элиту Новой Англии, то Джошуа Харрис казался выходцем из восемнадцатого века, приближенным какого-нибудь королевского двора. Несмотря на изрядные размеры талии, он всегда держался исключительно прямо, даже величественно. Его огромное тело двигалось легко и грациозно, каждый шаг напоминал торжественное шествие – так ходят в составе королевской свиты. Хотя ему, как и Моргану, было немногим больше сорока, из-за черной бороды, придававшей чуточку зловещий вид его в общем-то приятному лицу, он выглядел гораздо старше.
   Питер знал, что в Нью-Йорке работают десятки других издателей и литературных агентов, что они занимают такое же, если не лучшее положение в издательском мире. Отдавал он себе отчет и в том, что кое-кто недолюбливал как Моргана, так и Харриса. Не раз ему приходилось слышать критику в их адрес. О Тони говорили, что он слишком самонадеян, а его энтузиазм не всегда оправдан.
   У Джошуа была репутация человека, склонного конфликтовать, слишком обидчивого и мнительного, что страшно осложняло как его собственную жизнь, так и жизнь других людей. Но Ченселор не обращал внимания на речи злопыхателей. Он не мог даже представить себе лучших партнеров, потому что Морган и Харрис никогда не относились к его рукописям равнодушно, делячески.
   Питер расплатился и направился в вестибюль, куда в этот момент уже входили его друзья. Первым появился Джошуа, бесцеремонно проследовавший через входную дверь, которую придерживал Тони, со свойственной ему галантностью пропуская какую-то пару. Оба нарочито громко и подчеркнуто небрежно приветствовали Ченселора, но во взгляде их сквозило беспокойство. Оба испытующе смотрели на Питера, как будто он был их заблудшим братом.
   Друзья сели за свой постоянный столик, стоявший в стороне от других, в самом углу зала. Им подали виски их любимой марки. Все было как всегда.
   Необычным был только внимательный взгляд Тони и Джошуа, чересчур пристально наблюдавших за своим другом. Сначала это даже позабавило Ченселора, но потом начало раздражать.
   – Хватит! Боевая готовность номер один отменяется. Обещаю вам, что танцевать на столе не буду, – сердито заявил он.
   – Нет, в самом деле, Питер… – начал Морган.
   – Мы слушаем тебя… – подхватил Харрис.
   Ченселор понимал, что он не безразличен этим людям. Конечно, вслух ни о каких чувствах ничего не говорилось, но он видел, что они взволнованы, а это было для него сейчас важно, как никогда. Однако пора переходить к делу.
   – Я встретил человека. Не спрашивайте меня, кто он такой. Этого я вам все равно не скажу. Предположим, я встретил его на пляже. Но это неважно. Главное, что он рассказал мне одну удивительную историю. Хотя лично я в ее реальность не верю, она может стать основой чертовски интересной книги.
   – Прежде чем ты продолжишь, скажи нам: ты заключил с ним какое-нибудь соглашение?
   – Да ему ничего от меня не надо. Однако я дал слово, что никогда не раскрою его имя. – Питер посмотрел на Джошуа Харриса: вся проверка личности Лонгворта шла через него, он звонил юристу в Вашингтон. – Фактически ты, Джошуа, единственный, кроме меня, знаешь, кто он такой. Но ты обещал, что никому не скажешь этого, и я настаиваю, чтобы ты сдержал свое слово.
   – Продолжай, – отозвался литературный агент.
   – Несколько лет назад группа деятелей в Вашингтоне пришла к выводу, что в стране возникла опасная ситуация. Может быть, даже не просто опасная, а катастрофическая. Джон Эдгар Гувер собрал более трех тысяч досье на самых влиятельных людей: членов палаты представителей, сенаторов, руководителей Пентагона, сотрудников Белого дома, советников президента и конгрессменов – словом, на лиц, занимающих ведущее положение в самых различных сферах деятельности. Чем старше становился Гувер, тем большее беспокойство охватывало членов этой группы. Из ФБР стали доходить сведения о том, что Гувер уже начал использовать свои досье, запугивая тех, кто осмеливался ему противодействовать.
   – Подожди минутку, Питер, – прервал Ченселора Морган. – Об этой истории, правда в разных вариантах, говорят уже много лет. Тут нет ничего нового.
   Ченселор взглянул Моргану в глаза:
   – Хорошо, я перейду сразу к делу. Несколько месяцев назад Гувер умер. Вскрытия почему-то не было, а что касается досье, то они исчезли.
   За столом воцарилось молчание. Подавшись вперед, Морган медленно вертел в руках стакан с виски, в котором кружились, позвякивая, кубики льда.
   – Кто сказал, что эти досье исчезли? – спросил Харрис. – Их могли уничтожить, разрезать на мелкие кусочки, закопать…
   – Конечно, могли.
   – Ты что же, намекаешь, что Гувера кто-то убил? Из-за этих бумаг?
   – Я не намекаю, а утверждаю. Впрочем, я не имею в виду, что Гувера на самом деле убили, не говорю, что верю во всю эту историю. Но она может стать основой будущего романа. Ее можно так обыграть, что она будет выглядеть вполне правдоподобной.
   Снова молчание. Наконец, посмотрев сначала на Харриса, потом на Питера, Морган осторожно сказал:
   – Это будет сенсация. Твоя гипотеза великолепна. Может, даже слишком великолепна, потому что до смешного проста. Подо все это надо подвести солидный фундамент. Не знаю только, возможно ли это.
   – Этот человек с пляжа верит в то, что Гувера действительно убили? – спросил Джошуа.
   Посмотрев в стакан, Ченселор нерешительно произнес:
   – В общем-то я не понял. У меня такое ощущение – это только ощущение, не больше, – что он не только верит в это, но и подозревает существование какой-то организации, которая тщательно спланировала убийство. Чтобы я мог все это проверить, он назвал мне два имени.
   – Эти люди имели какое-нибудь отношение к смерти Гувера? – спросил Морган.
   – Он не вдавался в детали и подчеркивал, что все это только предположение.
   Что касается названных им людей, то один из них непосредственно связан с группой вашингтонских деятелей, которые были обеспокоены существованием досье и тем, что Гувер начал их использовать. Другой человек вообще-то притянут ко всей этой истории за уши, там все дело в информации, исчезнувшей из его личного дела больше двадцати лет назад.
   – Вот это и может служить фундаментом, – подсказал Морган.
   – Конечно! Но если эта группа действительно существует, мне придется представить всю историю как вымышленную. Слишком высокое положение занимает связанный с ней человек. О других членах группы мне вообще ничего не известно.
   – А не хотел бы ты назвать нам этих двоих?
   – Не сейчас. Пока мне важно узнать, как вы отнесетесь к моим планам написать книгу об убийстве Гувера людьми, знавшими о существовании этих досье и намеревавшимися захватить их, чтобы использовать в своих целях.
   – Это будет сенсация, – повторил Морган.
   – Тебе это может дорого обойтись, – предостерег Харрис, взглянув на издателя.

Глава 9

   Конгрессмен Уолтер Ролинз принадлежал к известной в штате Виргиния династии политиканов. Его дом находился в пригороде Арлингтона.
   В эту ночь Ролинз сидел один в полутемной библиотеке. Бронзовая настольная лампа освещала висевшие на стенах фотографии членов клана, изображенных верхом на лошадях, в охотничьих костюмах.
   Жена уехала на уик-энд в Роанок. Служанка выпросила выходной день, вернее, ночь: у этой черной потаскушки не хватило терпения дождаться положенного ей четверга, ей приспичило именно сегодня покрутить своим пышным задом. Хмыкнув при этой мысли, Уолтер поднес ко рту стакан и сделал несколько больших глотков виски. Служанка была чертовски аппетитная, и он бы обязательно велел ей остаться, если бы не его собственная жена. Ее Ролинз знал слишком хорошо. И хотя она заявила, что полетит в Роанок, ей ничего не стоило приказать пилоту повернуть обратно и приземлиться где-нибудь в Маклине. Вот и сейчас, в данную минуту, она вполне могла сидеть в машине около дома и ждать подходящего момента. Ей ужасно нравилось ловить Ролинза во время его любовных игр со служанками.
   Ролинз подслеповато замигал, потом, прищурясь, посмотрел на стоящий на письменном столе телефон: эта надоедливая штуковина трезвонила вовсю. Странно, черт побери! Ведь аппарат связан напрямую с его вашингтонской канцелярией.
   Телефон продолжал звонить. Ну, теперь он ни за что не заткнется. Ролинз всегда негодовал, если приходилось разговаривать по телефону в нетрезвом состоянии. Он неохотно оторвался от кресла и со стаканом в руке нетвердой походкой направился к столу.
   – Да, в чем дело?
   – Добрый вечер, – услышал Ролинз чей-то зловещий шепот, не понимая, с мужчиной он говорит или с женщиной.
   – Кто вы такой, черт вас побери? Откуда вы знаете этот номер?
   – Это к делу не относится, Ролинз. Но вот что я собираюсь вам сказать…
   – Ни хрена ты мне не скажешь. Не собираюсь говорить с…
   – Вспомните Ньюпорт-Ньюс, Ролинз! – шепотом выпалили на другом конце провода. – На вашем месте я бы не стал вешать трубку.
   Ролинз замер. Перед глазами у него поплыл туман. Медленно, затаив дыхание, он снова поднес трубку и простонал:
   – Кто вы такой? Что вы хотите этим сказать? При чем тут Ньюпорт?.. – Он запнулся, будучи не в состоянии договорить название городка.
   – Это случилось три года назад, конгрессмен. Если вы постараетесь, то, конечно, вспомните. Следователь Ньюпорт-Ньюса определил, что смерть наступила в половине первого ночи. Сейчас часы показывают как раз это время. Это было двадцать второго марта.
   – Кто вы, черт побери? – Ролинз почувствовал подступившую откуда-то тошноту.
   – Вам уже было сказано, что это совершенно неважно. Гораздо важнее вспомнить ту маленькую негритяночку из Ньюпорт-Ньюса. Сколько ей было лет, конгрессмен? Четырнадцать? Какая-то нелепость, не правда ли? Говорили, что ее нашли сильно избитой, даже изувеченной…
   – Я понятия не имею, о чем вы говорите! Чихать я на это хотел. – Ролинз схватил бокал и поспешно сделал глоток, но большая часть виски вылилась на подбородок. – Я даже близко никогда не был около этого…
   – Ньюпорт-Ньюса? – прервал его шепот. – И вас там не было 22 марта 1969 года? А я думаю, что все-таки были. Передо мной лежит маршрутный лист самолета, совершившего в этот день посадку на частном аэродроме в десяти милях севернее Ньюпорт-Ньюса. В нем сведения об одном пассажире. Читаю: «Залитая кровью одежда, состояние алкогольного опьянения…» Хотите дальше?
   Выскользнувший из рук Ролинза стакан разбился вдребезги.
   – Вы… перестаньте…
   – Да вам не о чем беспокоиться. Дело вот в чем. Вы интересуете меня как председатель одного из комитетов палаты представителей. Мне не нравится ваша оппозиция законопроекту номер 375. Вам следует изменить свою точку зрения. Надеюсь, отныне вы будете оказывать законопроекту полную поддержку…

   Филлис Максвелл прошла через холл отеля «Хей-Адамс» в ресторан. Как всегда, в это время дня там толпились жаждущие сесть за свой ленч. «Старший официант сразу заметит меня и проводит к моему постоянному столику», – подумала она. Филлис пришла на пятнадцать минут позже назначенного срока, и это было очень кстати. Пусть тот, кому она назначила свидание, нервничает, беспокоится, думает, что она о нем забыла. И когда она наконец придет, он будет способен только защищаться.
   По дороге в зал Филлис задержалась у большого зеркала, в котором можно было увидеть себя в полный рост. Она осталась довольна. Совсем неплохо для сорокасемилетней женщины, а когда-то простенькой, немного полноватой девушки по имени Пола Мингас из маленького городка Чилликот в штате Огайо. Сейчас она казалась себе… прямо-таки элегантной. Стройная фигура, длинные ноги, упругая грудь, красивая античная шея, изящество которой подчеркивало жемчужное ожерелье. И, наконец, приятное лицо. Да, слово «элегантная» подходило как нельзя лучше. Ну и, конечно, глаза. Ах, эти глаза с крапинками! Они производили на него неотразимое впечатление, эти интересующиеся всем глаза умудренной опытом журналистки. Филлис умела пользоваться ими в своих целях. Ее взгляд сверлил собеседника насквозь, как бы говоря: «Не верю я тебе ни на йоту. Придумай-ка что-нибудь получше».
   С помощью этих глаз Филлис удавалось вырвать правдивую информацию у отъявленных лжецов. Не раз она приводила в изумление официальный Вашингтон своими статьями о махинациях, о которых хотя все и знали, но разоблачение которых никак не ожидали увидеть в печати. Она умела добиться от людей нужных ей доказательств, не произнеся при этом ни слова. Ее взгляд оказывался красноречивее любых слов.
   Разумеется, бывали случаи, когда ее глаза не только выражали сомнение в правдивости собеседника, но и подавали надежду. Однако тут она себя не обманывала: сорок семь – это не двадцать семь, как бы женщина ни выглядела. И с годами Филлис все реже пускала в ход свои чары. Но дело было не только в возрасте.
   Она не всегда была Филлис Максвелл. Когда-то ее звали Полой Мингас.
   Двадцать пять лет назад редактор газеты, в которой она начинала журналистскую карьеру, придумал ей псевдоним – Филлис Максвелл. Из нее получился хороший репортер. Она серьезно относилась к своим обязанностям, а ее репортажи нередко содержали поистине сенсационные разоблачения.
   Вот и сейчас профессиональное чутье Филлис Максвелл подсказывало, что разворачивающаяся избирательная кампания приобретает совершенно непристойный, жульнический характер. С помощью угроз и заведомо невыполнимых обещаний ее организаторы вынуждают отдельных лиц и даже целые организации вносить в избирательный фонд просто невероятные суммы.
   – Мисс Максвелл, мы очень рады вас видеть, – приветствовал Филлис старший официант.
   – Благодарю вас, Жак.
   – Пройдите, пожалуйста, сюда. Ожидающий вас господин здесь.
   В отдельном кабинете ее ждал молодой человек с внешностью херувима и вкрадчивыми манерами. При виде Филлис он вскочил со стула и угодливо поклонился, заискивающе заглядывая ей в глаза. Еще один продажный лжец. Сколько же их вокруг? Сейчас он начнет ей пудрить мозги. Филлис представила себе, как перед встречей с ней хозяева этого подонка давали ему указания, что и как говорить.
   – Прошу извинить за опоздание, – сказала Максвелл.
   – О каком опоздании идет речь? Я сам только что появился, – улыбнулся херувим.
   – Итак, установлено, что это вы опоздали, – заявила журналистка.
   Молодой человек неловко улыбнулся, не зная, что сказать.
   – Пропустите стаканчик, Пол. Вам это просто необходимо. И не бойтесь – я не настучу, что вы пьете при исполнении служебных обязанностей.
   Пол трижды заказывал виски, но едва прикоснулся к еде. Ему не терпелось перейти к делу.
   – Послушайте, Фил. Вы идете по ложному следу. Вы ведь не собираетесь рубить сук, на котором сидите?
   – Приберегите для себя ваши метафоры. Это вы нередко стараетесь обрубить концы. Обычно, когда вам надо что-то скрыть.
   – Нам нечего скрывать.
   – Давайте лучше о деле, – прервала молодого человека Максвелл: пустая светская болтовня всегда раздражала ее, стремительный натиск – вот этот прием она считала самым эффективным.
   – Мне стало известно следующее. Две авиакомпании просили разрешить им открыть два новых маршрута. Им было заявлено, причем в довольно откровенных выражениях, что комитет гражданской авиации министерства торговли может отказать, если компании не сделают солидный взнос в избирательный фонд и так далее. Другой случай. Профсоюз водителей грузового транспорта предъявляет ультиматум одной крупнейшей автотранспортной фирме: вносите деньги на избирательные цели, иначе не исключена возможность забастовки. От известной фармацевтической фирмы, действующей на Восточном побережье, потребовали выплаты большой суммы. Два дня спустя ей пригрозили, что, если она не поторопится, управление по контролю за качеством пищевых продуктов, медикаментов и косметических средств начнет расследование ее деятельности. Пришлось уступить домогательствам и выплатить затребованные деньги. Расследование не состоялось. Еще один пример. Четыре банка, причем ведущих банка, – два в Нью-Йорке, один в Детройте и один в Лос-Анджелесе – обратились за разрешением создать объединение. Им намекнули, что рассмотрение их просьбы может затянуться на годы. Чтобы этого не случилось, им следует связаться с некими людьми, которые отнесутся к ней благожелательно. Опять денежные взносы – и просьба удовлетворена.
   А теперь, Пол, слушайте внимательно. Все сказанное здесь я могу подтвердить документально. Я располагаю списками имен, знаю точные даты и суммы. Если вы не докажете мне, что все эти случаи не имеют никакого отношения к избирательной кампании, разразится большой скандал. Обещаю вам, что сделаю это. Вам не удастся купить выборные должности – ни сейчас, ни когда-либо потом. О господи, какие же вы идиоты!
   – Вы не должны этого делать, – взмолился побледневший херувим. – Это вызовет раскол нации, поколеблет основы государства, нанесет удар по нашей свободе… – Заткнись, ты, осел!
   – Мисс Максвелл, – подошел с аппаратом в руке Жак, – вас к телефону. Позвольте соединить?
   – Пожалуйста.
   Старший официант включил вилку аппарата в розетку, поклонился и вышел.
   – Филлис Максвелл слушает.
   – Извините, что беспокою вас во время ленча.
   – Говорите громче, я вас плохо слышу.
   – Постараюсь, – произнес кто-то зловещим шепотом.
   – Кто вы? Что за шутки?
   – Это ни в коем случае не шутка, мисс Мингас.
   – Под своими корреспонденциями я подписываюсь как Максвелл, но вы напрасно надеетесь шокировать меня тем, что вам известно мое подлинное имя. В конце концов, оно стоит в моем паспорте.
   – Это я знаю, – послышался в ответ странный, пугающий шепот. – Именно под этим именем вы регистрируетесь каждый раз, когда приезжаете на Гренадины, точнее, на остров Сент-Винсент, мисс Мингас.
   Филлис почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, страшная боль словно обручем сжала голову, а руки задрожали. Ее начало мутить.
   – Вы у телефона? – снова напомнил о себе зловещий шепот.
   – Кто вы такой? – с трудом выговорила Филлис.
   – Я тот, кому вы можете доверять. Будьте уверены в этом.
   «О господи! Этот человек знает про остров! Откуда? И вообще, кому какое до этого дело? Каким мерзким интриганом надо быть, чтобы не полениться копаться в чужом белье!.. Неужели все это проделали ради так называемой добродетели? Да и добродетель ли это – мешать людям делать то, что им хочется? Разве мы кому-нибудь приносим вред?..»
   Ежегодно Филлис Максвелл на три недели уезжала из Вашингтона в Каракас якобы для того, чтобы найти там тихий приют и полное уединение. На самом же деле Пола Мингас в Каракасе не задерживалась. Вместе с подругами она направлялась на Гренадины, на их остров. Там они могли быть самими собой, находя наслаждение в любви друг с другом.
   В интересах карьеры Филлис Максвелл тщательно скрывала свои наклонности, никогда и нигде не проявляла их. Нигде, кроме острова Сент-Винсент…
   – Неприлично делать такие намеки, – прошептала Филлис.
   – Ну, знаете, большинство людей, пожалуй, скажут, что это вы непристойно себя ведете. Достаточно представить неопровержимые доказательства, и вы станете посмешищем, а с журналистской карьерой будет покончено.
   – Что вам от меня нужно?
   – Сейчас вы, кажется, обсуждаете с одним честным молодым человеком деликатный вопрос. Оставьте эту тему, и не надо писать о ней.
   Со слезами на глазах Филлис Максвелл положила трубку.
   – Наверное, нет такой гнусности, на которую бы вы не были способны?
   – Фил, клянусь тебе…
   – О господи! Да пропади все пропадом, и эти выборы тоже!
   Она вскочила из-за стола и выбежала из ресторана.
* * *
   Кэррола Куинлена О’Брайена коллеги звали просто Куин. Было почти восемь вечера, когда он вошел в свой кабинет и сел за письменный стол. К этому времени половина кабинетов уже опустела, потому что ночная смена приступила к исполнению своих обязанностей.
   «Как странно получается! – думал О’Брайен. – Шестьдесят четыре процента всех преступлений совершается между девятнадцатью тридцатью вечера и шестью часами утра, но именно в эти часы главный орган страны по поддержанию порядка функционирует вполсилы».
   О’Брайен был не прав. ФБР создавалось не для того, чтобы выполнять оперативные задачи. Его главная цель – сбор информации, а это удобнее всего делать тогда, когда страна и ее граждане бодрствуют. Правда, сейчас началась крупная реорганизация. Все только об этом и говорят.
   «Многое у нас давно устарело, – продолжал размышлять О’Брайен. – Запутанная организационная структура, нечеткое распределение обязанностей, малочисленность подразделений с обширными и важными функциями и, наоборот, раздутые штаты сравнительно второстепенных отделов. Кодекс одежды, правила поведения социального, сексуального и еще черт знает какого. Целая система наказаний за недостойное поведение. Впрочем, лесть и низкопоклонство помогают виновным избежать неприятностей. И на каждом шагу страх, страх, страх… Все те годы, что я, Куин, работаю в ФБР, здесь царит страх». Четыре года О’Брайен смотрел на все и помалкивал. Кроме него, были и другие сотрудники, искренне полагавшие, что их деятельность будет способствовать торжеству здравого смысла, поможет руководству ФБР принимать разумные решения.
   Они надеялись, что смогут вовремя подмечать опасные отклонения от нормы и доводить их до сведения тех, кому об этом положено знать.
   Сам О’Брайен регулярно поставлял информацию разведывательным органам.
   Каждый раз, когда директор ФБР приходил в ярость от действительных или мнимых оскорблений, нанесенных ему разведчиками, и запрещал передачу необходимых им сведений, те обращались к Куину. Однажды в благодарность за помощь сотрудник Совета национальной безопасности Стефан Варак подарил О’Брайену серебряный трилистник на цепочке, который теперь висит у него на письменном приборе.
   Они познакомились два года назад. Тогда Гувер отказался передать разведывательным органам биографические сведения о сотрудниках ООН – гражданах социалистических стран. А тем такие сведения были абсолютно необходимы. И вот О’Брайен просто прошел в первый отдел, изготовил копии нужных документов и за обедом передал их Вараку. После этого случая их обеды стали регулярными. Немало узнал от Варака и Куин.
   После смерти Гувера все говорили, что в ФБР многое должно измениться.
   Познакомившись с директивами нового руководства, Куин тоже поверил в возможность перемен. Если они действительно произойдут, значит, он не зря терпел эти долгих четыре года.
   О’Брайен никогда не скрывал ни от себя, ни от жены истинной причины, по которой он согласился работать в ФБР. Им руководило желание сделать карьеру. В 1964 году его, тогда помощника прокурора в Сакраменто, в качестве офицера запаса призвали в армию и послали во Вьетнам. Там, вместо того чтобы использовать О’Брайена как юриста, его направили в разведывательное отделение, где ему пришлось заниматься вопросами, имеющими мало общего с криминалистикой.
   Во время внезапного нападения вьетконговцев[5] на американские позиции Куин попал в плен, где провел целых два года в крайне скверных условиях.
   В марте 1968 года Куину удалось бежать. Пробираясь под тропическими проливными дождями на юго-запад, он добрался до линии фронта, перешел ее и оказался на территории своих войск. Потеряв пятьдесят фунтов, изможденный Куин вернулся героем.
   Это случилось как раз в то время, когда на героев был большой спрос. Их искали повсюду. Ведь в стране росло недовольство, никто ни во что не верил. И даже такие учреждения, как ФБР, столкнулись с определенными трудностями.
   В этой обстановке тяга Куина к исследовательской работе не осталась незамеченной. К тому же Гувер обожал героев. К Куину обратились с предложением, он его принял.
   Он здраво рассудил, что, если сделает удачную карьеру в ФБР, это откроет для него прекрасные возможности и в системе министерства юстиции, причем не только в Сакраменто.
   И вот ему уже сорок девять. За время работы в ФБР бывший герой вьетнамской войны многому научился, а главное, усвоил правило, что лучше всегда держать язык за зубами. Усвоил настолько хорошо, что временами его самого это беспокоило.

   Многое в ФБР О’Брайену не нравилось. И то, что бюро зачастую уклонялось от выполнения своих прямых обязанностей. И то, что Гувер правил как настоящий диктатор и никто не смел выступить против его методов руководства. Не нравилось Куину и то, что, как было известно, в личном архиве Гувера хранились сотни, а может быть, тысячи досье, содержавшие в высшей степени провокационную информацию, способную подорвать репутацию многих влиятельных и авторитетных людей страны.
   Но и после смерти Гувера вокруг досье соблюдался обет молчания. Никто не предлагал открыто признать их существование, никто не требовал их уничтожить.
   Казалось, все хотели лишь одного – не связываться с этими чертовыми досье.
   Каждый боялся, что в этих таинственных папках содержится что-то и о нем. Уж лучше делать вид, что досье нет, предать их, так сказать, забвению.
   Конечно, такое поведение не отличалось особой реалистичностью: досье существовали и сами по себе исчезнуть с лица земли не могли. Поэтому Куин принялся осторожно наводить справки. Сначала он опросил людей, обслуживавших машину для уничтожения бумаги. Оказалось, что из канцелярии Гувера к ним никаких бумаг давно не поступало. Тогда он проверил фотолаборатории. Никто не помнил, чтобы в последнее время делали микрофотокопии каких-либо досье. Затем Куин тщательно изучил книгу регистрации входящих на имя Гувера и исходящих от него документов – ничего.
   То, что могло стать ключом к разгадке тайны, Куин обнаружил в журнале учета посетителей дежурного внутренней охраны. Согласно записи, сделанной поздно вечером 1 марта, то есть непосредственно накануне смерти Гувера, трое старших агентов – Сэлтер, Крепс и Лонгворт – в 11.57 были допущены в здание ФБР. Самое что ни на есть заурядное событие. Но одно обстоятельство поразило Куина: ни на кого из троих не выписывался пропуск, проход ни одного из них не оформлялся так, как это было принято в ФБР. Всех троих пропустили по указанию, переданному Гувером по специальному телефону. Разрешение поступило из дома директора. Все это было совершенно необъяснимо.
   Чтобы как-то прояснить для себя ситуацию, Куин вышел на Лестера Парка, старшего агента, пропустившего троицу. Сделать это было нелегко. Через месяц после смерти Гувера Парк вышел в отставку. Хотя пенсию ему назначили минимальную, у него оказалось достаточно денег, чтобы на равных паях с кем-то купить довольно крупное земельное владение в местечке Форт-Лодердейл. Чертовски странная история!
   Встреча с Парком ничего не прояснила. Как заявил старший агент, в тот вечер он сам разговаривал с Гувером и директор лично приказал ему пропустить трех сотрудников, сказав, что те сами знают, что и как им надо делать.
   Тогда Куин попытался разыскать агентов по имени Сэлтер, Крепс и Лонгворт.
   Оказалось, что Сэлтер и Крепс – лица вымышленные. Этими псевдонимами пользовались агенты ФБР на время выполнения ими особо секретных заданий.
   Однако, как выяснилось, в мае никто из сотрудников данным прикрытием не пользовался, а если и пользовался, то это было настолько засекречено, что Куину об этом ничего узнать не удалось.
   Лишь немногим более часа дожидался Куин запрошенной им информации о Лонгворте. Поступившие сведения настолько поразили его, что он сразу же позвонил жене и предупредил ее: обедать не приедет.
   Оказалось, что Лонгворт еще за два месяца до смерти Гувера вышел в отставку и с тех пор проживал на Гавайях! Поскольку информация была абсолютно достоверной, возникал вопрос: что же он делал 1 мая в Вашингтоне, у западного входа в ФБР?
   О’Брайен понимал, что серьезное и совершенно необъяснимое нарушение правил допуска в здание бюро, обнаруженное им в журнале учета посетителей дежурного внутренней охраны, имеет какое-то отношение к таинственным досье, о которых никто не хотел говорить вслух. «Решено, – подумал он, – завтра с утра отправлюсь к главному прокурору».
   Внезапный телефонный звонок заставил его вздрогнуть.
   – О’Брайен слушает, – сказал он удивленным голосом: после пяти часов ему обычно никто не звонил.
   

notes

Примечания

1

   Местонахождение Белого дома – резиденции президента США. – Здесь и далее прим. перев.

2

   Рабочий кабинет президента США в Белом доме.

3

   Американский врач (фр.).

4

   В английском языке слово «гадюка» (viper) начинается с буквы V, расположенной в конце алфавита.

5

   Так американцы называли бойцов патриотических сил Южного Вьетнама.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать