Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Стратегия Банкрофта

   Казалось, что над оперативником Тоддом Белнэпом по кличке Ищейка тяготеет какое-то проклятие – все люди, с которыми он дружил или кого он любил, трагически погибали. Лишь только Джаред Райнхарт, старший товарищ и наставник Белнэпа, не раз спасавший его от смерти, всегда был рядом. Но теперь и над ним нависла угроза – таинственный Генезис, гений международной преступности, опутавший своей кровавой сетью весь мир, похитил Джареда. Чтобы спасти старого друга, Белнэп направляется в Ливан, где совершенно неожиданно получает помощь и поддержку со стороны предполагаемого врага…


Роберт Ладлэм Стратегия Банкрофта

   Джафейра: …я помолвлена с мужчиной, у которого есть душа, способным исправить все зло человечества.
Томас Отуэй «Раскрытый заговор» (1692)

Пролог

Восточный Берлин, 1987 год
   Дождь еще не начался, но свинцово-черное небо должно было вот-вот обрушиться на землю накопленной влагой. Сам воздух, казалось, был насыщен ожиданием, напряжением. Молодой мужчина пересек Унтер-ден-Линден и направился к площади Маркса и Энгельса, с середины которой на центр города взирали невидящими глазами гигантские бронзовые изваяния тевтонских отцов социализма. У них за спиной каменные фризы восхваляли радостную жизнь человека при коммунизме. По-прежнему ни капли дождя. Но ждать оставалось совсем недолго. Еще немного – и тучи порвутся, проливаясь промозглыми струями. «Это является исторической неизбежностью», – мысленно отметил мужчина, язвительно употребляя социалистический жаргон. Он был охотником, выслеживающим добычу, и сейчас он почти настиг ее, подошел так близко, как ему еще не удавалось. Тем более было важно скрыть нарастающее внутри напряжение.
   Мужчина был похож на миллионы других в этом самозваном раю людей труда. Одежда его была приобретена в «Центрум варенхаус», огромном универсальном магазине на Александерплатц, ибо такие убогие на вид вещи не купишь где попало. Однако одежда была далеко не главным, что придавало мужчине вид мелкого восточноберлинского чиновника. Все дело было в его походке, вялой, принужденной, шаркающей. Глядя на него, никак нельзя было предположить, что двадцать четыре часа назад он прибыл с Запада, и до последних мгновений мужчина был уверен, что не привлекает ничье внимание.
   Но вдруг его мышцы напряглись от разлившегося адреналина. Ему показались знакомыми шаги, прозвучавшие у него за спиной, те самые, которые он уже слышал, бесцельно бродя по Карл-Либкнехт-штрассе. Определенно, этот звуковой рисунок он уже слышал.
   Все шаги вроде бы похожи друг на друга, однако в действительности все они разные: они бывают тяжелыми и легкими, быстрыми и медленными, и свою лепту вносит также состав подошв обуви. По словам одного из наставников Белнэпа, звуки шагов являются сольфеджио города: нечто настолько обыденное, мимо чего можно пройти, даже не заметив, и тем не менее натренированное ухо способно различать разную поступь, как различают разные голоса. Не ошибся ли сейчас Белнэп?
   Не могло быть и речи о том, что за ним следят. Он просто обязан ошибаться.
   Или же ему необходимо убедиться, что он прав.
   Младший сотрудник сверхсекретного подразделения Государственного департамента Соединенных Штатов, известного как Отдел консульских операций, Тодд Белнэп уже успел завоевать себе репутацию человека, который находит тех, кто не хочет быть найденным. Подобно большинству ищеек, он предпочитал работать в одиночку. Если задача состоит в том, чтобы установить за каким-нибудь человеком наблюдение, решением является группа специально обученных людей – и чем более многочисленная, тем лучше. Но за человеком, решившим исчезнуть, нельзя установить наблюдение в обычном смысле этого слова. В таких случаях на охоту бросались все силы организации: это был вопрос принципа. Однако руководители ОКО уже давно усвоили, что есть свои преимущества и в том, чтобы дать полную свободу одинокому одаренному оперативному работнику. Позволить ему разъезжать по всему свету, необремененному дорогостоящим окружением. Имея возможность проверять любые догадки, какими бы невероятными они ни казались. Двигаться, полагаясь на нюх.
   На нюх, который, при благоприятном стечении обстоятельств, должен вывести Белнэпа на добычу, американского оперативного работника Ричарда Лагнера, перебежавшего к врагу. Проверив десяток наводок, оказавшихся ложными, Белнэп теперь был уверен, что наконец взял след.
   Но что, если кто-то взял его собственный след? Что, если за охотником, в свою очередь, охотятся?
   Обернуться внезапно было бы слишком подозрительно. Вместо этого Белнэп остановился и, зевнув, сделал вид, будто разглядывает огромные статуи, при этом мгновенно оценив, кто находится в непосредственной близости.
   Он не увидел абсолютно никого. Бронзовые Маркс, сидящий, и Энгельс, стоящий: массивные, суровые, с позеленевшей бронзой усов и бород. Два ряда лип. Просторный газон, плохо ухоженный. А напротив – громоздкая, продолговатая рыжевато-бурая стеклянная коробка, известная как Дворец республики. Похожее на гроб здание, казалось, было возведено, для того чтобы похоронить в себе человеческую душу. Но площадь, кажется, была пустынной.
   Утешительного в этом было немного – однако уверен ли он, что не ослышался? Белнэп знал, что напряжение способно играть с рассудком злые шутки, заставляя принимать тени за чудовищ. Ему надо обуздать беспокойство: чересчур сосредоточенный оперативник, озабоченный мнимыми угрозами, может совершить ошибку и не увидеть угрозу настоящую.
   Поддавшись интуитивному порыву, Белнэп направился к зловещему сверканию Дворца республики, флагманскому зданию коммунистического режима. Здесь не только заседал парламент ГДР, но также размещались концертные залы, рестораны и бесчисленные бюрократические конторы, занимавшиеся бесчисленными бюрократическими вопросами. Это было то самое место, куда иностранец не посмел бы сунуться ни за что за свете, куда неизвестный «хвост» не пошел бы следом за Белнэпом, – и то самое место, где сам Белнэп мог бы убедиться в отсутствии нежелательного попутчика. Это решение можно было считать или вдохновением опытного разведчика, или ошибкой новичка. Скоро он все выяснит. Усилием воли заставив себя принять непринужденно-скучающий вид, Белнэп прошел мимо охранников с гранитными лицами, дежуривших у входа, которые лишь мельком взглянули на его потрепанное удостоверение личности. Затем через громоздкий турникет в длинный вестибюль, протянувшийся вдоль всего периметра здания, пахнущий моющими средствами и хлоркой, с бесконечным перечнем кабинетов и контор над головой, похожим на расписание вылетов в аэропорту. «Не останавливайся, не озирайся по сторонам; веди себя так, словно знаешь, что делаешь, и окружающие подумают о тебе то же самое». Белнэпа можно было принять – за кого? За мелкого чиновника, вернувшегося с затянувшегося обеденного перерыва? Простого гражданина, которому нужно получить документы на новую машину? Он завернул за угол, затем еще раз завернул за угол и оказался у выхода на Александерплатц.
   Удаляясь от дворца, Белнэп изучал отражения в зеркальных стеклах здания. Вот долговязый парень в рабочей одежде несет обед в судке. Вот пышная фрау с заплывшим, пропитым лицом. Вот два чиновника в серых костюмах и с такими же серыми лицами. Ни одного знакомого лица, никого, на кого сработал бы сигнал тревоги.
   Белнэп вышел на помпезный проспект, застроенный в духе сталинского неоклассицизма, носящий название Карл-Маркс-аллея. Вдоль необычайно широкой улицы тянулись восьмиэтажные здания – нескончаемая полоса кремовой керамической плитки, высоких створчатых окон, балюстрад в римском стиле над первыми этажами, отведенными магазинам. Через равные промежутки мозаичные панно изображали счастливых рабочих, таких как те, кто выстроил этот проспект три с половиной десятилетия назад. Если Белнэп правильно помнил курс истории, эти самые рабочие в июне 1953 года возглавили восстание против социалистического режима – которое было безжалостно сокрушено советскими танками. Любимый Сталиным «кондитерский» стиль архитектуры оказался горьким для тех, кто вынужден был его печь. Проспект был красивой ложью.
   Ричард Лагнер также был ложью, но только омерзительной. Он продал свою родину, и продал ее недешево. Лагнер сообразил, что угасающие тираны Восточной Европы еще никогда не были в таком отчаянном положении, и их отчаяние как нельзя лучше соответствовало алчности Лагнера. От тех секретов, которые он предлагал в том числе от имен глубоко законспирированных американских агентов, работающих в созданных по образу и подобию советского КГБ спецслужбах стран Варшавского пакта, отмахнуться было нельзя; его предательство открыло редкие возможности. Лагнер заключил сделки в отдельности с каждым членом Восточного блока. Как только был проверен и признан качественным образец его «товара» – Лагнер предложил на пробу по одному американскому агенту, которые после тщательной слежки были арестованы, подвергнуты пыткам и казнены, – он смог назвать свою цену.
   Не каждый продавец остается в хороших отношениях со своими покупателями, но Лагнер, судя по всему, принял меры предосторожности: несомненно, ему удалось убедить всех клиентов в том, что кое-какие карты он придержал при себе, что кладовая американских секретов, которой он владеет, еще не иссякла полностью. И до тех пор, пока такая возможность оставалась, этого человека нужно было всесторонне оберегать. Неслучайно Лагнер обосновался среди сотрудников восточногерманской тайной полиции «Штази» и высшей номенклатуры ГДР, которые жили в так называемых домах трудящихся, хотя настоящие люди труда вынуждены были обитать в безликих коробках, сложенных из железобетонных плит. Разумеется, Лагнер был не из тех, кто подолгу задерживается на одном месте. Полтора месяца назад Белнэп разминулся с ним в Бухаресте на какие-то считаные часы. И он не мог допустить, чтобы подобное произошло еще раз.
   Дождавшись, когда мимо проедут несколько видавших виды «Шкод», Белнэп у самого перекрестка пересек проспект и направился к убогому магазину хозяйственных товаров. Проследует ли кто-нибудь за ним внутрь? За Белнэпом захлопнулась дешевая дверь из плексигласа и крашеного алюминия, лишенная обязательных для Запада защитных жалюзи. Стоящая за прилавком угрюмая седая женщина с усиками бросила на него взгляд своих тусклых глаз, и Белнэп почувствовал себя так, словно оторвал ее от чего-то важного, без спросу проникнув в чужие владения. В тесном магазинчике стоял запах машинного масла; полки были заставлены, как это сразу чувствовалось, никому не нужными вещами. Ощущая на себе хмурый взгляд угрюмой Eigentümer,[1] Белнэп выбрал товары для ремонта: ведерко, пакет сухой штукатурки, тюбик шпаклевки и широкий шпатель. В городе, постоянно нуждающемся в ремонте, подобный набор сразу же объяснит его присутствие где бы то ни было. Женщина за прилавком бросила на Белнэпа еще один недовольный взгляд, красноречиво говорящий: «покупатель всегда неправ», но все же с мрачным видом взяла деньги, словно принимая компенсацию за нанесенный ущерб.
   Войти в подъезд жилого дома оказалось проще простого – ирония жизни в этом государстве, помешанном на строжайших мерах безопасности. Дождавшись, когда к двери с цифрами «435» подойдут две домохозяйки с полными сумками продуктов, источающие вокруг терпкий аромат дешевых духов, Белнэп шагнул следом за ними. Строительный инструмент не только позволил ему легализовать свое появление, но и заслужил немое одобрение. Домохозяйки вышли на шестом этаже, а Белнэп поднялся на этаж выше. Если он прав, если тощий осведомитель с сальными волосами сыграл честно, от цели его теперь отделяло всего несколько ярдов.
   Сердце у Белнэпа гулко заколотило, выстукивая возбужденную частую дробь, унять которую он не мог. Речь шла не об обычной цели. Ричарду Лагнеру до сих пор удавалось ускользать из всех мыслимых ловушек, поскольку в свое время, еще работая на Соединенные Штаты, он сам понаставил их немало. На протяжении последних полутора лет американская разведка накопила богатый архив свидетельств того, что Лагнера видели в том или ином месте Восточной Европы, однако из этих свидетельств верить можно было немногим. Сам Белнэп за последние три месяца набурил десятки «сухих» скважин, и в настоящий момент его начальство интересовало только стопроцентное ТДО – «точное и достоверное обнаружение» объекта. Однако на этот раз он не просто караулил у стойки в баре или в зале ожидания аэропорта; сейчас у него был адрес. Но настоящий ли? Никаких гарантий не было. Но интуиция, нюх подсказывали Белнэпу, что удача наконец повернулась к нему. Он выстрелил наобум – и его пуля куда-то попала.
   Следующие мгновения станут решающими. Квартира Лагнера, судя по всему, просторная, выходящая окнами на главную улицу и узкий переулок Коппенштрассе, находится в конце длинного коридора, за углом. Белнэп приблизился к двери и поставил ведерко на пол; случайный наблюдатель примет его за строителя, пришедшего заменить выбитые плитки пола. Затем, убедившись, что коридор пуст, Белнэп опустился на колени перед дверной ручкой в виде длинного рычага – круглые ручки в стране «победившего социализма» встречались крайне редко – и вставил в замочную скважину тонкий световод. Если ему удастся зафиксировать ТДО, можно будет вызывать оперативную группу, а самому оставаться вести наблюдение.
   Жирное «если» – однако на этот раз след был достаточно коротким, и Белнэп испытывал надежду. Все началось одной ночью, когда он заглянул в мужской туалет на станции пригородных поездов «Фридрихштрассе», где разговорился с одним из так называемых железнодорожных мальчиков, мужчин-проституток, работающих на вокзалах. Как вскоре выяснилось, информацию этот человек отдавал гораздо более неохотно, чем свое тело, и за значительно большие деньги. Белнэп был убежден, что те самые пристрастия, которые подтолкнули Лагнера переметнуться к врагу, должны были рано или поздно выдать предателя. Страсть к юному телу: эта прихоть погубила бы Лагнера, если бы он остался в Вашингтоне, а насытить такой аппетит надолго нельзя. В качестве привилегированного гостя стран Восточного блока Лагнер мог рассчитывать на то, что, если его похождения и не будут поощряться, на них обязательно закроют глаза. С другой стороны, работая в полицейском государстве, железнодорожные мальчики вынуждены были держаться тесной группой. Белнэп рассудил, что, если один из них «развлекал» щедрого американца с изрытым оспой лицом, охочего до тринадцатилетних мальчиков, крайне маловероятно, чтобы слухи об этом не распространились среди его собратьев.
   Потребовались долгие уговоры и заверения, не говоря о пухлой пачке марок, но в конце концов новый знакомый Белнэпа пообещал навести справки. Вернулся он через два часа, с клочком бумаги и торжествующей улыбкой на веснушчатом лице. Белнэп никак не мог избавиться от омерзительных воспоминаний о липких, потных ладонях осведомителя, о противном запахе прокисшего молока у него изо рта. Но этот клочок бумаги! Белнэп осмелился увидеть в нем доказательство.
   Изогнув световод, Белнэп принялся медленно просовывать его на место. Он еще не достиг совершенства в этом деле. А допустить прокол нельзя.
   Услышав за спиной шум, шорох подошв по плиткам пола, Белнэп резко обернулся и увидел перед собой черное дуло короткоствольного карабина «СКС». Затем и того, кто держал карабин: мужчину в темной серо-стальной форме с блестящими пуговицами, с коричневой пластмассовой рацией на правом плече.
   «Штази». Тайная полиция Восточной Германии.
   Вне всякого сомнения, это часовой, приставленный оберегать ценного герра Лагнера. Судя по всему, до этого он сидел в темном углу, скрытый из виду.
   Белнэп медленно встал на ноги, поднимая руки, и изобразил полное изумление, тем временем лихорадочно просчитывая ответные действия.
   Часовой «Штази» залаял в рацию характерными жесткими согласными уроженца Берлина, второй рукой сжимая карабин. Поскольку его внимание отвлечено разговором, он окажется не готов к внезапному нападению. Пистолет Белнэпа был спрятан в кобуре на щиколотке. Надо будет нагнуться и сделать вид, что он показывает свой строительный инструмент, а самому при этом выхватить гораздо более смертоносное орудие.
   Внезапно Белнэп услышал, что у него за спиной открылась дверь в квартиру, почувствовал дуновение теплого воздуха – и ощутил сильный удар по затылку. Могучие руки повалили его на пол, вжимая лицом в деревянный паркет прихожей. Невидимые руки умело ощупали Белнэпа и извлекли спрятанный на лодыжке маленький пистолет. Затем его оттащили в соседнюю комнату. За ним с глухим стуком захлопнулась дверь. В комнате царила темнота; шторы были закрыты, единственный свет проникал из узкого окошка в алькове, выходящего в переулок, и полумраку на улице не удавалось рассеять полумрак внутри. Потребовалось какое-то время, чтобы глаза Белнэпа привыкли к недостаточному освещению.
   Проклятие! Неужели его вели с самого начала?
   Наконец он смог рассмотреть окружающую обстановку. Он находился в некоем подобии домашнего кабинета, с дорогим турецким ковром на полу, зеркалом в раме из черного дерева на стене и массивным письменным столом в стиле бидермейерч.
   За столом стоял Ричард Лагнер.
   Человек, с которым Белнэп никогда не встречался, но чье лицо он узнал бы в толпе. Тонкий рот, похожий на щель, щеки, изрытые глубокими оспинами, шрам длиной два дюйма, изгибающийся на лбу, словно вторая левая бровь: фотографии полностью воздали Лагнеру должное. Белнэп задержал взгляд на маленьких, злобных глазках Лагнера, черных, как антрацит. И на крупнокалиберном ружье у него в руках, два черных дула которого смотрели на Белнэпа второй парой глаз.
   Двое других вооруженных мужчин, прекрасно подготовленных профессионалов, что сразу чувствовалось по их цепким взглядам, пружинистым движениям и напряженным позам, стояли по обе стороны от письменного стола, направив на Белнэпа свои пистолеты. Тот сразу же догадался, что это личные телохранители Лагнера, люди, получающие от него жалованье, на чью преданность и компетентность он может рассчитывать, связавшие свое благополучие с судьбой хозяина. Для человека в положении Лагнера затраты на подобную свиту были полностью оправданы. Телохранители приблизились к Белнэпу, держа его под прицелом.
   – Подумать только, какой настойчивый жук, а? – наконец заговорил Лагнер. Его голос был похож на гнусавый скрежет. – Клещ в человеческом обличье.
   Белнэп молчал. Расстановка сил была слишком очевидна: противник рассредоточился профессионально, и никакое неожиданное резкое движение со стороны Белнэпа не могло изменить геометрию смерти.
   – Моя мать, когда мы были маленькими, выдирала у нас из кожи клещей с помощью горячей спичечной головки. Боль была адская. Но тварям, наверное, было еще больнее.
   Один из телохранителей издал негромкий гортанный смешок.
   – О, не строй из себя невинную овечку, – продолжал предатель. – Мой сутенер из Бухареста рассказал о своей встрече с тобой. После нее ему пришлось месяц носить руку в гипсе на перевязи. И он был совсем не рад этому. Ты оставил очень плохое впечатление. – Гримаса насмешливого неодобрения. – Кулаками ничего нельзя добиться – разве ты не слушал, чему тебя учили в седьмом классе? – Гротескная усмешка. – Жаль, мы с тобой не были знакомы, когда ты учился в седьмом классе. Я бы научил тебя кое-чему.
   – Пошел к такой-то матери. – Слова слетели с уст Белнэпа приглушенным рычанием.
   – О, какие мы вспыльчивые! Тебе следует научиться обуздывать свои чувства, иначе ты станешь их безвольным слугой. Ну а теперь, желторотый, расскажи, как тебе удалось меня выследить? – Взгляд Лагнера стал жестким. – Я так понимаю, мне надо будет придушить малыша Инго? – Изменник пожал плечами. – Что ж, малыш утверждал, что любит боль. И я пообещал завести его туда, где он еще не бывал. Значит, в следующий раз нам просто придется подняться на следующий уровень. На последний. Не думаю, что кто-нибудь будет возражать против этого.
   Белнэп непроизвольно вздрогнул. Двое подручных Лагнера молча ухмыльнулись.
   – Не беспокойся, – с мнимым сочувствием продолжал предатель. – Тебя я тоже заведу туда, где ты еще никогда не бывал. Тебе когда-нибудь приходилось стрелять из «Моссберга» четыреста десятого калибра в упор? Я имею в виду в человека? Мне приходилось. С этим ничто не может сравниться.
   Белнэп перевел взгляд с бездонных черных дул двустволки на бездонные черные глаза Лагнера.
   А тот устремил взор на стену за спиной пленника.
   – Обещаю тебе, наше уединение никто не нарушит. В этих домах поразительно прочные стены, так что свинцовые дробинки разве что поцарапают штукатурку. И я установил звукоизоляцию. Рассудив, что нет смысла беспокоить соседей, если одному из железнодорожных мальчиков вздумается стонать от счастья. – Плоть раздвинулась, обнажая фарфоровые зубы в жутком подобии улыбки. – Но ты сегодня получишь в себя заряд иного рода. Видишь ли, вот этот «Моссберг» вырвет у тебя из брюшной полости целый кусок. Помяни мое слово, в дыру можно будет просунуть руку.
   Белнэп попытался пошевелиться, но его пригвоздили к месту стальные руки.
   Лагнер взглянул на своих подручных; у него был вид ведущего телевизионной кулинарной программы, готового продемонстрировать чудесный рецепт.
   – Ты полагаешь, я преувеличиваю? Позволь продемонстрировать тебе. Ты больше не ощутишь ничего подобного. – Послышался тихий щелчок; предатель снял ружье с предохранителя. – Никогда.
   Разобраться в том, что произошло в последующие мгновения, Белнэп смог лишь потом, оглядываясь назад. Громкий звон разбитого стекла; Лагнер, испуганный шумом, оборачивающийся к окошку в алькове слева от себя; вспышка пороховых газов, вырвавшихся из дула пистолета, через долю секунды лучом молнии разорвавшая погруженную в полумрак комнату, отражаясь от зеркал и металлических поверхностей; и…
   И фонтан крови, брызнувший из правого виска Ричарда Лагнера.
   Разом обмякнув, предатель, словно подкошенный, рухнул на пол и застыл неподвижно; ружье вывалилось у него из рук, будто трость у жертвы сердечного приступа. Кто-то мастерски всадил пулю Лагнеру в голову.
   Телохранители метнулись в разные стороны, наводя оружие на разбитое окно. Работа снайпера?
   – Лови! – окликнул голос, несомненно, американца, и влетевший в окно пистолет устремился к Белнэпу.
   Тот поймал оружие, повинуясь чистому рефлексу, воспользовавшись мгновением нерешительности обоих телохранителей, которые не знали, то ли расправиться с пленником… то ли стрелять в долговязого незнакомца, стремительно запрыгнувшего в окно. Белнэп распластался на полу – успев почувствовать, как у него над самым плечом прожужжала пуля, – и дважды выстрелил в того из телохранителей, который находился ближе к нему. Обе пули поразили наемника в грудь: центр массы, стандартное правило при стрельбе навскидку. Но для того, чтобы обеспечить внезапную смерть противника в подобном противостоянии на предельно близких расстояниях, этого было недостаточно. Устранить угрозу ответного удара могло бы только поражение центральной нервной системы. Смертельно раненный, обливаясь алой кровью, хлещущей из пробитой груди, телохранитель принялся палить наобум, разряжая обойму пистолета. В обнесенном массивными стенами замкнутом помещении выстрелы из крупнокалиберного оружия раскатились оглушительным грохотом, а непрерывные белые вспышки, вырывающиеся из дула, показались болезненно ослепительными.
   Белнэп выстрелил еще раз, поразив телохранителя в лицо. Пистолет, полуавтоматический «вальтер» старого образца, из тех, которые любят некоторые бывшие военные за то, что он якобы никогда не дает осечек, тяжело упал на пол, и через мгновение за ним последовал его хозяин.
   Незнакомец – высокий, проворный, одетый в коричневый рабочий комбинезон, искрящийся осколками разбитого окна, – отскочил в сторону, избегая пули второго наемника, а затем одним прицельным выстрелом в голову уложил его наповал.
   Наступила неестественная тишина, показавшаяся Белнэпу бесконечно долгой. Незнакомец, расправившийся с Лагнером и его подручными, имел чуть ли не скучающий вид; ничто не указывало на то, что пульс у него стал хоть сколько-нибудь чаще.
   Наконец он вялым голосом обратился к Белнэпу:
   – Насколько я понял, охранник из «Штази» дежурил в коридоре.
   К такому же выводу пришел и Белнэп. В который уже раз он мысленно выругал себя за глупость.
   – Однако не думаю, чтобы он пожаловал сюда, – сказал Белнэп. Во рту у него пересохло, в горле першило. Натянутые мышцы правой ноги вибрировали, словно струны виолончели. До сих пор, если не считать учебы в центре подготовки ОКО, ему еще ни разу не приходилось видеть направленное на себя оружие. – Полагаю, особому гостю предоставлено право пользоваться собственными методами… устранения непрошеных гостей.
   – Надеюсь, горничная у него знает свое дело, – заметил незнакомец, стряхивая с комбинезона блестящие осколки. Вокруг валялись три окровавленных трупа, дело происходило в самом сердце полицейского государства, а он, похоже, никуда не торопился. Незнакомец протянул руку. – Кстати, меня зовут Джаред Райнхарт.
   Его рукопожатие оказалось крепким и сухим. Стоя рядом с ним, Белнэп обратил внимание, что Райнхарт нисколько не вспотел и ни один волос не выбился из его прически. Он был олицетворением хладнокровия. Сам же Белнэп, как подтвердил взгляд в зеркало, выглядел ужасно.
   – Ты решил атаковать в лоб. Храбро, но чересчур прямолинейно. Особенно когда этажом выше находится пустующая квартира.
   – Понятно, – пробурчал Белнэп. И он действительно все понял, мгновенно получив объяснения действиям Райнхарта и стоящему за ними тонкому чувству оперативной обстановки. – Замечание принято.
   Долговязый Райнхарт, похожий на Христа с картин маньеристов, с длинными, изящными конечностями и на удивление одухотворенными серо-зелеными глазами, двигаясь с кошачьей грациозностью, сделал несколько шагов к Белнэпу.
   – Не кори себя за то, что упустил этого типа из «Штази». Честное слово, я в восхищении от твоей работы. Сам я вот уже несколько месяцев пытался заполучить мистера Лагнера, и безуспешно.
   – На этот раз ты его все-таки выследил, – заметил Белнэп. Ему нестерпимо хотелось спросить: «Кто ты такой, черт побери?» – но он решил не спешить.
   – Не совсем, – поправил его спаситель. – Я выследил тебя.
   – Меня… – Шаги на площади Маркса и Энгельса. Бесследное исчезновение, выполненное высочайшим профессионалом. Призрачное отражение долговязого рабочего, мелькнувшее в янтарно-желтом остеклении Дворца республики.
   – Сюда я попал лишь благодаря тебе. Должен тебе сказать, следить за тобой – это что-то. Гончая, идущая по следу лисицы. Ну а я, запыхавшись, бежал за тобой, словно провинциальный дворянин в бриджах. – Умолкнув, Райнхарт обвел все вокруг оценивающим взглядом. – Боже милосердный! Можно подумать, сюда наведалась какая-нибудь рок-звезда, привыкшая крушить гостиничные номера. Но, полагаю, дело сделано, ты не согласен? По крайней мере, мои хозяева останутся довольны. Мистер Лагнер являлся таким плохим примером для работяги-шпиона: катался, словно сыр в масле, в то время как вокруг него царила смерть. Зато сейчас он стал очень хорошим примером. – Посмотрев на тело Лагнера, Райнхарт поймал на себе взгляд Белнэпа. – Возмездие за грех и все такое.
   Осмотревшись вокруг, Белнэп увидел, как кровь троих убитых, впитываясь в красно-бурый ковер, окисляется до цвета ржавчины и становится неотличимой от фона ворса. Его захлестнула волна тошноты.
   – Как ты узнал, что нужно следить за мной?
   – Я осуществлял разведку – точнее, сказать по правде, бесцельно слонялся по рынку на Александерплатц, и тут мне почудилось, что я узнал твою рожу по Бухаресту. В случайные совпадения я не верю, а ты? Я понятия не имел, может, ты связной Лагнера. Так или иначе, какое-то отношение к нему ты имел. Игра показалась мне стоящей свеч.
   Белнэп молча смотрел на него.
   – Ну а теперь, – небрежным тоном продолжал Джаред Райнхарт, – осталось решить всего один вопрос: кто ты, друг или враг?
   – Прошу прощения?
   – Понимаю, это звучит грубо. – Гримаса деланого самопорицания. – Это все равно что говорить о работе за ужином или на коктейль-вечеринке спрашивать у незнакомых людей, чем они занимаются в жизни. Однако мною сейчас движет чисто практический интерес. Я бы предпочел выяснить, не работаешь ли ты, скажем, на албанцев. Ходили слухи, будто они решили, что мистер Лагнер утаил жирный кусок от их соперников по Восточному блоку. А ты сам знаешь, на что способны эти албанцы, когда им кажется, что их обошли. Ну а что касается болгар – тут, думаю, можно и не начинать. – Не переставая говорить, Райнхарт достал свой носовой платок и вытер Белнэпу подбородок. – Такое сочетание смертельной жестокости и непроходимой глупости встречается нечасто. Вот почему я вынужден спросить: кто ты, добрая фея или злая колдунья? – Церемонным жестом он протянул платок Белнэпу. – На тебе была капелька крови, – объяснил Райнхарт. – Оставь платок себе.
   – Ничего не понимаю, – пробормотал Белнэп, и в голосе его прозвучала смесь недоумения и восхищения. – Ты только что рисковал своей жизнью, спасая меня… даже не зная, союзник я или враг?
   Райнхарт пожал плечами.
   – Ну, скажем так, чутье подсказывало мне, что ты – друг. Надо же было от чего-то отталкиваться. Согласен, риск был, но если не бросать кости, не выиграешь. О, прежде чем отвечать на мой вопрос, ты должен знать, что я здесь в качестве неофициального представителя Государственного департамента Соединенных Штатов Америки.
   – Пресвятая дева!.. – Белнэп попытался как мог собраться с мыслями. – Отдел консульских операций? Отряд «Пентей»?
   Райнхарт только усмехнулся.
   – Ты тоже из ОКО? Слушай, тебе не кажется, нам нужно придумать особое тайное рукопожатие? Или клубный галстук, хотя мне не позволят выбирать рисунок.
   – Ублюдки, – пробормотал Белнэп, оглушенный этим откровением. – Ну почему мне никто ничего не сказал?
   – Пусть парни постоянно ломают себе голову – вот философия нашего начальства. Если ты спросишь больших шишек из здания 2201 по Ц-стрит, они объяснят, что время от времени прибегают к подобной процедуре, особенно когда в игре участвуют оперативники-одиночки. Отдельные, не связанные друг с другом тайные подразделения. Произнесут какие-нибудь мудреные слова про оперативное разделение целей. Потенциальный недостаток этого в том, что можно наступить на собственный хвост. Зато потенциальное преимущество – подобный подход позволяет избежать зашоренности, группового мышления, обеспечивает более широкий кругозор. Вот что тебе скажут. Однако на самом деле, готов поспорить, произошла обычная накладка. Что в нашем деле случается сплошь и рядом. – Пока Райнхарт говорил, его внимание привлек бар из красного дерева с бронзовой отделкой, стоящий в углу кабинета. Выбрав одну бутылку, он просиял. – Двадцатилетняя сливянка из Сувоборски. Очень неплохо. Полагаю, мы можем пропустить по глоточку. Мы оба это заслужили. – Плеснув немного темной жидкости в две стопки, Райнхарт протянул одну Белнэпу. – Пьем до дна!
   Поколебавшись, Белнэп залпом проглотил содержимое стопки. Мысли его носились вихрем. На месте Райнхарта любой другой оперативник ограничился бы тем, что просто продолжил наблюдение. О прямом вмешательстве речь могла идти только тогда, когда Лагнер и его подручные выпустили бы из рук оружие. После того, как воспользовались им. Белнэп получил бы посмертно ленточку, которую положили бы ему в гроб; Лагнер был бы убит или задержан. Второму оперативнику достались бы благодарность и повышение по службе. Государственные ведомства ставят осторожность превыше храбрости. Никто не обвинил бы оперативника в том, что тот не стал входить в комнату, где находились трое врагов с оружием наготове. Подобный поступок противоречил бы логике, не говоря о всех стандартных тактических приемах.
   Кто этот человек?
   Порывшись в карманах убитых телохранителей, Райнхарт извлек компактный пистолет американского производства, короткоствольный «кольт», и, достав обойму, пересчитал патроны.
   – Твой?
   Белнэп буркнул нечто нечленораздельное, что должно было служить положительным ответом, и Райнхарт швырнул ему пистолет.
   – А во вкусе тебе не откажешь. Девятимиллиметровые пули с полым наконечником, медная оболочка со свинцовой начинкой. Идеальный баланс между останавливающей силой и пробивной способностью; определенно, это не табельное оружие. Англичане говорят, что о мужчине можно судить по его ботинкам. А я скажу, выбор оружия говорит о человеке все.
   – А теперь то, что хотелось бы знать мне,– сказал Белнэп, все еще пытаясь сложить вместе разрозненные воспоминания о последних нескольких минутах. – Что, если бы я не оказался другом?
   – Ну, в таком случае отсюда пришлось бы убирать уже четыре трупа. – Положив руку Белнэпу на плечо, Райнхарт успокоил его дружеским похлопыванием. – Но про себя могу сказать вот что: я горжусь тем, что являюсь хорошим другом своим хорошим друзьям.
   – И опасным врагом своим опасным врагам?
   – Мы поняли друг друга, – подтвердил его словоохотливый собеседник. – Итак: не пора ли нам покинуть этот званый вечер во дворце рабочих? Мы встретились с хозяином, выразили ему свое почтение, угостились выпивкой – полагаю, теперь мы никого не обидим тем, что откланяемся. Лично я предпочитаю никогда не задерживаться дольше необходимого. – Он бросил взгляд на три неподвижных тела. – Если ты подойдешь вон к тому окну, то увидишь строительную люльку – как раз то, что нужно для мытья окон, хотя, думаю, эту процедуру мы опустим.
   Райнхарт провел Белнэпа через разбитое окно к люльке, которая висела на тросах, закрепленных на балконе следующего этажа. Если учесть, что эти здания постоянно нуждались в ремонте, люлька, висящая на высоте седьмого этажа, вряд ли привлекла бы внимание случайного прохожего, если бы тот появился в безлюдном переулке.
   Райнхарт смахнул со своего коричневого комбинезона последние осколки.
   – Карета подана, мистер…
   – Белнэп, – ответил Белнэп, устраиваясь в люльке.
   – Карета подана, Белнэп. Сколько тебе лет? Двадцать пять? Двадцать шесть?
   – Двадцать шесть. И зови меня Тоддом.
   Райнхарт завозился с лебедкой. Люлька пришла в движение и начала спускаться, медленно, рывками, словно ее тянули немощные буксиры.
   – В таком случае, смею предположить, ты работаешь в нашей конторе всего года два. Что касается меня, мне в следующем году стукнет тридцать. Так что опыта у меня чуть побольше. Поэтому позволь предупредить, чтó тебе предстоит выяснить. Ты узнаешь, что большинство твоих коллег являются посредственностями. Такова природа любой организации. Поэтому если ты наткнешься на человека действительно одаренного, присмотрись к нему. Потому что в разведывательном сообществе настоящий прогресс обеспечивает в основном считаная горстка. Это драгоценные камни. Их нельзя терять, царапать, давить, если тебе не совсем наплевать на нашу работу. Заботиться об общем деле – значит заботиться о своих друзьях. – Взгляд его серо-зеленых глаз стал серьезным. – Есть известные слова английского писателя Э. М. Форстера. Может быть, ты их знаешь. Он сказал, что, если ему когда-нибудь придется выбирать между тем, чтобы предать друга и предать родину, хотелось бы надеяться, у него хватит духа предать родину.
   – Да, что-то в таком духе я слышал. – Взгляд Белнэпа оставался прикован к улице внизу, которая, к счастью, оставалась пустынной. – Это и твое кредо? – Он ощутил лицом удар капли дождя, одинокой, но тяжелой, затем еще одной.
   Райнхарт покачал головой.
   – Напротив. Главный урок здесь в том, что друзей выбирать надо очень тщательно. – Еще один пристальный взгляд. – Потому что такой выбор не должен вставать никогда.
   Наконец они вылезли из люльки и оказались на улице.
   – Возьми ведерко, – распорядился Райнхарт.
   Белнэп подчинился, тотчас же признав мудрость его слов. Кепка и комбинезон Райнхарта были отличным камуфляжем в этом городе рабочих; с ведерком и инструментами в руках Белнэп выглядел естественным его спутником.
   Еще одна тяжелая капля дождя шлепнулась Белнэпу на лоб.
   – Сейчас начнется, – заметил он, вытирая ее.
   – Скоро здесь начнется везде, – загадочно ответил долговязый оперативник. – И в глубине души все это сознают.
   Райнхарт прекрасно знал город: ему было известно, какие магазины связывают соседние улицы, какими переулками можно проходить напрямую.
   – Итак, какое мнение сложилось у тебя о Ричарде Лагнере за эту непродолжительную встречу?
   Перед глазами Белнэпа призрачным образом возникло изрытое оспинами лицо предателя, равнодушное и злобное.
   – Зло, – сказал он, сам удивляясь себе. Это слово он использовал редко. Но ни одно другое в данном случае не подошло бы. У Белнэпа в памяти осталось навечно отпечатано сдвоенное дуло ружья, полные ненависти глаза Лагнера.
   Казалось, Райнхарт прочел его мысли.
   – Хорошая концепция, – кивнув, подтвердил долговязый разведчик. – В наши дни она перестала быть модной, но по-прежнему осталась незаменимой. Почему-то мы считаем себя слишком утонченными, чтобы говорить о зле. Всё в этой жизни мы стараемся анализировать как продукт общественных, психологических или исторических сил. И при таком подходе зло выпадает из общей картины, ты не согласен? – Райнхарт по подземному переходу провел своего младшего товарища через оживленный проспект. – Нам нравится притворяться, что про зло мы больше не упоминаем, поскольку переросли это понятие. Но тут есть над чем подумать. Подозреваю, движет нами первобытное по своей сути чувство. Подобно древним язычникам, мы пытаемся убедить себя, что, если не будем называть что-то плохое по имени, это плохое исчезнет.
   – Все дело в его лице, – пробормотал Белнэп.
   – Такое лицо пришлось бы по нраву разве что Хелен Келлер.[2] – Райнхарт изобразил слепого, читающего пальцами по методике Брайля.
   – Я хотел сказать, то, как он смотрит на тебя.
   – Ну, в любом случае, правильнее будет сказать «смотрел», – ответил Райнхарт, делая ударение на прошедшем времени. – Мне самому приходилось встречаться с этим человеком. Страшный тип. И, как ты верно заметил, от него исходит зло. А вот министр внутренней безопасности этой страны кормится за счет таких людей, как Лагнер. И это тоже является разновидностью зла. Монументальной и безликой.
   Райнхарт пытался сохранять ровный тон, но ему не удавалось сдерживать свои чувства. Этот человек был хладнокровным – возможно, самым хладнокровным из всех, кого только знал Белнэп, но он не был циником. И через некоторое время Белнэп понял еще кое-что: непрерывный поток слов, который обрушивал на него Райнхарт, был не просто формой самовыражения; более опытный разведчик пытался отвлечь и успокоить своего младшего товарища, только что прошедшего через серьезные испытания. Он болтал, оберегая нервы молодого оперативника.
   Двадцать минут спустя они – судя по внешнему виду, обыкновенные рабочие, – приближались к зданию американского посольства, мраморному особняку в стиле Шинкеля, потемневшему от сажи и копоти. От асфальта исходил знакомый запах глины. Белнэп завидовал кепке Райнхарта. Трое восточногерманских полицейских наблюдали за входом в посольство с противоположной стороны улицы, укутавшись в дождевики с капюшонами так, чтобы капли дождя не попадали на сигареты.
   Когда двое американцев приблизились к зданию, Райнхарт приподнял нашивку на комбинезоне, открывая американскому часовому у бокового входа маленький синий кодовый значок. Тот быстро кивнул, и разведчики прошли за ограду. Белнэп ощутил лицом еще несколько крупных, тяжелых капель дождя; другие упали на асфальт, оставив на нем темные пятна. Массивные стальные ворота с лязгом захлопнулись. Еще совсем недавно смерть казалась неизбежной. Теперь же безопасность была абсолютной.
   – Я только что подумал, что так и не ответил на самый первый вопрос, который ты мне задал, – сказал Белнэп своему долговязому спутнику.
   – Друг ты мне или враг?
   Белнэп кивнул.
   – Что ж, давай согласимся, что мы с тобой друзья, – поддавшись внезапному порыву теплой признательности, сказал он. – Мне бы хотелось иметь побольше таких друзей, как ты.
   Высокий разведчик одобрительно посмотрел на него.
   – Одного может быть вполне достаточно, – улыбнувшись, ответил он.
   Много лет спустя у Белнэпа появились основания задуматься о том, как короткая встреча может определить дальнейшую жизнь человека. Стать своеобразным водоразделом, разбившим жизнь на «до» и «после». Однако понять, осознать это можно, только оглядываясь назад. В то мгновение голова Белнэпа была заполнена одной горячей, но банальной мыслью: «Один человек сегодня спас мне жизнь» – как будто это событие лишь восстановило нормальный порядок вещей, как будто существовала возможность вернуться к тому, что было прежде. Он не знал – не мог знать, что его жизнь изменилась необратимым образом.
   Не успели двое разведчиков зайти под навес, протянувшийся вдоль стены здания посольства, как по его поверхности забарабанил дождь, стекающий на землю сплошной стеной. Начался ливень.

Часть первая

Глава 1

Рим
   Принято считать, что Рим построен на семи холмах. Яникул, самый высокий, является восьмым. В древности он был отдан культу Януса, двуликого бога входов и выходов. Тодду Белнэпу тоже пригодилась бы пара лиц. Занявший позицию на третьем этаже виллы на виа Анджело Мазина, тяжеловесном здании в стиле неоклассицизма с оштукатуренными фасадами, выкрашенными желтой охрой, и белыми колоннами, оперативник сверился с часами уже пятый раз за десять минут.
   «Вот то, чем ты занимаешься», – постарался мысленно обнадежить себя он.
   Однако спланировал он все совсем не так. Этого не мог предусмотреть никто. Белнэп бесшумно прошел по коридору – вымощенному, хвала господу, уложенной в прочный цементный раствор плиткой: можно было не опасаться скрипящих половиц. Во время работ по переустройству удалили все деревянные элементы отделки, которые оставались с прошлых работ по переустройству… а сколько таких переустройств пережило здание с момента своей постройки в начале восемнадцатого века? Вилла, возведенная рядом с акведуком Траяна, обладала впечатляющим прошлым. В 1848 году, в блистательные дни Революции, здесь размещалась ставка Гарибальди; предположительно именно тогда были расширены подвалы, в которых был устроен арсенал. В наши дни вилла снова обрела военное значение, хотя и в более гнусном смысле. Ее хозяином стал некий Халил Ансари, торговец оружием из Йемена. И не простой торговец оружием. Каким покровом таинственности ни была окутана его деятельность, аналитики ОКО установили, что Халил поставляет свой товар не только в Южную Азию, но и в Африку. Среди других торговцев смертью йеменец выделялся своей неуловимостью: как никто другой, он скрывал свои передвижения, свое местонахождение, свою личность. До самого недавнего времени.
   Белнэп не смог бы выбрать более подходящий момент – или более неподходящий. За два десятилетия, проведенные на оперативной работе, он научился бояться удачи, которая приходит почти слишком поздно. Один раз такое случилось в самом начале его карьеры, в Восточном Берлине. Другой раз – семь лет назад, в Боготе. И то же самое снова происходило сейчас здесь, в Риме. Хорошее всегда приходит тройками, как насмешливо утверждал лучший друг Белнэпа Джаред Райнхарт.
   Как было установлено, Ансари собирался в самое ближайшее время совершить крупную операцию с оружием, состоящую из нескольких одновременных сделок с участием различных сторон. По всем указаниям, речь шла о чем-то необычайно сложном и запутанном, – такую масштабную операцию, наверное, мог устроить один только Халил Ансари. Согласно данным, полученным от осведомителей, окончательное соглашение должно быть заключено как раз сегодня вечером, в ходе переговоров, участникам которых предстояло находиться на разных континентах. Однако использование защищенных линий связи и самого совершенного шифровального оборудования сводило на нет возможности простого перехвата и прослушивания. Но положение дел изменилось с открытием, совершенным Белнэпом. Если ему удастся установить подслушивающее устройство в нужном месте, Отдел консульских операций получит неоценимую информацию о принципах работы сети Ансари. В случае удачи вся преступная сеть будет разоблачена – и торговец смертью, ворочающий многими миллионами, предстанет перед судом.
   Это была новость хорошая. Плохая же состояла в том, что Белнэпу удалось установить личность Ансари всего несколько часов назад. Уже не оставалось времени на то, чтобы подготовить скоординированную операцию. Времени не было вообще ни на что: ни на то, чтобы позаботиться о прикрытии, ни на то, чтобы получить одобрение начальства. У Белнэпа не было выбора, кроме как действовать в одиночку. Упустить подобную возможность было нельзя.
   На пропуске с фотографией, приколотом к вязаной хлопчатобумажной рубашке Белнэпа, значилось имя «Сэм Нортон». Согласно документам, он был одним из архитекторов, которые занимались очередным этапом реставрационных работ, сотрудником британской строительной фирмы, осуществлявшей проект. Пропуск позволил ему попасть в дом, но все равно не смог бы объяснить, что Белнэп делает на третьем этаже. В частности, что он делает в личном кабинете Ансари. Если его застанут здесь, все будет кончено. Точно так же все будет кончено, если обнаружат охранника, которого Белнэп вывел из строя стрелой с наконечником, смазанным сильнодействующим снотворным, и запихнул в комнату уборщиц в конце коридора. Операции настанет конец. И самому Белнэпу тоже настанет конец.
   Белнэп сознавал нависшую над ним угрозу, но не заострял на ней внимание. Она существовала где-то на задворках сознания, подобно правилам дорожного движения. Осматривая кабинет торговца оружием, Белнэп испытывал что-то вроде полной отрешенности; он видел себя со стороны, с позиции бесплотного, бесстрастного наблюдателя. Керамический элемент контактного микрофона можно спрятать… где? В вазе на письменном столе, в которой стоит орхидея. Ваза послужит естественным рупором, усиливающим акустический сигнал. Разумеется, ее осмотрят охранники йеменца во время регулярного обхода, но произойдет это только завтра утром. Специальный датчик нажатий клавиш – у Белнэпа был самый современный – будет регистрировать все сообщения, набранные с клавиатуры стационарного компьютера Ансари. Вдруг в наушнике, вставленном в ухо, прозвучал слабый писк – ответ на радиоимпульс, переданный крошечным датчиком, реагирующим на движение, который Белнэп скрытно установил в коридоре.
   Неужели сейчас кто-то войдет в кабинет? Ничего хорошего в этом нет. Совсем ничего хорошего. Вот она, жуткая усмешка судьбы. Он почти целый год пытался обнаружить Халила Ансари. А сейчас самое страшное, если Халил Ансари обнаружит его.
   Проклятие! Ансари не должен был возвращаться так скоро. Белнэп беспомощно огляделся по сторонам. В этой комнате, вымощенной марокканской плиткой, спрятаться негде, разве что в шкафу с филенчатой дверцей у дальнего конца письменного стола. Далеко не идеальное место. Белнэп быстро шагнул в шкаф и уселся на корточки на полу. Шкаф, жаркий и душный, был заставлен стойками гудящих компьютерных серверов. Белнэп стал отсчитывать секунды. Крошечный датчик, установленный в коридоре, мог среагировать на пробежавшего мимо таракана или мышь. Несомненно, тревога была ложной.
   Увы, нет. Кто-то вошел в комнату. Всмотревшись в щели между филенками, Белнэп разглядел фигуру. Халил Ансари, человек, во всем стремящийся к скруглениям. Тело, состоящее из одних овалов, словно рожденное на уроке рисования в начальной школе. Даже короткая, аккуратно подстриженная бородка казалась круглой. Губы, уши, подбородок, щеки были полные, мягкие, округлые, похожие на подушки. Белнэп разглядел, что на Ансари был белый шелковый халат, свободно обмотанный вокруг его дородного тела. Торговец оружием рассеянно приблизился к письменному столу. Только острые глаза йеменца, резко выделяющиеся на фоне остальной внешности, пытливо оглядывали помещение, похожие на вращающийся над головой самурая меч. Неужели Ансари заметил незваного гостя? Белнэп рассчитывал на то, что его укроет темнота внутри шкафа. Впрочем, он много на что рассчитывал. Еще один просчет – и рассчитаются уже с ним.
   Йеменец грузно опустился в кожаное кресло за столом, похрустел суставами, разминая пальцы, и быстро набрал на клавиатуре короткую последовательность знаков – вне всякого сомнения, пароль. Белнэп, неуютно скрюченный в три погибели в тесном шкафу, почувствовал, как протестующе заныли колени. Сейчас ему было уже далеко за сорок, и от юношеской гибкости остались одни воспоминания. Однако пошевелиться было нельзя; малейший шум тотчас же выдаст его присутствие. Эх, приди он на несколько минут раньше или Ансари – на несколько минут позже; тогда он успел бы установить датчик сканирования клавиатуры, который перехватил бы электронные импульсы, вырабатываемые нажатием клавиш. Но сейчас главная его задача заключалась в том, чтобы остаться в живых, пройти через это испытание. Анализировать неудачи и составлять донесения можно будет потом.
   Усевшись в кресле поудобнее, торговец оружием ввел следующую последовательность команд, на этот раз уже медленно, внимательно. Отправка сообщений по электронной почте. Побарабанив пальцами по столу, Ансари нажал кнопку, вмонтированную в коробку, отделанную красным деревом. Возможно, он устраивал селекторное совещание через Всемирную паутину. Возможно, все совещание будет заключаться в обмене шифрованными сообщениями в стиле интернет-беседы. Можно было бы узнать так много полезного, если бы только… Сожалеть об упущенных возможностях было уже слишком поздно, но тем не менее Белнэп все равно бессильно кусал локти.
   Он прекрасно помнил, какой торжествующий восторг испытал совсем недавно, когда ему наконец удалось выследить свою добычу. Первым его окрестил «ищейкой» Джаред Райнхарт, и заслуженное прозвище закрепилось за ним. Но хотя Белнэп действительно обладал особым даром разыскивать тех, кому хотелось бы затеряться бесследно, своему успеху он в значительной степени был обязан обыкновенному упорству, – хотя ему не удавалось убедить других, сам он это прекрасно сознавал.
   Определенно, именно так Белнэпу удалось в конце концов выследить Халила Ансари, хотя до него целые команды разведчиков возвращались ни с чем. Однако остальные копали лишь до тех пор, пока их лопаты со звоном не натыкались на камень, после чего опускали руки, считая продолжение работ бессмысленным. Белнэп привык действовать иначе. Каждые розыски были для него особенными, не похожими на другие; каждый раз он полагался на сочетание логики и безрассудства, потому что смесь логики и безрассудства заложена в самой природе человека. Ни одного, ни другого самого по себе не может быть достаточно. Компьютеры в центральном управлении могли обрабатывать огромные базы данных, анализировать всю информацию, поступающую от пограничной охраны, Интерпола и других ведомств; однако вначале им нужно было объяснить, чтó искать. Бездушные машины можно запрограммировать на выискивание закономерности; но вначале им нужно четко определить, на какие именно закономерности требуется обращать внимание. И они никогда не смогут проникнуть в мысли человека, за которым охотятся. Ищейка выслеживает лисицу отчасти потому, что способна мыслить, как лисица.
   Раздался стук в дверь, и, дождавшись приглашения, в комнату вошла молодая женщина – черные волосы, оливковая кожа, но, как предположил Белнэп, скорее итальянка, чем уроженка Ближнего Востока. Строгая черная с белым одежда не могла скрыть красоту женщины: от нее исходила свежераспустившаяся чувственность человека, лишь недавно в полной мере вступившего во владения тем, чем наделила его мать-природа. Женщина принесла серебряный поднос с чайником и небольшой чашкой. Чай с мятой, сразу же догадался по приятному запаху Белнэп. Торговец смертью приказал принести этот ароматный напиток. Йеменцы не привыкли вести дела без большого чайника чая с мятой, и Халил, готовясь совершить длинную цепочку сделок, показал себя истинным сыном своего народа. Белнэп с трудом сдержал улыбку.
   Именно подобные мелочи и помогали ему выслеживать самую неуловимую добычу. Одним из последних был Гарсон Уильямс, ученый из ядерного центра в Лос-Аламосе, продававший секреты Северной Корее, а затем исчезнувший. ФБР безуспешно пыталось найти его в течение четырех лет. Белнэп, когда его наконец подключили к поискам, выследил Уильямса меньше чем за два месяца. Изучая протокол обыска, произведенного на квартире ученого-предателя, он обратил внимание на слабость Уильямса к «Мармиту», соленому дрожжевому паштету, популярному у англичан пожилого возраста и бывших подданных Британской империи. Уильямс пристрастился к «Мармиту» в бытность свою аспирантом в Оксфордском университете. Из протокола обыска Белнэп узнал, что Уильямс держал в кладовке целых три банки «Мармита». ФБР продемонстрировало свою дотошность, просветив рентгеном все найденные в квартире вещи и определив, что в них нет микротайника. Но Белнэп мыслил иными категориями. Беглый физик должен был скрыться в какой-нибудь из развивающихся стран, где учет и контроль ведется неряшливо; такое предположение было логичным, поскольку Северная Корея не обладала возможностями, для того чтобы обеспечить Уильямса качественными документами, которые выдержали бы проверку на Западе с его новейшими информационными технологиями. Поэтому Белнэп ознакомился с тем, куда Уильямс ездил отдыхать в отпуск, ища закономерности, пытаясь определить его предпочтения. Развешанные им сигнальные колокольчики могли показаться странными: они звонили, отмечая, что в определенном географическом месте некий человек продемонстрировал определенные предпочтения. Так, в маленькую, захудалую гостиницу была отправлена партия специфических продуктов; телефонный звонок якобы от словоохотливого сотрудника торговой компании, проверяющего, довольны ли обслуживанием клиенты, позволил установить, что на самом деле заказ поступил не от постояльца гостиницы, а от местного жителя. Доказательства, если все это можно назвать доказательствами, были до абсурдного шаткими; однако интуиция решительно твердила Белнэпу, что он на верном пути. Разыскав наконец Уильямса в рыбацком городке на побережье залива Аругам-бей, на восточном побережье Шри-Ланки, Белнэп отправился к нему один. Он шел на риск – но нельзя же было направлять отряд спецназа только на основании того, что какой-то американец заказал через соседнюю гостиницу упаковку «Мармита». Для того чтобы начать официальные действия, этого было недостаточно. Однако Белнэпу большего и не требовалось. Когда он в конце концов встретился с Уильямсом и сказал, зачем пришел, физик был едва ли не рад тому, что его нашли. Тропический рай, купленный такой дорогой ценой, оказался на поверку, как это нередко бывает, царством бесконечной скуки, сводящим с ума своим однообразием…
   Йеменец снова застучал по клавиатуре. Затем, взяв сотовый телефон – несомненно, со встроенной микросхемой шифрования, – Ансари кому-то позвонил и произнес несколько фраз по-арабски. Его голос, хотя и совершенно размеренный, наполнился повелительными нотками. Последовала долгая пауза, после чего Ансари перешел на немецкий.
   Завершив разговор по телефону, Ансари мельком взглянул на служанку, наливавшую чай в чашку, и та улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы. Однако, как только торговец оружием отвернулся, снова погрузившись в работу, улыбка исчезла с лица девушки, словно камешек, брошенный в пруд. Выполнив свои обязанности, служанка бесшумно удалилась: вышколенная прислуга, умеющая оставаться незаметной.
   Долго ли еще ждать?
   Ансари поднес крошечную чашку ко рту и отпил маленький глоток, наслаждаясь напитком. Затем снова заговорил в телефон, на этот раз по-французски: «Да-да, все прошло строго по графику». Обыкновенная фраза, лишенная чего-либо конкретного. Оба собеседника знали, о чем идет речь; им не было необходимости уточнять, что имеется в виду. Воротила черного рынка оружия отключил телефон и набрал с клавиатуры еще одно сообщение. Потом снова отпил чай, поставил чашку и – все произошло внезапно, словно сердечный приступ. Ансари охватила дрожь, он повалился вперед лицом на клавиатуру и застыл неподвижно, очевидно, лишившись сознания. Мертвый?
   Этого не может быть!
   Однако это было так.
   Дверь в кабинет снова открылась; вернулась служанка. Как поступит она, увидев это жуткое зрелище? Впадет в панику, поднимет тревогу?
   На самом деле девушка была нисколько не удивлена. Двигаясь быстро, но бесшумно, она приблизилась к бесчувственному Ансари, положила палец на горло и, пощупав пульс, судя по всему, ничего не нашла. Затем девушка натянула белые хлопчатобумажные перчатки и усадила торговца оружием так, чтобы казалось, будто он просто отдыхает, откинувшись на спинку кресла. После чего подошла к клавиатуре и поспешно набрала короткое сообщение. И, наконец, забрала чашку и чайник, поставила их на поднос и покинула кабинет. Тем самым скрыв орудие смерти.
   Халил Ансари, один из самых могущественных торговцев оружием на земле, только что был убит – прямо на глазах у Белнэпа. Если быть точным, отравлен. И кем… молодой служанкой-итальянкой.
   Оглушенный, Белнэп поднялся во весь рост, распрямляя затекшие члены. В голове у него стоял шум радиоприемника, настроенного на частоту между двумя станциями. Такого развития событий он никак не ожидал.
   И вдруг прозвучал тихий электронный зуммер. Это был сигнал устройства внутренней связи, которое стояло на столе Ансари.
   Проклятие, только этого еще не хватало! В самое ближайшее время поднимется тревога. И как только это произойдет, дороги отсюда больше не будет.
Бейрут, Ливан
   Когда-то этот город называли ближневосточным Парижем, точно так же как Сайгон провозглашали индокитайским Парижем, а раздираемый междоусобными распрями Абиджан – Парижем африканским: как оказалось, этот титул был не столько честью, сколько проклятием. Теперь здесь не жили, а выживали.
   Бронированный лимузин «Даймлер» плавно продвигался по запруженной вечерним часом «пик» улице Маарад в беспокойном деловом центре города, известном под названием Центрального квартала Бейрута. Фонари отбрасывали на пыльные улицы резкие пятна света, похожие на лужицы наледи. «Даймлер» миновал площадь Звезды – когда-то скопированную со своей знаменитой парижской тезки, а ныне превратившуюся в обычный перекресток, запруженный машинами, – и заскользил по улицам Старого города, где отреставрированные особняки времен Оттоманской империи и французского мандата соседствовали с современными административными зданиями. Дом, перед которым наконец остановился лимузин, оказался совершенно непримечательным: тускло-коричневое семиэтажное здание, похожее на десятки таких же в округе. Профессиональному взгляду широкие наружные рамы вокруг окон лимузина сообщили бы о том, что стекла пуленепробиваемые, однако в этом тоже не было ничего необычного. В конце концов, это ведь Бейрут. Не было ничего необычного и в двух здоровенных телохранителях – одетых в темно-коричневые поплиновые костюмы свободного покроя, который предпочитают те, чей обыкновенный наряд требует помимо галстука кобуры под мышкой, – вышедших из машины, как только она остановилась. Опять же, это ведь Бейрут.
   Ну а что насчет пассажира? Наблюдательный человек сразу же подметил бы, что пассажир, высокий, холеный, облаченный в дорогой, но мешковатый серый костюм, не был гражданином Ливана. Его национальная принадлежность не вызывала никаких сомнений: он все равно что размахивал звездно-полосатым флагом.
   Водитель подобострастно распахнул дверь, и американец беспокойно огляделся по сторонам. Лет пятидесяти с небольшим, подтянутый, он излучал въевшуюся в плоть заносчивую самоуверенность посредника из самого могущественного государства на планете – и в то же время тревогу человека, попавшего в незнакомый город. Жесткий чемоданчик у него в руках подсказал бы дополнительную зацепку – или же просто породил бы дополнительные вопросы. Один из телохранителей, тот, что пониже ростом, первым зашел в дом. Второй, неустанно озираясь по сторонам, остался с высоким американцем. Нередко телохранители и тюремщики бывают так похожи друг на друга.
   В вестибюле американца встретил ливанец с улыбкой на постоянно дергающемся лице и зализанными назад черными волосами, казалось, уложенными с помощью сырой нефти.
   – Мистер Маккиббин? – спросил он, протягивая руку. – Росс Маккиббин?
   Американец кивнул.
   – Я Мухаммад, – таинственным шепотом представился ливанец.
   – По-моему, – пробурчал американец, – в этой стране все Мухаммады.
   Смущенно улыбнувшись, встречающий провел гостя через эскорт вооруженных охранников. Это были рослые, косматые мужчины с автоматическими пистолетами в отполированных до блеска кобурах на поясе, с настороженными глазами и обветренными лицами, люди, знающие, как легко уничтожить цивилизованный мир, потому что это происходило у них на глазах, и поэтому решившие примкнуть к чему-то более незыблемому: торговле.
   Американца провели на второй этаж в вытянутое помещение с отштукатуренными стенами. Оно было обставлено на манер гостиной, с обитыми гобеленом уютными креслами и низкими столиками, уставленными чайниками и кофейниками, но показная неформальность не скрывала тот факт, что это место предназначалось для работы, а не для отдыха. Охранники остались за дверью, в некоем подобии приемной; внутри американца ждали с десяток местных бизнесменов.
   Человека, которого звали Росс Маккиббин, встретили озабоченными улыбками и торопливыми рукопожатиями. Собравшихся ждали дела, и всем было известно, что американцы терпеть не могут традиционных арабских любезностей и витиеватых речей.
   – Мы крайне признательны вам за то, что вы изыскали возможность встретиться с нами, – сказал один из присутствующих, которого представили как владельца двух кинотеатров и сети бакалейных магазинов в Бейруте.
   – Вы оказываете нам честь своим присутствием, – подхватил второй коммерсант.
   – Я являюсь лишь представителем, посланником, – небрежно ответил американец. – Считайте меня посредником. Есть люди, имеющие деньги, и есть люди, нуждающиеся в деньгах. И моя задача заключается в том, чтобы свести первых со вторыми. – Его улыбка захлопнулась, словно телефон-«раскладушка».
   – Зарубежным инвесторам весьма сложно проникать на наш рынок, – вставил один из местных бизнесменов. – Но мы не из тех, кто заглядывает дареному коню в зубы.
   – Я вам не дареный конь, – возразил американец.
   Тот из телохранителей американца, что пониже ростом, шагнул ближе к двери. Теперь он мог не только слышать, но и видеть.
   В любом случае, сторонний наблюдатель без труда разобрался бы, олицетворением каких сил являлись собравшиеся в комнате. Американец, несомненно, был одним из тех посредников, кто зарабатывает на жизнь, выискивая лазейки в международном праве по поручению сторон, вынужденных действовать тайно. В настоящий момент он предоставлял иностранный капитал группе местных бизнесменов, которые, отчаянно нуждаясь в оборотных средствах, вынуждены были закрывать глаза на источник их происхождения.
   – Мистер Йорум, – резко произнес Маккиббин, поворачиваясь к человеку, до сих пор хранившему молчание, – вы ведь банкир, не так ли? Какие, на ваш взгляд, возможности открываются здесь передо мной?
   – По-моему, каждый из присутствующих здесь с готовностью станет вашим партнером, – ответил банкир, чье приплюснутое лицо и крошечные ноздри напоминали голову лягушки.
   – Надеюсь, вы благосклонно отнесетесь к компании «Мансур энтерпрайзиз», – вмешался один из бизнесменов. – Капиталы оборачиваются у нас очень быстро, принося неплохой доход. – Он умолк, ошибочно истолковав неодобрительные взгляды остальных присутствующих как проявление недоверия. – Честное слово, вся наша отчетность прошла тщательную аудиторскую проверку.
   Маккиббин устремил ледяной взгляд на представителя «Мансур энтерпрайзиз».
   – Аудиторскую проверку? Те, чьи интересы я представляю, предпочитают более свободное обращение с бухгалтерской документацией.
   С улицы донесся визг тормозов. Никто из присутствующих не обратил на него внимания.
   Ливанец вспыхнул.
   – Ну, разумеется. Уверяю вас, мы подходим к ведению отчетности очень разносторонне.
   Никто не употреблял термин «отмывание денег», в этом не было необходимости. Не нужно было разъяснять цель этой встречи. Иностранные предприниматели, обладающие значительными объемами неучтенных наличных, хотели вложить свои деньги в вольготную экономику таких стран, как Ливан, где они, перетекая из одной подставной фирмы в другую, превращались бы на выходе в честно заработанную прибыль. Бóльшая часть вернется к молчаливым партнерам, кое-что можно будет оставить себе. В этой комнате алчность и страх были буквально осязаемы на ощупь.
   – Меня начинают мучить сомнения, не теряю ли я здесь напрасно свое время, – скучающим тоном продолжал Маккиббин. – Мы говорим о соглашениях, основанных на доверии. А доверие невозможно без полной откровенности.
   Медленно моргнув, банкир осмелился изобразить улыбку земноводного.
   Натянутая тишина была нарушена топотом группы людей, быстро поднимающихся по широкой лестнице. Опоздавшие участники какой-то другой встречи? Или… или кто-то еще?
   Досужие гадания прервал резкий, частый треск очередей из автоматического оружия. Сперва он показался хлопками фейерверка, но фейерверк продолжался слишком долго – и слишком громко. Послышались пронзительные крики, сливающиеся в хоре ужаса. И тотчас же этот ужас выплеснулся и в зал совещаний, подобно обезумевшей ярости. В комнату ворвались люди с лицами, закутанными арабскими платками-куфиями, поливая ливанских бизнесменов из «калашниковых».
   В считаные мгновения зал стал ареной кровавого побоища. Казалось, маляр в раздражении выплеснул на оштукатуренные стены банку алой краски; распростертые на полу тела превратились в промокшие под красным дождем манекены.
   Совещание закончилось.
Рим
   Стремительно выскочив из кабинета, Тодд Белнэп, держа в руках папку с чертежами, пошел по длинному коридору. Теперь ему придется положиться исключительно на наглость. О запланированном пути отхода – вниз во внутренний дворик и через грузовой люк – можно забыть: на это потребуется много времени, а времени у него сейчас не было. Выбора не оставалось – он вынужден был идти кратчайшим путем.
   Дойдя до конца коридора, Белнэп остановился, увидев на лестничной площадке внизу двух охранников, совершавших обход. Затаившись в дверном проеме, он постоял несколько минут, дожидаясь, когда охранники пройдут мимо. Затихающие шаги, позвякивание связки ключей, захлопнувшаяся дверь: удаляющиеся звуки.
   Бесшумно вернувшись на лестницу, Белнэп мысленно просмотрел запечатленные в памяти чертежи и, отыскав узкую дверь справа на площадке, открыл ее. За ней должен был находиться проход, ведущий к черной лестнице; этот путь позволит обойти стороной главный этаж виллы, что уменьшит риск быть обнаруженным. Но, еще переступая через порог, Белнэп почувствовал что-то неладное. Тревога накатилась до того, как он смог найти ей осознанное объяснение: громкие голоса, топот резиновых каблуков по каменным плитам пола. Люди бежали, а не шли шагом. Нарушение привычного распорядка. Что означало: смерть Халила Ансари обнаружена. Что означало: теперь меры безопасности на вилле многократно усилены. Что означало: шансы на спасение испаряются с каждой минутой, проведенной здесь.
   А может быть, уже слишком поздно? Сбегая по лестнице, Белнэп услышал громкое жужжание, и на лестничной площадке внизу захлопнулась на электронный замок стальная решетка. Кто-то привел в действие единую охранную систему, которая перекрыла все входы и выходы из здания, в том числе и обусловленные требованиями пожарной безопасности. Неужели он оказался запертым на лестничном пролете? Вернувшись бегом наверх, Белнэп дернул ручку двери, ведущей на следующий этаж. Ручка повернулась, и он, толкнув дверь, шагнул вперед.
   Прямиком в ловушку.
   Левую руку ему стиснули стальные пальцы, в спину больно воткнулось дуло пистолета. Судя по всему, его присутствие выдал датчик, реагирующий на тепло. Выкрутив голову, Белнэп заглянул в гранитные глаза человека, схватившего его за руку. То есть пистолет держал второй, невидимый охранник. Эта позиция была второстепенной, и, следовательно, охранник, занимавший ее, подчинялся тому, который стоял рядом с Белнэпом.
   Белнэп присмотрелся к нему внимательнее. Смуглый, темноволосый, гладко выбритый, лет сорока с небольшим – возраст, когда жизненный опыт дает максимальные преимущества, еще не умаленные потерей физического здоровья. С юнцом, обладающим накачанной мускулатурой, но не имеющим опыта, справиться еще можно, как и с престарелым ветераном. Однако по движениям этого охранника Белнэп понял, что тот досконально знает свое дело. На лице у него не было ни излишней самоуверенности, ни страха. Такой противник был очень опасен: сталь, закаленная нагрузкой, но еще не знающая усталости.
   Обладая могучим телосложением, охранник при этом двигался легко и быстро. Его лицо состояло из плоскостей и углов: нос с расплющенной переносицей, несомненно, сломанный в молодости, массивный лоб, слегка выступающий над глазами рептилии – глазами хищника, изучающего поверженную добычу.
   – Эй, послушайте, я не знаю, что тут у вас происходит, – начал Белнэп, стараясь сойти за перепуганного рабочего. – Я архитектор, проверяю, как выполняется контракт на реставрацию. Это ведь моя работа, разве не так? Послушайте, свяжитесь с нашей конторой, и все будет сразу же улажено.
   Охранник, ткнувший ему в спину пистолет, теперь шел рядом, справа от него: лет двадцати с небольшим, гибкий, подвижный, темные волосы под «ежик», впалые щеки. Он постоянно переглядывался со вторым охранником, который, судя по всему, из них двоих был старшим. Ни тот, ни другой не удостоили болтовню Белнэпа ответом.
   – Быть может, вы не говорите по-английски, – продолжал тот. – Наверное, вот в чем вся беда. Dovrei parlare in italiano…[3]
   – Твоя беда не в том, что я не понимаю, – крепче стиснув Белнэпу руку, с легким акцентом произнес по-английски старший охранник. – Твоя беда в том, что я все понимаю.
   По его произношению Белнэп заключил, что это уроженец Туниса.
   – Но в таком случае…
   – Ты хочешь говорить? Замечательно. А я хочу слушать. Но не здесь. – Остановившись на мгновение, охранник заставил рывком остановиться и своего пленника. – А в нашей прекрасной stanza per gli interrogatori.[4] В комнате для переговоров. В подвале. Туда мы сейчас и направляемся.
   У Белнэпа внутри все оборвалось. Ему было прекрасно известно, чтó это за комната, – он изучил ее на чертежах, выяснил, как она устроена и оснащена, еще до того, как убедился в том, что владельцем виллы является Ансари. Выражаясь простым языком, это была комната пыток, оснащенная всем необходимым. В технических характеристиках здания значилось: «totalemente insonorizzanto», абсолютная звуконепроницаемость. Как установил Белнэп, звукоизоляционные материалы были специально заказаны в Нидерландах. Полная акустическая непроницаемость была достигнута за счет толщины стен, а также за счет ее изоляции от остального здания: изнутри комната была отделана плотным полимером, изготовленным на основе кварцевого песка и полихлорвинила; дверной проем закрывал уплотнитель из прочной резины. Находясь в комнате, можно было кричать, надрывая легкие, и эти крики были совершенно неслышны за ее пределами, всего в нескольких шагах. Звукоизоляция гарантировала это.
   Оборудование, имеющееся в комнате в подвале, гарантировало крики.
   Злодеи всегда стремятся полностью присвоить себе право наслаждаться своими деяниями; Белнэп знал это еще по Восточному Берлину, где двадцать с лишним лет назад впервые столкнулся с подобным. Среди истинных ценителей жестокости «уединенность» является чем-то вроде общего девиза; уединенность позволяет укрывать варварство в самом сердце цивилизованного общества. Но Белнэп понимал и другое. Если его отведут в stanza per gli interrogatori, все будет кончено. Это будет конец для операции и конец для него самого. Спастись оттуда уже нельзя. Лучше оказать сопротивление, каким бы рискованным оно ни было, чем безропотно позволить отвести себя туда. На стороне Белнэпа было лишь одно преимущество: он это знал, в то время как охранники не догадывались о том, что он это знает. Испытывать большее отчаяние, чем думают о тебе враги, – очень тонкая соломинка. Но Белнэп был готов работать с тем, что имел.
   Он натянул на лицо выражение тупой признательности.
   – Вот и отлично, – сказал он. – Замечательно. Я понимаю, у вас тут секретность на высшем уровне. Поступайте, как считаете нужным. Я с радостью отвечу на все ваши вопросы там, где скажете. Но… извините, как вас зовут?
   – Зови меня Юсуфом, – ответил тот из охранников, который был главным, и даже в этих простых словах прозвучало что-то беспощадное.
   – Но, Юсуф, говорю сразу: вы совершаете ошибку. Со мной вам ничем не поживиться.
   Белнэп ссутулился, опустил плечи, стараясь казаться физически более невзрачным. Разумеется, охранники не поверили его заверениям. Но ему требовалось любой ценой скрыть от них то, что он это понимает.
   Возможность представилась, когда охранники решили сократить путь, проведя своего пленника не по бетонной черной лестнице, а по парадной лестнице – широкой, величественной, со ступенями из белого известняка, застеленными персидской ковровой дорожкой. Увидев огни уличных фонарей, пробивающиеся через запотевшие окна по обеим сторонам от массивной входной двери, Белнэп мгновенно принял решение. Один шаг, второй, третий – он выдернул руку из железных пальцев охранника, изображая раненое достоинство, и охранник даже не потрудился отреагировать на это. Попавшая в клетку птица беспомощно билась о стальные прутья.
   Белнэп повернулся к Юсуфу, словно пытаясь снова завязать разговор, и перестал следить за тем, куда поставить ногу. Сбегающая вниз по ступеням ковровая дорожка была мягкая, на толстой основе; это окажется кстати. Четвертый шаг, пятый, шестой: Белнэп споткнулся так убедительно, как только смог, притворяясь, что наступил мимо ступеньки. Повалившись вперед, он плавно упал на расслабленное левое плечо, при этом скрытно смягчая удар правой рукой.
   – Проклятие! – вскрикнул Белнэп и, изображая полную растерянность, скатился вниз еще на пару ступеней.
   – Vigilanza fuori![5] – пробормотал своему напарнику тот охранник, который назвал себя Юсуфом, – опытный, прошедший огонь и воду.
   У охранников будут считаные секунды на то, чтобы решить, как себя вести: задержанный обладает ценностью – цену имеет информация, которую можно из него вытянуть. Если убить его в такой неподходящий момент, это может обернуться нежелательными упреками. С другой стороны, для того чтобы выстрелом только ранить, а не убить, нужно целиться очень тщательно, что особенно трудно, когда цель находится в движении.
   А Белнэп находился в движении. Прекратив падение, он расправил плечи и, распрямив сжатые тугими пружинами икроножные мышцы, оттолкнулся от ступени, словно от стартовой колодки, и помчался к входной двери, выполненной в древнегреческом стиле. Однако целью его являлась не дверь; она тоже заперта на мощный электрический магнит.
   В самое последнее мгновение Белнэп повернул в сторону – к узорчатому окну шириной два фута, в котором отражались, только в уменьшенном виде, силуэты двери. Городские власти Рима запретили менять внешний облик виллы, и это требование относилось в том числе и к стеклянному витражу. В проекте на реконструкцию значилось, что в конечном счете витраж будет заменен на точно такой же, но только выполненный из специального метакрилового пластика, пуленепробиваемого и небьющегося; однако пройдут еще месяцы, прежде чем копия, в работе над которой примут участие художники и инженеры, будет готова. А сейчас Белнэп бросил свое тело на простое стекло, выставив вперед бедро и отвернувшись, чтобы уберечь лицо от порезов, и…
   Витраж с громким хлопком вылетел из рамы и разбился вдребезги о каменные плиты улицы. Элементарная физика: энергия движения пропорциональна массе тела, помноженной на квадрат его скорости.
   Быстро поднявшись с земли, Белнэп побежал по мощенной камнем дорожке перед виллой. Однако преследователи отстали от него лишь на какие-то мгновения. Он услышал топот их ног – и выстрелы. Белнэп принялся метаться из стороны в сторону, чтобы не дать охранникам возможность прицелиться. Темноту у него за спиной ослепительными протуберанцами разрывали вспышки выстрелов. Пули отражались от мраморных изваяний, украшавших двор перед виллой. Пытаясь увернуться от прицельного огня, Белнэп молил о том, чтобы его не зацепил случайный рикошет. Жадно глотая воздух, обезумевший от напряжения, не имея времени оценить полученные травмы, он круто повернул влево и, рванув к кирпичной стене, обозначавшей границу владений, перескочил через нее. Острые шипы колючей проволоки вцепились ему в одежду, вырывая из нее клочья. Проносясь через садики примыкающих друг к другу консульств и маленьких музеев, выстроившихся вдоль виа Анджело Мазина, Белнэп думал о том, что левая щиколотка скоро начнет стрелять резкой болью, что мышцы и суставы заноют, протестуя против подобного бесцеремонного обращения. Однако пока что нахлынувший адреналин отключил цепи, отвечающие за распространение болей по организму. И Белнэп был этому очень рад. И еще он был рад кое-чему другому.
   Тому, что остался жив.
Бейрут
   В зале совещаний стояло зловоние продырявленных человеческих тел, извергнувших свое содержимое: приторный запах крови, смешанный с запахами пищеварительного тракта и кишечника. Это была вонь скотобойни, надругательство над органами обоняния. Оштукатуренные стены, изнеженная плоть, дорогие ткани – все было пропитано сиропом кровопускания.
   Тот из телохранителей американца, что пониже ростом, чувствовал, как по груди разливается обжигающая боль, – пуля попала ему в плечо и, вероятно, задела легкое. Однако он оставался в сознании. Чуть раздвинув веки, телохранитель смотрел на картину кровавого побоища, на расхаживающих по залу людей, укутанных в куфии. Из участников совещания в живых остался лишь тот, кто называл себя Россом Маккиббином. Оглушенный неожиданностью случившегося, парализованный страхом, он стоял, озираясь по сторонам. Один из убийц грубо натянул американцу на голову брезентовый мешок грязно-коричневого цвета, после чего нападавшие гурьбой высыпали на лестницу, уводя своего пленника с собой.
   Телохранитель судорожно дышал, беспомощно наблюдая за тем, как его поплиновый пиджак медленно темнеет от крови. С улицы донесся приглушенный гул заработавшего двигателя. Раненый дополз до окна и успел увидеть, как американца, уже со связанными руками, грубо запихнули в кузов микроавтобуса – и микроавтобус с ревом скрылся в пыльной ночи.
   Облаченный в поплиновый костюм телохранитель достал из потайного внутреннего кармана крошечный сотовый телефон. Этим средством связи следовало пользоваться только в крайнем случае: его начальник из Отдела консульских операций особо подчеркнул это. Толстым пальцем, мокрым и липким от артериальной крови, телохранитель набрал последовательность из одиннадцати цифр.
   – Химчистка Гаррисона, – ответил скучающий голос.
   Раненый глотнул воздух, пытаясь наполнить кислородом простреленные легкие, и заговорил:
   – Поллукс захвачен в плен.
   – Повторите? – мгновенно очнулся голос.
   Американской разведке требовалось, чтобы телохранитель повторил свое сообщение, возможно, для того чтобы идентифицировать его голос по речевому спектру, и раненый в поплиновом костюме сделал все так, как его просили. Необходимости уточнять время и местонахождение не было; в телефон было встроено устройство Джи-пи-эс.[6] Это устройство армейского образца, которое предоставляло не только электронную подпись даты и времени, но и местоположение в горизонтальной системе координат с точностью до девяти футов. Следовательно, в штаб-квартире сразу узнали, где находился Поллукс в тот момент, когда его похитили.
   Но куда его увезли?
Вашингтон
   – Тысяча чертей! – проревел разъяренный начальник оперативного отдела. От гнева у него на шее вздулись бугорки мышц.
   Сообщение было получено специальным отделением УРИ, Управления разведки и исследований Государственного департамента Соединенных Штатов, и уже через шестьдесят секунд оно заняло верхнюю строчку в списке первоочередных дел. Отдел консульских операций гордился своей гибкостью и оперативностью, чем выгодно отличался от бюрократической медлительности более крупных разведывательных ведомств. А высшее руководство ОКО ясно дало понять, что работа Поллукса имеет высший приоритет.
   Стоявший на пороге кабинета начальника оперативного отдела младший оперативный сотрудник – кожа цвета кофе с молоком, черные волнистые волосы, густые и жесткие, – вздрогнул, словно это ругательство относилось к нему самому.
   – Проклятие! – выкрикнул начальник оперативного отдела, с грохотом ударяя кулаком по столу.
   Отодвинув кресло назад, он встал. У него на виске задергалась жилка. Его звали Гарет Дракер, и хотя он смотрел на младшего оперативного сотрудника, стоявшего в дверях, он его не видел. Еще не видел. Наконец взгляд Дракера сфокусировался на смуглом молодом офицере.
   – Какая у нас картина? – спросил он голосом врача «Скорой помощи», проверяющего данные о частоте пульса и давлении.
   – Мы получили сообщение только что.
   – Если точнее, что значит «только что»?
   – Около полутора минут назад. От нашего человека, у которого сейчас дела тоже очень плохи. Мы решили, эту новость вам нужно сообщить как можно скорее.
   Дракер нажал кнопку внутреннего коммутатора.
   – Вызовите Гаррисона, – приказал он невидимому секретарю.
   Дракера, при его пяти футах восьми дюймах худого, даже тощего, один из коллег как-то сравнил с парусником: хоть и хрупкий на вид, он раздувается, поймав попутный ветер. И как раз сейчас Дракер поймал попутный ветер и расправил паруса – выпятил грудь, раздул щеки, и даже его глаза, казалось, вылезали за пределы прямоугольных очков без оправы. Его поджатые губы стали короткими и толстыми, похожими на проколотого дождевого червя.
   Младший оперативный сотрудник отступил в сторону, пропуская дородного мужчину лет шестидесяти, быстрым шагом вошедшего в кабинет Дракера. Лучи вечернего солнца, пробиваясь через жалюзи, омывали золотистым светом дешевую казенную мебель – письменный стол с клееной столешницей, столик с облупившимся шпоном, видавшие виды стеллажи из эмалированной стали, стулья, обитые выцветшим бархатом, который когда-то был зеленым и до сих пор сохранил подобие этого оттенка. Синтетический ковер с самого начала цветом и фактурой напоминал грязь – торжество если не стиля, то мимикрии. И десятилетие ежедневного топтания почти никак не сказалось на его внешнем виде.
   Дородный мужчина, вывернув шею, покосился на младшего оперативного сотрудника.
   – Гомес, правильно?
   – Гомс, – поправил его тот. – В один слог.
   – Это чтобы сбить врагов с толку, – с горечью произнес вошедший, словно снисходительно отмечая отсутствие вкуса. Это был Уилл Гаррисон, старший оперативный сотрудник, куратор бейрутского отделения.
   Смуглые щеки молодого офицера тронулись краской.
   – Не буду вам мешать.
   Гаррисон бросил вопросительный взгляд на Дракера, и тот кивнул.
   – Останься. У нас будут к тебе вопросы.
   Гомс прошел в кабинет с робким выражением ученика, вызванного к директору. Потребовался еще один нетерпеливый жест со стороны Дракера, чтобы он присел на один из зеленых – вроде бы зеленых, когда-то бывших зелеными, скорее зеленых, чем каких-либо других, стульев.
   – Какими будут наши действия? – спросил Гаррисона Дракер.
   – Когда тебя бьют ногой по яйцам, ты сгибаешься пополам. Вот какими будут наши действия.
   – Значит, мы вляпались в дерьмо. – Теперь, когда ветер ярости выдохся, Дракер выглядел таким же усталым и побитым, как все остальные. И, несомненно, пробыв в должности начальника оперативного отдела всего четыре года, он еще не успел к этому привыкнуть.
   – По самые уши. – Уилл Гаррисон держался с Дракером вежливо, но его отношение никак нельзя было назвать уважительным. За его плечами было больше лет работы в ОКО, чем у какого-либо другого руководителя старшего звена; и за эти годы он скопил огромный запас опыта и нужных связей, который нередко оказывался неоценимым. Гомс знал, что время его нисколько не смягчило. Жесткий и крутой, Гаррисон если и изменился, то только стал еще жестче и круче. Если бы существовала шкала крутости, он измерялся бы самыми верхними значениями. У него были долгая память, короткое терпение, выпирающий вперед подбородок, который в минуты раздражения выпирал еще больше, и темперамент, начинавшийся с отметки «легкое недовольство» и становившийся только хуже.
   Когда Гомс учился в колледже в Ричмонде, он однажды купил подержанную машину со сломанным радиоприемником. Ручку настройки заклинило на станции, передающей лишь тяжелый рок, а ручка громкости сломалась где-то на среднем уровне так, что ее можно было только прибавлять. Если не брать в счет тяжелый рок, Гаррисон напоминал Гомсу этот приемник.
   Очень неплохо было также то, что Дракера мало интересовали ритуалы служебной иерархии. Все коллеги Гомса сходились во мнении, что самым кошмарным начальником является классический тип «лизать всех, кто выше, лягать всех, кто ниже». Гаррисон лягал всех, кто ниже, но он не лизал тех, кто выше, а Дракер, если и лизал тех, кто выше, не лягал тех, кто ниже. И каким-то чудом у них что-то получалось.
   – Ублюдки стащили с него ботинки, – сказал Дракер. – Вышвырнули их на обочину. Так что на передатчике Джи-пи-эс можно поставить крест. Мы имеем дело не с дураками.
   – Матерь божья, – пробормотал Гаррисон, затем, бросив взгляд на Гомса, рявкнул: – Кто?!
   – Неизвестно. По словам нашего человека на месте…
   – Что? – чуть ли не подпрыгнул Гаррисон.
   – По словам нашего агента, похитители ворвались на встречу с участием…
   – Я прекрасно знаю, черт побери, что это было за совещание, – оборвал его Гаррисон.
   – Так или иначе, все было сработано четко и быстро. Злоумышленники натянули Поллуксу мешок на голову, швырнули его в машину и скрылись в неизвестном направлении.
   – Злоумышленники… – подавленно повторил Гаррисон.
   – О похитителях нам почти ничего неизвестно, – сказал Гомс. – Они действовали быстро и очень жестоко. Перестреляли всех, кого увидели. Лица закрыты, вооружены автоматическим оружием. – Гомс пожал плечами. – Арабские боевики. Я так полагаю.
   Гаррисон посмотрел на молодого офицера так, как энтомолог с длинной иголкой в руках разглядывает любопытный экземпляр насекомого.
   – Значит, ты так полагаешь?
   Дракер повернулся к куратору бейрутского отделения.
   – Давай пригласим сюда Окшотта. – Он пролаял распоряжение в коммутатор внутренней связи.
   – Да я так, просто хотел сказать, – пробормотал Гомс, стараясь сдержать дрожь в голосе.
   Гаррисон сложил руки на груди.
   – Нашего парня захватили в Бейруте. Ты высказываешь предположение, что это дело рук арабских боевиков. – Он говорил подчеркнуто раздельно. – Готов поспорить, ты член Фи-бета-каппы.[7]
   – Греческий я не учил, – растерянно пробормотал Гомс.
   Гаррисон с присвистом фыркнул.
   – Желторотый юнец, черт побери. Если бы похищение произошло в Пекине, ты бы заявил, что за этим стоят китайцы. Есть самоочевидные вещи. Если я спрошу тебя, на какой машине уехали похитители, не вздумай ответить «на такой, у которой четыре колеса». Это понятно, твою мать?
   – Это был микроавтобус, темно-зеленый, покрытый пылью. Окна занавешены. Наш человек предположил, что это «Форд».
   В кабинет вошел высокий, тощий мужчина с вытянутым лицом и нимбом седеющих волос. Твидовый пиджак в «елочку» свободно болтался вокруг его узкого торса.
   – Итак, кто отвечал за эту операцию? – спросил Майк Окшотт, заместитель директора ОКО по аналитической разведке. Плюхнувшись еще в одно из скорее зеленых, чем каких-либо еще, кресел, он сложил свои длинные, вытянутые руки и сплел тощие ноги, словно армейский перочинный нож швейцарского производства.
   – Сам прекрасно знаешь кто, – проворчал Гаррисон. – Я.
   – Ты курировал операцию, – с пониманием дела поправил Окшотт, пристально глядя на него. – А кто ее разработал?
   Широкоплечий здоровяк пожал плечами.
   – Я.
   Старший аналитик продолжал смотреть на него.
   – Ну, мы с Поллуксом, – снова пожал плечами Гаррисон, признавая свое поражение. – В основном Поллукс.
   – Уилл, снова из тебя приходится тянуть клещами каждое слово, – заметил Окшотт. – У Поллукса блестящая голова. И незачем подвергать его ненужному риску. Учти это на будущее. – Взгляд на Дракера. – Каков был план на игру?
   – Поллукс разрабатывал свою легенду на протяжении четырех месяцев, – сказал Дракер.
   – Пяти месяцев, – поправил Гаррисон. – Согласно легенде, он был Россом Маккиббином, американским бизнесменом, предпочитавшим заниматься не слишком чистыми делами. Посредником, который искал возможности отмывать деньги наркомафии.
   – Эта наживка подходит для ловли мелкой рыбешки. Поллукс охотился на крупную добычу.
   – Совершенно верно, черт побери, – подтвердил Дракер. – У Поллукса были далеко идущие планы. Рыба ему была не нужна. Он искал других рыбаков. И приманка ему требовалась только для того, чтобы занять место на берегу.
   – Так, общую картину я понял, – сказал Окшотт. – Дело Джорджа Хабаша, часть два.
   Старшему аналитику не нужно было объяснять, что он имел в виду. В начале семидесятых годов прошлого века лидер палестинского сопротивления Джордж Хабаш, известный под кличкой Врач, устроил в Ливане тайное совещание с участием главарей террористических организаций, действовавших в самых разных странах мира, в том числе испанской ЭТА, японской «Красной армии», банды Баадера-Майнхоффа из Западной Германии и Фронта освобождения Ирана. В последующие годы организация Хабаша и Ливан вообще стали тем местом, куда съезжались террористы со всего земного шара в поисках оружия. Чехословацкий пистолет-пулемет «Скорпион», из которого был убит Альдо Моро,[8] был куплен на ливанском рынке оружия. Когда главаря итальянской революционно-экстремистской организации «Автономия» задержали с двумя ракетами «Стрела» класса «земля – воздух» советского производства, Народный фронт освобождения Палестины заявил о том, что ракеты являются его собственностью, и потребовал их возвращения. Однако ко времени падения Берлинской стены на оружейном рынке Ливана, через который террористические организации всего мира покупали и продавали свой смертоносный товар, наступило длительное затишье.
   Но теперь все это осталось в прошлом. Как удалось установить Джареду Райнхарту и его людям, нервный центр в настоящее время переживал второе рождение: на рынке торговли оружием вновь закипела бурная активность. Стремительно устанавливался новый мировой порядок. И разведчики-аналитики отмечали еще одно: терроризм превратился в занятие отнюдь не дешевое. По оценкам Отдела разведки и исследований Государственного департамента Соединенных Штатов, «Красные бригады» тратили на содержание своих пятисот боевиков около ста миллионов долларов ежегодно. В наши дни запросы экстремистских группировок стали запредельными: постоянные авиаперелеты, специальное оружие, морские суда, предназначенные для перевозки снаряжения, подкупы официальных лиц. Все это требовало огромных денег. Множество законопослушных бизнесменов отчаянно нуждались в быстром вливании наличных средств. Как и не очень большое, но достаточное число организаций, посвятивших себя тому, чтобы сеять смерть и разрушения. И Джаред Райнхарт – он же Поллукс – разработал стратегию, которая должна была позволить проникнуть в это уравнение на стороне покупателей.
   – Разведка – это не бирюльки, – задумчиво промолвил Дракер.
   Окшотт кивнул.
   – Как я уже говорил, Поллукс хитер – дальше некуда. Остается только надеяться, что на этот раз он не перехитрил самого себя.
   – Он быстро двигался вперед, приближался к цели, – заметил Гаррисон. – Хотите познакомиться близко с банковским сообществом? Начните брать займы, и вскоре банкиры сами придут к вам, просто чтобы на вас поглядеть. Поллуксу стало известно, что один из банкиров, прибывших на встречу, был замешан в самых разных нечистых делишках. Не проситель, а соперник.
   – По-моему, чересчур мудреный путь и чересчур дорогостоящий, – сказал Окшотт.
   Гаррисон нахмурился.
   – В сеть Ансари нельзя попасть, просто заполнив анкету.
   – Ладно, убедили, – вынужден был признать Окшотт. – Так, давайте-ка посмотрим, все ли я понял правильно. В тот самый день, когда Ансари предположительно должен был находиться в своей цитадели зла, завершая цепочку сделок на поставку оружия общей суммой триста миллионов долларов, – в тот самый день, когда он должен был поставить точки над «i», заверив все контракты своей цифровой подписью, и заодно перевести кругленькую сумму на один из своих бесчисленных банковских счетов, – Джаред Райнхарт, он же Росс Маккиббин, встретился в Бейруте с оравой жадных торгашей. Затем его захватила банда решительных негодяев с головами, обмотанными полотенцами, и «калашниковыми» в руках. Кто-нибудь посмеет предположить, что это случайность?
   – Нам неизвестно, где произошел прокол, – сказал Дракер, стиснув подлокотники кресла так, словно старался удержать равновесие. – Мое нутро подсказывает, Поллукс пал жертвой того, что слишком хорошо разыгрывал роль преуспевающего американского бизнесмена. Вероятно, ребята, похитившие его, предположили, что за него можно будет получить солидный выкуп.
   – Как за сотрудника американской разведки? – выпрямился в кресле Окшотт.
   – Как за состоятельного американского бизнесмена, – настаивал Дракер. – Вот мое мнение. Похищение с целью выкупа остается в Бейруте распространенным занятием, даже сейчас. Всем боевикам нужны деньги. От Советов они больше ничего не получают. Саудовский королевский дом пошел на попятную. Финансовые потоки от сирийцев высохли до жалких ручейков. Мое предположение – Поллукса приняли за того, за кого он себя выдавал.
   Окшотт медленно кивнул.
   – Да, ребята, попали вы в тот еще переплет. Особенно если учесть, что сейчас творится на Капитолийском холме.
   – Проклятие! – пробормотал Дракер. – А завтра мне предстоит снова отчитываться перед этой чертовой контрольной комиссией Сената.
   – Там известно об этой операции? – спросил Гаррисон.
   – Да, в общих чертах. Если вспомнить, какую ей выделили строку в бюджете, понятно, что обойтись без этого было нельзя. Вероятно, мне начнут задавать вопросы. А у меня, черт побери, ответов на них нет.
   – И какая же ей была выделена строка? – спросил Окшотт.
   Бисеринка пота, запульсировавшая у Дракера на лбу вместе с жилкой под ней, блеснула в лучах солнца.
   – Полгода работы коту под хвост. Не говоря о том, сколько в этой операции участвовало людей. Дыра в бюджете будет огромная.
   – Шансы Поллукса тем выше, чем скорее мы начнем действовать, – вмешался Гомс. – Таково мое мнение.
   – Послушай меня, малыш, – снисходительно посмотрел на него Гаррисон, – мнение подобно дырке в заднице. И то, и другое есть у каждого.
   – Если комиссия Керка узнает об этом провале, – тихо вставил Дракер, – у меня их будет две. И я говорю не о мнениях.
   Казалось, несмотря на яркие лучи полуденного солнца, в комнате сгустились угрюмые сумерки.
   – Я вовсе не собираюсь нарушать субординацию, но я совершенно сбит с толку, – сказал Гомс. – Захватили одного из наших. Причем ключевого игрока. Я хочу сказать, черт побери, речь ведь идет о Джареде Райнхарте! Что будем делать?
   Долгое время все молчали. Обернувшись к своим высокопоставленным коллегам, Дракер молчаливо выяснил их мнение. Затем он бросил на молодого офицера взгляд, от которого сворачивается кровь.
   – Мы будем делать самое трудное, – сказал начальник оперативного отдела. – То есть абсолютно ничего.

Глава 2

   Андреа Банкрофт торопливо глотнула воды из бутылки. Она чувствовала себя неуютно. Ей казалось, что все присутствующие, не отрываясь, смотрят на нее. Молодая женщина украдкой обвела взглядом зал и убедилась, что это действительно так. Представление компании «Амери-ком» было в самом разгаре. В финансовых кругах эта молодая компания считалась одним из самых быстро прогрессирующих игроков в области телекоммуникационных технологий и кабельных сетей. Отчет, подготовленный Андреа Банкрофт, был самым ответственным заданием, порученным двадцатидевятилетней сотруднице отдела аналитической безопасности, и Андреа потратила много времени, проведя доскональнейшее расследование. В конце концов, речь шла не о простой справке; полным ходом шла подготовка крупной сделки, и сроки были сжаты. По такому ответственному случаю Андреа надела лучший костюм от Анны Тейлор, в черно-синюю клетку, смелый, но не вызывающий.
   Пока что все шло хорошо. Пит Брук, председатель паевого инвестиционного фонда «Гринвич», шеф Андреа, подбадривал молодую женщину одобрительными кивками с заднего ряда. Собравшихся интересовало то, какую она проделала работу, а не то, какая у нее сегодня прическа. Отчет, подготовленный Андреа, был подробным. Очень подробным. Первые несколько слайдов продемонстрировали динамику оборота наличных средств, основных поступлений и затрат, капиталовложений и безвозвратных расходов, совершенных фирмой на протяжении последних пяти лет.
   Андреа Банкрофт работала в «Гринвиче» младшим аналитиком уже два с половиной года, сбежав с третьего курса аспирантуры, и, судя по выражению лица Пита Брука, в ближайшее время ее будет ждать повышение. Определение «младший» сменится на «старший», и к концу года, вполне вероятно, ее жалованье достигнет шестизначной цифры. Ни о чем подобном ее бывшие однокурсники, оставшиеся в академической науке, в обозримом будущем не смогут и мечтать.
   – С первого же взгляда видно, – сказала Андреа, – что мы имеем дело с впечатляющим ростом доходов и клиентской базы. – На экране у нее за спиной появился слайд с изгибающейся вверх кривой.
   Группа «Гринвич», как любил говорить Брук, являлась финансовой сводницей. Ее инвесторы имели свободные средства; рынок предлагал многочисленные возможности найти этим средствам хорошее применение. Основной упор делался на недооцененные перспективы и, в частности, на вложения в обычные акции, когда представлялся случай приобрести крупный пакет активов по бросовым ценам. Как правило, речь шла о фирмах, которые попали в затруднительное положение и остро нуждались в финансовых вливаниях. Компания «Амери-ком» сама обратилась в «Гринвич», и управляющий отдела инвестиций пришел в восторг от предложенной сделки. В данном случае ситуация была совершенно другой: как объяснило руководство «Амери-ком», деньги были нужны компании не для того, чтобы залатать дыры, а для того, чтобы расширить свое присутствие на рынке телекоммуникационных услуг.
   – Все выше, выше и выше, – продолжала Андреа. – Это видно даже непосвященному взгляду.
   Герберт Брэдли, пухлолицый управляющий отдела новых проектов, кивнул с довольным видом.
   – Как я уже сказал, это не невеста, найденная по брачному объявлению, – заявил он, обводя взглядом коллег. – Этот союз заключен на небесах.
   Андреа переключила следующий слайд.
   – Вот только непосвященный взгляд способен увидеть далеко не все. Начнем с этого списка безвозвратных затрат, обозначенных как «одноразовые расходы». – Эти цифры были глубоко зарыты в десятки различных отчетов, но, собранные вместе, они рисовали безошибочную и тревожную картину. – Если хорошенько покопаться, выясняется, что этой компании в прошлом уже не раз приходилось расплачиваться за долги собственными акциями.
   Из дальнего конца зала послышался голос:
   – Но почему? Зачем это могло понадобиться? – спросил Пит Брук, потирая затылок левой рукой, как это у него бывало в минуты возбуждения.
   – Это и есть вопрос стоимостью в один и четыре десятых миллиарда долларов, не так ли? – сказала Андреа, надеясь, что ее слова не прозвучали слишком легкомысленно. – Позвольте показать вам еще кое-что. – Она перешла к слайду, изображавшему рост доходов, затем наложила на него другой слайд, на котором было показано изменение количества клиентов компании за тот же период. – Эти цифры должны идти вместе, в одной упряжке. Однако, как видите, это не так. Да, они обе растут. Но только растут они не синхронно. Одна из них может дернуться вниз, при этом другая взлетает вверх. Эти показатели являются независимыми.
   – Господи, – пробормотал Брук. По его убитому выражению Андреа поняла, что он начинает все понимать. – То есть они занимаются очковтирательством?
   – В общем, да. Компанию убивает себестоимость первоначальной установки оборудования. Для новых клиентов арендная плата предлагается с такими огромными скидками, что продолжать обслуживание по обычным тарифам уже никто не хочет. Поэтому «Амери-ком» выпускает на сцену два лестных показателя: рост количества клиентов и рост доходов. Исходя из предположения, что мы взглянем на общую картину и увидим причину и следствие. Однако в действительности доход – это дым и зеркала, за которыми скрывается расплата акциями за долги, а средства, потраченные на расширение клиентской базы, списываются как безликие «одноразовые расходы».
   – Не могу в это поверить, – хлопнул себя по лбу Брук.
   – Однако в это надо поверить. Долги – это злой, страшный волк. Просто переодетый в платье и чепец.
   Пит Брук повернулся к Брэдли.
   – А тебя заставили говорить: «Бабушка, какие у тебя красивые большие зубы».
   Брэдли пристально посмотрел на Андреа Банкрофт.
   – Мисс Банкрофт, вы в этом уверены?
   – К сожалению, уверена, – подтвердила молодая женщина. – Как вам известно, моей специальностью была история, да? Так вот, я решила, что история компании поможет пролить свет на ее настоящее. Я заглянула в прошлое, в далекое прошлое, предшествующее слиянию с компанией «Ком-вижн». Еще тогда руководство отличалось дурной привычкой опустошать правый карман, чтобы наполнить левый. Бутылка новая, но вино в ней старое. «Амери-ком» ведет своих инвесторов в преисподнюю, но финансовое руководство компании построено блестяще, правда, в извращенном смысле.
   – Что ж, позвольте сказать вам следующее, – ровным голосом произнес Брэдли. – Эти ублюдки столкнулись с достойным противником. Мисс Банкрофт, черт побери, вы только что спасли мою задницу, не говоря про средства нашей группы. – Улыбнувшись, он громко захлопал, рассудив, что быстрое признание своего поражения перед лицом неопровержимых аргументов будет лучшей демонстрацией мужества.
   – В любом случае все это всплыло бы во время заполнения приложения 8-К, – заметила Андреа, собрав бумаги и вернувшись на свое место.
   – Да, но только после того, как под договором высохли бы подписи, – вмешался Брук. – Итак, дамы и господа, что мы сегодня выяснили? – Он обвел взглядом собравшихся в зале.
   – Пусть Андреа отныне готовит наши налоговые декларации, – фыркнул один из инвесторов.
   – В телекоммуникационных сетях потерять деньги легко, – усмехнулся другой.
   – Да здравствует Банкрофт, гроза мошенников! – выкрикнул третий умник, старший аналитик, во время предварительного анализа предложения «Амери-ком» не заметивший ничего предосудительного.
   Присутствующие стали расходиться. К Андреа подошел Брук.
   – Хорошая работа, Андреа, – сказал он. – Не просто хорошая – отличная. У тебя редкий талант. Ты можешь, лишь бегло просмотрев пухлую кипу бумаг, с виду в полном порядке, сразу же разглядеть, что на самом деле здесь что-то нечисто.
   – Я не знала…
   – Ты это почувствовала. После чего, что еще лучше, ты не пожалела собственной задницы, чтобы доказать свое предположение. За этой презентацией стоит долгое и нудное копание в грязи. Готов поспорить, твоя лопата не раз натыкалась на камень. Но ты продолжала копать, уверенная в том, что обязательно найдешь что-нибудь. – В его словах прозвучала не похвала, а простая констатация факта.
   – Ну, что-то в таком духе, – немного смутившись, призналась Андреа.
   – Андреа, ты настоящий мастер своего дела. Поверь мне.
   Брук обернулся, обращаясь к одному из инвесторов. К Андреа приблизилась секретарша. Девушка кашлянула, привлекая к себе внимание.
   – Мисс Банкрофт, возможно, вы ответите на звонок.
   Паря в воздухе на крыльях гордости и облегчения, Андреа подлетела к своему столу. Да, она действительно не пожалела собственной задницы, как верно выразился Пит Брук. Его признательная улыбка была искренней, как и его похвала; в этом можно было не сомневаться.
   – Андреа Банкрофт, – произнесла молодая женщина в трубку.
   – Меня зовут Хорейс Линвилл, – представился звонивший мужчина, хотя в этом не было никакой необходимости. Его фамилия была на листке бумаги, оставленном секретаршей. – Я являюсь официальным поверенным фонда Банкрофта.
   Совершенно внезапно у Андреа внутри все увяло.
   – Чем могу вам помочь, мистер Линвилл? – без тепла в голосе произнесла она.
   – Ну… – Адвокат помолчал. – Вообще-то, речь идет о том, чем мы можем вам помочь.
   – Боюсь, меня это не интересует, – язвительно ответила Андреа.
   – Я не знаю, известно ли вам о том, что Ральф Банкрофт, ваш троюродный брат, недавно скончался, – нисколько не смутившись, продолжал Линвилл.
   – Нет, неизвестно, – призналась Андреа. Ее голос смягчился. – Я с прискорбием узнала от вас эту печальную новость. – Ральф Банкрофт? Это имя показалось ей лишь смутно знакомым.
   – Речь идет о наследстве, – сказал адвокат. – Если можно так выразиться. Которое открылось в связи с кончиной мистера Банкрофта. И вы являетесь получателем.
   – Он оставил мне деньги? – Витиеватые формулировки адвоката начинали действовать Андреа на нервы.
   Линвилл ответил не сразу.
   – Надеюсь, вы понимаете, что семейная собственность – это дело тонкое. – Снова помолчав, он пустился в пространные объяснения, словно сознавая, что его слова могут быть истолкованы превратно: – Ральф Банкрофт являлся членом попечительского совета фонда, и в связи с его кончиной открылась вакансия. Хартия фонда четко описывает требования к кандидатам на членство в попечительском совете и устанавливает минимальную квоту для представителей семейства Банкрофтов.
   – Право, я не считаю себя одним из Банкрофтов.
   – Вы ведь по образованию историк, не так ли? Перед тем как принять окончательное решение, вы захотите получить полную предысторию. Однако, боюсь, сроки у нас очень сжатые. Я хотел бы заглянуть к вам и лично представить вам всю информацию. Приношу свои извинения за то, что не оставляю вам времени подумать, но, как вы сами увидите, мы имеем дело с необычной ситуацией. Я мог бы заехать к вам домой в половине седьмого.
   – Хорошо, – убитым голосом промолвила Андреа. – Буду вас ждать.
   Хорейс Линвилл оказался тщедушным человечком с грушевидной головой, резкими чертами лица и неблагоприятным соотношением площади голого черепа к волосам. К скромному дому Андреа Банкрофт в городке Карлайл, штат Коннектикут, адвоката привез личный водитель, который остался ждать в машине. Андреа провела Линвилла в гостиную. От нее не укрылось, как тот с опаской оглядел обивку кресла, перед тем как в него сесть, словно проверяя, нет ли на ней кошачьей шерсти.
   В его присутствии Андреа, как это ни странно, вдруг начала стесняться своего дома, арендованного на год, который находился в далеко не самом дорогом районе этого считающегося престижным городка. Карлайл отстоял от Манхэттена на одну-две остановки Северной линии метро дальше того, что можно было бы рассматривать удобным «спальным» районом, и все же кое-кто из его обитателей мотался каждый день на работу в Нью-Йорк. Андреа всегда гордилась своим местожительством, однако сейчас она думала о том, каким ее дом должен был показаться человеку из фонда Банкрофта. Он должен был показаться ему… маленьким.
   – Как я уже говорила, мистер Линвилл, на самом деле я не считаю себя представителем семейства Банкрофтов. – Андреа уселась на диван у другой стороны кофейного столика.
   – Это не имеет никакого значения. Согласно хартии и уставным документам фонда, вы являетесь стопроцентной Банкрофт. И кончина Ральфа Банкрофта – то же самое произошло бы в том случае, если бы любой из членов попечительского совета потерял возможность выполнять свои обязанности, – привела в действие строго определенную цепочку событий. Возложение ответственности сопровождается… компенсационной выплатой. Если хотите, это можно сравнить с вступлением в наследство. Вот так обстоят дела в фонде с самого его учреждения.
   – Давайте отложим историю в сторону. Как вам известно, в настоящее время я занимаюсь финансами. И у нас принято выкладывать все четко и конкретно. О каком именно наследстве идет речь?
   Адвокат медленно моргнул.
   – Речь идет о двенадцати миллионах долларов. Это достаточно конкретно?
   Его слова растаяли, словно кольца табачного дыма на ветру. Что он сказал?
   – Я вас не совсем понимаю. – Андреа показалось, что ее язык стал липким.
   – С вашего согласия, я завтра к концу банковского дня переведу на ваш счет эти двенадцать миллионов долларов. – Линвилл помолчал. – Так вам понятнее? – Достав из чемоданчика документы, он разложил их на столике.
   Андреа Банкрофт почувствовала, что у нее начинает кружиться голова. К горлу подступила тошнота.
   – Что я должна сделать? – с трудом выдавила она.
   – Стать членом попечительского совета одной из самых достойных благотворительных и филантропических организаций в мире. Фонда Банкрофта. – Хорейс Линвилл выдержал еще одну паузу. – Мало кто сочтет эти обязанности обременительными. Возможно, кто-то даже найдет их почетной привилегией.
   – Я никак не могу прийти в себя, – наконец вымолвила Андреа. – Не знаю, что вам ответить.
   – Надеюсь, вы не сочтете неуместным, если я осмелюсь вам подсказать, – сказал адвокат. – Ответьте «да».
Вашингтон
   Уилл Гаррисон провел рукой по серо-стальным волосам; в минуты спокойствия, такие как сейчас, его угловатое лицо с маленькими собачьими глазками могло показаться добрым. Правда, Белнэп знал, что это не так. Это знали все, кто хоть раз встречался с Гаррисоном. За этим стояла логика законов геологии: самый твердый камень рождается от длительного давления.
   – Кастор, черт побери, что произошло в Риме?
   – Вы имели возможность ознакомиться с моим отчетом, – ответил Белнэп.
   – Не пудри мне мозги, – предупредил его шеф. Поднявшись с места, он развернул жалюзи, закрывая внутреннюю стеклянную перегородку, разделявшую его кабинет. Комната внешне напоминала каюту капитана корабля: ни одного свободного предмета, все надежно закреплено, убрано. Штормовая волна, содрогнувшая бы кабинет, не смогла бы ничего сдвинуть. – Мы угрохали бог знает сколько сил и средств в три различные операции, целью которых был Ансари. Директива была яснее ясного. Мы забираемся внутрь, смотрим, как все работает, после чего следим, куда уходят щупальца. – Демонстрация зубов цвета крепкого чая. – Но только для тебя этого оказалось недостаточно, не так ли? Тебе захотелось полного удовлетворения, и немедленно, а?
   – Не понимаю, черт возьми, о чем это вы, – ответил Белнэп, непроизвольно поморщившись.
   Дыхание причиняло боль: перекатившись через кирпичную ограду виллы, он сломал ребро. Растянутые связки левого голеностопа отзывались резкой болью при малейшей нагрузке. Но у него не было времени даже на то, чтобы просто заглянуть к врачу. Через считаные часы после бегства от людей Ансари Белнэп уже был в римском аэропорту и садился на первый регулярный рейс, вылетающий в аэропорт имени Даллеса, на который ему удалось достать билет. Добираться военно-транспортным самолетом с американских военно-воздушных баз в Ливорно или Виченце было бы гораздо дольше. Белнэп позволил себе потратить лишь несколько минут на то, чтобы почистить зубы и пригладить рукой волосы, после чего помчался прямиком в штаб-квартиру Отдела консульских операций на Ц-стрит.
   – Наглости тебе не занимать, это точно. – Гаррисон вернулся в свое кресло. – Подумать только, посмел заявиться ко мне с озабоченным лицом.
   – Я здесь не для того, чтобы попивать чай с пирожными, не так ли? – запальчиво ответил Белнэп. – Говорите по делу. – Хотя у них с Гаррисоном были более или менее нормальные рабочие взаимоотношения, им еще никогда не приходилось сталкиваться лично.
   Кресло Гаррисона заскрипело под весом его откинувшегося назад тела.
   – Правила – должно быть, они тебя чертовски раздражают. Ты у нас Гулливер, которого какие-то коротышки пытаются связать нитками, так?
   – Черт побери, Уилл…
   – На твой взгляд, наша контора должна год от года становиться все круче, – продолжал высокопоставленный офицер разведки. – Как тебе это видится, ты просто оказал услугу правосудию, правильно? Раз, два и порядок – как ты готовишь растворимый кофе.
   Белнэп подался вперед. Он чувствовал исходящий от Гаррисона резкий ментоловый аромат крема после бритья.
   – Я примчался сюда, потому что, как мне казалось, у меня есть кое-какие ответы. Насколько мне известно, случившееся вчера не значилось ни в чьих сценариях. Это позволяет предположить работу третьей силы. Быть может, вы знаете что-то такое, во что я не посвящен.
   – А ты хорош, – заметил Гаррисон. – Можно было бы тебя «потрепать»[9] и выяснить, насколько именно ты хорош.
   – Какого черта, Гаррисон? – Белнэп почувствовал, что у него леденеет кровь.
   Едва скрыв напускной озабоченностью недобрую усмешку, Гаррисон продолжал:
   – Ты не должен забывать о том, кто ты такой. Все мы помним об этом. Времена меняются. И поспевать за ними дьявольски непросто. Думаешь, я это не понимаю? В наши дни самого Джеймса Бонда отправили бы принудительно лечиться от алкоголизма, да еще, вероятно, заставили бы пройти курс избавления от пристрастия к сексу. Я варюсь в нашей кухне подольше тебя, так что я помню былые времена. Шпионское ремесло было сродни Дикому Западу. Теперь же оно превратилось в Запад Одомашненный. Раньше это было занятие для диких кошек из джунглей. Теперь балом заправляет Кот в сапогах, я прав?
   – О чем это вы? – От внезапной смены предмета разговора у Белнэпа по спине поползли мурашки.
   – Я просто хочу сказать, что мне понятно, откуда ты родом. После того, что случилось, многие потерялись бы. Даже те, у кого такое прошлое, как у тебя.
   – Оставим мое прошлое. Прошлое, оно и есть прошлое.
   – Как сказал один мудрый человек, в американской жизни нет вторых актов. Нет ни вторых актов, ни антрактов. – Приподняв над столом на несколько футов толстую папку, Гаррисон картинным жестом бросил ее вниз. Папка упала с громким хлопком. – Неужели я должен все разжевать и положить тебе в рот? Раньше то, чем ты страдаешь, называли крутым нравом. Сейчас это называют неумением сдерживать гнев.
   – Вы говорите про единичные случаи.
   – Ну да, и Джон Уилкс Бут[10] убил лишь одного человека. Но какое из это получилось представление! – Еще одна улыбка цвета чая. – Помнишь некоего болгарского ублюдка по имени Вылко Благоев? Он до сих пор не может нормально сидеть.
   – Восемь девочек в возрасте от семи до двенадцати лет погибли, задохнувшись в его трейлере, потому что у их родителей не хватило денег на оплату их нелегальной транспортировки на Запад. Я видел их трупы. Видел царапины на внутренних стенах кузова, которые бедняги сделали содранными в кровь ногтями, когда там закончился воздух. И то обстоятельство, что Благоев вообще хоть как-то может сидеть, является лучшим свидетельством бесконечного самообладания.
   – Ты его потерял. Ты должен был собирать информацию о технологии контрабанды людьми, а не разыгрывать из себя ангела-мстителя. Помнишь некоего колумбийского господина по имени Хуан Кальдероне? Мы его хорошо помним.
   – Гаррисон, он замучил до смерти пятерых наших осведомителей. Спалил им лица ацетиленовой горелкой, черт побери! Причем сделал это лично.
   – Мы могли бы оказать на него давление. Возможно, Кальдероне пошел бы на сделку. Он мог обладать полезной информацией.
   – Поверьте мне. – Быстрая, ледяная усмешка. – Он ею не обладал.
   – Решать это было не тебе.
   Оперативник с каменным лицом пожал плечами.
   – На самом деле вы ведь не знаете, чтó именно произошло с Кальдероне. У вас есть одни только предположения.
   – Мы могли бы устроить разбирательство. Провести служебное расследование. Это я принял решение не будить… мертвую собаку.
   Еще одно пожатие плечами.
   – Я принял решение по одному вопросу. Вы приняли решение по другому. О чем тут говорить?
   – Я пытаюсь тебе объяснить, что прослеживается определенный рисунок. Несколько раз я прикрывал твою задницу. Я и остальные. Мы спускали все на тормозах, потому что у тебя есть способности, которые мы ценим. Как не переставал повторять твой приятель Джаред, ты Ищейка с прописной буквы. Но сейчас я начинаю думать, что мы совершили ошибку, выпустив тебя из псарни. Вероятно, ты считаешь случившееся в Риме правильным, однако это не так. Ты совершил роковую ошибку.
   Белнэп лишь молча смотрел на морщинистое лицо своего начальника. В резком свете настольной галогенной лампы щеки Гаррисона казались высохшим пергаментом.
   – Объяснитесь же, наконец, Уилл. Черт побери, что вы хотите мне сказать?
   – Убийство Халила Ансари, – в голосе стареющего руководителя разведки прозвучали грозовые раскаты, – стало последней каплей, переполнившей чашу.

   Хорейс Линвилл пристально наблюдал за Андреа, пока та читала документы; молодая женщина встречалась с ним взглядом каждый раз, отрываясь от очередной страницы. Целые абзацы были посвящены определению терминов, подробному описанию действий в случае возникновения непредвиденных обстоятельств. Однако ключевым моментом было требование, зафиксированное в хартии фонда: определенную долю попечительского совета должны составлять члены семейства, поэтому внезапно образовавшуюся вакансию должна была заполнить Андреа. Получение ею завещанной суммы напрямую увязывалось с тем, даст ли она свое согласие. Ее работа в качестве члена совета семейного фонда будет вознаграждаться дополнительными премиальными, размер которых станет увеличиваться от года к году.
   – Фонд имеет абсолютно безупречную репутацию, – через какое-то время нарушил молчание Линвилл. – В качестве члена попечительского совета вы возложите на себя часть ответственности следить за тем, чтобы так продолжалось и в будущем. Если вы считаете себя готовой к этому.
   – А можно ли вообще быть к этому готовым?
   – То, что вы одна из Банкрофтов, – это уже хорошее начало. – Бросив на Андреа взгляд поверх узких очков, адвокат едва заметно усмехнулся.
   – Одна из Банкрофтов, – рассеянно повторила молодая женщина.
   Линвилл протянул ручку. Значит, он пришел не только для того, чтобы объяснять; он пришел для того, чтобы получить ее подпись. В трех экземплярах. «Ответьте „да“.
   После того как адвокат ушел, аккуратно сложив подписанные документы в чемоданчик, Андреа, помимо воли, принялась расхаживать по комнате, опьяненная радостью, к которой примешивалась тревога. Она только что получила немыслимый приз, однако чувствовала себя как-то странно опустошенной. Но в этой нелогичности была своя логика: ее жизнь – та жизнь, которую она знала, которую сформировала с таким трудом, теперь круто переменилась, и это не могло не вызывать чувство потери.
   Андреа снова порывисто обвела взглядом гостиную. Дешевую кушетку из «Икеи» она замаскировала, застелив ее красивым покрывалом. Покрывало выглядело шикарно, хотя она и купила его за бесценок на «блошином рынке». Кофейный столик из сетевого универмага с виду стоил вдвое больше того, сколько она за него заплатила. Ну а плетеная мебель – что ж, такую можно увидеть и в роскошных особняках Новой Англии, разве не так?
   И можно не переживать по поводу того, какими глазами смотрел на все это Хорейс Линвилл. Какими глазами теперь посмотрит на свою квартиру она сама? В свое время Андреа пыталась уверить себя, что пытается создать у себя дома обстановку шикарных лохмотьев. Но, если взглянуть на все непредвзято, быть может, ей удались лишь лохмотья? Двенадцать миллионов долларов. Еще сегодня утром у нее на счету в сберегательном банке было всего три тысячи. С точки зрения профессионального финансиста – объем сделки купли-продажи, заключенной каким-нибудь фондом, стоимость предполагаемого договора, размер займа в конвертируемых долговых расписках, – двенадцать миллионов выглядели не такой уж и крупной суммой. Но иметь эти огромные деньжищи на своем банковском счету? Это не поддавалось осмыслению. Андреа даже не смогла произнести это число вслух. Когда она попыталась это сделать в разговоре с Хорейсом Линвиллом, ее начал душить глуповатый смешок, и ей пришлось его подавить, изобразив приступ кашля. Двенадцать миллионов долларов. Эта сумма вертелась у нее в голове, подобно навязчивым словам популярной песни, и Андреа ничего не могла с собой поделать.
   Всего несколько часов назад источником удовлетворения была мысль о том, что ее годовое жалованье составляет восемьдесят тысяч долларов, – и надежды на то, что вскоре эта величина может начать исчисляться шестизначным числом. Ну а теперь? Молодая женщина не могла постичь умом эту огромную сумму. Ей не было места в маленьком личном мирке Андреа Банкрофт. У нее в памяти всплыла услышанная непонятно где цифра: численность всего населения Шотландии составляет около пяти милионов. Она может – одна из глупых мыслей, которые носились у нее в сознании словно мухи, – подарить по паре коробок изюма всем до одного жителям Шотландии.
   У Андреа из головы не выходило то, как оцепенела она, когда Линвилл вложил ей в руку дорогую перьевую ручку. Прошло какое-то время, прежде чем она смогла вывести чернилами свою фамилию под документами. Почему это оказалось так непросто?
   Молодая женщина продолжала расхаживать по комнате, бесчувственная к окружающему, возбужденная и на удивление взволнованная. Почему ей было так трудно ответить согласием? К ней снова вернулись слова Линвилла: «одна из Банкрофтов…»
   А она потратила всю свою жизнь как раз на то, чтобы не быть ею. Из чего ни в коем случае не следует, что отречение требовало от нее больших усилий. Ее мать, порвав отношения с Рейнольдсом Банкрофтом после семи лет замужества, оказалась не просто матерью-одиночкой, воспитывающей маленькую девочку, но и изгоем. Ее ведь предупреждали, разве не так? В брачном контракте, составленном по настоянию адвокатов семьи, было четко прописано, что, как инициатор бракоразводного процесса, она не может рассчитывать абсолютно ни на что. И это соглашение строго соблюдалось не только из принципа, но и, как однажды мрачно высказала предположение мать Андреа, в качестве назидания другим. Благополучие молодой женщины и ее дочери кланом Банкрофтов в расчет не принималось. Но тем не менее разведенная не испытывала никаких сожалений.
   Брак с Рейнольдсом Банкрофтом оказался не просто несчастным; дело было хуже: он отравлял ее жизнь. Лора Пэрри, уроженка небольшого городка, внешностью могла сравниться с первыми красавицами крупного мегаполиса, однако красота ее так и не принесла обещанного счастья. Молодой хлыщ, ухаживавший за ней, сразу же после свадьбы скис, посчитав, что его обманули, заманили в западню, словно беременность и была той самой ловушкой. Он стал холодным, раздражительным, а затем и вовсе начал постоянно оскорблять свою молодую жену. В своей малышке дочери Рейнольдс Банкрофт видел лишь помеху, к тому же издающую много шума. Он запил, и Лора тоже пристрастилась к спиртному, сначала в тщетной попытке найти хоть какие-то точки соприкосновения с мужем, а затем так же тщетно стремясь защитить себя. «Одни плоды на виноградной лозе вызревают, – говорила мать маленькой Андреа. – Другие просто засыхают».
   Однако, как правило, она просто предпочитала не обсуждать эту тему. Прошло совсем немного времени, и воспоминания Андреа об отце стали затягиваться туманом. Возможно, Рейнольдс Банкрофт, племянник патриарха семейства, был паршивой овцой, но когда его родственники сомкнули ряды, отторгая чужачку, Лора возненавидела весь клан.
   Из преданности матери Андреа всегда стремилась соответствовать высоким стандартам Банкрофтов, не будучи при этом одной из них. Еще в старшей школе в окрестностях Хартфорда, а затем все чаще в колледже кто-нибудь поднимал брови, услышав ее фамилию, и спрашивал, имеет ли она отношение к «тем самым Банкрофтам». Андреа всегда это отрицала. «Никакого, – говорила она. – Абсолютно никакого». Впрочем, это действительно было очень близко к правде, и Андреа считала предательством любые претензии на то богатство, от которого отказалась ее мать. «Драгоценный яд» – так называла его Лора, подразумевая право, принадлежавшее ее дочери по рождению. Подразумевая деньги. Уйдя от Рейнольдса, она ушла от образа жизни, от мира роскоши и изобилия. Как отнеслась бы мать к решению Андреа? К троекратной подписи под договором? К этому «да»?
   Андреа покачала головой, одергивая себя. Между этими двумя решениями нельзя ставить знак равенства. Ее мать вынуждена была бежать от несчастливого замужества, чтобы не потерять свою душу. Быть может, теперь судьба как-то расплачивалась с ней, возвращая следующему поколению то, что было отобрано у предыдущего. Быть может, это поможет ей обрести свою душу.
   Кроме того, хоть Рейнольдс Банкрофт и был тем еще сукиным сыном, сам фонд Банкрофта, несомненно, это что-то очень-очень хорошее. Ну а что можно сказать о прародителе фонда, его стратеге и главе: разве он также не один из Банкрофтов? Как он ни боролся с шумихой, поднятой средствами массовой информации, факты оставались фактами. Поль Банкрофт – не просто великий филантроп; он является одним из величайших умов послевоенной Америки – в прошлом изгой академического сообщества, крупнейший теоретик человеческой морали, человек, которому действительно удалось воплотить высокие принципы в жизнь. Клан, в чьих рядах состоит Поль Банкрофт, имеет все основания гордиться. И если именно под этим понимается «быть настоящим Банкрофтом», нужно стремиться к тому, чтобы оказаться достойной этого.
   Мысли Андреа, как и ее настроение, то взлетали вверх, то падали вниз. Она увидела свое отражение в зеркале, и у нее перед глазами тотчас же возникло осунувшееся, блеклое лицо матери. Такое, каким Андреа видела его в последний раз перед автокатастрофой.
   Вероятно, сейчас был не лучший момент оказаться в одиночестве. Андреа еще не оправилась после разрыва с Брентом Фарли. Ей следовало бы предаваться буйной радости, а не погружаться в болезненные воспоминания. Ужин в кругу друзей – вот чего требовало такое событие. Андреа всегда не переставала твердить своим знакомым, что жизнь любит экспромты; почему бы в кои-то веки не попробовать поступить так самой? Сделав несколько телефонных звонков, молодая женщина быстро проехалась по магазинам, закупая все необходимое, и накрыла стол на четверых. Très intime.[11] Призраки прошлого исчезнут в самое ближайшее время. Нет ничего странного в том, что она с таким трудом привыкает к неожиданному известию. Но, господи, уж если это не повод для торжества, то что же может им быть?

   Тодд Белнэп порывисто вскочил с места.
   – Вы что, издеваетесь надо мной?
   – Пожалуйста, успокойся, – протянул Гаррисон. – Как это кстати – объект умирает до того, как ты успел подключить прослушивающую аппаратуру. Так что нет никаких записей, никаких свидетельств того, что же произошло на самом деле.
   – За каким хреном мне бы понадобилось убивать этого ублюдка? – Белнэп напрягся, его захлестнула ярость. – Мне удалось проникнуть в личное логово Ансари, я вот-вот был готов нашпиговать его кабинет всевозможной аппаратурой, которая позволила бы нам раскрыть всю сеть торговли оружием. Вы сказали, не подумав.
   – Нет, это ты ни о чем не думал. Ты был ослеплен злобой.
   – Да? И почему же это?
   – Наши пороки всегда являются продолжением наших добродетелей. На самом конце любви и верности долгу находится слепая, разрушительная ярость. – Холодные серые глаза Гаррисона копались в душе Белнэпа, словно зонд, пробирающийся по его внутренностям. – Не знаю, кто тебе это сказал, откуда просочилась эта информация, но ты узнал о том, что произошло с Джаредом. Ты решил, что за этим стоит Ансари. И расправился с ним.
   Белнэп вздрогнул, словно от пощечины.
   – Что произошло с Джаредом?
   – А то ты не знаешь, – язвительно заметил Гаррисон. – Твой тупоголовый приятель был похищен в Бейруте. Вот ты и прикончил того типа, который, как тебе показалось, устроил похищение. Первая реакция, вызванная яростью. И, как следствие, провалил ко всем чертям всю операцию. В данном случае твоя хваленая стремительность оказалась совсем некстати.
   – Джаред был?..
   Заплывшие серые глазки уставились на Белнэпа лучами прожекторов.
   – Ты собираешься притворяться, что ничего не знал? Вы двое постоянно были в курсе того, что происходит друг с другом, будто между вами была установлена какая-то невидимая связь. Две консервные банки на одной веревке, на какой бы планете вы ни находились. Недаром ребята прозвали вас Поллуксом и Кастором. В честь близнецов-героев из Древнего Рима.[12]
   Белнэп лишился дара речи. Он чувствовал себя парализованным, заточенным в глыбу льда. Ему пришлось напомнить себе о необходимости дышать.
   – Вот только, насколько мне помнится, бессмертным был один только Поллукс, – продолжал грузный руководитель разведки. – Так что ты имей это в виду. – Он закинул голову назад. – И не забывай еще вот о чем. У нас нет никаких данных о том, что Ансари имеет хоть какое-то отношение к похищению Джареда. Это может быть делом рук любой из десятка вооруженных группировок, которые действуют в районе долины Бекаа. Любая из них могла принять Джареда за того, за кого он себя выдавал. Но ярость ведь не рассуждает, так? Ты действовал, повинуясь сиюминутному порыву, и в результате долгий, напряженный труд десятков людей был брошен коту под хвост.
   Белнэп старался изо всех сил держать себя в руках.
   – Джаред подошел вплотную к тем, кто финансирует терроризм. Он разрабатывал сторону покупателей.
   – А ты разрабатывал сторону продавцов. До тех пор, пока не сорвал операцию. – Высохший пергамент щек ветерана-разведчика сморщился в усмешке.
   – Вы что, не только глупы, но еще и глухи? – отрезал Белнэп. – Я же говорю: Джареда похитили как раз в тот момент, когда он подошел вплотную. Это неспроста. Или вы хотите сказать, что верите в случайные совпадения? Лично я не знаю ни одного разведчика, который в них верил бы. – Он умолк. – Забудем обо мне. Нам нужно поговорить о Джареде. О том, как его вызволить. Можете провести любые расследования и разбирательства. Я прошу лишь о том, чтобы вы подождали неделю.
   – Чтобы узнать, чтó еще ты успеешь испортить за это время? Ты меня не понял. Наша организация больше не нуждается в таких, как ты. Нам нужна в первую очередь выполненная работа, а не удовлетворение каких-то личных амбиций. А ты у нас вечно разыгрывал свои собственные драмы, разве не так?
   Поток гнева и отвращения:
   – Во имя всего святого, вы хоть послушайте, что несете…
   – Нет, это ты послушай меня. Как я уже говорил, сейчас на дворе совершенно другая эпоха. Треклятая комиссия Керка ковыряется у нас в заднице затянутым в перчатку пальцем. Уравнение «цель оправдывает средства» больше не в твою пользу. Я еще даже не могу оценить масштабы того ущерба, который нанес твой отвратительно поставленный римский спектакль. Так что вот как обстоят дела: ты с этой минуты отстраняешься от дел. Мы проведем служебное разбирательство, следуя всем правилам и инструкциям. Я настоятельно советую тебе оказать всестороннее содействие комиссии, которая тобой займется. Будешь вести себя хорошо – и мы тихо и мирно отправим тебя в отставку с выходным пособием. Но если вздумаешь встать на дыбы – я лично прослежу за тем, чтобы ты получил все причитающееся. Под этим подразумеваются обвинения в злоупотреблении служебным положением, за что следует наказание вплоть до тюрьмы. Все будет строго по закону.
   – О чем вы говорите?
   – Ты выходишь из игры. И на этот раз – навсегда. Импровизация, интуиция, твое легендарное чутье, все твои хваленые достоинства – на этом ты сделал карьеру. Но мир с тех пор переменился, а ты не потрудился перемениться вместе с ним. Нам сейчас нужны аккуратные серебряные пули, а не огромные чугунные ядра, крушащие все на своем пути. Отныне никто в этих стенах не может больше доверять твоим суждениям. А значит, никто не может доверять тебе.
   – Вы должны позволить мне продолжать заниматься своим ремеслом. Направьте меня в Ливан, черт побери. Я нужен там!
   – Как рыбе мех, приятель.
   – Необходимо немедленно затопить район нашими людьми. Пошлите туда всех, кто не занят неотложными делами. Множество ищеек учует след добычи гораздо быстрее. – Белнэп помолчал. – Вы упомянули долину Бекаа. Вы полагаете, это может быть одна из банд Фараада?
   – Возможно, – угрюмо подтвердил его начальник. – Исключать нельзя ничего.
   Белнэп почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Члены вооруженной группировки Фараада аль-Хасани прославились своей крайней жестокостью. Он вспомнил фотографии американского гражданина, управляющего международной сетью гостиниц, похищенного террористами.
   – Вы помните, что сталось с Уолдо Эллисоном? – тихо спросил Белнэп. – Как и я, вы видели фотографии. Больше пятидесяти процентов поверхности тела были покрыты ожогами от раскаленного паяльника. Гениталии бедняги были обнаружены у него в желудке, частично переваренные, – его заставили их проглотить. Ему отпилили нос. Ублюдки не спешили, Уилл. Они работали неторопливо, обстоятельно. Вот что выпало на долю Уолдо Эллисона. И вот что случится с Джаредом Райнхартом. Нельзя терять ни минуты. Вы это понимаете? Вы отдаете отчет, что его ждет?
   Гаррисон побледнел, однако его решимость оставалась непоколебимой.
   – Разумеется, отдаю. – Выждав долгую паузу, он добавил ледяным голосом: – Я только сожалею о том, что на его месте не ты.
   – Послушайте, черт побери, эту проблему надо как-то решать!
   – Знаю. И я думаю над ней. – Гаррисон медленно покачал головой. – Прижми свой пыл, а не то я прижму тебя. Почетные проводы на пенсию или тюремная решетка – выбор за тобой. Но здесь тебя больше не будет.
   – Уилл, сосредоточьтесь на главном! Сейчас надо думать о том, какие шаги предпринять для освобождения Джареда. Велика вероятность того, что за него потребуют выкуп. Быть может, это произойдет уже сегодня.
   – Сожалею, но по этим нотам мы играть не будем, – бесстрастным тоном промолвил начальник разведки. – Решение уже принято: мы остаемся в стороне.
   Белнэп подался вперед. Он снова ощутил исходящий от Гаррисона запах крема для бритья.
   – Надеюсь, вы шутите.
   Гаррисон острым клинком выбросил вперед подбородок.
   – Послушай, ты, козел. Джаред потратил почти целый год, создавая образ Росса Маккиббина. На это были задействованы наши лучшие силы. Тысячи человеко-часов были потрачены на подготовку этой операции. А теперь взгляни в глаза реальности: хозяева Росса Маккиббина ни за что на свете не пойдут на то, что ты сейчас предлагал. Наркоторговцы не платят выкуп. Начнем с этого. И они не присылают сотню оперативников, чтобы те прочесывали долину Бекаа в поисках исчезнувшего эмиссара. Если мы предпримем что-либо подобное, тем самым мы заявим во всеуслышание, что Росс Маккиббин является представителем американского правительства. Тем самым мы подвергнем опасности не только Джареда Райнхарта, но и всех тех, кто помогал ему создавать свою легенду. Мы с Дракером, рассмотрев все факты, пришли к одному и тому же заключению. Если сгорит Росс Маккиббин, десятки наших агентов окажутся под угрозой. Не говоря о том, что пропадут впустую затраты на подготовку операции, превысившие три миллиона долларов. Один мудрый человек как-то изрек: «Ничего не делайте, стойте на месте». Прежде чем бросаться в бой очертя голову, нужно тщательно проанализировать ситуацию. Но это как раз то, что ты так никогда и не понимал. В данном случае правильная линия поведения не имеет ничего общего с безудержной пальбой во все стороны, о чем ты только и можешь думать.
   Белнэп боролся изо всех сил, чтобы приглушить бушующую внутри ярость.
   – Значит, ваш план действий заключается в том, чтобы… не предпринимать вообще никаких действий?
   Гаррисон посмотрел ему в лицо.
   – Вероятно, ты слишком много времени провел на оперативной работе. Позволь сказать тебе вот что. В начале семидесятых я пережил слушания комиссии Черча.[13] Так вот, как у нас поговаривают, по сравнению с новыми расследованиями, которые ведет нынче комиссия Керка, те слушания покажутся невинными пустяками. Сейчас все разведывательное сообщество ходит по острию бритвы.
   – Не могу поверить, что вы в такой момент можете озираться на вашингтонский вздор!
   – Оперативникам не дано это понять. На самом деле рабочий кабинет – это такое же поле боя. Капитолийский холм – это другое поле боя. И там тоже идут сражения, в которых мы одерживаем победы и терпим поражения. Если нам урежут бюджетные ассигнования, мы будем вынуждены свернуть какие-то операции. Меньше всего нам сейчас нужно, чтобы получило огласку известие о нашей неудаче. Меньше всего нам сейчас нужен ты.
   Слушая парад рассудительных разглагольствований, Белнэп чувствовал, как его изнутри раздирает отвращение. Человеко-часы, затраченные на подготовку операции, бюджетные ассигнования – все то, что стояло за «осторожным» подходом, на котором настаивал Гаррисон. Хвастливая забота о безопасности и надежности в действительности являлась не более чем дымовой завесой. Гаррисон провел на руководящей работе так много времени, что потерял способность отличать строчки бюджета от жизни реальных людей.
   – Мне стыдно, что мы с вами работаем в одном ведомстве, – наконец глухо промолвил Белнэп.
   – Черт побери, любые наши действия лишь еще больше ухудшат ситуацию! – сверкнул глазами Гаррисон. – Можешь ли ты хоть на одну минуту подняться над самим собой? Ты что, думаешь, Дракер в восторге от того, что нам приходится отступать? Ты полагаешь, мне хочется сидеть, заткнув задницу пальцем? Поверь мне, никто из нас этому не рад. Решение далось нам очень непросто. Но тем не менее оно было принято единогласно. – Он на мгновение устремил взгляд вдаль. – Я не жду, что ты увидишь общую картину, но мы не можем позволить себе действовать. Только не сейчас.
   По всему естеству Тодда Белнэпа, словно ураган по равнине, пронеслась бешеная ярость. Тот, кто обидит Поллукса, будет иметь дело с Кастором.
   Резким движением руки Белнэп сбросил со стола Гаррисона лампу и телефонный аппарат.
   – Ты хоть сам веришь своим долбаным отговоркам? Ибо Джаред вправе ждать от нас большего. И он это получит.
   – Вопрос исчерпан, – тихо промолвил Гаррисон.
   Ярость придала Белнэпу силы, как это бывало всегда, а сейчас сила была нужна ему как никогда. Джаред Райнхарт был лучший человек из всех тех, кого он знал, человек, не раз спасавший ему жизнь. Настала пора отплатить ему тем же. Белнэп понимал, что, возможно, его друг уже сейчас мучится под пытками; шансы на спасение Джареда таяли с каждым днем, с каждым часом. Все до одной мышцы в его теле напряглись; решимость духа перешла в решимость тела. Белнэп вихрем вырвался из здания центрального управления ОКО. Опустевшая сердцевина его сознания заполнилась водоворотом бурлящих чувств – ярости, целеустремленности и чего-то пугающе близко похожего на жажду крови. «Вопрос исчерпан», – объявил Гаррисон. «Вопрос исчерпан», – подтвердил Дракер. Белнэп понимал, как ошиблись оба его начальника.
   Все только началось.

Глава 3

Рим
   Необходимо было выполнить определенные действия, и Юсуф Али, по-прежнему возглавлявший службу безопасности виллы на виа Анджело Мазина, их выполнял, регулярно докладывая в кипящий бурной деятельностью координационный центр, расположенный на втором этаже в дальнем крыле. Он получил несколько сообщений, составленных в разных выражениях, но неизменно выдержанных в настойчивых и требовательных тонах. Суть их не вызывала сомнений: у покойного хозяина Юсуфа Али, в свою очередь, также были хозяева, которые до его смерти предпочитали держаться в тени. Но теперь налаженный бизнес перешел в их руки. Необходимо было заделать брешь в системе безопасности, заменить все слабые звенья. Виновных в провале – а это был провал – требовалось наказать.
   Задача эта была возложена на Юсуфа Али. Невидимые хозяева оказали ему высокое доверие, и он должен был позаботиться о том, чтобы не разочаровать их. Он заверил их, что сделает все возможное. За свою жизнь ему не раз приходилось сталкиваться с опасностью, но он был не из тех, кто рискует напрасно.
   Юсуф Али родился и вырос в тунисской деревушке, от которой до побережья Сицилии было меньше ста миль. Рыбацкие суда, обогнув утром мыс Бон на африканском берегу, уже к вечеру могли входить в итальянские порты Агридженто или Трапани, в зависимости от течения и ветра. В прибрежных поселениях в окрестностях Туниса итальянская лира ходила наравне с динаром. С юных лет Юсуф говорил по-итальянски так же бойко, как по-арабски. Он освоил этот язык, продавая отцовский улов сицилийским торговцам рыбой. Годам к пятнадцати он узнал, что существуют и значительно более прибыльные формы экспорта и импорта – нужно только уметь держать язык за зубами. Италия обладала развитым производством всевозможного стрелкового оружия и являлась одним из крупнейших мировых экспортеров пистолетов, винтовок и боеприпасов к ним. В Тунисе же хватало толковых и расторопных посредников, которые переправляли это оружие туда, где на него возникал спрос, – в этот год, например, в Сьерра-Леоне, а в следующий уже в Конго или в Мавританию. Контрабанда позволяла обходить сертификаты, лицензии и прочие тщетные административные попытки ограничить торговлю оружием. Остановить подобными мерами потоки оружия было так же невозможно, как повернуть вспять океанические течения линиями, начертанными на карте. Если есть предложение и есть спрос, цепь обязательно замкнется, – и торговцы Северной Африки столетиями занимались именно этим, используя порты Туниса, шла ли речь о соли, шелках или порохе.
   Вскоре сам Юсуф Али стал, если так можно выразиться, экспортированной ценностью. Впервые он отличился, отразив нападение полудюжины бандитов, попытавшихся перехватить партию пистолетов «беретта», которую Юсуф переправлял сушей на склад неподалеку от Бежи. Вместе с тремя другими молодыми парнями ему было поручено охранять товар, и он быстро сообразил, что по крайней мере двое его товарищей являются соучастниками нападения – они снабдили бандитов всей необходимой информацией, вне всякого сомнения, за деньги, а когда те напали на трейлер, вооруженные до зубов, они лишь притворились, изображая сопротивление. Юсуф, в свою очередь, притворился, что готов безропотно сотрудничать с бандитами. Открыв трейлер якобы для того, чтобы продемонстрировать товар, он внезапно развернулся с пистолетом в руке и открыл по бандитам огонь. Те упали на землю один за другим, подобно маленьким коричневым птичкам, щеврицам и сорокопутам, на которых Юсуф оттачивал мастерство меткой стрельбы в подступившей к его родной деревне пустыне.
   Расстреляв нападавших бандитов, Юсуф направил пистолет на предателей и по ужасу, появившемуся у них на лицах, понял всю правду. Он расправился и с ними.
   После этого доставка товара прошла без происшествий. А Юсуф Али обнаружил, что сделал себе имя. Ему только исполнилось двадцать лет, а он уже работал на новых хозяев: во всем мире мелкие торговцы оружием поглощались крупной, хорошо организованной сетью. Присоединение к этой сети означало процветание; противившихся безжалостно уничтожали. Прагматики до мозга костей, мелкие торговцы делали свой выбор без труда. А крупные воротилы укрепляли свое привилегированное положение, призывая к себе на службу всех тех, кто обладал необходимыми способностями. Юсуф Али происходил из патриархальной общины, где еще сохранилась подобная феодальная преданность; он с признательностью прошел курс обучения и с абсолютной невозмутимостью принял на себя новые обязанности. Кроме того, требовательность его нового хозяина граничила с жестокостью. Заняв место в ближайшем окружении Ансари, Юсуф не раз становился свидетелем того, какое наказание обрушивалось на тех, кто оступился, выполняя свои обязанности. Иногда он сам принимал участие в наказании провинившихся.
   Тем же самым Юсуф занимался и сейчас. Молодой охранник, усыпленный снотворным и запихнутый в шкаф, продемонстрировал полное отсутствие бдительности, что нельзя было назвать иначе как провалом. Пристыженный, он тем не менее упорно отрицал свою ошибку. Из него надо было сделать пример.
   И вот теперь Юсуф смотрел, как парень судорожно дрыгает ногами, вздернутый в воздух в нескольких футах над полом. Руки несчастного были крепко связаны за спиной. Стальной трос, стянувший ему горло, был надежно закреплен на балке под потолком комнаты пыток. «Лучше ты, чем я», – язвительно подумал тунисец. Молодой охранник умирал от удушья медленно; его лицо побагровело, изо рта вырывался слабый хрип, воздух с трудом выходил сквозь стиснутую плоть и набежавшую слюну. Юсуф с отвращением заметил темное мокрое пятно, растекающееся в промежности повешенного. Хотя у несчастного была сломана шея, смерть наступит не скоро. Ему оставалось прожить в сознании еще не меньше двух часов. Достаточно времени, для того чтобы задуматься над своими проступками и ошибками. Достаточно времени, для того чтобы задуматься над тем, к чему привело нарушение долга.
   Юсуф знал, что за трупом придут утром. И те, кто придет, увидят – увидят, что Юсуф не прощает провалов. Они увидят, что Юсуф сохранит высочайшие требования. Это послужит хорошим примером. Все слабые звенья необходимо заменить.
   Юсуф Али позаботится об этом.

   Налив себе бокал вина, Андреа отправилась наверх переодеваться. Ей очень хотелось чувствовать себя как обычно. Но ощущение «как обычно» все время ускользало от нее. Она чувствовала себя… Алисой в Стране чудес, проглотившей зелье и разросшейся до невероятных размеров, потому что ее дом казался ей теперь кукольным домиком, который съежился, усох. В коридоре рядом со своей спальней Андреа споткнулась о кроссовку, мужскую, без пары. «Черт бы побрал Брента Фарли», – подумала она, вскипев на несколько мгновений. Впрочем, очень хорошо, что она от него избавилась. Конечно, эта мысль принесла бы гораздо больше удовлетворения, если бы инициатором разрыва являлась она сама, однако конец их отношений был иным.
   Брент, на несколько лет старше Андреа, еще один подающий надежды финансовый гений из Гринвич-Вилледжа, работал вице-президентом страховой фирмы, где отвечал за расширение объема продаж. Честолюбивый, обладающий низким, вкрадчивым голосом, он одевался с иголочки, играл в бейсбол, выкладываясь так, словно от исхода каждой встречи зависела его жизнь, по нескольку раз на день проверял личный портфель акций и заглядывал в свой ящик электронной почты даже во время романтического свидания. Именно крупная ссора по этому поводу, случившаяся чуть больше недели назад, и стала поводом к размолвке. «Наверное, мне бы удалось с большей вероятностью привлечь твое внимание, если бы я сейчас была электронным текстом у тебя перед глазами», – пожаловалась Андреа в ресторане. Она рассчитывала услышать извинение, но этого так и не произошло. Разгорелась словесная перепалка; Брент обвинил Андреа в том, что у нее «мелкий» интеллект, и в заключение обозвал ее «занудой». После чего он методично собрал все свои вещи у нее дома, загрузил их в свой черный спортивный «Ауди» и уехал. Ни хлопнувшей двери, ни разбитой посуды, ни визга покрышек по асфальту. Брент, в общем, даже не разозлился, – и принять это было труднее всего. Да, он был снисходителен и полон презрения – но он не разозлился. Получалось, Андреа просто недостойна его гнева. Очевидно, чересчур «мелкая».
   Андреа открыла шкаф. Не забыл ли Брент что-нибудь здесь? По крайней мере, она ничего не увидела. Ее взгляд остановился на своей собственной одежде, и она ощутила подкатывающую к горлу щемящую тоску. На плечиках аккуратно были развешаны ее строгие костюмы, вечерние платья, одежда на выходные, всевозможных оттенков голубого, розового и бежевого.
   Ее гардероб – не слишком большой, но тщательно подобранный, – всегда был предметом ее гордости. Андреа была фанатиком распродаж и могла с первого взгляда рассмотреть в ворохе дешевого тряпья действительно стóящую вещь, уцененную до приемлемых значений, – так выискивает рыбу кружащая над водой чайка. Хорошо одеться можно за сущие гроши, советовала она подругам, если только не задирать нос по поводу бирок с названиями громких торговых марок. Многие недорогие фирмы предлагали действительно качественный товар, практически неотличимый от моделей именитых кутюрье, которых они копировали. «Угадайте, сколько я выложила вот за эту вещичку» – в эту игру Андреа играла со своими подругами, когда они не жаловались друг другу на работу и мужчин, и она постоянно выходила победителем. Вот эта кремовая шелковая блузка досталась ей всего за тридцать долларов? Сюзанна Малдоуэр закатывала глаза: совершенно такую же она видела в «Тэлботе» за сто десять. И вот сейчас Андреа грустно перебирала рукой ткани, так, как листала школьный выпускной альбом, стесняясь самой себя, той, которой она когда-то была: бесконечные амбиции, невинность, веснушки.
   Сюзанна Малдоуэр, ее самая близкая подруга, с которой они были знакомы с одиннадцати лет, приехала первой. Хотя приглашение поступило в самую последнюю минуту, Сюзанне не пришлось откладывать важные дела: она призналась, что на этот вечер у нее было назначено лишь двойное свидание, с микроволновой плитой и телевизором. Мелисса Пратт, худенькая блондинка, которую Андреа втайне считала снобом, помешанная на мечтах о сцене, заметно растаявших со временем, появилась через несколько минут. Она приехала вместе со своим ухажером, отношения с которым длились уже восемь месяцев. Джереми Лемюэльсон, толстый коротышка, работающий в сфере социального обеспечения в Хартфорде, имел дома две дорогие электрогитары, а поскольку в свободное время он еще немного писал маслом, это давало ему право считать себя человеком искусства.
   Ужин, как предупредила Андреа, не представлял из себя ничего особенного: кастрюля лапши по-домашнему с купленным в магазине острым соусом, готовые закуски из супермаркета и большая бутылка «Вуврэ».
   – И что у нас сегодня за сборище? – спросила Сюзанна после того, как попробовала лапшу и шумно выразила свое восхищение. – Ты сказала, у тебя есть повод для праздника. – Она повернулась к Мелиссе. – А я ей ответила: «Предоставь судить об этом мне».
   – Брент подарил тебе обручальное кольцо, да? – поспешно предположила Мелисса и, преждевременно торжествуя победу, бросила на Сюзанну красноречивый взгляд «говорила я тебе».
   – Брент? Пожалуйста! – фыркнула Андреа, изображая непринужденное веселье.
   Во время учебы в колледже они с Мелиссой жили в одной комнате в общежитии, и с тех самых пор та по-сестрински интересовалась всеми романтическими успехами и неудачами подруги.
   – Тебя повысили по работе? – настал черед Сюзанны.
   – Слушай, у тебя в духовке ничего не лежит? – озабоченно спросила Мелисса.
   – Лежит, чесночный хлебец, – подтвердила Андреа. – Пахнет здорово, правда? – Сбегав на кухню, она принесла хлебец, который получился чуть пережаренным.
   – Я уже догадался. Ты выиграла в лотерею. – Это внес свой язвительный вклад Джереми. Щеки у него раздувались от непережеванной лапши, словно у хомяка.
   – Уже тепло, – подтвердила Андреа.
   – Ну хорошо, подружка, выкладывай начистоту! – Перегнувшись через стол, Сюзанна сжала ей руку. – Не тяни, мы больше не можем.
   – Я уже умираю, – подхватила Мелисса. – Ну же, говори!
   – Ну, дело в том… – Андреа обвела взглядом три лица, на которых застыло нетерпеливое ожидание, и внезапно мысленно отрепетированные слова показались ей неуклюжими и хвастливыми. – Дело в том, что фонд Банкрофта решил… обратиться ко мне. Мне предложили место в попечительском совете.
   – Просто поразительно! – восторженно воскликнула Сюзанна.
   – Деньги в этом для тебя есть? – поинтересовался Джереми, растирая мозоль на указательном пальце правой руки.
   – Если честно, есть, – призналась Андреа. Двенадцать миллионов долларов.
   – Да? – Мягкий толчок, просьба идти до конца.
   – Предложение очень щедрое. За согласие работать в фонде мне полагается премия и… – Запнувшись, Андреа мысленно выругала себя: какой же лицемеркой она стала. – О черт, послушайте, мне дают…
   Она поперхнулась, не в силах произнести эти слова. Она не может сказать правду этим людям. После этого их отношения уже никогда не будут теми, что прежде. Однако если ничего не сказать – когда они узнают все сами, это будет означать конец. В который раз за сегодняшний вечер Андреа поймала себя на том, что огромная цифра душит ее.
   – Послушайте, давайте просто скажем, что это сумасшедшие деньги, хорошо?
   – Сумасшедшие деньги, – язвительно повторила Сюзанна. – А это сколько?
   – Только не говори нам: «Я могла бы все рассказать, но только после этого мне придется вас убить», – вставила Мелисса. Однажды она сыграла эпизодическую роль в телесериале, сюжет которого был построен вокруг схожей ситуации.
   – Знаешь, у меня с арифметикой нелады, – обреченно заметил Джереми. – «Сумасшедшие деньги» – это больше или меньше, чем «целая прорва»?
   – Эй, послушайте, соблюдайте права человека, – произнесла Сюзанна голосом, от которого свернулось бы молоко. – Нельзя лезть в личную жизнь Андреа.
   – Двенадцать… – тихо промолвила Андреа. – Двенадцать миллионов.
   Наступила гнетущая тишина. Пораженные гости переглянулись. Наконец Джереми, поперхнувшись непрожеванной лапшой, залпом опрокинул бокал «Вуврэ».
   – Ты нас дуришь, – выдавил он.
   – Это шутка, да? – спросила Мелисса. – Или, точнее, импровизация, да? – Она повернулась к Сюзанне. – Помнишь, я брала уроки в студии актерского мастерства? Андреа помогала мне оттачивать импровизацию, и я всегда считала, что у нее получается лучше, чем у меня.
   Андреа покачала головой.
   – Я сама не могу в это поверить, – пробормотала она.
   – Значит, гусеница превращается в бабочку, – заметила Сюзанна. У нее на щеках появились два красных пятна.
   – Двенадцать миллионов долларов, – тихо повторила Мелисса, чуть ли не нараспев, как делала она, заучивая наизусть роль. – Прими мои поздравления! Я бесконечно за тебя рада! Это просто не… ве… роятно. – Последнее слово рассыпалось на три.
   – Предлагаю тост! – воскликнул Джереми, снова наполняя свой бокал.
   Общее настроение было ликующим и шутливым, но к тому времени, когда ужин перешел в кофе с ликером, к возбуждению гостей – или Андреа только показалось? – начала примешиваться зависть. Друзья мысленно тратили за нее деньги, выдумывая сценарии «из жизни богатых и знаменитых», которые получались одновременно невероятными и банальными. Джереми рассказал, с едва заметным налетом вызова, об одном своем богатом знакомом – еще школьником он работал у него дома, – который был «совершенно обычным парнем, никогда не задирал нос»; и в его рассказе прозвучала тень укора, как будто Андреа было не суждено подняться до уровня этого хозяина завода «Пепси-колы» из Дойлстауна, штат Пенсильвания.
   Наконец после десятого упоминания о Дональде Трампе[14] и восьмидесятифутовых яхтах Андреа не выдержала:
   – Нельзя ли поговорить о чем-нибудь другом?
   Сюзанна бросила на нее взгляд, красноречиво говорящий: «Кого ты хочешь провести, малыш?»
   – А о чем еще говорить? – спросила она.
   – Я серьезно, – ответила Андреа. – Как дела у вас?
   – Милая, не надо этого покровительственного тона, – ответила Сюзанна, притворяясь, что оскорблена.
   Но вдруг до Андреа дошло, что это не совсем так. Ее подруга лишь делает вид, будто притворяется, что оскорблена.
   Значит, вот на что все будет похоже.
   – Кто-нибудь хочет чая на травах? – жизнерадостным тоном спросила Андреа, чувствуя, что у нее начинает болеть голова.
   Сюзанна уставилась на нее немигающим взглядом.
   – Помнишь, как ты всегда говорила, что ты не имеешь никакого отношения к Банкрофтам? – спросила она, и в ее голосе прозвучала жестокость. – Так вот, знаешь что? Ты теперь стала одной из них.

   В полутемной комнате, освещенной лишь голубоватым свечением плоского монитора, проворные пальцы ласкали слегка вогнутые клавиши; жидкокристаллический экран заполнялся символами и очищался. Буквы, цифры. Запросы на поставки. Подтверждения оплаты. Аннулированные контракты. Премии перечисленные и премии удержанные; штрафы и вычеты, налагаемые по строгой системе. Информация приходила. Информация уходила. Этот компьютер, через глобальную сеть связанный с бесчисленным количеством других, разбросанных по всему миру, получал и генерировал последовательности двоичных чисел, потоки единиц и нулей, открывавших и закрывавших электронные клапаны, и каждый отдельный знак имел такую же неизмеримо крохотную ценность, как и один атом, из великого множества которых возводятся величественные сооружения. Инструкции и распоряжения выдавались и изменялись в цифровом виде. Данные собирались, сравнивались, оценивались. Слагаемые разлетались по всему свету, переносились в виде цифр из одного финансового учреждения в другое, затем дальше и дальше, пока в конце концов не оканчивали свой путь на номерном банковском счету, вложенном в другой номерной банковский счет. И снова выдавались инструкции; для вербовки новых агентов задействовались самые разные пути.
   Лицо сидящего за компьютером человека было освещено лишь лунным сиянием экрана. Однако получатели сообщений были лишены возможности взглянуть даже на этот нечеткий образ. Направляющая сила оставалась скрытой от них, такая же бестелесная, как утренний туман, такая же далекая, как солнце, прогоняющее его прочь. В голове у человека за компьютером пронеслась строчка из старинной песни чернокожих рабов: «И у него в руках весь мир».
   Стук клавиш почти терялся в окружающих звуках, но это были звуки знаний и действий, и ресурсов, которые преобразовывали первое во второе. Это были звуки власти. В левом нижнем углу клавиатуры находились две клавиши, обозначенные словами «КОМАНДА» и «КОНТРОЛЬ». И это была скорее не шутка, а признание реальности, с чем был полностью согласен человек за компьютером. Тихое постукивание клавиш действительно представляло собой звук команд и контроля.
   Наконец завершилась последняя зашифрованная передача. Она закончилась одним предложением: «Время весьма важно».
   Время, единственную объективную реальность, неподвластную команде и контролю, надо было чтить и уважать.
   Проворный бег пальцев, мягкое постукивание клавиш – и вот набран знак окончания передачи.
   ГЕНЕЗИС.
   Для сотен людей, разбросанных по всем уголкам земного шара, это было имя, с которым приходилось считаться. Для многих оно открывало возможности, распаляя чувство алчности. Для других оно означало нечто совсем другое; от него у них стыла кровь, оно являлось им в кошмарных сновидениях. Генезис. Начало. Но начало чего именно?

Глава 4

   В течение всего перелета в Рим Белнэп спал – он всегда гордился своим умением при любой возможности запасать сон впрок – однако сон его получился беспокойным, полным мучительных воспоминаний. А когда он наконец проснулся, воспоминания закружились у него в голове, словно туча мух над падалью. В своей жизни ему и так уже пришлось потерять слишком много; он даже думать не мог о том, чтобы Райнхарт стал еще одним подтверждением этого жуткого правила: он, Тодд Белнэп, приносит смерть и несчастье всем, кто ему дорог. Временами Белнэпу казалось, на него наложено проклятие, из тех, какие упоминались в древнегреческих трагедиях.
   Однажды его жизнь должна была решительно измениться. Это было тогда, когда он – с отроческих лет лишенный собственной семьи – собрался стать семейным мужчиной. Нахлынувшие воспоминания метались в темноте, ускользая от него, затем вихрем боли возвращались назад, нанося ему раны.
   Бракосочетание прошло тихо. Немногочисленные друзья и коллеги Иветты по Исследовательско-аналитическому отделу Государственного департамента, где она работала переводчицей; несколько сослуживцев Белнэпа, который, рано осиротев, не имел близких родственников. Разумеется, шафером был Джаред, и его присутствие само по себе явилось благословением. Первую ночь медового месяца молодые провели в Белизе, в курортном местечке неподалеку от Пунта-Горды.
   Восхитительный день близился к концу. Они насмотрелись на попугайчиков и туканов, кишащих в зарослях пальмовых деревьев, налюбовались дельфинами и ламантинами, резвящимися в прозрачной лазурной воде, и испугались, услышав крик обезьяны-ревуна – который показался им сначала гулом бушующего океана, и лишь потом они узнали, в чем дело. Перед обедом молодые взяли лодку и отправились к небольшому рифу, который виднелся белой полоской прибоя в полумиле от берега, и там плавали с аквалангами, открывая для себя еще одно волшебное царство. Вода была расцвечена сочными красками самих кораллов, но еще прекраснее были стайки пестрых, ярких рыб. Иветта знала название всех видов – причем на нескольких языках, наследие того, что ее отец, высокопоставленный дипломат, поработал в столицах всех ведущих европейских государств. Молодая жена с удовольствием показывала Белнэпу пурпурных губок, похожих на маленькие вазочки, очаровательных рыб-собачек, рыб-белок и рыб-попугаев – сказочные названия для сказочных созданий. Но когда Белнэп протянул руку к рыбе, похожей на японский веер, с нежными белыми и оранжевыми полосками, Иветта нежно тронула его за плечо, и они поднялись на поверхность. «Это рыба-лев, – сказала она, сверкнув карими глазами. – Ею лучше любоваться издали». Иветта объяснила, что спинные плавники этой рыбы выделяют сильный яд. «Она похожа на подводный цветок, правда? Но, как сказал французский поэт Бодлер: „Là où il y a la beauté, on trouve la mort“ – там, где красота, можно встретить смерть».
   Белиз ни в коем случае нельзя было назвать раем на земле; обоим было прекрасно известно про бедность и жестокость, которые прятались совсем рядом. Однако здесь действительно было красиво, и в этой красоте крылась своя правда. Правда, имевшая отношение к ним самим: они открывали в себе способность замечать едва уловимое, полностью отдаваясь этому. На том рифе Белнэп ощутил чувство, которое ему захотелось навсегда оставить при себе. Он прекрасно понимал, что подобно тому, как эти переливающиеся всеми цветами радуги рыбешки, поднятые из воды, станут серыми и блеклыми, так и эта внутренняя правда вряд ли переживет прозу рабочих будней. «Так познай же ее сейчас!» – побуждал себя он.
   Та ночь, песчаный берег, залитый лунным светом: разбитые воспоминания валялись грудой острых осколков. Он не мог сложить их вместе, не порезавшись до крови. Битое стекло. Они с Иветтой резвились на песке. Чувствовал ли он себя еще когда-нибудь таким беззаботным? До того – вряд ли, и уж точно не после. У него перед глазами стоял образ Иветты, бегущей к нему по пустынному пляжу. Она была обнаженной, ее волосы, каким-то чудом сохранившие золотистый оттенок даже в серебристом свете луны, ниспадали волнами на плечи, а улыбающееся лицо лучилось блаженным счастьем. В тот момент Белнэп не обратил внимания на небольшую рыбацкую шхуну, стоявшую на якоре недалеко от берега. На две яркие точки, сверкнувшие на ней. Вероятно, это были вспышки выстрелов; а может быть, он вообразил, что видел их, уже позднее, когда пытался разобраться в том, что произошло у него на глазах: пуля пронзила Иветте шею, ее нежную, прекрасную шею, другая пуля пробила ей грудь. Обе пули были крупного калибра, и в сочетании они принесли мгновенную смерть. Вот только пули он тоже не увидел – лишь их последствия. Белнэп запомнил, как Иветта повалилась на него, словно собираясь обнять, и ему потребовалось какое-то мгновение, чтобы понять, что произошло. Затем он услышал рев – подобный отдаленному утробному рыку обезьяны-ревуна, подобный шуму прибоя, но только значительно более громкий, – и не сразу понял, что это такое.
   Там, где красота, можно встретить смерть.
   О похоронах, состоявшихся дома, в Вашингтоне, Белнэп запомнил в основном только то, что шел дождь. Священник что-то говорил, но у Белнэпа в голове словно отключили звук: он видел перед собой незнакомца в черном одеянии, с профессионально скорбным выражением на лице. У незнакомца шевелились губы – вне всякого сомнения, он читал молитвы и произносил обязательные слова утешения, но какое отношение имело все это к Иветте? Белнэп не мог отделаться от ощущения нереальности всего происходящего вокруг. Снова и снова он погружался в глубины сознания, пытаясь вернуть ту раскаленную докрасна правду, которую он испытал на коралловом рифе в тот последний день. Не осталось ничего. У него сохранилось лишь воспоминание о воспоминании, но само то воспоминание, которое было для него так важно, исчезло – или же забралось в скорлупу, став навсегда недоступным.
   Не осталось ни Белиза, ни песчаного берега, ни Иветты, ни красоты, ни вечной правды; было лишь кладбище, тридцать с лишним акров воинственной зелени на берегу реки Анакостия. Белнэп сомневался, что, если бы не постоянное присутствие Джареда Райнхарта, у него хватило бы сил выдержать это испытание.
   Райнхарт был незыблемой скалой. Единственной опорой, на которой держалась жизнь Белнэпа. Он стоял рядом с другом, скорбя по Иветте, но еще больше ему было жалко самого Белнэпа. Однако Белнэп не стерпел бы жалость ни от кого, и Райнхарт, почувствовав это, приправил сострадание сарказмом. «Кастор, если бы я не был уверен в обратном, – сказал он, обнимая друга за плечо и стискивая его с чувством, которое никак не вязалось с его словами, – я бы сказал, что ты приносишь несчастье».
   Каким бы нестерпимым ни было горе Белнэпа, он даже смог изобразить мимолетную улыбку.
   Затем Райнхарт посмотрел ему в глаза.
   – Ты знаешь, я всегда буду рядом с тобой, – тихо промолвил он. И эти простые, откровенные слова были подобны клятве на крови, которую один воин дал другому.
   – Знаю, – ответил Белнэп, чувствуя, как подступивший к горлу комок мешает ему говорить. – Знаю.
   И это было так.
   Нерушимые узы преданности и чести: и в этом тоже была глубинная истина. Именно эта истина должна была поддерживать Белнэпа в Риме. Обидевший Поллукса, берегись Кастора. Обидчики больше не могут чувствовать себя в безопасности.
   Они потеряли право жить.

   Лимузин «Мерседес-Бенц 56 °CЕЛ», подкативший к дому Андреа, показался ей до абсурда не к месту – длинный, обтекаемый, черный. На этой скромной улочке, застроенной небольшими домами с крошечными садиками, он выглядел таким же чужеродным, как и породистый арабский скакун. Но заседание попечительского совета было назначено на сегодня, а как объяснил Хорейс Линвилл, для того чтобы добраться до штаб-квартиры фонда Банкрофта, надо попетлять по проселочным дорогам округа Уэстчестер, не указанным ни на одной карте. Ну а заблудиться в самый первый раз – это будет совсем некстати.
   К концу двухчасовой поездки водитель сворачивал с одной узкой дороги на другую такую же, – судя по всему, это были коровьи тропы, лишь недавно заасфальтированные. Андреа пыталась запомнить дорогу, сознавая, что повторить ее самостоятельно она все равно не сможет.
   Катона, расположенная всего в сорока милях к северу от Манхэттена, представляла собой своеобразное сочетание сельского обаяния и богатства. Сама деревня, часть поселка Бедфорд, была словно декорацией к викторианской идиллии; однако все главное было сосредоточено в лесах вокруг. Именно здесь семейство Рокфеллеров владело просторным участком, по соседству с международным финансовым гением Джорджем Соросом и десятками других миллиардеров, предпочитающих держаться подальше от широкой публики. По какой-то причине самые богатые мира сего стремятся жить в Катоне. Поселок был назван в честь индейского вождя, у которого эти земли были куплены в начале девятнадцатого столетия, и, несмотря на всю свою пасторальную привлекательность, коммерческий дух, проявляющийся в покупке и продаже недвижимости, знаний и человеческих душ, с тех пор нисколько не ослабел.
   Неровная дорога явилась испытанием даже для сверхмягкой подвески «Мерседеса».
   – Прошу прощения за тряску, – извинился невозмутимый, предупредительный водитель.
   Дорога проходила через бывшие сельскохозяйственные угодья, выведенные из обращения несколько десятилетий назад и с тех пор частично отвоеванные наступающим лесом. Наконец впереди показался красивый кирпичный особняк – красный кирпич георгианской эпохи, с углами и карнизами, отделанными белым портлендским известняком. Три этажа, остроконечная крыша с мансардой – здание выглядело внушительно, но в то же время без претензий.
   – Какая красота, – тихо промолвила Андреа.
   – Вот это? – Водитель кашлянул, словно скрывая смешок. – Это домик привратника. Главное здание в полумиле дальше.
   При приближении лимузина секция черной чугунной ограды с коваными пиками сверху распахнулась, и машина въехала на аллею, обсаженную липами.
   – О господи! – ахнула Андреа несколько минут спустя.
   То, что издалека выглядело холмом, неровностью земли, вблизи оказалось огромным сооружением из камня и черепицы, старинным и необычным. Оно не имело ничего общего с привычным величием загородных особняков в английском стиле – ни готической каменной кладки, ни окон в частых переплетах, ни пристроек и внутренних двориков. Вместо – были одни простые формы: конусы, колонны, прямоугольники, выстроенные из дерева и местного песчаника. Палитрой естественных красок – богатой ржаво-бурой охры, сепии, умбры – объяснялось то, почему здание сливалось с окружающей местностью. Что только увеличило изумление Андреа, когда она, оказавшись совсем рядом, смогла оценить его в полной мере: необъятные размеры, изящество во всем вплоть до мелочей. Широкие овальные портики, зубчатые стены из бутовой кладки, чуть асимметричные формы. Огромное здание тем не менее было лишено выставленного напоказ хвастовства, поскольку размеры его казались творением природы, а не произведением человеческих рук.
   У Андреа захватило дух.
   – Да, это что-то, – согласился водитель. – Хотя нельзя сказать, что доктор Банкрофт в восторге от этого великолепия. Будь его воля, он все распродал бы и перебрался в гостиницу. Но, говорят, это запрещает хартия.
   – Что к лучшему.
   – Полагаю, теперь это принадлежит в какой-то степени и вам.
   Лимузин остановился на вымощенной гравием стоянке, сбоку от огромного здания. Чувствуя, что у нее подгибаются колени, Андреа поднялась на невысокое крыльцо и вошла в залитое светом фойе. В воздухе царил едва различимый аромат старой древесины и жидкости для протирки полированных поверхностей. Навстречу Андреа тотчас же шагнула накрахмаленная женщина с широкой улыбкой и пухлым скоросшивателем в руках.
   – Повестка дня, – объяснила женщина – жесткие медно-рыжие волосы, курносый нос. – Мы бесконечно рады видеть вас в совете.
   – Здесь все просто поразительно, – заметила Андреа, обводя рукой вокруг.
   Женщина яростно затрясла головой, но ее залитая лаком прическа почти не шелохнулась.
   – Здание было построено в 1915 году, как нам сказали, по проекту знаменитого архитектора Г. Х. Ричардсона – при жизни осуществить этот проект он так и не смог. Через тридцать лет после его смерти мир был охвачен пламенем войны, и наша страна готовилась вступить в сражение. Время было мрачное. Но только не для Банкрофтов.
   «Совершенно верно, – подумала Андреа, – не слышала ли она где-то, что один из Банкрофтов нажил состояние на поставках боеприпасов во время Первой мировой войны?» Ее любовь к истории никогда не распространялась на семью отца, но все же основные вехи были ей известны.
   Зал заседаний попечительского совета находился на втором этаже, выходя створчатыми окнами на разбитый террасами сад, представлявший собой буйство ярких красок. Андреа проводили до места за длинным столом, в стиле георгианских банкетных столов, за которым уже расселись десять членов попечительского совета и представителей администрации фонда. В одном углу зала был накрыт изящный сервировочный столик с чаем и кофе. Сидящие за столом мужчины и женщины вполголоса болтали друг с другом, и Андреа, с показным интересом листая папку, услышала обрывки фраз, в которых речь шла о совершенно незнакомых ей предметах: о клубах, о которых она никогда не слышала, о каких-то названиях то ли яхты, то ли эксклюзивного сорта сигар, о директорах частных пансионов, про существование которых она даже не подозревала. Из двери в противоположном конце зала появились двое мужчин в строгих костюмах в сопровождении молодого ассистента. Гомон разговоров начал утихать.
   – Это руководители программ, которые осуществляет фонд, – объяснил мужчина, сидящий справа от Андреа. – То есть сейчас нам будут показывать и рассказывать.
   Молодая женщина повернулась к своему соседу: чуть полноватый, черные волосы с проседью, на них чересчур щедрое количество геля, сохранившего хорошо различимые следы от расчески. Загорелое лицо мужчины никак не соответствовало его белым рукам, лишенным растительности, а корни волос на лбу приобрели слабый оранжевый оттенок.
   – Меня зовут Андреа, – представилась она.
   – Саймон Банкрофт, – сказал мужчина, и в его голосе прозвучало что-то влажное и жужжащее. Его серо-стальные глаза были начисто лишены выражения. Андреа отметила, что лоб Саймона Банкрофта остается совершенно неподвижным; его брови никак не откликались на движение губ. – Вы – девочка Рейнольдса, правильно?
   – Да, он был моим отцом, – сказала Андреа, сознательно сформулировав свой ответ так, чтобы в нем прозвучал особый смысл, несомненно, ускользнувший от ее соседа. Ее никак нельзя было назвать девочкой Рейнольдса; в крайнем случае, она была девочкой Лоры.
   Ребенком изгоя.
   Андреа ощутила прилив враждебности к сидящему рядом мужчине, подобный молекулярному зову древней кровной вражды, который, как это ни странно, тотчас же схлынул. До молодой женщины вдруг дошло, что на самом деле ее беспокоит не ощущение отчужденности; наоборот, она начинала чувствовать себя здесь на своем месте. Так кто же она сейчас: посторонний или свой?
   И что, если принимать решение придется ей?

   «Спустить псов, – язвительно подумал Тодд Белнэп. – Спустить псов ада».
   Крышки всех канализационных люков в Риме были украшены инициалами «SPQR». Senatus Populusque Romanus: сенат и римский народ. В свое время великий политический ход; сейчас же, подумал Белнэп, подобно многим великим политическим ходам, превратившийся в пустые слова. Приподняв небольшим гвоздодером крышку, оперативник спустился вниз по скобяному трапу и оказался на шатком деревянном настиле в зловонном сыром подвале футов двадцать высотой и пять футов шириной. Поставив фонарик на среднее значение, он обвел лучом вокруг, осматриваясь. Стены бетонной пещеры отразились отблеском шевелящихся водяных клопов. По бокам провисшими гобеленами тянулись кабели – черные, оранжевые, красные, желтые, синие в основном, толщиной с тонкую сигару. Многожильные телефонные кабели, чей возраст превышал уже пятьдесят лет, соседствовали с коаксиальными проводами, проложенными в семидесятые и восьмидесятые годы, и современными оптоволоконными кабелями, которые протянули муниципальные компании «Энел» и АСЕА. «Пестрые цвета оплетки наверняка имеют смысл для большинства тех, кто ездит на автофургоне с эмблемой „Энел“ и носит комбинезон с логотипом „Энел“, – подумал Белнэп. – Что ж, он будет исключением».
   Капли влаги, собираясь под потолком, набирали силу и с неравномерными промежутками срывались вниз. Белнэп сверился с маленьким компасом с фосфоресцирующими делениями: вилла была в одной восьмой мили впереди, и бóльшую часть пути он преодолел без труда, поскольку подземный коллектор шел параллельно улице.
   «Хорошему человеку все по плечу, – подумал он. – Или плохому».
   Угрозы и обвинения Уилла Гаррисона прошли через организм Белнэпа, словно тарелка несвежих устриц. Неужели он в прошлом действительно заходил слишком далеко? Вне всякого сомнения. Белнэп был не из тех, кто дожидается зеленого сигнала светофора, чтобы перейти улицу. Он не любил бумагомарание. Как сказал пророк, дуга Вселенной длинна, но в конечном счете она сгибается к справедливости. И Белнэпу хотелось верить, что это правда. Однако, если это происходило слишком медленно, он с радостью был готов помочь ей гнуться.
   Он не любил заниматься самоанализом, но у него не было иллюзий в отношении себя. Да, бывало, он выходил из себя, действовал сгоряча, даже бывал излишне жесток. Иногда – крайне редко – ярость затмевала в нем осознанную волю, и в такие моменты он понимал, каково это – быть одержимым. Превыше всего он ценил преданность: это была движущая сила его жизни. Придумать ничего омерзительнее предательства Белнэп не смог бы – но только об этом он даже не размышлял. Это убеждение жило в нем на клеточном уровне, являлось неотъемлемой частью его естества.
   В мостках была дыра фута в три, там, где тоннель делал поворот, повторяя изгибы улицы на поверхности земли. Заметив ее в самый последний момент, Белнэп прыгнул. Инструменты – гвоздодер, пусковое устройство кошки – больно ударили его по бедру. Кошка, хотя и компактной модели, сделанная из легчайших полимеров, все же была достаточно громоздкая, и ее трехлапый якорь постоянно вываливался из сумки.
   Несмотря на завесу убедительных доводов, подобную облаку из чернильного мешка, выпущенного кальмаром, за которой попытался спрятаться Гаррисон, чутье подсказывало Белнэпу, что между убийством Ансари и исчезновением Джареда Райнхарта есть связь. И в расчет нужно было брать не только чутье. Друзья Белнэпа из ОКО – его настоящие друзья – не собирались отвернуться от него только потому, что Гаррисон выплеснул на него ушат дерьма. Надавив на кое-кого из них, он узнал о нескольких в высшей степени любопытных сообщениях, поступивших по разведывательным каналам. Сообщения эти были помечены грифом «Из неназванных источников», и, как предупредил Белнэпа его знакомый аналитик, общая картина оставалась еще нечеткой, подобной недопроявленной фотографии. Однако все указывало на то, что похитители Райнхарта были или наняты, или завербованы другой, более сильной организацией. Кукловоды, в свою очередь, подчинялись другим кукловодам. И убийство Халила Ансари встраивалось в общий узор: скрытное поглощение одной сети другой, более могущественной.
   Белнэп уже был совсем близко к вилле. Однако путь, которым он двигался, вел его не к самой вилле; кабели входили в подвал здания через трубы из прочного полихлорвинила диаметром всего несколько дюймов. Подвод воды и отвод канализационных стоков имели меньше фута в поперечнике. Однако, исследовав строительные чертежи, Белнэп обнаружил, что есть еще один путь. Система римских акведуков общей протяженностью двести шестьдесят миль, из которых лишь чуть больше тридцати проходили над землей, обслуживалась огромным количеством рабов, трудившихся под руководством Curator Aquarium, хранителя воды. И хранитель воды всегда требовал, чтобы водопровод строился с учетом необходимости обслуживания и ремонта: через регулярные промежутки устраивались входы, закрытые специальными ставнями, – аналоги современных канализационных люков, через которые обеспечивался быстрый доступ к местам засорения. В напоминающей пчелиные соты почве под римскими улицами современные коммуникационные тоннели постоянно пересекались с колодцами и подводящими каналами древних акведуков, в том числе водопровода императора Траяна. Белнэп снова сверился с показаниями компаса, а также похожего на шагомер устройства, измерявшего перемещение в горизонтальной плоскости. С помощью этих двух инструментов он мог определить свое положение. Остановившись перед металлической решеткой на петлях, Белнэп перешел в соседний тоннель, где проходили трубы газо– и водопровода. Ему в нос ударил затхлый воздух сточной канавы, насыщенный запахом сырости и разросшейся за многие столетия плесени. В то время как тоннель с кабелями связи проходил приблизительно параллельно поверхности земли, пол каземата, в который он попал, вскоре начал наклоняться вниз, уводя его с каждым шагом все глубже и глубже под землю. И воздух по мере спуска, казалось, становился все более плотным и насыщенным серой.
   Тоннель – только теперь он больше напоминал пещеру, с осыпавшимся за многие столетия потолком и усеянным грудами обломков полом, похожий скорее на естественное геологическое образование, чем на проход, проделанный руками человека, – то сужался, то расширялся, и Белнэпу, петлявшему в подземном лабиринте, по пути к цели приходилось то и дело сгибаться в три погибели. Вполне вероятно, в некоторых галереях уже несколько веков не ступала нога человека.
   У него мелькнула неприятная мысль: если он уронит или компас, или фонарик, то сможет запросто заблудиться, остаться здесь навсегда, превратившись в сгнивший скелет, который пролежит здесь долгие годы, прежде чем на него наткнется следующий бесстрашный исследователь, дерзнувший спуститься в подземные катакомбы.
   Волосы под каской промокли от пота; ему пришлось остановиться и повязать голову носовым платком, наподобие банданы, чтобы защитить от соленой влаги глаза. Наконец он оказался, по своим расчетам, прямо под виллой – но в пятидесяти футах под ней, на глубине колодца в прериях.
   На эту мысль его навела сливная решетка, обозначенная на плане подвала. Похоже, такие решетки были достаточно распространены среди зданий, возведенных над древним водопроводом, ныне не действующим. И действительно, это был простейший способ освобождать подвальные помещения от воды, которая заполняла их во время сильных дождей. Для того чтобы избежать засорения, выкапывался вертикальный колодец, ведущий в один из старинных римских акведуков.
   Белнэп перевел рычажок на фонарике вперед до самого конца, переключив луч на самый яркий свет. Несколько минут поисков – и он обнаружил покрытую лишайником кучку земли на каменистом полу тоннеля, над ней, высоко вверху – ему пришлось всмотреться в крошечный цифровой бинокль – решетку. Белнэп сложил лапы пневматического якоря, направил его вертикально вверх и нажал спусковой крючок. С приглушенным хлопком дуло пускового устройства извергло сложенный якорь и пару закрепленных на нем полипропиленовых шпагатов, соединенных между собой. Резкий щелчок сообщил, что якорь зацепился за решетку. Белнэп подергал за шпагат, убеждаясь, что якорь держится прочно. Еще один резкий рывок – и моток пропилена развернулся в веревочную лестницу. На вид хлипкую, непрочную, однако внешность была обманчива. Сплетенная микроволоконная структура могла выдержать многократный вес человеческого тела.
   Белнэп начал подниматься вверх. Перемычки, соединяющие два главных шпагата, были расположены на расстоянии двух футов друг от друга. Он преодолел еще чуть больше трети пути, а одно неверное движение уже означало бы падение вниз и неминуемую гибель. Разумеется, все усилия окажутся напрасными, если в подвале находился кто-то, видевший якорь. Но это маловероятно. Охранник обязательно проверит подвал во время обхода – больше того, Белнэп на это рассчитывал, – однако только раз или два за всю ночь.
   Решетка, когда он наконец до нее добрался, оказалась тяжелой: фунтов двести стали, держащиеся на месте за счет собственной тяжести, и гибкая веревочная лестница не могла предоставить достаточного упора, чтобы ее сдвинуть. В груди у Белнэпа все оборвалось. Зайти так далеко… оказаться в считаных дюймах…
   Переполненный отчаянием, он огляделся вокруг. Его взгляд остановился на облицовке колодца в том месте, где тот переходил в сливное отверстие в полу подвала. Там был установлен железный фартук, подобный раструбу дымовой трубы, судя по виду, сделанный из полуторамиллиметровой стали. Концом гвоздодера Белнэп отогнул сталь в двух местах, сделав импровизированный выступ. Затем он уперся ногами в противоположные стенки колодца и что было мочи надавил на решетку. Угол приложения сил был неестественный: его локти находились выше плеч. Массивная решетка даже не шелохнулась.
   У Белнэпа гулко заколотилось сердце, не столько от физической усталости, сколько от внутреннего опустошения, которому он не мог позволить перерасти в отчаяние. Белнэп подумал о Джареде Райнхарте, который находился в руках наемников сети Ансари, всецело в их власти. «Друга надо выбирать тщательно, – как-то раз сказал Джаред. – А выбрав, никогда его не подводить». Сам Джаред сдержал свое слово. Но сдержит ли его теперь Белнэп?
   Многие его знакомые расстались с жизнью ни за что ни про что, как дома, в спокойной обстановке, так и во время очередной операции. Мак Марин, по прозвищу Гора, вышедший без единой царапины из нескольких десятков смертельно опасных операций, скончался в постели у себя дома, пав жертвой лопнувшего аневризма в каком-то крохотном сосуде головного мозга. Мики Даммет, человек, чью грудь украшали четыре шрама от входных пулевых отверстий, отдал богу душу на развилке проселочных дорог, после того как водитель грузовика не заметил знак «Стоп». А Алиса Захави погибла под пулями в ходе операции, но операция эта была так отвратительно спланирована с самого начала, что даже в случае успеха не принесла бы никакого результата. Этим достойным людям судьба назначила бессмысленную, ничтожную смерть. Белнэп набрал полную грудь воздуха. Отдать свою жизнь, спасая такого человека, как Райнхарт, – в этом, по крайней мере, будет благородство. В наш век, когда героизм превратился в лишний атрибут, приносящий лишь ненужный риск, легко представить менее достойную смерть – а вот более достойную придумать сложно.
   Выдохнув, Белнэп навалился вперед каждой клеточкой своего тела, одержимый силой, не только рожденной у него внутри, но и пришедшей извне.
   Решетка поддалась.
   Вверх, в сторону. Белнэп сдвинул массивный диск вбок, так, чтобы протиснуть в щель руку, затем с помощью второй руки передвинул его еще дальше. Твердый металл скользнул по гладкому бетону: звук получился гораздо более тихим, чем он опасался.
   И вот, через сорок минут после того, как он вышел из фургона и поднял канализационный люк, Белнэп проник в то самое место, которого он так упорно избегал: в место, оборудованное в соответствии с точными – и глубоко извращенными указаниями покойного Халила Ансари.
   Теперь наступил черед того, что для Белнэпа всегда было самым сложным.
   Ждать.
Катона, штат Нью-Йорк
   Руководители программ фонда начали обзорные доклады. Первое время Андреа думала только о том, чтобы оставаться внешне собранной и уверенной в себе. Однако прошло немного времени, и все ее внимание оказалось приковано к выступлениям. Вполне естественно, они были достаточно скучными. Но молодая женщина не могла не поражаться тому, насколько обширна деятельность фонда. Проекты очистки питьевой воды и вакцинации в странах третьего мира, программа борьбы с неграмотностью в Аппалачии,[15] программы искоренения полиомиелита в Африке и Азии, программы обеспечения питательными микроэлементами малоразвитых районов земного шара. Каждый работник фонда рассказывал о своей программе кратко и четко: стоимость, задачи, перспективы на будущее, оценка эффективности. Язык был простым, без цветистых изысков. Однако предмет повествования был увлекателен сам по себе – описывались один за другим проекты, каждому из которых предстояло изменить жизнь тысяч людей. Так, в одном случае речь шла о сооружении оросительных каналов в бедных сельскохозяйственных районах, что должно было позволить собирать стабильно высокие урожаи там, где сейчас шла борьба за выживание. Несколько снимков, представленных на закрепленном на стене мониторе, красноречиво продемонстрировали результаты: воистину пустыня была превращена в цветущий сад.
   Подобно фонду Рокфеллера, фонд Банкрофта имел отделения по всему земному шару, но при этом стремился сохранять затраты на содержание иностранных филиалов в строгих пределах. Снова и снова докладчики по-деловому приводили все новые примеры понятия «цена денег» – что, на взгляд Андреа, для некоммерческой благотворительной организации было крайне важно, особенно потому, что в данном контексте под «ценой» понимались спасенные жизни, облегчение от страданий.
   «Впрочем, чему тут удивляться, – подумала она, – если вспомнить, что за человек стоит у истоков фонда».
   Поль Банкрофт. Одно это имя вызывало благоговейный трепет. Доктор Банкрофт всегда предпочитал оставаться в тени: торжественные приемы во фраках и вечерних платьях и упоминание крупным шрифтом в разделе светской хроники были не для него. Однако полностью скрыть его многоликий талант было невозможно. Андреа вспомнила, как на первом курсе на семинаре по основам экономики ей пришлось овладеть набором функций от многих переменных, известным как «теорема Банкрофта», – и как, основательно изучив этот вопрос, она с изумлением для себя обнаружила, что автор этой теоремы приходится ей родственником. Доктору Банкрофту не было и тридцати, когда он своими работами внес значительный вклад в теорию игр и в ее приложение к общественной психологии. Однако за созданием фонда стояла более практическая мудрость: несколько блестящих инвестиций и удачная игра на бирже превратили приличное фамильное состояние в огромный капитал, что позволило преобразовать скромный фонд в организацию, распространившую свою деятельность на весь земной шар.
   В три часа начал свое выступление последний докладчик по имени Рэндол Хейвуд: красное, обветренное лицо, говорящее о многих годах, проведенных под палящим тропическим солнцем, яйцеобразная голова с коротко остриженными черными волосами. Его полем деятельности была тропическая медицина, и он возглавлял программу, которая занималась распределением фондов на разработку и создание препарата против малярии. Девяносто миллионов долларов предстояло выделить в качестве «семенного фонда» медицинскому институту Хауэлла, еще девяносто получала группа исследователей в институте Джонса Гопкинса. Хейвуд кратко рассказал о «молекулярных мишенях», о принципах действия вакцины, о том, какие проблемы ставит живучесть носителей болезни, упомянул о недостаточной эффективности нынешнего поколения вакцин. Ежегодно наиболее агрессивный малярийный паразит, Plasmodium falciparum, отнимает около миллиона жизней.
   Миллион жизней. Статистика? Абстрактная цифра? Или человеческая трагедия.
   В голосе Хейвуда звучали приглушенные раскаты грома. Весь он казался каким-то угрюмым, мрачным. «Грозовая туча на рассвете», – подумала Андреа.
   – Пока что результаты наших работ таковы, что никаких просветов на горизонте не видно. Все боятся давать несбыточные обещания. История борьбы с малярией состоит из длинного перечня крушения самых радужных надежд. Вот все, что я хотел сказать. – Хейвуд обвел взглядом сидящих за столом, приглашая задавать вопросы.
   Андреа с громким стуком поставила чашечку на блюдце, решив, что звякнуть фарфором о фарфор – более вежливо, чем просто кашлянуть.
   – Прошу прощения, для меня это внове, но предыдущие докладчики говорили о том, что фонд ищет на рынке незаполненные пустоты. – Она многозначительно умолкла.
   – И вакцины являются лучшим тому примером, – кивнув с мудрым видом, подтвердил Хейвуд. – Общая ценность одной прививки значительно выше, чем ее ценность применительно только к одному человеку, потому что, если я привит, вам от этого тоже лучше. Я уже не могу передавать болезнетворные микробы другим людям, и, разумеется, обществу не приходится оплачивать мои больничные, пропуски занятий, госпитализацию. Любой экономист подтвердит, что ценность прививки для общества в целом более чем в двадцать раз выше того, что готов заплатить за нее отдельно взятый человек. Вот почему правительства стран всегда напрямую вкладывают средства в вакцинацию населения. В конечном счете это идет на благо всего общества, подобно общественной санитарии, чистой воде и так далее. В данном случае, однако, болезнь сильнее всего свирепствует в беднейших странах мира, которые просто не располагают необходимыми средствами. В таких государствах, как Уганда, Ботсвана или Замбия, ежегодный бюджет здравоохранения составляет где-то долларов пятнадцать на душу населения. У нас же эта цифра приближается к пяти тысячам долларов.
   Пока Хейвуд говорил, Андреа не отрывала от него взгляд. На фоне здорового румянца его лица тем более поразительными казались его бесцветные глаза. Могучего телосложения, он обладал здоровенными руками с обгрызенными ногтями. То есть перед ней был человек, принадлежащий хорошо знакомому ей типу: здоровяк… с больным желудком. Задира со стеклянным подбородком.
   – Вы представили полную перспективу, – сказала Андреа.
   – Тут все сводится к подсчету долларов и центов. Фармацевтические компании с готовностью бросаются разрабатывать новые лекарства, если для них есть рынок. Однако в данном случае у них нет финансовой заинтересованности. Зачем тратить огромные деньги, разрабатывая препарат для тех, кто не сможет его купить?
   – И именно здесь на сцену выходит фонд Банкрофта.
   – Именно здесь на сцену выходим мы, – мрачно кивнув, подтвердил Хейвуд. Новенькая соображает быстро. – По сути дела, мы пытаемся залить насос перед пуском.
   Он начал собирать бумаги, но Андреа еще не закончила.
   – Прошу прощения, – сказала она, – я долгое время работала в финансах, поэтому, возможно, мой взгляд однобокий. Но почему бы вместо того, чтобы пытаться заранее выбрать победителя, не учредить приз, чтобы в проблему вцепились все исследователи?
   – Прошу прощения? – Хейвуд потер переносицу.
   – Поставьте в конце радуги горшок с золотом. – Среди собравшихся за столом пробежал тихий ропот, и Андреа почувствовала, что заливается краской. Она начинала жалеть о том, что заговорила. «Но ведь я права, – строго одернула она себя. – Разве не так?» – Направлять исследования очень трудно. Но, полагаю, существуют сотни лабораторий и исследовательских групп – в университетах, некоммерческих научно-исследовательских институтах, да и в фирмах, занимающихся биотехникой, – которые могли бы наткнуться на что-нибудь стóящее, если бы попробовали. Заставив их соревноваться друг с другом, тем самым можно направить всю созидательную энергию в нужное русло. Почему бы не назначить приз победителю? Обещайте приобрести что-нибудь около миллиона доз эффективной вакцины по разумной цене. И это будет означать, что тот же самый стимул появится у всех потенциальных инвесторов – то есть размер приза многократно увеличится.
   На красном лице руководителя программы появилось выражение едва сдерживаемого раздражения.
   – Мы сейчас заняты тем, – объяснил он, – что пытаемся заставить ученых оторваться от стартовой площадки.
   – При этом вы заранее выбрали тех, кто, на ваш взгляд, имеет лучшие шансы победить.
   – Совершенно верно.
   – Это игра в рулетку.
   На противоположном конце стола внушительного вида мужчина с густой копной волнистых седых волос поднял руку, привлекая к себе внимание Андреа.
   – А что же предлагаете вы? – спросил он. – Своего рода тотализатор для исследователей в области медицины? «Победителем можете стать вы!» – да? – Его голос был гладким, даже слащавым. Вызов был в словах, а не в интонации.
   У Андреа Банкрофт вспыхнуло лицо. Однако возражение было не по существу. У нее в памяти всплыло то, что она прочитала в какой-то исторической книге. Молодая женщина смело выдержала взгляд своего оппонента.
   – Разве мысль эта так нова? В восемнадцатом веке британское правительство учредило награду тому, кто первым предложит способ измерять долготу на море. Если вы посмотрите на этот пример, уверена, вы согласитесь, что проблема была решена и победитель получил деньги. – Она заставила себя сделать еще глоток чая, надеясь, что никто не обратил внимания на ее дрожащую руку.
   Седовласый мужчина задержал на ней одобрительный взгляд. Черты его лица, резкие и правильные, согревались теплом карих глаз; одежда – антрацитовый твидовый пиджак, вязаная жилетка в мелкую ломаную клетку на пуговицах, такую носят профессора. Один из консультантов?
   Внезапно смутившись, Андреа уставилась в чашку. «Отлично, Андреа, у тебя большое будущее, – подумала она. – Нажить врагов в первый же день».
   Однако все сомнения затмевало чувство восторженного возбуждения: рядом с ней были люди, которые не просто говорили о том, чтобы изменить мир, – тема ночных бесед в общежитии первокурсников, – эти люди действительно что-то делали. И подходили к этому мудро. Очень мудро. Если ей когда-нибудь предоставится возможность встретиться с доктором Банкрофтом лично, надо будет постараться сдержаться.
   Руководитель программы собрал бумаги.
   – Мы непременно примем ваши замечания к сведению, – рассеянным тоном заметил он. Его слова не были ни отказом, ни подтверждением.
   – Ну-ну, – произнес бронзовый от загара мужчина, сидящий слева от Андреа. Она вспомнила, что его зовут Саймон Банкрофт. Он наградил ее мимолетной улыбкой: возможно, насмешливые поздравления, однако настолько двусмысленные, что впоследствии их можно будет выдать за настоящее признание.
   Был объявлен часовой перерыв. Члены попечительского совета разошлись кучками. Кто-то направился вниз в буфет, где угощали кофе и выпечкой, другие гуляли по галерее или, устроившись на улице в креслах под навесами, защищающими от солнца, уставили взгляд в крошечные экраны карманных компьютеров. Андреа, внезапно почувствовав себя совершенно одинокой, бесцельно бродила по огромному зданию: ученик, только что переведенный в новую школу. «Это чтобы не оказаться в буфете за одним столиком не с тем, с кем нужно», – язвительно подумала она. Из размышлений ее вывел приятный баритон.
   – Мисс Банкрофт?
   Андреа подняла взгляд. Тот профессор в твидовом костюме и свитере. Чистый, прозрачный взгляд. Ему было лет под семьдесят, однако его лицо в состоянии покоя было практически лишено морщин, а в движениях сквозила жизненная сила.
   – Не согласитесь немного прогуляться со мной?
   Они очутились на дорожке, вымощенной плитами, которая спускалась за домом по разбитому террасами саду и вела через маленький деревянный мостик в лабиринт из кустов бирючины.
   – Здесь как будто иной мир, – нарушила молчание Андреа. – Брошенный посреди другого, привычного. Словно ресторан на Луне.
   – А, вы про это место. Еда хорошая, но атмосферы никакой.
   Андреа прыснула.
   – Вы давно работаете в фонде Банкрофта?
   – Давно, – ответил ее спутник. Он легко перешагнул через тонкие ветки, перегородившие дорожку. Вельветовые брюки и прочные башмаки на толстой подошве. Типично профессорский наряд, но довольно элегантный.
   – Наверное, вам нравится.
   – Работа как работа.
   Казалось, он не спешит говорить об их небольшой размолвке, но Андреа было не по себе.
   – Ну, – помолчав, спросила она, – я выставила себя полной дурой?
   – Я бы сказал, вы выставили дураком Рэндола Хейвуда.
   – Но мне показалось…
   – Что? Вы были абсолютно правы, мисс Банкрофт. Тянуть, а не толкать – вот наиболее эффективное использование средств фонда в том, что касается исследований в области медицины. Ваше предложение, если так можно сказать, попало в точку.
   Андреа улыбнулась.
   – Хорошо бы, если бы вы сообщили это главному шишке.
   Пожилой мужчина вопросительно посмотрел на нее.
   – Я хочу сказать, когда меня представят доктору Банкрофту? – Еще произнося эти слова, Андреа почувствовала, что уже оступилась. – Так, подождите-ка, как вы сказали, кто вы такой?
   – Меня зовут Поль.
   – Поль Банкрофт. – Озарение накатилось изжогой.
   – Боюсь, это так. Понимаю, вы испытали разочарование. Примите мои извинения, мисс Банкрофт. – У него на губах заиграла легкая улыбка.
   – Андреа, – поправила молодая женщина. – Я чувствую себя полной идиоткой, только и всего.
   – Если вы идиотка, Андреа, то нам нужно побольше таких идиотов. Ваши замечания показались мне поразительно острыми. Вы сразу же противопоставили себя всем жвачным животным вокруг вас, которые только и могут что пережевывать прописные истины. Вы не отступили даже передо мной.
   – Значит, вы разыгрывали из себя адвоката дьявола.
   – Я бы так не говорил. – Поль Банкрофт изогнул брови. – Дьяволу адвокат не нужен. Только не в нашем мире, мисс Банкрофт.

   Начальник охраны Юсуф Али завернул за угол погруженного в темноту коридора, водя мощным лучом фонарика по всем закоулкам виллы на виа Анджело Мазина. Никаких послаблений быть не должно, даже сейчас. Особенно сейчас. Первое время после кончины хозяина царила полная неопределенность. Но, как успел убедиться Юсуф, новый хозяин оказался ничуть не менее требовательным. Строжайшие меры безопасности подкреплялись бдительностью проверяющих.
   Заглянув в небольшую комнату в самом отдаленном углу первого этажа, тунисец проверил дисплей, отражавший состояние датчиков, охранявших наружный периметр виллы. Все электронные сенсоры докладывали о том, что находятся в «нормальном» состоянии, но Юсуф Али прекрасно понимал, что техника может лишь помогать человеку, но неспособна полностью его заменить. Его вечерний обход был еще далек от завершения.
   И вот в подвале начальник охраны наконец обнаружил нечто такое, чего определенно не должно было быть. Дверь комнаты допросов была приоткрыта. Проливавшийся в щель свет узкой полосой вспарывал темноту коридора.
   Такого быть не могло. Сжимая в руке пистолет, Юсуф Али осторожно приблизился к массивной двери, открыл ее – она бесшумно скользнула в мощных петлях – и шагнул внутрь.
   И тотчас же погас свет. Сильный удар выбил пистолет из правой руки начальника охраны, другой мощный удар свалил его с ног. Сколько же было нападавших? Потеряв ориентацию во внезапно наступившей темноте, Юсуф не видел своих врагов, а когда попытался нанести ответный удар, обнаружил, что руки его скованы наручниками. Еще один сильный удар, на этот раз в спину, заставил начальника охраны распластаться на полу.
   И тут дверь комнаты допросов наглухо захлопнулась.

   – Ну хорошо, теперь я окончательно сбита с толку, – сказала Андреа Банкрофт.
   Изящное пожатие плечами.
   – Мне просто было любопытно узнать, способны ли вы отстаивать собственное мнение, будучи уверены в своей правоте. – В ярких лучах солнца седые волосы Поля Банкрофта сверкали серебром.
   – Я не могу поверить… не могу поверить в то, что я здесь, иду по дорожке рядом с тем самым Полем Банкрофтом. Человеком, который придумал Бэйсианские сети. Который доказал теорему Банкрофта. Человеком, который… о господи, я вспомнила университет. Прошу прощения, я снова выставила себя на посмешище. Наверное, я похожа на юную фанатку, встретившую живого Элвиса Пресли. – Она поймала себя на том, что залилась краской.
   – Боюсь, Элвис уже уехал. – Поль Банкрофт рассмеялся – приятным, мелодичным смехом, и они повернули направо вместе с дорожкой, вымощенной плитками.
   Лес уступил место лугу – заросшему райграсом, тысячелистником и другими безымянными дикими цветами всех разновидностей, среди которых, однако, не было ни чертополоха с репейником, ни ядовитого дуба с амброзией. Луг без вредных сорняков: подобно многому в этом поместье в Катоне, он казался естественным, выросшим без ухода, однако на самом деле это был результат постоянного невидимого внимания. Усовершенствованная природа.
   – Продолжая ваше сравнение – я чувствую себя человеком, который в начале шестидесятых написал несколько запоминающихся поп-песенок, – после некоторого молчания снова заговорил Поль Банкрофт. – Теперь, с годами, я нахожу, что гораздо более сложная задача – осуществлять идеалы на практике. Заставить ум служить сердцу – надеть на теории упряжь.
   – Вам пришлось проделать долгий путь. Начать хотя бы с основополагающего правила утилитарной этики. Позвольте убедиться, что я поняла его верно: действовать так, чтобы творить максимальное благо для максимального количества людей.
   Негромкий смешок.
   – Так выразил это правило в восемнадцатом столетии Иеремия Бентам.[16] Если я не ошибаюсь, это выражение впервые появилось в трудах английского ученого Джозефа Пристли и философа-моралиста Френсиса Хатчесона. Все забывают, что современная экономика по сути своей сосредоточена именно на максимальной утилитарности, то есть счастье. Совершенно естественно приложить функции благосостояния, предложенные Маршаллом[17] и Пигу,[18] к аксиомам неоутилитаризма.
   Андреа постаралась вытащить из памяти курсы университетской программы – знания и навыки быстро усваивались в преддверии экзаменов и контрольных и так же быстро забывались.
   – Легенда утверждает, насколько я помню, что вы сформулировали теорему Банкрофта в качестве домашнего задания студенту-первокурснику. Или в качестве курсовой, что-то вроде этого. Это правда?
   – Да, правда, – ответил великодушный седовласый мужчина. На его лишенном морщин лице блеснула легкая пленка испарины. – Когда я был безусым юнцом, у меня хватило ума доказать эту теорему, но не хватило ума понять, что до меня ее никто не доказывал. Тогда проблемы были проще. Они имели решения.
   – Ну а сейчас?
   – Сейчас, похоже, они лишь приводят к другим проблемам. Подобно русской матрешке. Мне уже семьдесят, и, оглядываясь назад, я не могу восхищаться подобными проявлениями сугубо технического ума так, как ими восхищаются другие.
   – Такие слова в ваших устах – это публичное отречение от своих убеждений. Разве не вы были удостоены медали Филдса?[19] Если не ошибаюсь, за ранние работы в области теории чисел. Еще когда вы работали в Институте перспективных исследований.[20]
   – Знаете, вы заставляете меня прочувствовать свой возраст, – усмехнулся спутник Андреа. – Медаль до сих пор где-то валяется у меня в коробке из-под обуви. На ней выбито изречение древнеримского поэта Манилия: «Перешагнуть через пределы понимания и стать повелителем вселенной». Это смущает.
   – И унижает.
   Высокая луговая трава зашевелилась от порыва ветра, и Андреа поежилась от холода. Они повернули к каменной стене, древней на вид, подобной границам овечьих выгонов, которыми иссечены пастбища центральной Англии.
   – Однако теперь вы имеете возможность осуществить на практике теорию «творить максимальное благо для максимального количества людей», – снова заговорила Андреа. – И эту задачу в значительной степени упрощает то, что в вашем распоряжении имеется фонд Банкрофта.
   – Вы действительно так считаете? – Тень улыбки. Еще одно испытание.
   Остановившись, Андреа собралась с мыслями, обдумывая серьезный ответ.
   – Нет, не упрощает. Потому что нельзя забывать о необходимости выбора между возможностями – на что еще можно было бы потратить средства. И еще остается вопрос разрастающихся снежным комом последствий.
   – Андреа, я сразу же понял, что в вас что-то есть. Пытливый ум. Щедрая толика независимости. Способность решать проблемы самостоятельно. Ну а ваши последние слова – тут вы попали в самую точку. Последствия, разрастающиеся снежным комом. Побочные эффекты. Это ловушка, которая подстерегает всех честолюбивых филантропов. На самом деле это самый трудный бой, который нам приходится вести.
   Андреа с жаром закивала.
   – Никто не хочет быть тем детским врачом, который спас жизнь маленького Адольфа Гитлера.
   – Совершенно точно, – подтвердил Поль Банкрофт. – И порой попытка хоть как-то облегчить нищету приводит только к порождению новой нищеты. В какой-то район поставляется бесплатное зерно – и местные крестьяне остаются без работы. На следующий год западные благотворительные организации уже не приходят на помощь, но и от местных крестьян больше нечего ждать, поскольку они были вынуждены съесть свой семенной материал. На протяжении последних десятилетий мы снова и снова сталкиваемся с подобными случаями. – Банкрофт не отрывал взгляда от молодой женщины.
   – Ну а борьба с болезнями?
   – Бывает и так, что предлагаемые методы лечения, которые воздействуют в первую очередь на внешние проявления инфекционных заболеваний, в конечном счете приводят к увеличению скорости распространения эпидемии.
   – Вы не хотите стать тем врачом, который дал больной тифом кухарке аспирин, чтобы та смогла снова выйти на работу, – заметила Андреа.
   – Видит бог, Андреа, вы просто рождены для этого! – Морщинки вокруг глаз растянулись в улыбку.
   И снова молодая женщина почувствовала, что заливается краской. Она возвращает себе то, что ей принадлежит по праву рождения, не так ли?
   – Ну что вы… – смущенно пробормотала она.
   – Я только хотел сказать, что у вас прирожденный дар мыслить такими категориями. Непредвиденные последствия случаются всех форм и размеров. Вот почему фонд Банкрофта всегда должен просчитывать все на пять ходов вперед. Потому что каждое действие приводит к определенным последствиям, да, – но эти последствия, в свою очередь, приводят к уже другим последствиям. Которые также приводят к своим последствиям.
   Андреа ощущала силу могучего ума, направленного на решение серьезной задачи, полного решимости не отступать перед трудностями.
   – Наверное, этого достаточно, для того чтобы наступил паралич воли. Стоит только начать думать обо всех этих последствиях, и возникает мысль, а нужно ли вообще что-нибудь делать?
   – Вот только, – теперь Поль Банкрофт изящно и легко скользил сквозь фразы Андреа, – решения у этой головоломки нет.
   – Потому что свои последствия есть и у бездействия, – вставила Андреа. – Если не делать ровным счетом ничего, это также будет приводить к последствиям.
   – То есть невозможно принять решение отказаться принимать решение.
   Это был не словесный поединок – а скорее танец, движения взад и вперед, навстречу и друг от друга. Андреа переживала восторженное возбуждение. Она беседовала с одним из величайших умов послевоенной эпохи о величайших проблемах современности – и разговаривала с ним на равных. Или же она напрасно себе льстит? Кошка танцует со львом?
   Они направились вверх, по пологому склону холма, усыпанному колокольчиками и лютиками. Некоторое время оба молчали. Андреа казалось, у нее внутри звучит торжественная фуга. Приходилось ли ей когда-либо встречаться с такой выдающейся личностью? Поль Банкрофт располагал всеми богатствами мира, но деньги были ему не нужны. Его волновало только то, что можно сделать на эти деньги, если наметить цель с величайшей тщательностью. В колледже и университете Андреа сталкивалась с учеными, которых беспокоило лишь то, чтобы опубликовать свои работы в нужном журнале, чтобы попасть в ученый совет нужной конференции, – они жадно, алчно гонялись даже за самыми увядшими лаврами. Однако Поль Банкрофт был совсем другим. Свою первую значительную работу он опубликовал еще тогда, когда был слишком молод, чтобы покупать спиртное; в двадцать с небольшим лет он получил приглашение в Институт перспективных исследований, самый прославленный научно-исследовательский центр страны, где в свое время трудились Эйнштейн, Гёдель[21] и фон Нейман,[22] – но спустя несколько лет ушел из него, чтобы сосредоточить все свои знания, все свои силы на расширении области деятельности фонда. У этого расчетливого и практичного человека было большое сердце: сочетание крайне редкое.
   В его присутствии все прежние честолюбивые устремления Андреа казались такими съежившимися.
   – Итак, первая задача того, кто собирается творить добро, заключается в том, чтобы не натворить зла, – наконец задумчиво произнесла она. Теперь они спускались вниз по склону. Услышав негромкое хлопанье крыльев, молодая женщина подняла взгляд и успела увидеть, как прямо перед ней в воздух облаком дрожащего оперения поднялась пара диких уток. Как оказалось, за холмом прятался небольшой прозрачный пруд, площадью где-то с пол-акра. Вдоль берегов росли группы водяных лилий. Судя по всему, утки решили переждать в деревьях появление незваных гостей.
   – Господи, какие же они красивые! – в восхищении выдохнула Андреа.
   – Полностью с вами согласен. А среди людей встречаются такие, кто не может их видеть без того, чтобы не испытать зуд схватить в руки ружье. – Подойдя к пруду, Поль Банкрофт поднял с берега плоский камушек и с мальчишеской ловкостью пустил его по поверхности воды. Подскочив два раза, камень шлепнулся на противоположном берегу. – Я расскажу вам одну историю. – Он повернулся к ней лицом. – Вы когда-нибудь слышали об «Инвер-Брассе»?
   – Инвер-Брасс? Судя по названию, это озеро в Шотландии.
   – Так оно и есть, хотя вы не найдете его ни на одной карте. Но, кроме того, это также название одной группы людей – первоначально состоявшей из одних мужчин, – которые приехали из разных уголков земного шара и встретились на берегу озера в далеком 1929 году. Организовал эту встречу один шотландец, человек честолюбивый, располагавший значительными возможностями, и те, кого он пригласил, были под стать ему. И группа была маленькая. Всего шесть человек: все как один люди влиятельные, богатые, все идеалисты, полные решимости изменить мир к лучшему.
   – О, и только-то.
   – Вам это кажется совсем скромным? – с вызовом спросил Поль Банкрофт. – Однако ответ на ваш вопрос – да. Вот почему был основан «Инвер-Брасс». И с тех пор эта группа время от времени направляла крупные суммы денег в регионы бедствия с целью облегчить страдания и в первую очередь избежать насилия, порожденного лишениями.
   – Все это было давным-давно. В другом мире. – Из густой чащи, темневшей на противоположной стороне лощины, донесся довольно громкий писк белки.
   – Однако, как это нередко случается, честолюбие основателя «Инвер-Брасса» пережило его самого. В последующие десятилетия группа постоянно преобразовывалась, подстраиваясь под меняющиеся обстоятельства. Неизменным оставалось только одно: глава, кто бы им ни был, всегда сохранял кодовое имя Генезис. То же самое, которое было у основателя.
   – Любопытная ролевая модель, – осмелилась заметить Андреа. Подобрав другой камушек, она попробовала пустить его вдоль поверхности воды, но неправильно рассчитала угол. Плюхнувшись один раз, камень скрылся.
   – Наверное, скорее поучительная сказка, – возразил Банкрофт. – Этих людей нельзя было назвать непогрешимыми. Никак нельзя. Все дело в том, что один из их опытов экономического регулирования помимо их воли в конечном счете привел к возвышению нацистской Германии.
   Андреа посмотрела ему в лицо.
   – Вы это серьезно? – тихо промолвила она.
   – Что, по сути дела, свело на нет все добро, совершенное ими. Эти люди, размышляя о причинах и следствиях, забыли, что следствия, в свою очередь, тоже становятся причинами.
   Сквозь разбежавшиеся облака проглянуло солнце, сначала тусклое, затем засиявшее в полную силу. Андреа молчала.
   – У вас такой вид, будто вы…
   – Я просто ошеломлена, – призналась Андреа. И это действительно было так: профессиональный историк, она была ошеломлена историей «Инвер-Брасса», ошеломлена тем, с каким спокойствием доктор Банкрофт ее поведал. – Получается, такая крошечная группа заговорщиков смогла изменить ход истории человечества… – Она умолкла, не договорив.
   – Есть вещи, Андреа, которые никогда не будут напечатаны в учебниках истории.
   – Извините, – пробормотала она. – «Инвер-Брасс». От маленького озера в Шотландии до возвышения Третьего рейха. Нужно какое-то время, чтобы это прочувствовать.
   – Мне никогда не приходилось встречать человека, способного так быстро впитывать новую информацию, – доверительным голосом промолвил стареющий ученый. – Вы поняли это значительно раньше других: вершить правое дело не всегда просто. – Он устремил взор вдаль, через многие акры сочной зелени к протяженной невысокой каменной стене, живописно выложенной из сланца.
   – Должно быть, история «Инвер-Брасса» вас смущает.
   – И унижает, – бросил на нее многозначительный взгляд Поль Банкрофт. – Как я уже сказал, главное – это всегда думать наперед. Мне бы хотелось верить, что фонд Банкрофта хоть как-то владеет элементами исторической причинной обусловленности. Мы убедились, что прямой удар нередко оказывается менее эффективным, чем карамболь. – Он запустил через пруд еще один камушек. Этот отскочил от поверхности три раза. – Все дело в запястье, – подмигнув, объяснил он. Ему было семьдесят лет и в то же время семь. Он взвалил себе на плечи тяжелейшую ношу, и в то же время в нем было что-то невесомое. – Помните негодующий призыв Вольтера: «Ecrasez l’infame!» – «Сокрушите ужас!» И в этом я с ним солидарен. Но самым сложным вопросом всегда было: как? Я уже говорил, что творить добро не всегда просто.
   Андреа шумно вздохнула. Облака, носившиеся по небу, начинали сгущаться в тучи.
   – Все это слишком сложно, чтобы понять за один раз, – наконец сказала она.
   – Вот почему мне бы хотелось, чтобы вы сегодня вечером поужинали у меня – en famille.[23] – Он указал на дом в нескольких сотнях ярдов за каменной стеной, частично скрытый листвой. Значит, Поль Банкрофт живет на соседнем участке, и от его дома до фонда всего каких-нибудь двадцать минут пешком.
   – Получается, вы живете над своей мастерской, – беззаботно хихикнула Андреа. – Точнее, рядом с ней.
   – Это избавляет от необходимости тратить время на дорогу на работу, – согласился он. – А если я тороплюсь, по этой тропе можно проехать верхом. Надо понимать, ваш ответ «да»?
   – Чистосердечное, не раздумывая. Благодарю вас. Принимаю ваше приглашение с огромным удовольствием.
   – Мне почему-то кажется, мой сын будет рад с вами познакомиться. Его зовут Брэндон. Ему тринадцать. Все говорят, жуткий возраст, но он держится неплохо. В общем, я предупрежу Нуалу о вашем приходе. Она… в общем, она присматривает за нами. Помимо всего прочего, я осмелюсь предположить, что вы назовете ее гувернанткой. Но это звучит так по-викториански.
   – А вы, скорее, из эпохи Просвещения.
   Поль Банкрофт звонко рассмеялся.
   Рассмешив этого великого человека, Андреа вдруг поймала себя на том, что ее уносит волна необъяснимого счастья. Она находится в незнакомом месте, на нее вывалили гору новой информации – однако она почему-то еще никогда не чувствовала себя так естественно.
   «Вы рождены для этого», – сказал ей Поль Банкрофт, и, вспомнив свою мать, Андреа на мгновение ощутила неприятный холодок. Однако, а что, если он прав?

   Сковав наручниками начальнику охраны запястья и щиколотки, Тодд Белнэп несколькими умелыми взмахами ножа раздел его догола, затем приковал наручники к тяжелому железному стулу. И только после этого он зажег свет. Для того чтобы справиться с таким противником, ему потребовались скорость и скрытность, а эти преимущества были временными. Стальные оковы же стали перманентным решением проблемы.
   В резком свете люминесцентных ламп оливковое лицо застывшего на стуле человека приобрело нездоровый желтый оттенок. Белнэп подошел к пленнику и отметил, как глаза у того сначала широко раскрылись, а затем прищурились – начальник охраны узнал своего противника и понял, что это значит. Юсуф был одновременно ошеломлен и расстроен. Тот самый человек, которого он собирался пытать, теперь привел его самого в комнату пыток.
   Белнэп, в свою очередь, обвел взглядом инструменты, которыми были увешаны стены подземелья. Назначение некоторых из них оставалось для него непостижимым; его воображение было извращенным в недостаточной степени, для того чтобы постичь, какое им можно найти применение. Другие он узнал по посещению музея пыток в Милане, где было представлено жуткое собрание средневековых орудий истязаний.
   – А твой хозяин был настоящим коллекционером, – заметил Белнэп. Прикованный к стулу тунисец скорчил свое угловатое лицо в вызывающую усмешку. Белнэп увидел, что ему надо дать понять пленнику, как далеко он готов идти. Он знал, что собственная нагота заставляет Юсуфа чувствовать беззащитность своей плоти.
   – Вижу, у вас здесь есть настоящая «железная дева», – продолжал оперативник. – Впечатляющая штука. – Он подошел к похожему на склеп ящику, изнутри утыканному железными гвоздями. Жертву помещали внутрь, после чего закрывали крышку. Гвозди медленно впивались в плоть, а крики несчастного жуткими отголосками усиливались в замкнутом пространстве. – Святая инквизиция продолжает жить. Все дело в том, что твоего покойного хозяина к изучению древности подтолкнуло не очарование Средневековьем. Сам подумай. Инквизиция действовала на протяжении столетий. И все это время продолжались пытки. То есть десятилетия за десятилетиями проб и ошибок. Обучения на собственном опыте. Постижения искусства играть на болевых окончаниях человека, как на струнах скрипки. В результате был накоплен невероятный опыт. Нам даже нечего мечтать о том, чтобы сравняться с ним. Не сомневаюсь, какая-то часть искусства безвозвратно потеряна. Но не вся.
   Сидящий на стуле плюнул в него.
   – Я тебе ничего не скажу, – с легким акцентом произнес он по-английски.
   – Но ты даже не знаешь, чтó я собираюсь у тебя спросить, – удивился Белнэп. – Я просто хочу предложить тебе сделать выбор, только и всего. Определиться с решением. Неужели это так много?
   Пленный охранник сверкнул глазами, но промолчал.
   Выдвинув ящик комода из красного дерева, Белнэп достал инструмент, в котором сразу узнал «туркас», орудие, предназначенное для того, чтобы вырывать ногти. Он положил его на большой отделанный кожей поднос на виду у своего пленника. Рядом с «туркасом» Белнэп положил стальные щипцы, тиски для пальцев, с выступами, чтобы сжимать, а затем крушить суставы пальцев рук и ног, и стальной клин, назначение которого заключалось в том, чтобы выдирать ногти со стороны основания, очень медленно. Во времена инквизиции один из самых распространенных методов пытки состоял в том, чтобы как можно медленнее вырывать ногти на руках и ногах.
   Продемонстрировав пленнику набор сверкающих инструментов, Белнэп произнес одно-единственное слово:
   – Выбирай.
   По лбу тунисца медленно заструилась полоска пота.
   – Не хочешь? Тогда за тебя выберу я. Думаю, начнем мы с небольшого. – Говоря ласковым, увещевательным тоном, Белнэп снова обвел взглядом полки. – Да, я знаю, с чего именно. Как насчет «груши»? – спросил он, остановив взгляд на гладком яйцеобразном предмете с торчащей с одной стороны длинной рукояткой.
   Белнэп помахал инструментом перед лицом пленника. Тот продолжал хранить молчание. «Груша», одно из самых знаменитых средневековых орудий пытки, вставлялось в заднепроходное отверстие или влагалище жертвы. После этого палач начинал вращать за выступающую рукоятку, железная груша раскрывалась, и из маленьких отверстий выходили острые иглы, медленно и болезненно разрывая внутренности жертвы.
   – Хочешь кусочек груши? Впрочем, полагаю, эта груша сама не прочь тебя укусить. – Белнэп нажал на рычаг в спинке массивного железного стула, и посредине сиденья раскрылся на петлях небольшой люк. – Как видишь, я не какой-нибудь дилетант, а подхожу к делу основательно. Я не буду жалеть ни времени, ни сил. А когда тебя обнаружат завтра утром…
   – Нет! – вскрикнул начальник охраны.
   Его мокрое от пота тело начало источать резкий запах страха. Расчет Белнэпа оправдался: его пленника сломил не столько ужас перед кровавой болью, сколько мысль об унизительном позоре, который последует за ней.
   – Да ты не волнуйся, – неумолимо продолжал Белнэп. – Никто не услышит твои крики. Самое чудесное в этой комнате то, что ты можешь кричать сколько угодно, надрывая связки. Все равно никто ничего не услышит. И, как я уже сказал, когда тебя обнаружат завтра утром…
   – Я скажу тебе все, что ты хочешь! – выпалил тунисец, и его голос дрогнул. – Я скажу тебе все.
   – Служанка, – рявкнул Белнэп. – Кто она? Где она сейчас?
   Охранник недоуменно заморгал.
   – Но она исчезла. Мы решили… мы решили, это ты ее убил.
   Белнэп поднял брови.
   – Когда она была нанята на работу? Кто она такая?
   – Ну, месяцев восемь назад. Ее тщательно проверили, я лично проследил за этим. Восемнадцать лет. Лючия Дзингаретти. Живет вместе с родителями в Трастевере. Старинное семейство. Скромное. Но уважаемое. Очень религиозное.
   – Из тех, где с детства учат беспрекословному послушанию, – сказал Белнэп. – Где они живут?
   – На первом этаже жилого дома на виа Клариче Марескотти. Халил Ансари был очень разборчив в том, кого допускать в свой дом. И его можно понять.
   – Она исчезла в тот день, когда Ансари был убит?
   Юсуф Али кивнул.
   – Больше мы ее не видели.
   – Ну а ты – ты уже давно работаешь на Ансари?
   – Девять лет.
   – Должно быть, ты успел многое о нем узнать.
   – И много, и мало. Я знал только то, что было мне необходимо для моей работы. Но не больше.
   – Один американец, он был похищен в Бейруте. В тот самый день, когда был убит Ансари. – Говоря, Белнэп пристально изучал выражение лица тунисца. – Это похищение организовал Ансари?
   – Не знаю. – Ответ прозвучал естественно, бесстрастно. В нем не было ничего искусственного, ничего натянутого. – Нам об этом ничего не говорили.
   Белнэп снова внимательно вгляделся в лицо своего пленника и пришел к выводу, что тот говорит правду. Значит, здесь срезать дорогу не удастся, но, с другой стороны, он на это и не надеялся. На протяжении следующих двадцати минут Белнэп продолжал копать, постепенно восстанавливая приблизительную картину обустройства виллы Ансари на виа Анджело Мазина. Это была грубая мозаика, сложенная из больших плиток. Юсуф Али получил уведомление о том, что деловые интересы его бывшего хозяина теперь перешли в другие руки. Основные элементы управления оставались прежними. Виновный в нарушении мер безопасности был установлен и должным образом наказан. Службе охраны предстояло соблюдать бдительность до получения дальнейших инструкций. Что же касается событий в Бейруте и долине Бекаа, тут у тунисца не было ничего определенного. Да, Ансари осуществлял деятельность в тех краях; это было известно всем. Однако Юсуфа Али в них никогда не посвящали. А сам он прекрасно сознавал, что те, кто работает на Халила Ансари, не должны задавать лишних вопросов.
   Но Юсуф Али, как-никак, возглавлял службу безопасности на виа Анджело Мазина. То есть оставалась служанка. Единственная зацепка Белнэпа. На тунисца не пришлось особенно нажимать: он и так назвал точный адрес, по которому проживали родители исчезнувшей служанки.
   В замкнутой комнате пыток становилось душно; ее стены начинали давить на Белнэпа. Наконец он снова взглянул на часы. Что ж, он получил если не то, что было ему нужно, то хотя бы все, на что рассчитывал. Только сейчас заметил, что по-прежнему сжимает в левой руке «грушу», которую не выпускал в течение всего допроса. Положив ее обратно в ящик комода, Белнэп направился к двери звукоизолированной комнаты.
   – Тебя обнаружат утром, – бросил он на прощание Юсуфу Али.
   – Подожди, – хриплым, приглушенным шепотом остановил его начальник охраны. – Я выполнил все, о чем ты меня просил. Ты не должен оставлять меня здесь.
   – Тебя скоро найдут.
   – Ты меня не освободишь?
   – Я не могу пойти на такой риск. Мне еще нужно убраться отсюда. Ты и сам все понимаешь.
   У Юсуфа Али широко округлились глаза.
   – Но ты должен.
   – Я этого не сделаю.
   Через несколько долгих мгновений взор пленника затянуло обреченностью, даже отчаянием.
   – В таком случае ты должен оказать мне одну услугу. – Скованный наручниками начальник охраны дернул головой в сторону пистолета, который по-прежнему валялся на полу, там, где упал. – Пристрели меня.
   – Я говорил, что подхожу к делу основательно. Но это уже слишком.
   – Ты должен понять: я был преданным слугой Халила Ансари, его верным бойцом. – Тунисец потупил взгляд. – Если меня обнаружат здесь, – продолжал он сдавленным голосом, – я буду обесчещен… меня примерно накажут в назидание другим.
   – Ты хочешь сказать, замучат до смерти. Так, как истязал других ты сам.
   «Джаред, где ты сейчас? Что с тобой делают?» Эта мысль настойчиво колотила Белнэпу в грудь.
   Юсуф Али не стал отпираться. Несомненно, он прекрасно понимал, какой позорной и мучительной будет такая смерть, поскольку сам не раз обрекал на нее других. Медленная, невыносимо жуткая смерть уничтожит до последнего атома чувство собственного достоинства и честь человека, который в жизни превыше всего ценит именно это.
   – Я не заслужил такой участи, – наконец с вызовом объявил тунисец. – Я вправе рассчитывать на лучшее!
   Повернув маховик запорного устройства, Белнэп отодвинул несколько засовов. Дверь бесшумно распахнулась, и в комнату ворвался прохладный, свежий воздух.
   – Пожалуйста, – прошептал пленник. – Пристрели меня. Это станет проявлением доброты.
   – Да, – невозмутимо согласился Белнэп. – Вот поэтому-то я так не поступлю.

Глава 5

   Андреа Банкрофт шла через лес по тропинке, ведущей в дом Поля Банкрофта. У нее в голове метались вихрем не оформившиеся до конца мысли. Воздух был наполнен терпким ароматом кустов лаванды, дикого тимьяна и ветивера, растущих вдоль аккуратной канавы, ненавязчиво отделяющей одно владение от другого. Дом Банкрофта, похоже, был выстроен в ту же эпоху, что и здание штаб-квартиры фонда, и в таком же стиле. Его фасад, также выполненный из старинного красного кирпича и песчаника, сливался с окружающей местностью, поэтому когда наконец дом становился виден во всех деталях, это производило неизгладимое впечатление.
   В дверях Андреа встретила женщина лет пятидесяти в строгой форме; волосы ее представляли смесь рыжего с седым, а широкие щеки были усыпаны веснушками.
   – Вы, должно быть, мисс Банкрофт? – спросила она с едва заметным акцентом урожденной ирландки, которая бóльшую часть своей взрослой жизни провела в Америке. Кажется, ее зовут Нуала, так? – Хозяин сейчас спустится. – Служанка окинула молодую женщину оценивающим взглядом, который быстро наполнился одобрением. – А пока что могу я предложить вам что-нибудь выпить? Чем-нибудь подкрепиться?
   – Благодарю вас, мне ничего не надо, – смущенно ответила Андреа.
   – Ну, полагаю, стаканчик хереса все равно не помешает, да? Хозяин предпочитает сухой; надеюсь, вы ничего не имеете против? Это не то что то липкое пойло, на котором я выросла, я вам точно могу сказать.
   – Это было бы просто замечательно, – согласилась Андреа.
   Слуги миллиардеров должны быть чопорными и церемонными в двадцатой степени, разве не так? Однако эта ирландка какая-то нескладная и неуклюжая, и это свидетельство в пользу ее хозяина. Несомненно, Поль Банкрофт не любитель строгих церемоний. Он не из тех, кто требует от своих слуг ходить по струнке и бояться сделать один неверный чих.
   – Уже несу, – улыбнулась ирландка. – Кстати, я Нуала.
   Пожав ей руку, Андреа улыбнулась в ответ, проникаясь чувством, что ей рады.
   Нянча бокал сухого хереса, Андреа разглядывала гравюры и картины, висевшие в обшитом темным деревом фойе и примыкающей к нему гостиной. Ей были знакомы многие сюжеты и некоторые художники, других она не знала, но от этого они не были менее волнующими. Больше всего ее внимание привлек черно-белый рисунок, на котором была изображена рыба гигантских размеров, лежащая на берегу, настолько огромная, что в сравнении с ней окружившие ее с лестницами и ножами рыбаки казались карликами. Из открытого рта рыбины выплеснулось с десяток мелких рыбешек. В том месте, где один из рыбаков распорол левиафану брюхо, на землю вывалилась еще одна стайка рыб.
   – Впечатляет, не правда ли? – прозвучал за спиной Андреа голос Поля Банкрофта.
   Погруженная в созерцание рисунка, молодая женщина не услышала его шагов.
   – Чья это работа? – спросила она, оборачиваясь.
   – Это рисунок тушью, выполненный Питером Брейгелем-старшим около 1556 года. Художник назвал его «Большая рыба поедает маленькую рыбу». Он был не из тех, кто любит витиеватые иносказания. Рисунок висел в музее графики Альбертина в Вене. Но, подобно вам, я ощутил к нему неудержимое влечение.
   – И заглотили все целиком.
   Поль Банкрофт снова рассмеялся, от всей души, сотрясаясь всем своим телом.
   – Надеюсь, вы ничего не имеете против раннего ужина, – сказал он. – Мой мальчик еще в том возрасте, когда необходимо соблюдать режим.
   Андреа почувствовала, что хозяину дома не терпится познакомить ее со своим сыном, однако при этом его одолевает беспокойство. Она вспомнила свою знакомую, у которой сын был болен болезнью Дауна – добрый, солнечный, улыбающийся ребенок, которого мать любила, которым гордилась и, хотя она всячески старалась это скрыть, которого стыдилась… и стыд этот, в свою очередь, также порождал стыд.
   – Его зовут Брэндон, так?
   – Да, Брэндон. Отец в нем души не чает. Он… в общем, наверное, можно сказать, он необыкновенный мальчик. Не такой, как другие. В хорошем смысле, как мне кажется. Вероятно, он сейчас наверху сидит за компьютером, общается по электронной почте с какой-нибудь неподходящей личностью.
   У Поля Банкрофта в руке также была маленькая рюмка хереса. Он снял пиджак и в вязаном жилете в ломаную клетку был как никогда похож на ученого мужа.
   – Добро пожаловать, – сказал Поль Банкрофт, приветственно поднимая рюмку, и они уселись в мягкие кожаные кресла перед незажженным камином.
   Панели из орехового дерева, старые, протертые персидские ковры, простые половицы из твердых пород дерева, потемневшие от времени: вся обстановка казалась безмятежно-спокойной, застывшей во времени, той самой роскошью, в сравнении с которой бледнеет обычная роскошь.
   – Андреа Банкрофт, – медленно произнес он, словно наслаждаясь каждым слогом. – Я навел о вас кое-какие справки. Аспирантура по специальности экономическая история, я прав?
   – Два года в Йельском университете. Точнее, два с половиной. Но диссертацию я так и не закончила. – Прозрачный херес цветом напоминал бледную солому. Андреа отпила глоток, и вкус вина расцвел у нее во рту, в носу. Херес обладал легким привкусом ирисок с добавлением изысканных орешков и дыни.
   – Неудивительно, если вспомнить ваш независимый склад ума. В университете подобное качество не ценят. Излишняя независимость порождает чувство дискомфорта, особенно среди будущих столпов науки, которые сами не до конца верят своим собственным словам.
   – Наверное, я могла бы заявить, что стремилась к большей приземленности в реальной жизни. Вот только унизительная правда заключается в том, что аспирантуру я бросила потому, что хотела зарабатывать больше денег. – Андреа осеклась, ужаснувшись тому, что произнесла это откровение вслух. «Продолжай в том же духе, Андреа. И не забудь рассказать о той распродаже, куда ты моталась в прошлые выходные, потратив на дорогу два часа в один конец».
   – Ха, но наши предпочтения определяются средствами, которые имеются у нас в распоряжении, – небрежно ответил ее родственник. – У вас не только непредвзятый взгляд, вы и искренняя. Эти два качества редко встречаются в одной упаковке. – Он отвел взгляд. – Полагаю, с моей стороны будет верхом предательства выразить яростное неодобрение своим покойным племянником Рейнольдсом, но, с другой стороны, как написал в конце восемнадцатого столетия утилитарист Уильям Годвин: «Какое волшебство скрывается в местоимении „мой“, что оно способно опрокидывать решения, определенные вечной правдой?» К сожалению, я лишь совсем недавно узнал о том, при каких обстоятельствах произошел разрыв Рейнольдса с вашей матерью. Но… – Поль Банкрофт покачал головой. – Это уже предмет другого разговора.
   – Благодарю вас, – внезапно смутившись, пробормотала Андреа, спеша переменить тему. Она не могла не думать о своем гардеробе, заполненном дешевыми подделками дорогих моделей, о своих надеждах, о том, с какой гордостью в конце каждого месяца сводила баланс по кредитной карточке с нулевым долгом. Покинула бы она безмятежную гавань аспирантуры, если бы не постоянная забота о деньгах? Научные руководители Андреа были полны оптимизма; они были уверены в том, что вскоре и она покатится по проторенной колее, принимая те же решения и идя на те же компромиссы, что и они сами. А тем временем ее студенческие займы разрастались до огромных сумм; ее душили счета, которые ей не удавалось полностью оплатить, а долг по кредитной карточке увеличивался от месяца к месяцу. Вероятно, на подсознательном уровне Андреа тосковала по жизни, в которой ей не нужно было бы изучать цифры в правой колонке меню – по той жизни, которая поманила ее, но прошла мимо.
   Она на мгновение ощутила какой-то странный внутренний взрыв, вспоминая о том, как столько раз делала выбор, исходя из соображений «практической ценности», – и все ради чего? Ее оклад аналитика по проблемам финансовой безопасности значительно превышал то, на что она могла бы рассчитывать, будучи младшим научным сотрудником на кафедре в университете; однако, как теперь она ясно видела, сумма эта была тривиальной. Упорно цепляясь за всевозможные скидки, она скинула со счетов себя саму.
   Подняв взгляд, Андреа вдруг поняла, что Поль Банкрофт говорит, обращаясь к ней.
   – Поэтому я знаю, что значит терять близкого человека. Смерть моей жены стала страшным ударом для меня и для сына. То было очень тяжелое время.
   – Я вас понимаю, – смущенно пробормотала Андреа.
   – Во-первых, Алиса была на двадцать лет моложе меня. Это она должна была меня пережить. Надеть черное на мои похороны. Но почему-то она в этой адской генетической лотерее вытянула короткую соломинку. В такие минуты понимаешь, какая это хрупкая штука – человеческая жизнь. Невероятно эластичная. И в то же время невероятно хрупкая.
   – «Приходит ночь, когда никто не может делать»,[24] так?
   – И скорее, чем мы могли бы предположить, – тихо подтвердил он. – И работа эта никогда не завершается, правда? – Поль Банкрофт сделал еще один глоток бледно-соломенного хереса. – Вы должны простить меня за то, что я завел разговор на такие грустные темы. Просто на этой неделе исполняется пять лет с тех пор, как Алисы нет в живых. Но можно утешаться тем, что она оставила после себя самое дорогое, что есть у меня в жизни.
   Неровный ритм огромных шагов – кто-то перескакивал через две ступеньки, затем спрыгнул на площадку.
   – Только о нем заговорили… – Поль Банкрофт обернулся к новоприбывшему, который остановился под аркой двери, ведущей в гостиную. – Брэндон, позволь представить тебе Андреа Банкрофт.
   В первую очередь молодая женщина обратила внимание на копну вьющихся светлых волос, затем увидела похожие на спелые яблоки мальчишеские щеки. У Брэндона были небесно-голубые глаза, и от отца он унаследовал безукоризненно правильные черты лица. Андреа пришла к выводу, что перед ней необычайно симпатичный, даже красивый юноша.
   Мальчишка повернулся к ней, и его лицо расплылось в улыбке.
   – Брэндон, – сказал он, протягивая руку. – Рад с вами познакомиться. – Его голос, еще не приобретший взрослую грубоватость, был уже не по-детски низким. Безусый юнец, как выразились бы древние, однако верхнюю губу уже тронула едва различимая тень. Еще не муж, уже не ребенок.
   Рука Брэндона оказалась сильной и сухой; он немного стеснялся, но его никак нельзя было бы назвать неуклюжим. Мальчишка растянулся в соседнем кресле, не отрывая взгляда от Андреа. В нем не было ничего от той неприязни, которую дети его возраста обычно испытывают в отношении взрослых. Казалось, его одолевает искреннее любопытство.
   Андреа самой было любопытно. На Брэндоне были синяя рубашка в клетку навыпуск и серые брюки с обилием молний и карманов – обычный наряд его сверстников.
   – Твой отец высказал предположение, что ты общаешься по Интернету с неподходящими людьми, – пошутила Андреа.
   – Соломон Агронски надрал мне задницу, – весело произнес Брэндон. – Мы с ним занимались ЗАГами, и я оказался в полном пролете. Агронски не оставил на моем седалище живого места.
   – Это такая игра?
   – Если бы, – усмехнулся Брэндон. – ЗАГи – это «зависимые ациклические графы». Понимаю – сплошная скукотища, так?
   – А этот Соломон Агронски… – спросила Андреа, окончательно сбитая с толку.
   – Надрал мне задницу, – повторил Брэндон.
   Поль Банкрофт, улыбнувшись, закинул ногу на ногу.
   – Соломон Агронски – один из ведущих специалистов по математической логике у нас в стране. Возглавляет центр математической логики и вычислительной техники в Стэнфордском университете. Так вот, у них с Брэндоном завязалась оживленная переписка, если это можно так назвать.
   Андреа постаралась скрыть изумление. Синдромом Дауна тут и не пахнет.
   Понюхав ее рюмку с хересом, мальчишка скорчил гримасу.
   – Моча! – категорично заявил он. – Может, вы хотите «Спрайт»? Могу принести несколько банок.
   – Честное слово, не надо, – рассмеялась Андреа.
   – Как вам угодно. – Брэндон щелкнул пальцами. – Так, я знаю, чем можно будет сейчас заняться. Предлагаю побросать мяч в корзину.
   Поль Банкрофт переглянулся с Андреа.
   – Боюсь, он решил, что вы пришли сюда, чтобы с ним поиграть.
   – Не, правда, – настаивал Брэндон. – Разве вы не хотите похвалиться своими бросками?
   Поль нахмурился.
   – Брэндон, – строго одернул он сына, – мисс Андреа только что пришла к нам, и она одета не для спортивной площадки, ты не согласен?
   – Если бы у меня были кроссовки… – виновато произнесла Андреа.
   Мальчишка сразу деловито оживился.
   – Размер?
   – Седьмой с половиной.
   – То есть мужской семь ровно. Каждый размер означает увеличение длины ступни на треть дюйма, причем за начальную точку берется значение три и одиннадцать двенадцатых дюйма. Вы это знали?
   – Голова у Брэндона забита кучей всевозможного мусора, – заметил Поль, однако его взгляд, брошенный на сына, был пронизан любовью.
   – Среди которого попадаются дельные вещи, – не унимался Брэндон. – Эврика! – вдруг воскликнул он, вскакивая с кресла. – У Нуалы восьмой размер! – Мальчишка скрылся в коридоре, и через мгновение издалека донесся его оклик: – Нуала, можно Андреа возьмет на время ваши кроссовки? Ну пожалуйста? Ну очень-очень пожалуйста?
   Поль Банкрофт, усмехнувшись, повернулся к Андреа.
   – В находчивости ему не откажешь, вы не согласны?
   – Ваш сын… просто выдающийся мальчик, – рискнула высказать вежливый комплимент Андреа.
   – Брэндон уже выполнил норматив на международного гроссмейстера по шахматам. Сам я получил этот ранг только в двадцать два года. Меня называли не по возрасту развитым, но тут не может быть никакого сравнения.
   – Международный гроссмейстер? Большинство его сверстников «гоняют на машинах» на игровых приставках.
   – Знаете, а Брэндон и этим тоже увлекается. Его любимое занятие – «гонки» по улицам города. Нельзя забывать, что он еще ребенок. Интеллектуальной мощи у него хватит на то, чтобы добиться значительных результатов в десятке разных сфер, но… впрочем, вы сами все увидите. В чем-то Брэндон самый обычный ребенок. Он обожает видеоигры и терпеть не может убирать свою комнату. Обыкновенный тринадцатилетний американец. Хвала господу.
   – Вам еще не приходилось объяснять ему, откуда появляются дети?
   – Нет, но он задал мне несколько очень специфических вопросов по молекулярным основам эмбриологии. – Лицо ученого расплылось в удовлетворенной улыбке. – Таких называют любимчиками природы.
   – Ну, насколько я успела заметить, любовь к себе Брэндон заслужил.
   – Вы правы, природа не поскупилась.
   В гостиную галопом вернулся Брэндон, торжествующе размахивающий парой тряпичных тапочек в одной руке и зелеными шортами в другой.
   Его отец закатил глаза.
   – Вы понимаете, что можете отказаться, – напомнил он.
   Андреа переоделась в ванной комнате.
   – У тебя есть пять минут, – предупредила она Брэндона, выходя в прихожую. – Достаточно времени, для того чтобы показать все свои штучки.
   – Отлично. Вы хотите посмотреть, что я могу?
   – Не тяни кота за хвост, малыш, – отрезала Андреа, подражая подростковому жаргону. – Надеюсь, у тебя есть чем похвалиться.
   Площадка – бетон с нанесенной мелом разметкой – была зажата между высокой живой изгородью и стеной дома.
   – Вы хотите показать ваши приемчики старой школы?
   Брэндон бросил мяч из-за трехочковой линии. Мяч прокатился по кольцу, но так и не провалился в сетку. Мгновенно оказавшись под щитом, Андреа ловко подхватила мяч и тотчас же отправила его в кольцо. Она играла в баскетбол в университете и до сих пор еще кое-что помнила.
   – Кажется, не забыла, как это делается, – заметила Андреа.
   Нырнув под щит, Брэндон подобрал мяч на отскоке. Было видно, что ему не хватает практики и опыта, однако для мальчишки своего возраста он был на удивление скоординированным. Казалось, он внимательно следил за движениями Андреа, когда она забрасывала мяч в корзину, и затем тщательно старался их воспроизвести. С каждым броском у него получалось все лучше и лучше. Когда они вернулись в дом – Андреа настояла на том, чтобы ограничиться оговоренными пятью минутами, – оба здорово раскраснелись. Переодевшись и сменив обувь в небольшой туалетной комнате рядом с гостиной – сколько же всего их в этом доме? – молодая женщина вернулась в комнату, обставленную кожаной мебелью.
   Ужин, несмотря на свою простоту, оказался восхитительным: щавелевый суп, цыплята гриль, рис под острым соусом, зеленый салат – и Поль Банкрофт ненавязчиво перевел разговор обратно на те темы, которые они обсуждали раньше.
   – Вы женщина, одаренная многими талантами, – подмигнув, сказал он. – Как говорят в таких случаях? «Полный контроль над мячом». Вот как бы я про вас выразился. Это умение проявляется и в дискуссии, и в спорте.
   – Вся хитрость в том, чтобы не выпускать мяч из виду, – заметила Андреа. – И следить за тем, что у тебя перед глазами.
   Поль Банкрофт склонил голову набок.
   – Кажется, это английский писатель Олдос Хаксли сказал, что здравый смысл – это лишь способность видеть то, что у человека перед глазами, не так ли? Однако это не совсем так, правда? Лунатики видят то, что, как им кажется, находится у них перед глазами. Здравый смысл – это дар видеть то, что находится перед глазами другого. И это у нас с вами общее. А искусство это, в свою очередь, очень редкое. – Его лицо стало серьезным. – Если вспомнить историю человечества, поражаешься, как на протяжении столетий процветало зло – то, что сейчас мы признаём нетерпимым. Рабство. Бесправие женщин. Необычайно жестокое наказание за действия, совершенные с обоюдного согласия сторон и не сопровождавшиеся жертвами. Одним словом, поучительного во всем этом мало. Но вот двести лет назад Иеремия Бентам назвал вещи своими именами. Он был одним из немногих представителей своего поколения, кто действительно исповедовал нормы современной морали. По сути дела, он был ее отцом. А началось все с простой утилитарной мысли: минимизировать человеческие страдания и при этом не забывать о том, что в расчет принимается каждый человек.
   – Так папа понимает элимосинарию, – сказал Брэндон, споткнувшись на последнем слове. – Кажется, это так называется.
   – Правильно надо э-ле-э-мосинария, – поправил сына Банкрофт. – То есть раздача милостыни. От латинского eleemosyna – «подаяние».
   – Понял, – сказал мальчишка, закладывая в память новую порцию информации. – А как насчет предложения относиться к другим людям как к конечной цели, а не как к средству?
   Поль Банкрофт поймал на себе взгляд Андреа.
   – Брэндон начитался Канта. По сути дела, это германский мистицизм. Разлагает мозг, это я вам точно говорю. Хуже компьютерных игр. Мы вынуждены были согласиться с тем, что наши мнения могут расходиться.
   – Значит, у вас тоже проблемы с подростковым бунтарством, да? – улыбнулась Андреа.
   Оторвавшись от тарелки, Брэндон улыбнулся в ответ.
   – А с чего вы взяли, что это «проблемы»?
   Вдруг с улицы донесся отдаленный крик совы. Поль Банкрофт выглянул в окно на сумерки, пронизанные силуэтами высоких деревьев.
   – Как сказал Гегель, сова Минервы летает только в сумерках.
   – Мудрость приходит слишком поздно, – заметил Брэндон. – Я вот только никак не могу взять в толк, почему сова снискала себе репутацию мудрой. В действительности сова – не более чем эффективная убивающая машина. Только в этом она и хороша. Практически бесшумный полет. Тонкость слуха сравнима с радиолокацией. Вам когда-нибудь доводилось наблюдать сову в полете? Видишь движение больших крыльев, и кажется, что звук отключен. Это все потому, что перья на кромке с бахромой, и они разрывают поток воздуха, не позволяя образоваться звуку.
   Андреа склонила голову набок.
   – То есть летящую сову можно услышать только тогда, когда будет уже слишком поздно.
   – Приблизительно так. А дальше к концу каждого когтя прилагается усилие в четыреста фунтов, после чего от вас остается лишь одно воспоминание.
   Андреа отпила глоток простого и освежающего рислинга, который разлила Нуала.
   – Да, действительно, никакой мудрости. Одна только смертоносная эффективность.
   – Которая проявляется как раз в рассуждениях о конечной цели и средствах, – вставил Поль Банкрофт. – Можно сказать, в этом есть своя мудрость.
   – Вы разделяете эту точку зрения?
   – Нет, однако соображения эффективности также нужно принимать в расчет. Увы, когда об этом заходит разговор, слишком часто это воспринимают как проявление бессердечности, даже если конечной целью является служение добру. Вы уже говорили о противоречивых последствиях. Действительно, это очень запутанный вопрос. Потому что, приняв логику главенства последствий, которая заключается в том, что о каждом действии нужно судить по его последствиям, вдруг понимаешь, что головоломка выходит далеко за вопрос благих деяний, приведших к плохому результату. Необходимо также задуматься над обратной загадкой: плохие поступки, приводящие к благим последствиям.
   – Наверное, вы правы, – задумчиво произнесла Андреа. – Однако бывают действия, отвратительные по своей сути. Я хочу сказать, невозможно представить себе, какую пользу принесло, скажем… убийство Мартина Лютера Кинга.[25]
   Поль Банкрофт удивленно поднял брови.
   – Это вызов?
   – Да нет, я просто привела пример.
   Ученый чуть пригубил вино.
   – Знаете, я пару раз встречался с доктором Кингом. Наш фонд помогал ему финансировать кое-какие программы. Это был действительно выдающийся человек. Не побоюсь сказать, великий. Но и у него имелись определенные недостатки личного характера. Небольшие, крошечные, однако его враги их многократно раздували. ФБР было всегда готово организовать утечку компрометирующих материалов о неблаговидном поведении доктора Кинга. В последние годы своей жизни число тех, кто собирался слушать его проповеди, неуклонно сокращалось. Он двигался по нисходящей спирали. В своей смерти доктор Кинг стал могучим символом. Но если бы его жизнь не оборвалась, подобное вряд ли произошло бы. Убийство Кинга возымело гальванизирующий эффект. По сути дела, оно подтолкнуло юридическое признание борьбы за гражданские права. Решающие законы, запрещающие дискриминацию при выборе жилья, были приняты лишь после этого трагического события. Американцы были потрясены до глубины души, и как следствие, наша страна в целом стала добрее. Если вы хотите сказать, что смерть человека явилась трагедией, я не стану спорить. Но эта смерть позволила добиться большего, чем многие жизни. – Пожилой философ говорил с завораживающей убежденностью. – Не была ли она более чем искуплена своими положительными последствиями?
   Андреа положила вилку.
   – Быть может, с точки зрения холодного расчета…
   – Но почему холодного? Я никогда не понимал, почему оценку последствий считают чем-то холодным. Задача принесения пользы человечеству кажется абстрактной, однако она включает в себя принесение пользы отдельным людям – мужчинам, женщинам и детям, и каждая такая история раздирает душу и вызывает слезы. – Дрожь в голосе Банкрофта говорила об убежденности и решимости, а не о слабости и сомнении. – Помните, на этой крошечной планете живут семь миллиардов человек. Из них два и восемь десятых миллиарда в возрасте до двадцати четырех лет. Это их мир мы должны сохранить и улучшить. – Ученый перевел взгляд на сына, который с аппетитом молодого, растущего организма уже подчистил свою тарелку. – И с этой моральной ответственностью не может сравниться ничто.
   Андреа не могла оторвать взгляд от Банкрофта. Он говорил с проникновенной логикой, а взор его оставался таким же ясным, как его доводы. В силе его убеждения было что-то магическое. Должно быть, образ Мерлина, чародея из легенд о короле Артуре, был создан под впечатлением общения с таким человеком.
   – С числами папе нет равных, – заметил Брэндон, вероятно, смущенный страстной речью отца.
   – Резкий свет рассудка говорит нам, что смерть пророка может стать благом для человечества. С другой стороны, можно, скажем, полностью истребить мясных мух на Маврикии, и последствия этого окажутся самыми катастрофическими. В любом случае черта, которую мы проводим между тем, чтобы убить или дать умереть своей смертью, является чем-то надуманным, вы не находите? – настаивал Поль Банкрофт. – Для того, кто умирает, нет разницы, станет его смерть следствием нашего действия или бездействия. Представьте себе потерявший управление трамвай, несущийся по рельсам. Если никто его не остановит, погибнут пять человек. Если перевести стрелку, погибнет только один. Ну, как вы поступите?
   – Переведу стрелку, – без колебаний ответила Андреа.
   – И тем самым спасете пять жизней. Но при этом сознательно, умышленно направите трамвай на конкретного человека, понимая, что убьете его. В определенном смысле совершите убийство. А если же вы ничего не предпримете, вы не будете прямо ответственны за те пять смертей. Ваши руки останутся чистыми. – Ученый поднял взгляд. – Нуала, вы снова превзошли саму себя, – похвалил он краснощекую ирландку, которая принесла добавку риса.
   – В ваших словах прослеживается какой-то нарциссизм, – медленно произнесла Андреа. – Чистые руки, но при том четыре напрасно загубленные жизни – арифметика плохая. Я вас поняла.
   – Наши чувства должны строго согласовываться с нашими мыслями. Так сказать, страсти должны оставаться в пределах рассудительности. Нередко благороднейший поступок вызывает у окружающих самый настоящий ужас.
   – У меня такое ощущение, будто я снова сижу на семинаре в университетской аудитории.
   – Неужели все эти вопросы кажутся вам академической наукой? Голой теорией? В таком случае сделаем так, чтобы они стали реальностью. – Поль Банкрофт производил впечатление волшебника, в кармане у которого заготовлены сюрпризы. – Что, если у вас на руках будут двадцать миллионов долларов, которые вы бы смогли потратить на благо человечества?
   – Опять «что, если»? – Андреа позволила себе слабую усмешку.
   – Не совсем. Теперь я рассуждаю уже не гипотетически. Мне бы хотелось, Андреа, чтобы к следующему заседанию попечительского совета вы бы выбрали конкретную программу, на которую можно было бы потратить двадцать миллионов долларов. Рассчитайте, чтó именно и как именно мы должны сделать, и мы это сделаем. Финансирование будет осуществляться напрямую из моего личного резервного фонда. Никаких обсуждений, никаких дискуссий. Все будет сделано в точности так, как вы скажете.
   – Вы шутите…
   Брэндон искоса взглянул на нее.
   – Папа не из тех, кто шутит подобными вещами, – сказал он. – Поверьте мне, сейчас он говорит абсолютно серьезно.
   – Двадцать миллионов долларов, – повторил Поль Банкрофт.
   – Полностью на мое усмотрение? – недоверчиво переспросила Андреа.
   – Полностью на ваше усмотрение, – подтвердил он. Его лицо, иссеченное временем, было совершенно серьезным. – Проявите мудрость, – посоветовал он. – Каждый день, каждый час в мире где-то теряет управление трамвай. Но выбирать приходится не между двумя путями. От каждой развилки отходит тысяча ответвлений, десять тысяч ответвлений, и совсем неясно, что ждет трамвай на каждом из этих путей. Мы должны находить оптимальный выбор, основываясь на наших знаниях, на нашем опыте. И надеяться на лучшее.
   – Приходится иметь дело с таким большим количеством неизвестных величин…
   – Неизвестных? Или частично неизвестных? Неполное знание – это совсем не то же самое, что полное неведение. В этом случае остается возможность принимать взвешенные решения. Больше того, их нужно принимать. – Поль Банкрофт, не отрываясь, смотрел на молодую женщину. – Так что делайте свой выбор мудро. Вы обнаружите, что поступать правильно не всегда просто.
   У Андреа Банкрофт кружилась голова, перед глазами все плыло, и вино было тут ни при чем. У нее мелькнула мысль, многим ли выпадает возможность совершить нечто настолько значительное. По сути дела, ей предоставили право щелкнуть пальцами – и изменить жизнь тысяч людей. Это было сродни божественной власти.
   Из мечтаний молодую женщину вывел голос Брэндона:
   – Эй, Андреа, как насчет того, чтобы после ужина еще немного покидать мяч в кольцо?
Рим
   Именно Трастевере, районы к западу от реки Тибр, для многих жителей города являются настоящим Римом. Средневековый лабиринт улочек в основном избежал грандиозных преобразований, которые в девятнадцатом веке полностью изменили центр города. Грязь плюс древность – в этом и есть особый шик; не так ли читается это уравнение? Однако в Трастевере оставались уголки, забытые временем, – точнее, наоборот, время вспомнило про них, и приливная волна новых денег оставила на их месте лишь плавник и груды мусора. Вот такой была квартира на первом этаже, куда никогда не проникал солнечный свет, где жила со своими родителями молодая итальянка. Семейство Дзингаретти было древним – в том смысле, что знало всех своих предков на протяжении нескольких предыдущих столетий. Однако предки эти были неизменно прислужниками и подчиненными. То была традиция без величия, родословная без истории.
   В Тодде Белнэпе, пришедшем к дому 14 по виа Клариче Марескотти, едва ли можно было узнать того человека, который за несколько часов до этого проник в подземелье виллы Ансари. Вымытый, гладко выбритый, слегка надушенный, он был одет с иголочки – именно так в Италии представляют высокопоставленных чиновников. Это должно было сыграть ему на руку. Даже легкий американский акцент скорее был Белнэпу на пользу, чем во вред: итальянцы относятся к своим соплеменникам подозрительно, и, как правило, на то есть причины.
   Разговор проходил далеко не гладко.
   «Ma non capisco! – Но я ничего не понимаю», – упрямо твердила мать девушки, одетая во все черное старая карга. Она выглядела гораздо старше большинства женщин своих лет, но и более полной сил. Ей как нельзя лучше шло британское выражение «женщина, которой все по плечу».
   «Non problema», – вторил ей отец, толстяк с мозолистыми руками и обгрызенными ногтями. Ничего не случилось.
   Однако это было не так, и старуха все понимала – по крайней мере, понимала больше, чем старалась показать. Они сидели в полутемной гостиной, в которой пахло сбежавшим супом и плесенью. Холодный пол, вне всякого сомнения, когда-то выложенный плиткой, теперь был грязно-серым, словно намазанным слоем цементного раствора в ожидании плиток, которые все так и не появлялись. Маломощные лампочки светили тускло, абажуры истрепались от тепла и времени. Все стулья были разномастными. Семейство Дзингаретти было гордым, вот только в отношении к собственному жилищу это никак не проявлялось. Родители Лючии понимали, что дочь их обладает красотой, и для них красота эта, похоже, казалась ее слабым местом – больше того, чем-то таким, что рано или поздно должно было обернуться большим горем как для них, так и для нее самой. Под горем подразумевались ранняя беременность, льстивые посулы и последующее хищническое отношение беспринципных мужчин. Лючия заверила родителей, что арабы – своего хозяина она называла не иначе как l’Arabo – очень религиозны и строго соблюдают заветы пророка.
   Но где она сейчас?
   Когда дело дошло до этого главного вопроса, родители девушки постарались изобразить тупость, непонимание, неведение. Они ее оберегали – потому ли, что знали о ее поступке? Или по какой-то другой причине? Белнэп понял, что сможет достучаться до них только в том случае, если убедит их, что дочь в опасности и лучшим средством ее защитить будет не уклончивость, а откровенность.
   Задача эта оказалась непростой. Для того чтобы получить информацию, Белнэп вынужден был делать вид, что сам, в свою очередь, тоже располагает определенной информацией, которой в действительности у него не было. Снова и снова он повторял родителям Лючии: ваша дочь в опасности. La vostra figlia и in pericolo. Ему не верили – из чего следовало, что отец и мать поддерживали связь с дочерью и та заверила их, что ей ничего не угрожает. Если бы она действительно неожиданно исчезла, они бы не смогли скрывать свое беспокойство. А так они притворялись, что не знают, где она находится, прикрываясь туманными фразами: Лючия сказала, что ей предстоит куда-то поехать, куда именно, она не уточняла, вероятно, это поручение хозяина. Нет, они не знают, когда она вернется.
   Ложь. То, что все это были выдумки, доказывала легкость, с которой это говорилось. Дилетанты полагают, что лжецы выдают себя своим беспокойством, нервозностью; по собственному опыту Белнэп знал, что не менее редко они, наоборот, выдают себя полным спокойствием. Именно так дело обстояло с синьором и синьорой Дзингаретти.
   Выдержав длинную паузу, Белнэп начал все сначала.
   – Лючия поддерживает с вами связь, – сказал он. – Нам это известно. Она заверила вас в том, что с ней все в порядке. Однако на самом деле она не знает всей правды. Она не догадывается о том, что над ней нависла смертельная опасность. – Он выразительно провел по горлу ребром ладони. – У нее очень могущественные враги, и они повсюду.
   Настороженный взгляд супругов Дзингаретти говорил о том, что они видят в американском посреднике потенциального врага. Он заронил искру сомнения, тлеющее беспокойство, которых до этого не было; однако завоевать их доверие ему не удалось. И тем не менее в каменной стене напускного безразличия, которой окружили себя родители Лючии, появилась маленькая трещинка.
   – Она сказала, чтобы вы не беспокоились, – снова начал Белнэп, подстраивая свои слова под выражение лиц пожилых итальянцев, – потому что сама не знает о том, что у нее есть причины для беспокойства.
   – А вы знаете? – спросила старая карга в черном, неодобрительно скривив рот. Ее глаза горели подозрением.
   Рассказ Белнэпа не являлся абсолютной правдой, однако он по возможности граничил с ней. Оперативник ОКО сказал, что работает на одно американское ведомство, которое участвует в расследовании деятельности международной преступной группы. В ходе расследования выяснились некоторые обстоятельства жизни l’Arabo. Членам его ближайшего окружения угрожает смертельная опасность со стороны ближневосточного конкурента, объявившего ему вендетту. При слове «вендетта» глаза пожилой пары зажглись; старуха шепотом повторила его себе под нос. Это понятие было им знакомо, к нему они относились с должным уважением.
   – Не далее как вчера я видел труп одной молодой женщины, которую… – Белнэп осекся. От него не укрылось, что у супругов широко раскрылись глаза. Помолчав, он продолжал: – Это было ужасно. Просто ужасно. Такие жуткие картины остаются в памяти навсегда. При мысли о том, что сделали с этой молодой женщиной, красивой молодой женщиной, такой же, как ваша дочь, меня охватывает дрожь. – Он встал. – Однако я здесь сделал все, что мог. Моя совесть чиста. Но вы должны это запомнить. Итак, я оставляю вас в покое. Вы меня больше не увидите. Как, боюсь, не увидите и свою дочь.
   Синьора Дзингаретти положила похожую на лапу хищной птицы руку на плечо мужу.
   – Подождите, – сказала она. Муж бросил на нее взгляд, но было очевидно, что в этом доме командует она. Старуха пристально посмотрела на Белнэпа, определяя, насколько он искренен. Наконец она приняла решение. – Вы ошибаетесь, – сказала она. – Лючия в полной безопасности. Мы постоянно разговариваем с ней. Мы говорили с ней вчера вечером.
   – Где она? – спросил Белнэп.
   – Этого мы не знаем. Этого она нам не говорит. – Вертикальные морщины на ее верхней губе были похожи на деления на линейке.
   – Почему?
   Заговорил толстяк:
   – Лючия уверяет, что она в очень хорошем месте. Однако то, где оно находится, является секретом. Этого она сказать не может. Потому что… таковы условия соглашения. Termini di occupazione.
   Он неуверенно улыбнулся – неуверенно потому, что не мог определить, то ли его слова развеяли тревоги американца, то ли еще больше их усилили.
   – Лючия девочка умная, – подхватила мать. Ее лицо осунулось от страха; казалось, у нее во рту пепел. – Она умеет постоять за себя. – Было видно, что старуха пытается подбодрить себя.
   – Вы разговаривали с ней вчера вечером, – повторил Белнэп.
   – И с ней все было в порядке. – Мясистые руки старика, сплетенные на груди, заметно дрожали.
   – Лючия постоит за себя. – В словах старой карги прозвучал вызов, а может быть, просто надежда.

   Оказавшись на мощенной булыжником улице, Белнэп сразу же позвонил своему старому знакомому полицейскому Джанни Матуччи. В Италии – и итальянские правоохранительные органы тут не исключение – дела решаются через друзей, а не по официальным каналам. Белнэп быстро изложил Матуччи свою просьбу. Возможно, Лючия действительно держит рот на замке, как и утверждают ее родители, но данные о телефонных разговорах наверняка окажутся более красноречивыми.
   Голос Матуччи был звонким и богатым, молодого тенора.
   – Più lento! Помедленнее, – попросил он. – Продиктуй фамилию и адрес. Я прогоню фамилию этой девчонки через городскую базу данных и получу код ИНПС. – Это был итальянский эквивалент номера карточки социального страхования. – А потом уже с этим отправлюсь в архив муниципальной телефонной сети.
   – Джанни, скажи, что много времени это не займет.
   – Вы, американцы, вечно куда-то спешите. Я сделаю все, что в моих силах, хорошо, друг мой?
   – Как правило, этого оказывается достаточно, – согласился Белнэп.
   – А ты пока зайди куда-нибудь, выпей чашечку кофе, – посоветовал инспектор итальянской полиции. – Я тебе перезвоню.
   Не успел Белнэп пройти и пару кварталов, как у него зазвонил сотовый телефон. Это был Матуччи.
   – Быстро же ты работаешь! – приятно удивился Белнэп.
   – К нам только что поступило сообщение. Речь идет о том самом адресе, про который ты говорил, – возбужденно произнес Матуччи. – Один из соседей слышал выстрелы. Мы выслали две патрульные машины. Что там происходит?
   Белнэп был как громом поражен.
   – О господи… – выдохнул он. – Я сам посмотрю!
   – Не надо… – попытался было остановить его Матуччи, но Белнэп, отключив телефон, уже бежал обратно к той квартире на первом этаже, из которой ушел всего несколько минут назад. Завернув за угол, он услышал визг автомобильных покрышек – и у него в груди бешено забилось сердце. Входная дверь была незаперта, и Белнэп прошел в комнату, пронизанную пулями и запятнанную кровью. За ним следили: других объяснений быть не могло. Он говорил с пожилой парой о защите, однако в действительности принес с собой смерть.
   Снова визг покрышек, пошедших юзом на брусчатке: на этот раз машина подъезжала к дому. Это было купе, темно-синее с белой крышей. На крыше был выведен по шаблону номер, который можно разглядеть с вертолета, и крутились три проблесковых маячка. Сбоку было написано белыми буквами слово: «КАРАБИНЕРЫ», подчеркнутое красной стрелой. Это была настоящая полицейская машина, и выскочившие из нее двое настоящих полицейских приказали Белнэпу не шевелиться.
   Краем глаза Белнэп увидел еще одну подъезжающую полицейскую машину. Он лихорадочно замахал в сторону переулка, показывая, что убийцы скрылись там.
   И бросился бежать.
   Один из полицейских, естественно, поспешил за ним; второй остался охранять место преступления. Белнэп надеялся, что он успел посеять достаточное смятение и преследователь не станет в него стрелять: по крайней мере, полицейскому придется принимать в расчет, что неизвестный тоже может преследовать преступников. Белнэп метался между железными мусорными баками, за припаркованными машинами – все что угодно, лишь бы заслониться от полицейского. Не дать ему прицелиться.
   Не дать ему выстрелить.
   Он стремительно мчался, петляя, как заяц. Его мышцы горели, дыхание вырывалось судорожными порывами. Белнэп едва чувствовал землю сквозь резиновые подошвы кожаных ботинок. Однако через несколько минут он уже обзавелся машиной, белым фургоном с кузовом без окон, украшенным большой эмблемой итальянской почтовой службы. Это была одна из множества машин, принадлежащих Отделу консульских операций, и хотя Белнэп не имел разрешения пользоваться ею, он без труда получил ее в свое распоряжение. Как правило, такие машины не привлекают к себе внимание. Белнэп очень надеялся, что так дело будет обстоять и сейчас.
   Однако не успел он завести двигатель и рвануть с места, как в зеркале заднего обозрения показалась еще одна полицейская машина – на этот раз полноприводный джип с громоздким кузовом, предназначенным для перевозки заключенных. И в то же самое мгновение у него снова зазвонил сотовый телефон.
   Голос Матуччи, еще более взволнованный, чем прежде.
   – Ты должен объяснить мне, что происходит! – Полицейский инспектор только что не кричал в трубку. – Нам доложили, эта пожилая пара была только что зверски убита, квартира буквально изрешечена пулями. Пули же, судя по всему, с твердой оболочкой и полым наконечником, такие, как любят американские спецслужбы. Ты меня слышишь? Медная оболочка с надсечками и полый наконечник, твои любимые. Очень плохо.
   Белнэп резко выкрутил рулевое колесо вправо, выписав поворот в самый последний момент. Справа громыхал по рельсам зеленый сочлененный трамвай с четырьмя секциями, соединенными резиновой «гармошкой», длиной в полквартала. Трамвай на какое-то время полностью заслонит собой почтовый фургон.
   – Джанни, ты же не веришь, что…
   – С минуты на минуту туда подъедет дактилоскопист. Если в квартире обнаружат твои отпечатки, я не смогу тебя защитить. – Пауза. – Все, я больше не могу тебя защищать. – На этот раз первым отключил телефон Матуччи.
   Сзади за Белнэпом пристроилась еще одна полицейская машина. Судя по всему, видели, как он садится в фургон, а теперь менять машину было уже слишком поздно. Непрерывно увеличивая нажатие на педаль газа, Белнэп, лавируя в густом потоке машин, пронесся по пьяцца Сан-Калисто и, выехав на скоростную виале де Трастевере, помчался к реке, набирая скорость. Преследующая его полицейская машина включила сирену и мигалки. Когда Белнэп пересекал виа Индумо, сзади за ним пристроилась еще одна полицейская машина, «Ситроен»-седан с броской надписью: «ПОЛИЦИЯ», выведенной наклоненными вправо синими с белым прописными буквами. Теперь исчезли последние сомнения. За ним была организована самая настоящая погоня.
   Где-то произошел очень серьезный прокол.
   Втопив акселератор в пол, Белнэп обогнал несколько машин – такси, легковушки, грузовик – и, гудя клаксоном, проскочил на красный свет плаца Порта-Портезе, чудом избежав столкновения с машинами, которые двигались в поперечном направлении. По крайней мере, этот маневр позволил ему оторваться от джипа с карабинерами. Здания из известняка слева и справа слились в грязно-серые силуэты; все внимание Белнэпа было приковано к полосе асфальта впереди – узкие, варьирующиеся промежутки между движущимися машинами, щели, которые появлялись и исчезали в стремительном потоке, путь вперед, открытый лишь на мгновение. Гонки по оживленным улицам сильно отличались от обычного вождения по правилам, и Белнэп, проносясь по мосту Понто-Сублицио над темно-зелеными водами Тибра в направлении к пьяцца Эмпорио, молил бога о том, чтобы былые навыки не подвели, когда в них опять возникла необходимость. Опасности подстерегают в сотне разных мест; лишь считаные пути ведут к победе. Внезапно перед второй полицейской машиной, «Ситроеном»-седаном, открылась свободная полоса, и она, рванув вперед, оказалась впереди Белнэпа.
   

notes

Примечания

1

   Хозяйки (нем.).

2

   Келлер, Хелен Адамс – американская писательница, общественный деятель, выступала за права инвалидов. В раннем детстве, переболев менингитом, полностью лишилась зрения и слуха. (Здесь и далее прим. пер.)

3

   Мне надо говорить по-итальянски (искаж. итал.).

4

   Комнате допросов (итал.).

5

   Следи за ним! (итал.)

6

   GPS – Global Positioning System, глобальная система позиционирования, позволяющая с помощью спутников точно определить местонахождение объекта на земле, на море, в воздухе и даже в космосе.

7

   Фи-бета-каппа – братство студентов и выпускников американских вузов.

8

   Моро Альдо – премьер-министр Италии, в 1978 году похищен неизвестными и убит, преступление не раскрыто до сих пор.

9

   «Потрепать»: подвергнуть исследованию на полиграфе – детекторе лжи.

10

   14 апреля 1865 года в театре Форда актер труппы Джон Бут смертельно ранил президента США А. Линкольна.

11

   Очень интимно (фр.).

12

   Кастор и Поллукс – в древнегреческой мифологии диоскуры, сыновья Зевса и Леды, неразлучные герои-близнецы смертный Кастор и бессмертный Полидевк (у римлян Поллукс).

13

   Комиссия Конгресса под председательством Черча в 1975 году занималась расследованием незаконной деятельности ЦРУ, после чего деятельность разведывательного ведомства стала гораздо более открытой.

14

   Трамп Дональд – крупнейший делец на нью-йоркском рынке недвижимости, владелец нескольких небоскребов.

15

   Аппалачия (Аппалачский регион) – глухие горные районы на южных склонах Аппалачей, в течение долгого времени находившиеся в тяжелом экономическом положении из-за сильной зависимости от добычи здесь угля. В 1965 году была создана специальная комиссия с целью перестройки экономики и улучшения условий жизни жителей региона.

16

   Бентам Иеремия – английский социолог, юрист, родоначальник одного из направлений в английской философии – утилитаризма.

17

   Маршалл Альфред – английский экономист, основатель Кембриджской школы вульгарной политической экономии. Пытался распространить учение Дарвина на область общественных отношений, пропагандировал идею плавного развития капиталистической экономики.

18

   Пигу Артур Сесил – английский экономист, ученик и последователь А. Маршалла.

19

   Медаль Филдса – самая престижная награда по математике, являлась в этой области знаний эквивалентом Нобелевской премии.

20

   Институт перспективных исследований – научно-исследовательский центр в г. Принстоне, штат Нью-Джерси, открыт в 1933 году, имеет два отделения: Школу математики (включает широкий спектр исследований от зоологии до теоретической физики) и Школу исторических исследований (подразумевает исследования в любой области науки, где может применяться исторический метод).

21

   Гёдель Курт – выдающийся австрийский математик, с 1940 года работал в США.

22

   Нейман Джон (Янош) фон – выдающийся американский математик и кибернетик.

23

   В кругу семьи (фр.).

24

   Евангелие от Иоанна, 9:4.

25

   Кинг Мартин Лютер – деятель негритянского движения в США, один из руководителей борьбы за гражданские права негров. В 1968 году убит расистами.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать