Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Ультиматум Борна

   Джейсон Борн – профессиональный убийца с расщепленным сознанием и двойной жизнью. Именно он решает сломать зловещую практику специальных служб, использующих в своих тайных операциях зомбированных агентов. Его противники, ЦРУ и КГБ, объединяются перед лицом общей угрозы и стремятся любой ценой заставить Борна замолчать навеки. Так кто же выйдет победителем из отчаянной схватки?


Роберт Ладлэм Ультиматум Борна

Пролог

   Тьма опустилась на городок Манассас, штат Виргиния. Подлесок, окружающий поместье генерала Нормана Свайна, через который осторожно пробирался Борн, уже наполнился особыми, ночными звуками. Обеспокоенные его появлением чуткие птицы зашумели в темных ветвях над головой. Проснувшиеся вороны постарались перебудить всех, кого только можно, но, как ни странно, очень быстро успокоились, будто по приказу своего тайного начальника.
   Манассас! Ключ был здесь! Ключ, отмыкающий двери в преисподнюю, в которой прячется Карлос, Шакал, наемный душегуб, жаждущий только одного: уничтожения Дэвида Вебба и его семьи… Вебб! Убирайся из моего тела, Дэвид, оставь меня в покое!– беззвучный крик рвался из горла Борна, сжимал его сердце. – Позволь мне быть беспощадным, хладнокровным убийцей, каким ты не сможешь стать никогда!
   Борн занялся высокой изгородью из металлической сетки. С каждым щелчком кусачек он все больше и больше убеждался в том, что течение времени необратимо, и это более чем весомо подтверждалось участившимся дыханием и ручейками пота на щеках и шее. Он всегда старался держать себя в хорошей физической форме, но как-никак ему уже пятьдесят. То, что давалось так легко в Париже лет тринадцать назад, когда, по приказу ЦРУ, он начал наступать на пятки Шакалу, теперь не повторить с прежним молодцеватым размахом. Но об этом можно подумать потом, сейчас не останавливаться, только вперед. Сегодня за ним стоят Мари и дети – жена Дэвида и дети Дэвида, – он не может позволить себе действовать не спеша! Дэвид Вебб должен испариться, оставив в его теле только опытного старого хищника – Джейсона Борна.
   Итак, я внутри! Борн на секунду остановился, переводя дыхание и давая отдых напряженным мускулам. Он инстинктивно быстро проверил обеими руками снаряжение. Его оружие: автоматический пистолет, газовый пистолет с усыпляющими зарядами, бинокль ночного видения, нож в ножнах – все, что необходимо хищнику в стане врагов, которые должны вывести его на Шакала.
   «Медуза»! Батальон отчаянных парней из Вьетнама, передвижение и действия которого никем не контролировались, замечательная коллекция убийц и отбросов общества, шнырявших по джунглям Юго-Восточной Азии, проводящих операции по заказам Генерального штаба в Сайгоне, сеющий смерть отряд, принесший в Сайгон больше информации, чем все поисково-диверсионные группы, вместе взятые…
   …Миновали годы. Ушедший из «Медузы» Дэвид Вебб сохранял Джейсона Борна только в виде посторонней, отстраненной от него самого фигуры в дальнем уголке памяти. Теперь он был обычным преподавателем, у него была другая жена и другие дети, другая жизнь. Другое прошлое. Старое прошлое вырвано с корнем и не должно возвращаться.
   Генерал Норман Свайн занимал привилегированное положение в Генеральном штабе в Сайгоне. Он единолично держал связь с «Медузой», разрабатывал конкретные планы ее операций и поставлял в нее новых бойцов. Теперешняя «Медуза» обновилась: изменилась и увеличилась численность состава, снаряженного сверхсекретной экипировкой, воплощающей в себе последнее слово техники, и дьявольским вооружением. Она хитроумно вплелась щупальцами во все возможные сферы жизни, теперь уже выслеживая и уничтожая целые сегменты экономики множества стран ради выгоды одной-двух, без следов, без прошлого и настоящего, без истории. Основное финансирование действий «Медузы», по-прежнему почти никем не направляемых и не контролируемых, велось из мрачных источников, заложенных во времена кровавых юго-восточно-азиатских рейдов. Эта современная «Медуза» была мостиком Борна к Карлосу Шакалу. Наемный убийца вполне мог найти понимание и стать клиентом в стане других убийц, и теперь все они мечтали только об одном: о смерти Джейсона Борна. Да, так оно и было! И если это так, то Борн может спастись, только пошарив в тайниках генерала Свайна – главного интригана и сводника Пентагона, вечно трясущегося от волнения или страха человека с небольшой татуировкой на предплечье. Члена клана «Медузы».
   Не издав ни единого звука, черный, хорошо натренированный доберман мощно, с треском проломился сквозь густую листву. Джейсон выхватил из пластиковой кобуры газовый пистолет, следя за оскаленной слюнявой пастью приближающегося пса. Собака явно собиралась вцепиться ему в пах. Борн выстрелил псу в голову, и через мгновение животное заснуло, на полном ходу повалившись на землю.
   Теперь перережь ему горло! Ну давай! – беззвучно кричал Борн.
   Нет, – возразила другая его половина – Дэвид Вебб. – Это не его вина, он только животное, его научили этому.
   Прочь от меня, Дэвид Вебб!

Глава 1

   Грохот музыки и толпы гуляющей публики заполняли от края до края Луна-парк в предместье Балтимора. Летний вечер был очень жарким, почти все лица и шеи были залиты потом, за исключением тех, которые принадлежали вскрикивающим от восторга и возбуждения посетителям, проносящимся по крутым поворотам «Опасных виражей» или издающим пронзительные вопли и поднимающим тучи брызг в оврагах «Американских горок». Разноцветное, неестественно восторженное мигание гирлянд из раскрашенных лампочек органично сливалось с металлической какофонией музыки, ревущей из многочисленных колоколообразных динамиков. Преимущественно звучали марши, на любой вкус, побыстрее и помедленнее. Палаточники монотонно и гнусаво расхваливали свой товар, стараясь перекричать окружающий грохот. Все действо сопровождалось треском разрывов бесконечных фейерверков в ночном небе, осыпающих ближайшее озерцо каскадами сверкающих искр. Римские свечи старались вовсю, извергая изогнутые дугами потоки ослепительного, режущего глаза пламени.
   Среди силомеров типа «Врежь-по-звоночку» мелькали искаженные лица мужчин с выступающими на напряженных шеях жилами, ищущих подтверждения своей силе и мужественности, обрушивающих тяжелые деревянные молоты на обманчиво легонькие планки аттракционов, упрямо отказывающихся послать маленькие красные шарики вверх к звонкам. Чаще всего горе-герои оставались ни с чем, что подтверждалось повсеместным выражением уныния и разочарования на многих лицах. Напротив, через дорогу, раздавались довольные и испуганные крики другой части страждущей публики, с отчаянным энтузиазмом сталкивающейся на маленьких электрических «Доджах», причем каждое столкновение с яркими соседними автомобильчиками вызывало всплеск вырывающейся наружу восторженной агрессии водителей, вероятно воображающих себя звездами экрана, так успешно и лихо избежавшими всех расставленных недругами ловушек. Яркая вывеска неподалеку, «Перестрелка в корале Крутых Парней», предполагала насыщенную старательным бабаханьем стычку, по сути не означающую ничего.
   Далее по центральной аллее парка располагался наполненный призраками моментальных разящих смертей настоящий стрелковый зал, отвергающий глуповатое и скучноватое мелкокалиберное однообразие сельских празднеств и ярмарок штатов. Напротив, здесь был представлен небольшой, но любовно собранный и впечатляющий мирок наисовременнейших образцов наиболее смертоносного оружия. Имелся укороченный АКМ и пистолет-автомат «узи», можно было увидеть наземные пусковые установки и противотанковые базуки и, как венец всего, ужасающий вариант огнемета, испускающий в данный момент, к счастью, только мощные слепящие струи света сквозь специально напущенные для этой цели клубы дыма. Здесь также кишели потные лица, источающие из пор кожи капли соленой влаги, скатывающейся вниз по вытаращенным восторженным глазам и далее, по вытягивающимся напряженным шеям, за шиворот. Мужья, жены, дети, их гротескные, перекрученные в толчее фигуры хватали, вертели, ощупывали и изучали оружие, как будто собираясь немедленно открыть огонь по врагам – все тем же женам, мужьям и детям. В 21.29 в Луна-парке под Балтимором окружающее пространство было втиснуто и замкнуто на одном бесконечном и бессмысленном зрелище, и главной темой его было насилие. Происходящее олицетворяло безжалостный и бессмысленный бой человека с самим собой и своими внутренними комплексами, главным из которых был, конечно, страх.
   Стройная, худощавая фигура мужчины, сильно прихрамывающего и опирающегося на трость, продвигалась в толпе мимо павильона, где заведенные и азартные посетители метали дротики в надутые шары с намалеванными на них по трафарету лицами популярных личностей. Каждое удачное попадание сопровождалось сочным хлопком, что немедленно влекло за собой кучу яростных доводов за и против оседающего и испускающего дух жалкого остатка политического деятеля и обращений к их безжалостным палачам-метателям. Хромой человек прошел дальше сквозь толпящийся лабиринт гуляющих, внимательно посматривая по сторонам, будто разыскивая что-то в этой лихорадочной, суматошно перепутанной, незнакомой ему части города. Его куртка и спортивная рубашка с расстегнутым воротом были надеты с хорошо продуманной небрежностью. Причем создавалось впечатление, что изнуряющая жара не оказывает на него ни малейшего воздействия, а куртка имеет некий особый смысл.
   Лицо мужчины было не лишено солидной приятности человека средних лет, но при этом изрезано хорошо заметными морщинами и отмечено глубокими тенями под глазами, явно являющимися результатом характера прожитых лет, а не их количества. Александр Конклин когда-то служил в ЦРУ в чине офицера и был секретным агентом, теперь ушедшим в отставку. Он ощутимо нервничал и просто излучал всей своей фигурой напряженное беспокойство. Ему ужасно не нравилось то, что события, подобного поворота которых он даже представить себе не мог, заставили его оказаться здесь.
   Он не торопясь шел мимо широкого входа в стрелковый зал, когда, внезапно вздрогнув, впился взглядом в высокого лысого мужчину примерно одних с ним лет, в наброшенном на плечи легком пиджаке, рассматривающего бурлящую толпу у стойки с оружием. Итак, навстречу ему шел сам Моррис Панов! В чем дело? Конклин резко повернул голову направо, потом налево, бросая острые цепкие взгляды во все стороны и рассматривая окружающие лица и фигуры. Он инстинктивно почувствовал, что за ним и приближающимся к нему психиатром сейчас следят. Предупреждать и предостерегать Панова было уже поздно, но пока еще ничто не мешало им убраться отсюда! Бывший разведчик дотронулся до небольшой автоматической «беретты» в кобуре под курткой, с которой почти никогда не расставался, и неожиданно рванулся вперед напролом, захромав еще сильнее и устремив на толпу свою трость как таран. Не обращая внимания на то, что он ощутимо задевает коленные чашечки, вонзается в животы и груди женщин и тычет им в почки, он прорывался сквозь толпу до тех пор, пока ошеломленные прохожие не пришли в ярость и не обрушили на странного буяна всевозможные проклятья.
   Тогда он, уже осторожно, как мог быстро, прошел вперед, почти врезался своим худощавым телом в изумленного врача и крикнул ему в лицо, стараясь перекричать шум топы:
   – Что за черт, почему ты здесь?
   – По той же причине, что и ты, я полагаю. Из-за Дэвида, или, может быть, лучше сказать Джейсона. Так он подписал свою телеграмму.
   – Это ловушка!
   Над окружающим их беспорядочным гомоном толпы прозвучал пронзительный крик. Конклин и Панов быстро и одновременно обернулись и посмотрели в сторону стрелкового зала в нескольких метрах от них. Крик доносился именно оттуда. Лицо тучной женщины, раненной выстрелом в горло, было искажено гримасой боли. Толпа немедленно пришла в движение. Конклин вертел головой в разные стороны, стараясь высмотреть стрелка, но паника была уже в самом разгаре. Он не видел ничего, кроме мечущихся спин. Тогда он решительно схватил Панова за рукав и увлек его сквозь поток несущихся обезумевших людей на другую сторону центральной аллеи и далее, сквозь уже спокойно прогуливающуюся публику к массивному силуэту «Опасных виражей» на окраине парка, к небольшой очереди отдыхающих, желающих покататься и собравшихся около будки кассира. В воздухе стоял оглушительный шум.
   – Боже ты мой! – простонал Панов. – Это что же, предназначалось нам?
   – Может быть, да… а может, и нет, – хрипло ответил бывший разведчик, с трудом переводя дыхание. В отдалении уже слышался вой сирен приближающихся машин «Скорой помощи».
   – Ты сказал, что это ловушка?
   – Мы получили от Дэвида телеграммы совершенно безумного содержания, подписанные именем, про которое он вот уже лет пять как забыл, – Джейсон Борн! Что мне при этом думать? Интересно, в твоей телеграмме он тоже просил тебя не звонить ему домой ни при каких обстоятельствах?
   – Да, там это было.
   – Тогда это точно ловушка… Мо, у тебя ноги получше, поэтому давай двигай отсюда. Проваливай отсюда, будто тебе перцу под хвост насыпали, и найди телефонную будку. Именно телефонную будку, платный телефон, чтобы не отследили!
   – Зачем?
   – Кто-то вышел на нас, доктор. Кто-то ищет Джейсона Борна, и это тот, кто следит за ним все последние годы, и он не успокоится до тех пор, пока не возьмет Борна на мушку… В свое время ты порядком покопался в его полуспятившей башке, пока я дергал все эти крысиные веревочки в Вашингтоне, чтобы вытащить его и Мари живыми из Гонконга. Но теперь нас нашли, похоже, игра пошла против правил, Мо. Они нашли тебя и меня! Мы единственные официально зарегистрированные связи, ведущие к Джейсону Борну, ни настоящее имя, ни место жительства которого никому не должны быть известны.
   – Ты понимаешь, что это может означать, Алекс?
   – Да, это так, черт его дери, я все понимаю… Это Карлос. Шакал. Уноси ноги, доктор. Дозвонись до своего бывшего подопечного и посоветуй ему исчезнуть.
   – А потом?
   – У меня нет друзей, по крайней мере таких, которым я мог бы доверять. У тебя вроде их полно. Дай ему чье-нибудь имя, скажем, одного из твоих приятелей-медиков, которому без конца звонят пациенты, как тебе. Скажи Дэвиду, чтобы он связался с нами, когда будет в безопасности. Договорись о пароле.
   – О пароле?
   – Господи, Мо, пошевели мозгами! Вымышленное имя, Джонс или Смит…
   – Очень часто встречается…
   – Ну тогда Шикльгрубер или Гагарин, что тебе больше нравится! Лишь бы он дал о себе знать, где его искать и что с ним.
   – Понял.
   – Теперь сваливай отсюда, но не домой! Снимешь номер в отеле «Брукшильд» в Балтиморе на имя… Моррис, Филипп Моррис. Я свяжусь с тобой сам.
   – А ты?
   – Я выбрал самое неприятное… Со своей клюкой я собираюсь купить билет на эти дрянные горки. Никто не станет разыскивать там такого калеку, как я. Я их до чертиков боюсь, меня выворачивает от одного их вида, но наиболее логичным выходом из положения будет просидеть в этих долбаных вагончиках всю ночь. Давай, Мо, крути педали. Торопись.

   Между холмами Нью-Гэмпшира по объездной дороге, ведущей на юг, в сторону Массачусетса, на большой скорости шла машина – вместительный фургон пикап. За рулем сидел долговязый мужчина с острыми чертами лица, напряженный, играющий желваками. Чистые светло-голубые глаза выражали свирепую, неистовую ярость. Позади него сидела необыкновенно привлекательная женщина, его жена. Ее каштаново-рыжие волосы переливались в мягком свете приборной доски. На руках она держала младенца – девочку восьми месяцев от роду. На втором переднем сиденье, заботливо укрытый пледом и предусмотрительно защищенный, на случай падения при резком торможении, съемными перильцами, спал второй ребенок, светлоголовый мальчик пяти лет.
   Их отца звали Дэвид Вебб. В настоящее время он был профессором факультета востоковедения, а в прошлом – членом пресловутой таинственной «Медузы», можно сказать живой легендой – наемным убийцей Джейсоном Борном.
   – Мы знали, что это когда-нибудь обязательно произойдет, – сказала Мари Сен-Жак Вебб, канадка по происхождению, экономист по образованию и, по стечению обстоятельств, спасительница Дэвида Вебба. – Это было лишь вопросом времени.
   – Это ненормально, от этого просто можно сойти с ума, – ответил ей громким шепотом Дэвид Вебб, стараясь не разбудить детей. Даже шепот выдавал необычайное напряжение, охватившее его. – Все уже давно похоронено и забыто. Максимальная надежность архивов и все прочие заслоны. Каким же образом они вышли на Алекса и Мо?
   – Пока мы еще не знаем этого, но Алекс уже начал разбираться с ситуацией. Лучше Алекса никто здесь не разберется, ты же сам говорил это.
   – Он засветился, и теперь он все равно что покойник, – хмуро прервал ее Вебб.
   – Еще рано так говорить, Дэвид. В своем деле он лучший во все времена. Это твои собственные слова.
   – Он был таким когда-то, тринадцать лет назад, в Париже.
   – Это потому, что ты тогда оказался лучше его…
   – Вовсе нет! Тогда я не знал даже, кто я такой, а о сведениях, которыми располагал он, я и понятия не имел. Это он сделал из меня то, чем я был, можно сказать, что я жил по его сценарию. Сам я не смог бы ни черта… Он и сейчас лучший. Он спас нас с тобой тогда, в Гонконге.
   – Значит, оба мы думаем одинаково. Следовательно, мы в хороших руках.
   – Алекс – да. Но не Мо. Боже мой, можно считать, что этого прекрасного, милого человека уже нет. Они достанут его и прикончат.
   – Он ничего им не скажет. Ляжет в могилу с закрытым ртом.
   – Он ничего не сможет сделать. У него не будет такой возможности. Они накачают его амиталом до полубессознательного состояния и смогут записать на пленку хоть историю всей его жизни. А потом убьют его и придут за мной… за нами. Поэтому-то тебе и детям нужно уехать отсюда. Куда-нибудь на юг, на Карибы.
   – Детей мы отправим, дорогой, но я останусь.
   – Хватит, Мари. Не будем об этом. Мы уже обо всем договорились, когда родился Джеми. Потому-то мы забрались сюда, в эту медвежью дыру, со всеми потрохами и фактически купили душу твоего младшего братишки, чтобы он присматривал здесь за хозяйством… Он молодец, сработал на все сто. Сейчас благодаря ему мы имеем половину пая в процветающей гостинице, находившейся некогда в конце грязной проселочной дороги на богом забытом островке, о котором никто и не слышал до тех пор, пока здесь не высадились на гидроплане канадские промысловики.
   – Джонни всегда был оборотистым парнем. Папа говорил, что он может всучить тебе занюханную телку под видом первоклассного бычка, да так ловко, что ты даже и не подумаешь о том, чтобы заглянуть ей под хвост.
   – Просто он любит тебя и детей… Я рассчитываю на него, хоть он довольно дикий… так или иначе, я доверяю Джонни.
   – Хоть ты и разбираешься в людях, но за дорогой все же надо следить. Ты только что проехал поворот к мотелю.
   – Вот черт! – вполголоса выругался Вебб, тормозя машину и разворачиваясь назад. – Завтра! Ты, Джеми, Элисон и Джонни едете в аэропорт Логана. И вперед, на острова!
   – Мы еще поговорим об этом, Дэвид.
   – Не о чем говорить!
   Вебб несколько раз глубоко вздохнул, стараясь взять себя в руки.
   – Я уже бывал здесь, – добавил он тихо.
   Мари посмотрела на мужа. Его на удивление спокойное лицо было покрыто глубокими тенями в тусклом свете приборной доски. То, что она увидела, испугало ее даже больше, чем близкий призрак Шакала. Вежливого, мягкого преподавателя здесь больше не было. Она снова смотрела на того человека, тень которого, как легкомысленно они считали, улетучилась из их жизни навсегда.

Глава 2

   Сжав покрепче трость, Александр Конклин, прихрамывая, вошел в конференц-зал ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния. Он остановился неподалеку от длинного массивного стола, достаточно просторного для размещения тридцати человек. Сейчас за этим столом сидели только трое. Председательствовал седовласый Д.Ц.Р. [1], директор центральной разведки. Ни он, ни два его заместителя не выразили особого восторга при виде Конклина. Приветствия были официальными и холодновато-вежливыми. Вместо того чтобы подсесть к троице официальных лиц, Конклин выдвинул стул у дальнего конца стола и уселся на него, с громким стуком прислонив к столешнице свою трость.
   – Приветствия окончены, переходим к делу, джентльмены?
   – Мне кажется, вы сегодня не слишком-то любезны, а, мистер Конклин? – заметил директор.
   – То, что я сейчас собираюсь сказать, вряд ли можно отнести к любезностям, сэр. А именно: мне хотелось бы знать, почему нарушены правила абсолютной секретности, параграф четыре-ноль, и был позволен доступ к информации с наивысшим уровнем защиты, что подвергло опасности жизни нескольких человек, в том числе и меня?
   – Это очень грубое нарушение правил… ты понимаешь, о чем говоришь, Алекс? – взволнованно воскликнул один из заместителей.
   – Грубое и непростительное! – добавил второй. – Подобного просто не могло произойти, и ты это знаешь.
   – Это произошло, и теперь я ничего иного знать не хочу, но то, что это не лезет ни в какие ворота, вот с этим я согласен, – ядовито заметил Конклин. – Один из отсутствующих здесь людей, его жена и дети, гражданин этой страны, которой большая часть мира задолжала больше, чем способна когда-либо заплатить, должен бежать, прятаться, каждую секунду с ужасом понимая, что он и его семья теперь лишь мишени в тире. Мы дали ему слово, все мы, что ни одна страничка из этих документов не увидит свет до того дня, когда появится абсолютная уверенность, что наемный убийца Ильич Рамирес Санчес, известный также под кличкой Карлос, Шакал, умер… Я знаю, что вы мне можете сказать, я и сам не раз слышал те же сплетни, что и вы, может быть, из тех же, а может быть, из лучших источников, про то, что Шакал был убит или казнен там-то и там-то, но ни один из этих слухов, повторяю, ни один, не оказался подтвержденным неопровержимыми доказательствами. Теперь некая часть секретных данных, очень существенная и значимая часть, вышла наружу, и это сильно задевает меня, потому что там есть мое имя… Мое и доктора Панова, главного психолога по этому делу. Мы единственные, повторяю, единственные имеем выход на никому не известного ныне человека, бывшего когда-то Джейсоном Борном, и это направляет на нас первый удар Карлоса в затеянной им убийственной игре. Каким образом такие данные выплыли наружу? В соответствии с правилами, если кто-то желает получить доступ к какой-то части сведений подобного рода, хоть из Вашингтона, хоть из Государственной комиссии или Объединенного комитета, он должен пройти через кабинет директора и его главных аналитиков здесь, в Лэнгли. А они, в свою очередь, должны вникнуть во все детали запроса, и даже если они будут убеждены в его целесообразности, все равно остается еще один этап. Это я сам. Прежде чем доступ будет разрешен, необходимо связаться со мной, но в данном случае я был вне пределов досягаемости. Доктор Панов был доступен, и любой из нас отверг бы любой запрос… Таковы дела, джентльмены, и никто не разбирается в этих правилах глубже меня, потому что я был одним из тех, кто составлял их здесь же, в Лэнгли, потому что это место я знаю лучше всего, проработав двадцать восемь лет в сфере засекречивания информации. Эти правила были тем последним, чем я занимался, они были официально согласованы с президентом Соединенных Штатов и членами конгресса и прошли через комитеты по секретности и разведке в Белом доме и Сенате.
   – Это уже тяжелая артиллерия, мистер Конклин, – покачал седой головой директор.
   – Тяжелые времена заставили расчехлить стволы.
   – Догадываюсь. Один из ваших залпов достал меня.
   – Да, черт возьми! При всем при этом еще есть вопрос: кто несет ответственность за это? Я хочу знать, каким образом всплыла эта информация и, что более важно, кто получил к ней доступ?
   Оба заместителя заговорили разом, настолько же раздраженно, как и Алекс, но были остановлены движением директорской руки с зажатой в ней трубкой.
   – Притормозите-ка и осадите назад, мистер Конклин, – сказал директор, раскуривая трубку. – Вы, конечно, знакомы с моими заместителями, хотя мы с вами не встречались никогда, так?
   – Да. Я вышел в отставку четыре с половиной года назад, а вы заняли должность через полгода после этого.
   – И, как многие другие, что вполне оправданно, я думаю, вы считаете мое назначение следствием протекции, дружеских связей?
   – Несомненно. Но меня это нисколько не беспокоит. Во всех отношениях. Вы кажетесь вполне квалифицированным в своем деле. Насколько я знаю, вы были адмиралом военно-морской разведки в Аннаполисе, человеком, далеким от политики, и по стечению обстоятельств попали в одно место службы с неким флотским полковником во время военных действий во Вьетнаме. Этот полковник впоследствии стал президентом. Другие ваши коллеги пришли и ушли, а вы остались. Вот видите, как все просто.
   – Ну что же, спасибо. Но уж вам-то, я думаю, пришлось «потрудиться» с моими заместителями?
   – Это уже в прошлом, но все равно я бы не сказал, что они были хорошими друзьями для агентов на местах, полевиков. Они аналитики, а не полевики. Этим все сказано.
   – Это что, традиционная вражда или исконная антипатия?
   – Конечно. Они занимаются анализом ситуации в тысячах миль от полевиков при помощи компьютеров, которые неизвестно кто программирует и на основании данных, о которых мы даже не имеем представления. Вы чертовски правы в том, что это исконная антипатия. Мы имеем дело с живыми людьми, а они нет. Они оперируют с маленькими зелеными буквами на экранах дисплеев и часто принимают решения такие, что лучше бы вообще не принимали никаких. Никогда.
   – Людьми, особенно такими, как вы, нужно управлять! – воскликнул заместитель директора, сидящий справа. – Сколько раз, даже до сих пор, люди, думающие так же, как вы, портили общую картину. Отказывались воспринимать глобальную стратегию и смотрели только на самих себя.
   – В таком случае вы должны посвящать нас в эту глобальную стратегию, по крайней мере вкратце или в большую ее часть, чтобы мы могли оценивать в своих действиях важное и второстепенное.
   – Где предел этому посвящению, Алекс? – спросил заместитель слева. – Где то место, на котором мы должны сказать: «Дальше мы не можем продолжать, даже ради вашего спокойствия, извините – военная тайна»?..
   – Не знаю, аналитики-то вы, а не я. Наверно, процесс должен быть поставлен на постепенную основу, идти от пункта к пункту и, конечно, с лучшей обратной связью, а то, когда я был агентом… Стоп. Минутку. Не я должен сейчас отвечать, а вы.
   Алекс пристально посмотрел на директора.
   – Очень тонко подмечено, сэр, но я не собираюсь менять основы основ, я здесь не для этого. Я всего лишь пришел узнать, кто и где добыл это и каким образом. Если вы колеблетесь с ответом, то я могу воспользоваться своим положением и обратиться в Белый дом или выше, на Капитолийский холм, и потом только наблюдать, как будут лететь головы… Так скажите, что мне делать?
   – Я тоже не собираюсь менять порядок вещей, мистер Конклин, я всего лишь хотел внести немного ясности в вопрос. Вы негативно оцениваете старые методы и манеру действий моих коллег, но вводили ли они когда-нибудь вас в заблуждение, лгали ли они вам?
   Алекс быстро взглянул на одного и другого заместителя:
   – Единственный раз, когда они лгали, не был никак связан с моей агентурной деятельностью.
   – Что за странный ответ?
   – Вероятно, они не говорили вам об этом, хотя и должны были. Пять лет назад я был алкоголиком. Я и сейчас алкоголик, просто я больше не пью. Я раньше времени вышел на пенсию, и никто ничего мне при этом не сказал.
   – К вашему сведению, все мои коллеги говорили мне, что вы были больны и по этой причине не могли выполнять обычный круг своих обязанностей в последний период службы.
   Конклин снова изучил лица обоих заместителей, кивнул им и сказал:
   – Благодарю тебя, Кассет, и тебя, Валентино, но этого делать не стоило. Я был пьяницей, и это не секретные сведения, независимо от того, связаны ли они со мной или нет. Глупее этого, по-моему, вы здесь еще ничего не делали.
   – Мы хорошо знали про тебя и про Гонконг, где ты прекрасно и много поработал, Алекс, – мягко произнес мужчина по имени Кассет. – Нам не хотелось умалять твои заслуги.
   – Ты был гвоздем у нас в заднице с тех пор, как я тебя помню, – добавил Валентино. – Но нам не хотелось трясти за порогом твоим грязным бельем.
   – Ладно. Проехали. Вернемся к Джейсону Борну. Я здесь из-за него, черт побери, и именно поэтому радую ваш взгляд.
   – Вы имеете некоторые профессиональные отличия от моих заместителей, но, думаю, не будете сомневаться в их достоинствах.
   – Не в Кассете и Вале. В других – может быть, но не в них. Я только хотел сказать, что они делали свою работу, а я свою. Вина не в них, вина в системе, которая и предназначена для того, чтобы напускать туман. Но теперь это не так. Правила строги, недвусмысленны и абсолютны, и если я не в курсе того, что произошло, значит, правила нарушены и я введен в заблуждение, или, попросту говоря, я обманут. Повторяю. Как это случилось и кто получил доступ к информации?
   – Я услышал от вас уже все, что хотел, – сказал директор, подвигая к себе телефон и снимая трубку. – Попросите, пожалуйста, мистера Де Соле подняться из холла в конференц-зал.
   Директор осторожно положил трубку и посмотрел на Конклина:
   – Кажется, вы знакомы с мистером Де Соле?
   – Де Соле крот-молчун.
   – Прошу прощения?
   – Это старая здешняя шутка, – объяснил Кассет директору. – Стиви знает, где захоронены все тела, но ничего никому не говорит до тех пор, пока вы ему не покажете разрешение по форме ноль-четыре. Даже, наверно, самому господу богу и то не скажет.
   – Я так это понимаю, что вы все, особенно мистер Конклин, считаете мистера Де Соле хорошим профессионалом?
   – Да, я так считаю, – ответил Алекс. – Он скажет только то, что вам можно знать, но не более того. И он не соврет. Он обычно помалкивает, хотя может и сболтнуть кое-что, но не врет никогда.
   – Это еще одна вещь, которую я хотел от вас услышать.
   В дверь негромко постучали, и директор пригласил войти. В конференц-зале появился мужчина среднего роста, немного полноватый, в сильных очках в стальной оправе, ощутимо увеличивающих его глаза. Обведя присутствующих за столом взглядом, человек не сразу заметил Александра Конклина, но, заметив, явно удивился. Направившись было в сторону директора и его заместителей, он резко изменил направление движения и пошел к стулу, на котором сидел бывший разведчик, придав лицу выражение приятного изумления:
   – Рад видеть тебя, старик. Сколько лет… два или три года, если не ошибаюсь?
   – Больше четырех, Стиви, – пожимая протянутую ему руку, ответил Конклин. – Ну, как поживаешь, анализатор аналитиков и главный манипулятор?
   – Теперь особенно-то и анализировать нечего, не то что запирать. Белый дом пропускает все через свое сито, да и конгресс не лучше. Я и ползарплаты не отрабатываю, просто не говорю никому об этом.
   – Ну, кое-что мы все-таки придерживаем для себя, не так ли? – прервал Де Соле директор с участливой улыбкой. – Уж в прежние времена – это точно, ты поработал за двоих.
   – Ага. Думаю, вы правы. – Де Соле с улыбкой покачал головой, отпуская руку Конклина. – И тем не менее времена хранителей архивов и переездов с вооруженной охраной в подземные стальные сейфы прошли. Теперь все на компьютерах, даже фотографии. Одно сканирование документов чего стоит. Все над землей. Меня уже сто лет не возили в компании парней с автоматами в ожидании волнующего налета прекрасной Мата Хари. Я даже забыл, когда в последний раз держал в руках кейс с наручником на запястье.
   – Так-то оно было вернее, – заметил Алекс.
   – Жаль, внучатам нечего будет рассказать, старик… «Дедушка, а расскажи нам, как ты был шпионом?» – «Ну, разгадал сотен пять кроссвордов за последние пять лет службы, ребятки».
   – Осторожнее, мистер Де Соле, – предостерегающе повысил голос директор, тихо посмеиваясь. – А то я начну думать, а не урезать ли вам ставку. Но, с другой стороны, вот так сразу мне вам не верится.
   – Мне тоже, – сказал Конклин, пребывая в тихой ярости. – Это здорово подстроено, – добавил он, рассматривая пухлого аналитика.
   – Похоже на обвинение, Алекс? – быстро спросил Де Соле. – Может, объяснишься?
   – Ты знаешь, почему я здесь, так ведь?
   – Я не знал, что это будешь именно ты.
   – О да, я понимаю тебя. Ты целыми днями торчишь внизу в холле, в ожидании, когда тебя вызовут наверх?
   – Мой кабинет внизу в холле. И даже еще немного ниже, должен отметить.
   Конклин перевел взгляд на директора:
   – Опять-таки очень тонкий ход, сэр. Собрать вместе трех человек, которым я, как вы полагаете, безоговорочно доверяю, для того чтобы избежать наружной огласки и не выносить сор из избы.
   – Все так, мистер Конклин. Все, что вы сказали, – правда. Присядьте, пожалуйста, мистер Де Соле… Сюда, за наш край стола, так, чтобы наш бывший коллега хорошо нас видел и изучал выражение наших лиц, выслушивая наши же объяснения. Я правильно вас понял, мистер Конклин, это излюбленная тактика полевиков?
   – Мне не в чем объясняться, черт побери, – раздраженно проронил аналитик, выдвигая для себя стул рядом с заместителем Кассетом. – Но в свете последних замечаний моего бывшего коллеги я хотел бы изучить его самого. Как ты, в порядке, Алекс?
   – Он в порядке, – ответил заместитель, отзывающийся на имя Валентино. – Он просто лает на любую случайную тень, а в остальном все нормально.
   – Эта информация не могла всплыть без разрешения или содействия одного из присутствующих здесь людей! – воскликнул Конклин.
   – Какая информация? – удивился Де Соле, устремив на директора вопросительный взгляд неожиданно округлившихся под стеклами очков глаз. – А, имеются в виду эти материалы высшей секретности, о которых шел разговор с утра?
   Директор кивнул и перевел взгляд на Конклина:
   – Вернемся к сегодняшнему утру… Семь часов назад, около девяти, мне позвонил Эдвард Мак-Алистер, бывший член Государственной комиссии и нынешний председатель Агентства национальной безопасности. Мне говорили, что мистер Мак-Алистер был с вами в Гонконге, это верно, мистер Конклин?
   – Мистер Мак-Алистер был там с нами, – невыразительным голосом ответил Алекс. – Он прилетел туда инкогнито и работал вместе с Джейсоном Борном в Макао, где его чертовски неудачно подстрелили, да так, что он едва не умер. Он чрезвычайно умный и, может быть, один из храбрейших людей, которых я встречал в жизни.
   – Он не вдавался в подробности и сказал только, что он был там, и просил меня перекроить свое дневное расписание, если будет нужно, но поставить встречу с вами пунктом номер один… Тяжелая артиллерия, мистер Конклин.
   – Повторяю: для этого имелись веские причины.
   – Допускаю это… Мистер Мак-Алистер охарактеризовал документы, которые вы имеете в виду, а именно – содержащие информацию об операции в Гонконге, как сверхсекретные. Я, в свою очередь, дал соответствующие указания мистеру Де Соле, и, думаю, он сможет рассказать вам то, что сумел выяснить.
   – Эти документы никто не трогал, Алекс, – сказал Де Соле, мрачно глядя на Конклина. – До девяти тридцати сегодняшнего утра в течение четырех лет, пяти месяцев, двадцати одного дня, одиннадцати часов и сорока трех минут они оставались невостребованными. Этот отрезок времени и пространства был изъят из истории. Черная дыра. И причин для этого было предостаточно, не знаю, в курсе ты этого или нет, Алекс.
   – Все, что касается этих документов, должно касаться и меня!
   – Может быть, да, а может, и нет… – вежливо возразил Де Соле. – У тебя были некоторые проблемы, а мистер Панов не имеет опыта работы с секретными данными.
   – Куда это ты клонишь, черт побери?
   – К списку лиц, имеющих доступ к данным по Гонконгу, было добавлено третье имя… Эдвард Ньювингтон Мак-Алистер, по его собственному настоянию, в соответствии с официальными запросами президента и конгресса. Можешь сам проверить.
   – О бог ты мой! – Конклин явно был в затруднении. – Когда я звонил ему прошлым вечером из Балтимора, он сказал, что то, что случилось, невозможно. Потом он добавил, чтобы я успокоился, и если нужно, он устроит пресс-конференцию… Господи, что происходит?
   – Обещаю вам, что мы займемся проверкой, – сказал директор. – Но, прежде чем мы к ней приступим, вы должны принять решение, мистер Конклин. Видите ли, никто из нас не знает, что находится в этих сверхсекретных документах… Мы выяснили кое-что и, как правильно заметил мистер Кассет, поняли, что вы много поработали в Гонконге, но, в чем заключалась суть вашей работы, мы не знаем. До нас доходили слухи из дальневосточных источников, большая часть которых – несомненное преувеличение, и главное место в них было отведено вам и этому наемному убийце, Джейсону Борну. Теперь можно отметить очевидное несоответствие этих слухов, в которых говорилось о том, что вы руководили захватом и ликвидацией убийцы по имени Борн, и произнесенной несколько минут назад вами в запале фразой «некий человек, известный ранее под именем Джейсон Борн», из чего можно сделать вывод, что этот человек жив и где-то скрывается. Выражаясь вашими терминами, мы были введены в заблуждение, по крайней мере я.
   – Выходит, вы не смотрели в документы?
   – Нет, – ответил Де Соле. – На этом настоял я. Знаешь ли ты это или нет, но каждое обращение к документам, относящимся к областям наивысшей секретности, автоматически регистрируется с пометкой конкретной даты и времени… Поскольку директор сообщил мне, что этими документами обеспокоено Агентство безопасности, я решил оставить все как есть. В них не заглядывали уже около пяти лет, никто не знает, что в них написано, и соответственно никто не выдавал информацию сторонним дурным людям, каким бы то ни было.
   – Свой зад ты прикрываешь здорово, комар носа не подточит.
   – А как же, Алекс. На этих документах стоит гриф Белого дома. Мы здесь живем тихо и спокойно, и у нас нет охоты ерошить кому бы там ни было перышки в Овальном кабинете. Сейчас там сидит новый человек, но бывший президент еще жив и очень, очень деятелен. Ничего не стоит получить от него необходимые консультации, так зачем нам рисковать?
   Конклин медленно обвел взглядом лица сидящих перед ним людей. Наконец он негромко произнес:
   – Получается, вы и в самом деле не в курсе тех событий?
   – Да, это правда, Алекс, – ответил заместитель Кассет.
   – Мы знаем только то, что ты сам нам сообщил, – добавил заместитель Валентино, позволяя себе слегка улыбнуться.
   – Даю тебе слово, – поклялся Де Соле, глядя Конклину прямо в глаза чистым, ясным взором.
   – Если вам нужна наша помощь, то мы должны знать еще что-то, кроме противоречивых слухов, – заключил директор, откидываясь на спинку кресла. – Не знаю, сможем ли мы вам помочь в принципе, но знаю точно, что наверняка ничего не сможем сделать, не имея никакой информации.
   Алекс снова изучил лица сидящих перед ним людей. Его болезненные черты еще больше исказились, как будто принятие решения причиняло ему физические страдания.
   – Я не смогу назвать вам имена, потому что дал слово. Может быть, позже назову, но не сейчас. В документах их нет, имеется только договоренность между мной и тем человеком в устной форме, в отношении которого я тоже дал слово. Остальное я вам расскажу, потому что мне нужна ваша помощь и я хочу, чтобы эти документы оставались по-прежнему неприкосновенными. С какого места мне начать?
   – Наверно, с нашей встречи, – предложил директор. – В чем причина ее срочности?
   – Хорошо, это не займет много времени.
   Конклин несколько долгих секунд сосредоточенно рассматривал полированную поверхность стола прямо перед собой, затем крепко сжал рукоятку своей трости. После этого он поднял глаза и заговорил:
   – Прошлым вечером была убита женщина в Луна-парке, неподалеку от Балтимора…
   – Я читал про это в утренней «Пост», – перебил его Де Соле, кивнув.
   – Я тоже читал про это, – добавил Кассет, не отрывая карих глаз от Алекса. – Это произошло перед стрелковым залом. Наверно, кто-то опустил ружье слишком низко.
   – Я видел эту статью краем глаза и отнес произошедшее к ужасному несчастному случаю. – Валентино медленно покачал головой. – Но я так и не прочитал ее.
   – Я работал сегодня утром с обычной пачкой газетных вырезок. Такого материала я не видел. Очевидно, секретарь не счел его заслуживающим особого внимания.
   – Ты замешан в это, старик?
   – Если бы меня там не было, то это можно было бы отнести к случайной жертве. Я имею в виду, если бы мы не были втянуты в это.
   – Мы? – В голосе Кассета послышалась тревога.
   – Моррис Панов и я получили одинаковые телеграммы от Джейсона Борна с просьбой быть вчера в двадцать один тридцать в Луна-парке. Дело было охарактеризовано как крайне срочное, и мы должны были встретиться с ним возле стрелкового зала, но не должны были ни при каких обстоятельствах звонить ему домой и сообщать об этом третьим лицам… И я, и Панов, независимо друг от друга, решили, что Джейсон не желает беспокоить жену и хочет сказать нам что-то лично, то, что она знать не должна… Мы приехали на место почти одновременно, но я увидел Панова первым и сообразил, что дело нечисто и все специально организовано. С любой точки зрения, особенно с точки зрения Борна, мы должны были бы сперва переговорить друг с другом по телефону, но в телеграмме особо отмечалось, чтобы мы никуда не звонили. Все это было очень подозрительно, и я постарался сделать все возможное, чтобы убраться оттуда вместе с Пановым как можно быстрее. Все это смахивало на ловушку.
   – Вас засекли, – сказал Кассет тоном, не допускающим возражений.
   – Именно эта мысль и засела мне в голову, но, к счастью, со мной была моя старая добрая трость, годящаяся не только на то, чтобы поддерживать меня при ходьбе. Я перебил кучу подбородков и коленей, врезал по нескольким животам и сиськам, и мы успели смотаться оттуда, но эта бедная женщина была убита.
   – Ну и что ты думаешь об этом? – спросил Валентино.
   – Не знаю, Вал. Это была ловушка, без вопросов, но что это была за ловушка? Если то, о чем я подумал тогда и о чем продолжаю думать сейчас, верно, то вопрос в том, как снайпер мог промазать с такого расстояния? Выстрел был произведен слева и сверху от меня, не то чтобы я видел стрелка, но положение тела женщины и кровь на горле свидетельствовали о том, что пуля попала в нее сбоку, когда она поворачивалась. Выстрел не мог быть произведен из стрелкового зала, потому что оружие там закреплено цепочками, и к тому же размеры раны говорили о применении гораздо большего калибра, чем у всех этих пукалок в тире. Если бы убийца хотел снять меня или Мо Панова, то перекрестие его прицела не было бы так далеко от нас. Если только мои рассуждения верны.
   – Да, мистер Конклин, думаю, верны, – сказал директор. – И ведут они к наемному убийце по кличке Шакал, не так ли?
   – Карлос? – воскликнул Де Соле. – Ради бога, что Шакал мог иметь общего с убийством в Балтиморе?
   – Джейсон Борн, – ответил Кассет.
   – Да, я догадываюсь, просто это кажется несообразным. Борн был грязным бандитом, боевиком, привезенным из Азии в Европу для того, чтобы выманить на него Карлоса. Но эта операция провалилась. Как только что сказал господин директор, Борн вернулся обратно на Дальний Восток, где был убит четыре или пять лет назад. И все же Алекс говорит, что этот Борн еще жив и что он, Алекс, и еще кто-то по фамилии Панов получили от Борна телеграммы… Бога ради, объясните мне, чем связаны мертвый уголовник, самый неуловимый и опасный наемный убийца в мире и прошлый вечер?
   – Ты недавно пришел, Стиви, – негромко заметил Кассет. – Очевидно, по словам Алекса, эти события имеют много общего.
   – Тогда прошу объяснить подробнее.
   – Думаю, вам следует повторить рассказ с начала, мистер Конклин, – попросил директор. – Кто такой Джейсон Борн?
   – Хотя этот человек знаменит, на самом деле его никогда не существовало, – ответил бывший разведчик.

Глава 3

   – Настоящий Джейсон Борн был сущим дерьмом, типичным параноиком, бродягой из Танзании, подрядившимся во Вьетнаме на одну операцию, суть которой до сих пор покрыта мраком. Банда, принявшая его, состояла из убийц, отщепенцев, контрабандистов и воров, преимущественно бежавших из тюрем, причем многие имели смертный приговор. Но им был знаком каждый дюйм джунглей Юго-Восточной Азии, и они действовали в тылу врага, слава богу, в нашу пользу.
   – Это «Медуза», – прошептал Де Соле. – Все сведения о ней засекречены. Как в могиле. Они были похожи на животных, убивали поминутно и без причин и следствия. Кстати, эти дикари умыкнули миллионы долларов.
   – Такой была большая их часть, но не все, – возразил Конклин. – Настоящий Борн абсолютно точно подходит под данное описание, а кроме того, он предал своих товарищей. Командир этого батальона смерти обнаружил Борна передающим по рации сведения о дислокации «Медузы» северным вьетнамцам. Он пристрелил предателя на месте и бросил его тело гнить в болотах Танкуанга. Джейсон Борн исчез с лица земли.
   – Но он появился вновь, так, мистер Конклин? – заметил директор, опираясь локтями на стол.
   – Но в другом теле, – ответил Алекс, кивнув директору. – И для других целей. Человек, казнивший Борна в Танкуанге, взял его имя и согласился пройти подготовку для участия в операции под названием «Тредстоун-71». Так называлось здание в Нью-Йорке на семьдесят первой авеню, где этот человек прошел жесточайшую подготовку. На бумаге план предстоящей операции казался отличным. Но, как всякая бумажная стратегия, он провалился по причинам, которые никто не мог не то чтобы предсказать, но даже представить. После трех лет вживания в роль второго по величине наемного убийцы мирового класса и прибытия в Европу для того, чтобы, как верно заметил Стиви, вызвать Шакала из его норы на свет на его собственной территории, наш человек был ранен и потерял память. Он был найден рыбаками полумертвым в Средиземном море и привезен ими в Порт-Нойра. Он не помнил о том, кто он и откуда. Очевидным было только то, что он мастер разнообразных боевых искусств, говорит на нескольких азиатских языках и, несомненно, высокообразованный человек. С помощью врача-англичанина, алкоголика, сбежавшего ото всех в Порт-Нойра, наш человек начал собирать по кусочкам свою жизнь и восстанавливать здоровье и психику. Это давалось ему дьявольски нелегко… и мы, кто заварил эту кашу, кто изобрел этого мифического Джейсона Борна, оказались здесь не у дел. Мы ничем не могли ему помочь. Не понимая до конца, что с ним происходит, мы решили, что Борн полностью изменился и на самом деле стал тем мифическим наемным убийцей, которого мы создали для охоты на Карлоса. Я сам пытался убить Борна в Париже, но он, хотя и мог отстрелить мне голову, не сделал этого. Ему удалось вернуться обратно лишь благодаря необыкновенному таланту одной канадки, которую он встретил в Цюрихе, которая теперь стала его женой. Эта леди была и есть самая сообразительная и умная женщина из всех, кого я встречал в жизни. И теперь ее, мужа и детей снова столкнули в кошмар, в котором они опять вынуждены бороться за свое существование.
   Удивленно искривив аристократический рот и держа трубку на уровне груди, директор спросил:
   – Итак, вы пытаетесь склонить нас к мысли, что убийца Джейсон Борн – это вымышленная фигура, уловка? Что он не совершал преступлений, не убивал, как это ему неоднократно приписывалось?
   – Он убивал, но по нашему приказу или для того, чтобы выжить, но он никогда не был наемным убийцей. Этот миф был создан нами лишь с целью поимки или ликвидации Карлоса, Шакала.
   – О боже! – воскликнул Кассет. – Но каким образом вам это удалось?
   – Благодаря массированной дезинформации по всему Дальнему Востоку. Мы дожидались любого более или менее громкого убийства, и Джейсон Борн немедленно вылетал на место его совершения, где бы это ни произошло: в Токио или Гонконге, Макао или Корее – словом, в любое место, и подделывал доказательства, переводя улики на себя самого, зарабатывая тем самым авторитет и превращаясь в легенду. Три года наш человек жил на дне, среди наркоманов, торговцев оружием, бандитов, ради одной-единственной цели: перебраться наконец в Европу и стать наживкой для Карлоса, начав отбивать у него хлеб в его исконной вотчине – Франции, Испании, Германии, Италии. Нужно было сорвать как можно больше контрактов Шакала, чтобы он высунулся на поверхность, ненадолго, ровно на столько, чтобы можно было успеть всадить ему пулю в голову.
   Над столом повисло гнетущее, напряженное молчание. Де Соле прервал его первым, проговорив негромко, почти шепотом:
   – Что же за человек он был, если согласился пойти на такое?
   Конклин быстро взглянул на Стивена и ответил монотонным, почти безжизненным голосом:
   – На такое мог пойти только тот, кому нечего терять, потому что он уже все потерял. Тот, кто постоянно находится под гнетом примитивного желания смерти, толкнувшего его в лапы «Медузы». Крушение всех надежд, жажда мщения и ненависть – вот что привело его туда.
   Бывший разведчик замолчал, его страдание было очевидно.
   – Алекс, – негромко позвал его Валентино. – Продолжай, пожалуйста. Ты не можешь сейчас прерваться, вот так, на полпути.
   – Да, да, минутку. – Конклин несколько раз закрыл и открыл глаза, возвращаясь к действительности. – Я думал о том, насколько ужасным все это представляется ему сейчас, когда он вынужден возвращаться к забытому с таким трудом прошлому. Есть еще один горький эпизод, о котором я пока не упоминал.
   – Что это? – спросил Кассет, наклоняясь вперед и не сводя глаз с Алекса.
   – Когда-то, в начале Вьетнамской войны, один наш человек был молодым офицером из контингента американских войск в Пномпене. Он преподавал в местной школе и был женат на тайке, тоже учительнице. У них было двое детей, и они счастливо жили на берегу восхитительной реки… В одно ужасное утро его жена и дети купались в реке, и непонятно каким образом очутившийся там истребитель из Ханоя расстрелял их с бреющего полета. У нашего человека помутился рассудок от горя, он бросил все и поступил в Сайгоне в «Медузу». Все, что тогда ему было нужно, – это убивать. Он стал Дельтой Один, потому что имен в «Медузе» не признавали. В Сайгоне говорили, что лучшего командира разведывательно-диверсионного отряда у американцев не было за весь период войны. С этим соглашались как на нашей, так и на вражеской стороне.
   – Таким образом, он способствовал дальнейшему кровопролитию? – спросил Валентино.
   – Только в рамках получаемых из Сайгона приказов, не более. В душе он вел свою собственную войну, находя успокоение в ощущении постоянного смертельного риска пребывания за линией фронта, в тылу врага, и чем ближе к Ханою, тем лучше. Я думаю, он подсознательно постоянно искал пилота того истребителя, который убил его семью… Вот такой эпизод. Когда-то у него была семья и были дети, и их убили у него на глазах. Теперь у него другая жена и другие дети, и на них охотится подбирающийся все ближе и ближе Шакал. Это может подвести к опасной черте и бросить его обратно в то безумие, в котором он когда-то пребывал… Будь оно все проклято!
   Четверо мужчин за другим концом стола коротко и молча переглянулись, понимая эмоциональное состояние Конклина. Директор снова взял слово.
   – Принимая во внимание расстановку событий во времени, – как можно мягче произнес он, – операция, связанная с Карлосом, имела место примерно десять лет назад, в то время как события в Гонконге происходили несколько позже. Были ли эти два периода связаны между собой? Не называя имен, не могли бы вы посвятить нас в то, что произошло в Гонконге?
   Алекс сжал рукоятку своей трости так, что костяшки его пальцев побелели.
   – То, что случилось в Гонконге, было наиболее грязной и отвратительной операцией из когда-либо задумываемых ЦРУ, о которой я когда-либо слышал. К моему глубокому удовлетворению, мы в Лэнгли не имели отношения к разработке этой операции, а ее мудрые авторы, я уверен, отправятся в ад. Все подробности этой операции я узнал уже позже, и от того, что узнал, меня едва не стошнило. Мак-Алистер тоже ненавидел все то, что происходило, но он был в этом дерьме с самого начала. Именно поэтому он сам захотел принять участие в этой операции, с риском для собственной жизни. В результате такого геройства его подстрелили около границы Китая и Макао. Но он не мог позволить себе умереть ради такой глобальной стратегии, от которой несло за милю дерьмом.
   – Звучит словно обвинительное заключение, – сказал Кассет. – Но в чем заключалось дело?
   – Наши люди организовали похищение жены Борна, женщины, выведшей его из амнезии и вернувшей к нормальной жизни. И они оставили след, заставивший Борна следовать за ними в Гонконг.
   – Господи, но зачем? – удивленно воскликнул Валентино.
   – Такова была стратегия, отлично разработанная, но по сути омерзительная… Я говорил вам, что «наемный убийца» Джейсон Борн превратился в Азии в легенду. Он, не оставив следов, исчез из Европы, но это нисколько не уменьшило его славу на Дальнем Востоке. Однако внезапно в районе Макао начал действовать новый киллер. Он дал очередной толчок нашей легенде. Видите ли, он тоже называл себя Джейсоном Борном. Заказные убийства начались с новой силой. От одного до другого убийства проходили считаные дни, редко недели. Причем новый убийца перенял известный почерк Борна, что подняло на ноги всю полицию. Третий Борн широко развернул свое дело, и было ясно, что он хорошо подготовился, заранее изучив манеры и приемы оригинала.
   – И оптимальным противоядием против самозванца мог быть только настоящий Борн, ваш Борн, – заметил директор. – И лучшего способа, чем украсть его жену, для того чтобы заставить вашего Борна пуститься по следу, придумать ничего не сумели? Но почему? Почему Вашингтон был таким безжалостным и эгоистичным? Слава богу, что мы не участвовали в этом.
   – Дела в тот период шли очень плохо. Среди клиентов псевдо-Борна оказался один военный психопат из Пекина, член гоминдановского правительства, страстно желавший превратить Дальний Восток в кровавую мясорубку. Он хотел разрушить англо-китайский договор по Гонконгу, захватить эту территорию, погрузив ее в хаос.
   – Это означало бы войну, – тихо проронил Кассет. – Пекин нападает на Гонконг и оккупирует его. Всем пришлось бы выбирать себе свою сторону… Война.
   – В ядерную эпоху, – добавил директор. – Насколько все далеко зашло, мистер Конклин?
   – Вице-премьер Народной Республики был убит в результате покушения в Цзюлуне. Самозванец оставил на месте преступления кровавую «визитную карточку» – «Джейсон Борн».
   – О черт! Его нужно было остановить! – взорвался директор, крепко стиснув в кулаке трубку.
   – Его остановили, – ответил Алекс, наконец оставив трость в покое. – Наш Джейсон Борн был единственным человеком, способным это сделать… Это все, что я могу вам рассказать. В заключение я хочу повторить, что этот человек, его жена и дети сейчас находятся в нашей стране, и Шакал охотится за ними. Карлос не остановится до тех пор, пока последний, единственный живой свидетель, способный опознать его, не умрет. Карлос жаждет мщения за Париж, Лондон, Рим, Мадрид, особенно за Париж, где мы подобрались к нему особенно близко. Кто-то смог что-то узнать. Где сейчас Карлос? Как он будет действовать? Кто является здесь его осведомителем? Возможно, у него есть человек в Вашингтоне, и он выследил меня и Панова оттуда.
   Бывший разведчик снова ухватился за свою трость и устремил в окно пронзительный взгляд.
   – Разве вы не понимаете, – негромко произнес он, как будто разговаривая с самим собой, – мы не имеем права позволить этому случиться. Господи, не дай этому случиться!
   Сотрудники ЦРУ сочувственно молчали, глядя на Конклина. Затем, по-прежнему молча, они обменялись взглядами, и консенсус был достигнут – три пары глаз сошлись на Кассете, проработавшем с Конклином много лет. Он согласно кивнул, принимая их выбор, и сказал, обращаясь к Алексу:
   – Я согласен с тем, что все здесь указывает на Карлоса, но, прежде чем мы приведем в действие машину в Европе, мы должны убедиться, что поступаем правильно. Мы не можем позволить себе ложную тревогу хотя бы потому, что этим покажем Шакалу наше слабое место, а именно Джейсона Борна. Тогда Шакал непременно нанесет туда свой удар. Судя по твоему рассказу, кроме провалившейся операции «Тредстоун-71», к Шакалу и его окружению не приближался ни один из наших агентов или субагентов в течение десятков лет.
   Конклин неторопливо изучал задумчивое осунувшееся лицо Чарльза Кассета.
   – Ты хочешь сказать, что если я не прав и это не Шакал, то своими действиями мы разбередим рану тринадцатилетней давности и спровоцируем его на нападение? Кроме всего прочего?
   – Да, именно так.
   – Я считаю тебя умным человеком, Чарльз, и это твое опасение довольно логично… но я был реальным исполнителем операций. Ты знаешь, это здорово оттачивает инстинкты.
   – Безусловно, я доверяю твоим инстинктам больше, чем любому детектору лжи…
   – Я тоже, – перебил их Валентино. – Конклин спасал наших людей в пяти или шести критических ситуациях, когда все показатели говорили, что он ошибался. Однако Чарли ставит вопрос о законности и целесообразности наших возможных действий. Предположим, что это не Карлос. В этом случае мы не только посылаем в Европу неверные указания – мы, что гораздо важнее, упускаем время!
   – Оставим Европу в покое, – спокойно сказал Алекс, опять-таки будто сам себе. – По крайней мере пока. Откроем охоту здесь. Загоним этих сволочей в угол. Поймаем их и раздавим. Я буду их мишенью, и, когда они придут за мной, вы возьмете их.
   – Необходимый для этого объем прикрытия, вас и доктора Панова, выходит за рамки моих возможностей, мистер Конклин, – твердо заявил директор.
   – Можно работать и без прикрытия, сэр. – Алекс переводил взгляд от Кассета к Валентино. Внезапно он повысил голос: – Мы сможем провести все спокойно и тихо, если вы двое будете слушаться меня и позволите мне заняться организацией дела.
   – Мы находимся в несколько затруднительном положении, – заметил Кассет. – Вообще-то это международное дело, но отвечаем за него мы. Надо бы привлечь к этому Бюро…
   – Ни за что! – яростно выкрикнул Конклин. – Только те, кто находится в этой комнате, и все!
   – Перестань, Алекс, – просительно произнес Валентино, покачивая головой. – Ты в отставке. Ты не можешь тут командовать.
   – Отлично! – Конклин уже не сдерживал себя. Поднимаясь со стула, он чуть не упал, но вовремя оперся о трость. – Следующая станция – Белый дом, кабинет некого председателя АНБ по имени Мак-Алистер!
   – Сядьте! – приказал ему директор.
   – Я в отставке! Вы не можете мной командовать!
   – Я и не думал. Я просто беспокоюсь за ваши жизни. Насколько я понял, ваши рассуждения сводились к тому, что тот, кто стрелял в вас вчера вечером, промахнулся специально, выбрав жертвой первого попавшегося человека. Все это весьма противоречиво и основано лишь на том, что вам удалось скрыться в суматохе после выстрела. Но мои предположения…
   – Мои предположения основаны на паре дюжин операций, в которых я принимал участие за время службы здесь, и в Отделе военно-морской разведки, и еще в местах, названия которых вы вряд ли сможете произнести, да и знать вам о них не нужно.
   Руки директора лежали ровно на подлокотниках кресла, ладони крепко сжимали дерево. Голос его стал жестким, командным.
   – К вашему сведению, мистер Конклин, я не являюсь каким-нибудь тепличным адмиралом из наследственного клана, по случайности поставленным руководить разведкой. Я достаточно долго прослужил во флоте, ходил на подлодках с диверсионными группами в Кесонг, а потом в Хайхонскую гавань. И я знал нескольких ублюдков из «Медузы». Я до сих пор не могу вспоминать о них без того, чтобы мой палец не начал чесаться, так сильно мне хочется всадить им пулю в голову! А теперь вы утверждаете, что вот есть один такой, пришедший из «Медузы», и что вы превратили его в «Джейсона Борна», и вы готовы голову себе свернуть, но вытащить его из-под огня Шакала… Давай начистоту, Алекс. Ты хочешь работать со мной?
   Конклин медленно опустился обратно на стул. Его губы постепенно растянулись в улыбку.
   – Я говорил вам, что без труда определил, кто вы такой, сэр. Тогда это была только интуиция, а теперь я знаю, на чем она была основана. Вы настоящий полевик… Я буду работать с вами.
   – Отлично, – сказал директор. – Мы разрабатываем систему вашей охраны и будем уповать на господа в надежде, что ваше предположение, что вы с Пановым нужны им живыми, верно. Потому что все дыры я заткнуть все равно не смогу. Так что вам лучше с самого начала оценить степень риска.
   – Я понимаю. Но две наживки в банке с пираньями лучше одной, поэтому я собираюсь позвать Мо Панова.
   – Ты не можешь просить его принять участие в этой игре, – отрезал Кассет. – Он не наш человек. Почему ты так настойчиво добиваешься его участия?
   – Именно потому, что он не наш человек. И мне лучше позвать именно его. Если я не сделаю этого, он запросто может подсыпать мне стрихнина в суп. Понимаете, он оказался в Гонконге почти по тем же причинам, что и я. Когда-то в Париже я чуть не застрелил своего лучшего друга, поскольку ошибочно считал, что тот предал нас, а в действительности он потерял память. Когда-то Моррис Панов, ведущий психиатр страны, врач, не выносящий всей этой столь популярной и модной тогда психиатрической чуши о подсознании и прочем, представил теорию о гипотетическом агенте, психически запрограммированном на сочетание определенных внешних факторов. Вообразите себе хитроумно законспирированного агента, эдакую ходячую бомбу с часовым механизмом, с особой программой в голове, готового к действию по внешнему сигналу в любое мгновение… Проводя в жизнь эту психиатрическую гипотезу, уже не гипотетический агент, а Джейсон Борн стал невинной жертвой правительственных опытов на нью-йоркской 71-й стрит. Когда пришло время бороться за психическое и физическое существование этого человека, Моррис Панов потребовал, чтобы возможность излечить сознание Борна была предоставлена ему. Он не мог простить себе содеянного. Скажите теперь, если бы вы были на месте Панова, то что бы вы сделали со мной, говори я вам то, что вы говорите мне?
   – Подсунул бы тебе вместо таблеток от гриппа пакет со стрихнином, – ответил Де Соле. – А где сейчас Панов?
   – В отеле «Брукшир», в Балтиморе, поселился там под именем Моррис, Филипп Моррис. Я звонил ему сегодня, он подцепил грипп.
   – В таком случае приступаем к работе, – сказал директор, раскрывая перед собой широкий толстый блокнот в желтом переплете. – Между прочим, Алекс, настоящие полевики за работой обычно забывают звания и чины. По-настоящему можно доверять только тому, кого ты называешь просто по имени. Ты, наверно, знаешь, что меня зовут Холланд, Питер Холланд. Отныне мы с тобой будем друг для друга Питер и Алекс. Идет?
   – Идет, Питер. Ты, наверно, там, в своем флоте, был еще тем сукиным сыном?
   – Ну уж коли оказался здесь, не в этом кресле, конечно, а в Лэнгли, то, наверно, разбирался кое в чем.
   – Вот это настоящий полевик – наш человек, – удовлетворенно проворчал Конклин.
   – Теперь, когда мы отбросили всю эту дипломатическую шелуху, мешающую работе, вам следует иметь в виду, что я еще и строгий и упрямый сукин сын. Алекс, я хотел бы подвести под это дело профессиональную основу, чтобы избежать эмоциональных срывов. Ты понимаешь, что я имею в виду?
   – Согласен, Питер, я тоже обычно работаю так. Посылки могут быть эмоциональными, но исполнение должно быть четким и строгим… Знаешь, ты, упрямый сукин сын, хоть я и не служил во флоте, но ведь я из Лэнгли, и это означает, что я – тоже профессионал.
   Холланд усмехнулся. Эта улыбка могла принадлежать совсем молодому человеку, по ошибке природы убеленному сединами. Человеку, с удовольствием возвращающемуся в свою родную среду обитания, освободившемуся на время от гнетущих его условностей.
   – Мы управимся с этим сами, – сказал директор и, отбросив последний налет начальственного имиджа, отложил в сторону трубку, вытащил из бокового кармана пиджака пачку сигарет, сунул одну в рот и аппетитно прикурил от зажигалки. После этого начал быстро писать в блокноте.
   – Бюро мы посылаем ко всем чертям, – продолжил он, щурясь от сигаретного дыма. – Будем работать только с нашими людьми. Проверим под лупой каждую рожу, отирающуюся возле вас, Алекс.
   Чарльз Кассет, стройный, всеми признанный наследник директорского кресла ЦРУ в Лэнгли, откинулся на спинку стула:
   – Понять не могу, джентльмены, почему я сразу не догадался, что вы одного поля ягоды?
   – Просто ты прирожденный аналитик, Чарли, вот и все, – ответил директор, не поднимая головы от блокнота.
   Предстоящая операция вкратце сводилась к незаметному сопровождению двух свидетелей-приманок, при максимальном обеспечении их безопасности. Операция должна была раскрыть людей Шакала, действовавших около стрелкового зала и направивших телеграммы Алексу и Панову. Работая всю следующую ночь и большую часть дня, сотрудники ЦРУ в Лэнгли сформировали тщательно подобранную команду из восьми опытных агентов и строго выверили маршруты, по которым Конклин и Панов должны будут, вместе и по отдельности, передвигаться по городу в течение следующих двадцати четырех часов.
   Все точки этих маршрутов прикрывались людьми из созданной бригады, перемещающимися по тем же маршрутам в соответствии со своим параллельным скользящим графиком. Необходимым условием плана являлось строгое соблюдение мест и времени заранее оговоренных рандеву вооруженных агентов и двух добровольных приманок. Концы маршрутов упирались в Смитсоновский мемориал, в глухое и изолированное место, в ранний час следующего утра. Это место должно было стать Dionaea muscipula, растением-мухоловкой.

   Конклин задержался на минуту в тесном, тускло освещенном подъезде своего дома и последний раз посмотрел на часы, с трудом разбирая в полутьме цифры. Было 2.35 утра. Он толкнул тяжелую тугую дверь и, прихрамывая, вышел на темную, совершенно безлюдную улицу. Следуя заранее оговоренному маршруту, он свернул налево и, не торопясь, пошел вдоль домов, прикидывая в уме темп своего движения. Он должен был подойти к первому перекрестку по возможности ближе к 2.38. Внезапно он насторожился. Справа, в темном, полукруглом, углубленном в стену дома дверном алькове он заметил едва различимую фигуру. Алекс автоматически сунул руку под куртку, взявшись за рукоятку своей «беретты». В их плане ничего не говорилось о человеке в этом месте улицы! Но так же внезапно он расслабился, разглядев этого человека, ощущая при этом смешанное чувство стыда и облегчения. Фигура в тени стены дома оказалась нищим стариком в потрепанной одежде, по всей видимости, одним из членов многочисленной армии городских бездомных. Алекс прошел мимо не останавливаясь. Дойдя до угла, он услышал за спиной тихий однократный щелчок пальцев. После этого он перешел через улицу и пошел по тротуару дальше, минуя переулок за переулком. В следующем переулке… Еще одна фигура! Еще один нищий старик. Почти та же потрепанная одежда. Человек повернулся к нему спиной и медленно растаял в темноте. Еще один бродяга, без дела слоняющийся по пустынным улицам каменных джунглей. В другое время Конклин не преминул бы догнать его и подать бедняге пару долларов, но не сейчас. Впереди у него лежал еще большой кусок пути, и он должен был выдерживать график.

   Моррис Панов подошел к перекрестку, обдумывая столь озадачивший его недавний телефонный разговор. Он ужасно нервничал и постоянно повторял про себя детали маршрута, по которому должен был следовать, испытывая при этом непреодолимое искушение взглянуть на часы, чтобы убедиться, что не опаздывает и не опережает график прохождения контрольных точек. Его заранее предупредили, чтобы на улице он не смотрел на часы. Неужели нельзя было дать им небольшой запас времени для каждого места встречи? Вообще на слух все разработанное расписание сегодняшних суток напоминало ему план вооруженного захвата города Вашингтона. Погрузившись в свои мысли, он продолжал идти, пересекая улицы, которые, как ему сказали, он должен был пересечь, надеясь, что невидимые внутренние часы помогут ему соблюдать нужную скорость. Несколько лет назад он прошел подобную тренировку на загородной базе ЦРУ в Вене, штат Виргиния. Там он должен был пройти по тропинке от одного колышка до другого, рассчитывая только на внутреннее чувство времени. Конечно, он должен сделать что-то для Дэвида, но то, что он делал сейчас, казалось ему безумным, не имеющим ни малейшего смысла. Нет, конечно, здесь все верно. Его не попросили бы делать это, если бы в подобном поведении не было необходимости.
   Что это? На него смотрело почти скрытое тенью лицо, точно такое же, как и два предыдущих! Фигура покачнулась, вышла из тени на обочину тротуара и подняла на Панова мутные, налитые вином глаза. Старик в рваной одежде (господи, сколько ему лет?) едва мог двигаться. И он смотрел на него! В воображении Панова предстал целый город, наполненный только вот такими бродягами, бедность и психическое состояние которых вытолкнули их на улицу. Что он может сделать для них? Разве что обратиться по своим профессиональным каналам к бесчувственной администрации Вашингтона… Еще один, вон там! В углублении между двумя железными ночными жалюзи на витринах магазинов стоял еще один бродяга и тоже смотрел на него! Хватит, сколько можно! Ты уже начинаешь терять над собой контроль… Это просто бродяга, нищий. Иди вперед, ты можешь выбиться из графика. Выдерживать его – вот твоя основная задача… Переходи на другую сторону улицы… Иди вперед!
   Тусклый лунный свет падал на две приближающиеся с разных сторон перекрещивающихся улиц к Смитсоновскому мемориалу мужские фигуры, искажая их действительный рост и делая их похожими на карликов. Подойдя вплотную друг к другу, мужчины молча прошли к ближайшей скамейке. Конклин сразу же устало опустился на скамью, тяжело опершись на трость. Панов остался стоять, беспокойно оглядываясь по сторонам и прислушиваясь, как будто ожидая чего-то, о чем сам не имел ни малейшего представления. Было 3.23, стояло предрассветное утро, и единственными звуками в ночи было заунывное стрекотание сверчков в кустах и шелест летнего бриза в листве. Наконец Панов решился присесть.
   – Все прошло спокойно? – спросил Конклин.
   – Не знаю, – ответил психиатр. – Я чувствую себя опять не в своей тарелке, так же как и в Гонконге, только там мы знали, куда идем и кого можем встретить. По-моему, ты и твои приятели немного спятили.
   – Ты сам себе противоречишь, Мо, – сказал Алекс, улыбнувшись. – Раньше ты говорил мне, что я полностью излечился.
   – А, это… Тогда у тебя было небольшое обострение маниакально-депрессивного состояния, близкого к шизофрении. Но то, что мы делаем сегодня, – это же идиотизм! Сейчас около четырех утра. Люди, если только они не идиоты, не затевают ничего в такой ранний час.
   Алекс внимательно посмотрел на лицо Панова, освещенное отражениями лучей прожекторов, подсвечивающих массивные фигуры мемориала.
   – Ты сказал, что не знаешь, все ли было в порядке. Что это значит?
   – Трудно сказать, Алекс. Многие мои пациенты часто грезят наяву, представляя себе различные неприятные для них образы, фигуры людей для вымещения на них собственной паники, оправдания внутреннего страха.
   – Черт возьми, Мо. Ты не можешь выражаться яснее?
   – Форма перенесения внутренних переживаний…
   – Хватит, Мо, – прервал психиатра Конклин. – Что случилось? Что ты там видел?
   – Фигуры людей… в изношенной, рваной одежде, медленно, болезненно, с трудом передвигающихся. Не так, как ты, Алекс, не по причине ран, а из-за возраста. Старые оборванцы, прячущиеся в темных углах и подъездах домов. Я видел их пять или шесть раз, пока шел от своего дома сюда. Два раза я останавливался и уже почти собирался звать на помощь твоих людей. Но каждый раз говорил себе: «Доктор, ты просто устал и перенервничал, ты ошибаешься, принимая жалких бездомных за то, чем они не могут быть, пугаешь сам себя».
   – Вот оно! – возбужденно прошептал Конклин. – Ты видел в точности то же самое, что видел я, Мо. Я постоянно натыкался на таких же оборванных стариков, жалких, двигающихся очень медленно, медленнее меня… Что это значит? Кто они?
   Шаги. Медленно, нерешительно по пустынной, испещренной тенями аллее к ним приближались две низкорослые фигуры. Старики. На первый взгляд их можно было без сомнений отнести к бездомным, во множестве распространившимся в городе. Но вместе с тем они чем-то отличались от обычных бродяг. Какой-то целеустремленностью, может быть. Оба остановились метрах в пяти от скамейки, оставаясь в тени. Лиц их не было видно. Старик слева заговорил. Его голос, с непонятным акцентом, звучал глухо, напряженно:
   – Довольно необычное время и странное место выбрали почтенные, хорошо одетые джентльмены для встречи. Несправедливо занимать место отдыха других людей, которым, может быть, не так повезло в жизни.
   – Здесь много других свободных скамеек, – вежливо заметил Алекс. – Разве они заняты?
   – Нет. Эти скамейки общие. Их нельзя занимать, – ответил второй старик. Он прекрасно говорил по-английски, но все равно было ясно, что это не его родной язык. – Зачем вы пришли сюда?
   – Какого черта вы к нам пристаете? – возмутился Алекс. – У нас свои дела, и вас они не касаются.
   – Дела в таком месте и в такой час? – Первый старик огляделся по сторонам.
   – Повторяю, – продолжил Алекс, – не суйте нос не в свои дела, и лучше проваливайте.
   – Большие дела, понятно, – в тон Алексу проронил второй старик.
   – О чем это они? – шепотом спросил пораженный Панов у Конклина.
   – Уровень – Ноль, – тихо ответил ему Алекс, – помолчи. Отставной разведчик снова повернулся к своим назойливым собеседникам: – Ну ладно, ребята, поговорили и будет. Идите своей дорогой.
   – Дела есть дела, – снова сказал второй старик, вынимая руку из-под лохмотьев и дотрагиваясь ею до плеча своего товарища. Лиц их по-прежнему не было видно, и оба они явно старались держаться в тени.
   – У нас с вами нет общих дел…
   – Не сказал бы, – перебил Алекса первый старик, покачивая головой. – Предположим, я скажу, что мы принесли вам весточку из Макао?
   – Что? – воскликнул Моррис.
   – Заткнись! – зашипел на него Конклин, не сводя глаз со сгорбленных фигур в тени. – А почему, собственно, вы считаете, что Макао может нас заинтересовать? – твердо спросил он.
   – Большой тайпин хочет встретиться с вами. Самый большой тайпин в Гонконге…
   – Ну и что?
   – Он может заплатить вам деньги. За ваши услуги.
   – Я снова повторяю – ну и что?
   – Он сказал, что убийца вернулся. Он хочет, чтобы вы нашли его.
   – Я уже слышал раньше эту историю, она не нова. Повторяетесь.
   – Все останется между тайпином и вами. Мы только передаем приглашение. Он ждет вас.
   – Где он?
   – В большом отеле, сэр.
   – В каком?
   – С большим залом внизу, в котором находится много людей. Его название связано с прошлым вашей страны.
   – Это может быть только «Мэйфлауэр». – Конклин произнес это, наклонившись к левому лацкану куртки, в который был вшит микрофон.
   – Как скажете…
   – Под каким именем он зарегистрировался?
   – Зарегистрировался?
   – Так же как вы занимаете скамейки для ночлега, остальные люди занимают номера, комнаты в отеле. Регистрируются. Кого мне спросить?
   – Никого, сэр. Секретарь тайпина встретит вас в зале.
   – Давайте! – скомандовал Конклин. Он повернул голову и взглянул назад через плечо. Яркий свет прожекторов залил окрестности мемориала, пустынную аллею и окружающую растительность. Двое стариков оказались азиатами. Девять человек из Лэнгли торопливо шли к ним по освещенному пространству со всех сторон, держа руки под пиджаками. Они не любили обнажать оружие без нужды.
   Однако такая необходимость все-таки появилась, хотя и оказалась уже слишком запоздалой. Из темноты донеслись два мощных выстрела из оружия большого калибра. Две выпущенные пули разорвали глотки восточных посланцев. Конклин повалил остолбеневшего психиатра за скамейку, как можно дальше от открытого места на свету. Агенты ЦРУ среагировали мгновенно, чего и следовало ожидать от тренированных, обстрелянных, бывалых бойцов, да еще под предводительством старого диверсанта-десантника Холланда. Они попадали на землю, перекатившись несколько раз к ближайшим укрытиям, организовались и начали наступление в сторону зарослей кустарника между стволами деревьев, из-за которых были произведены выстрелы. Петляя и используя тени как прикрытие, с пистолетами наготове, отряд полукольцом охватил участок зарослей. Через несколько мгновений тишину разорвал разочарованный возглас.
   – Проклятие! – это был Холланд, шаривший лучом фонарика между стволами деревьев. – Они снова поимели нас!
   – Что ты говоришь?
   – На траве отпечатки каблуков, сынок. Эти сволочи хорошо подготовлены, просто отлично. По одной пуле на каждого и смылся, видишь следы на лужайке? Этот человек убегал. Теперь все. Искать его бессмысленно. Если он решил занять новую позицию, то при этой иллюминации сможет размазать наши мозги по всему Смитсоновскому мемориалу.
   – Настоящий полевик, – проворчал Алекс, с кряхтением поднимаясь с земли, опираясь на трость. Позади него маячило бледное, растерянное лицо Панова. Остановившись на распростертых телах, глаза врача округлились и расширились. Он бросился вперед и склонился над стариками.
   – Боже мой, да ведь они мертвы, – воскликнул он, упав рядом с ними на колени и рассматривая ужасные раны. – Господи, стрелковый зал! То же самое!
   – Это визитная карточка, – сказал Конклин, дергая щекой. – Крошит за собой хлеб на тропинку, как Мальчик-с-пальчик, – добавил он со злостью.
   – Что ты хочешь этим сказать? – дрожащим от волнения голосом спросил психиатр, повернувшись к отставному разведчику.
   – Это означает, что мы были недостаточно осторожны.
   – Алекс! – Седовласый Холланд бегом возвращался к скамье. – Я слышал тебя по рации, но отель не проходит, – сказал он, задыхаясь. – Сам ты туда не пойдешь. Я не разрешаю тебе. Мы пойдем туда вместе и позже…
   – Черт с ним, с отелем. Это не Шакал. Это Гонконг! Нюх меня подвел. Я облажался, ребята. Так облажался!
   – А что теперь? – понемногу успокаиваясь, спросил его доктор.
   – Даже не знаю, – ответил Конклин. Голос его был полон горечи. – Облажался… Нужно связаться с нашим человеком, и как можно быстрее.
   – Я уже говорил с Дэвидом. Я говорил с ним примерно с час назад, – быстро уточнил Панов.
   – Ты говорил с ним? – в ужасе воскликнул Алекс. – Ночью и из своего дома? Зачем?
   – У меня есть автоответчик, ты знаешь, – объяснил доктор. – Мне столько психопатов звонит по ночам, что если бы я сам бегал к телефону, то не смог бы добраться утром до офиса. Я включил автоответчик перед уходом из дома, и сразу раздался звонок. Все, что он сказал, было: «Позвони мне». Пока я бежал к телефону, он уже повесил трубку. Я решил сразу перезвонить ему.
   – Ты звонил ему? По своему телефону?
   – Ну… да, – смущенно ответил Панов. – Он говорил очень коротко и сжато. Он просто хотел узнать у нас, что нам удалось выяснить, и сказал, что первым делом он отвезет «М», он назвал ее «М», и детей утром в аэропорт. Вот и все. Он повесил трубку не прощаясь.
   – Наверно, у них уже есть адрес и имя вашего парня, – сказал Холланд, – разговор им тоже, вероятно, удалось прослушать.
   – Район звонка – может быть, – ответил ему Конклин. Он говорил быстро и очень тихо. – Но адрес и имя – вряд ли.
   – Они будут знать это к утру…
   – К утру, если надо, он уже может быть на Гавайях.
   – Господи, да что же я наделал? – всхлипнул психиатр.
   – Ничего особенного. Обычная вещь. Ты делаешь подобное каждый день, – ответил Алекс. – Тебе позвонили в два часа утра, кто-то, о ком ты весьма беспокоишься, может быть, он себя плохо почувствовал. Ты перезвонил ему, настолько быстро, насколько мог. Теперь нам необходимо позвонить ему еще раз. И чем быстрее, тем лучше. Теперь ясно, что это не Карлос, но кто-то, явно не жалеющий пуль. И он рядом с нами и наносит удары, откуда мы меньше всего их ожидаем.
   – Можешь позвонить ему из моей машины, – сказал Холланд. – Я поставил там автошифратор, скремблер, так что этот аппарат чистый.
   – Отлично. Давай скорее!
   Конклин торопливо захромал через лужайку к машине, принадлежащей Управлению.

   – Дэвид, это Алекс.
   – Что ты звонишь спозаранку, перепугал всех. Мы уже уходили. Если бы Джеми не ушиб коленку, мы уже давно были бы в машине.
   – В такую-то рань?
   – А разве Мо не говорил ничего? Я звонил тебе, но телефон не отвечал.
   – Мо сейчас немного не в себе. Расскажи мне все еще раз. Что там у вас?
   – Этот телефон не прослушивается? В своем я не уверен.
   – Все нормально, говори.
   – Я хочу отправить Мари и детей на юг. Она здорово ругалась по этому поводу, но я ее не слушал и заказал билеты на самолет компании «Рокуэлл», вылетающий из аэропорта Логан. Спасибо тебе еще раз, дело не заняло и пяти минут благодаря тому, что ты обо всем позаботился еще четыре года назад. Я назвал им компьютерный код, и они моментально оформили нам места. Отлет в шесть часов, еще до рассвета. Я хочу побыстрей отправить их отсюда.
   – А ты, Дэвид? Сам-то ты что собираешься делать?
   – Честно говоря, я собираюсь приехать к вам в Вашингтон. Если через столько лет Шакал опять начал меня донимать, я хочу сам заняться этим. Вместе с вами, конечно. Думаю, помочь кое в чем я еще смогу…
   – Нет, Дэвид. Не надо. Только не сейчас. Улетай вместе с Мари и детьми. Покинь страну. Тебе нужно быть рядом со своей семьей. Кстати, Джонни Сен-Жак с вами?
   – Да. Алекс, я не могу так поступить, и если бы ты был на моем месте, ты бы меня понял. До тех пор пока Карлос достает нас, моя семья не сможет жить спокойно…
   – Это не Карлос, – прервал его Конклин.
   – Что? Вчера ты говорил, что…
   – Забудь про вчера. Я ошибся. Это связано с Гонконгом и Макао.
   – Не может быть, Алекс! С Гонконгом покончено, и с Макао тоже. Они все мертвы, и там не осталось никого, кто имеет причины преследовать меня.
   – Выходит, кто-то остался. Большой тайпин, «самый большой тайпин в Гонконге», в соответствии с полученной информацией из наиболее свежих, но теперь уже мертвых источников.
   – Но там никого больше нет. Весь гоминдановский карточный домик развалился. Никого не осталось!
   – Я повторяю, таково полученное нами сообщение.
   Дэвид Вебб замолчал. Следующим, кто взял слово, был Джейсон Борн. В его голосе звучала сталь.
   – Расскажи мне все, что тебе удалось узнать. Все детали. Я так понимаю, сегодня вечером у вас что-то произошло. Что это было?
   – Хорошо, все детали, – ответил Конклин. Быстро и сжато, с отточенной годами четкостью отставной разведчик описал разработанный план выявления и захвата гипотетических людей Шакала. Он рассказал, как они с Моррисом встречали на своих маршрутах старающихся держаться в тени стариков, появляющихся явно не случайно, причем в отдаленных друг от друга местах. Затем рассказал о финальной встрече около Смитсоновского мемориала, где такие же старики-азиаты передали им приглашение от гонконгского тайпина и упомянули при этом Макао. В заключение Конклин описал подробности последовавшей за этим кровавой развязки, заставившей посланцев замолкнуть навсегда.
   – Получается, что это Гонконг, Дэвид. Упоминание о Макао подтверждает это. На территории этой страны находился лагерь твоего самозваного двойника.
   Некоторое время в трубке было слышно только напряженное дыхание Борна.
   – Ты не прав, Алекс, – наконец сказал он. Голос его по-прежнему был уверенным и жестким. – Это Шакал. Каким-то образом связанный с Гонконгом и Макао, но это точно Шакал.
   – Дэвид, теперь ошибаешься ты. У Карлоса нет ничего общего с тайпином из Гонконга или с посланцами из Макао. Эти старики были китайцами, а не французами, итальянцами или немцами. Они были азиатами, а не европейцами.
   – Он доверял только старикам, – продолжал Вебб, в его голосе все еще звучали стальные и холодные интонации Борна. – Парижские старики, вот как их называли. Они были его агентурной сетью, курьерами в Европе. Кто заподозрит дряхлого старика, будь он просто оборванцем или еле ползущей развалиной? Никому и в голову не придет допросить его, а тем более засадить за решетку или применить хоть малейшее насилие. Но даже при этом они обычно не говорят ни слова. Они едут, куда им сказали, и делают то, что было им приказано Карлосом, абсолютно безнаказанно.
   Прислушиваясь к глухому, странно звучащему голосу друга в телефонной трубке, Конклин почувствовал, как его охватил страх. Он смотрел на приборный щиток машины и не знал, что сказать.
   – Дэвид, я понимаю тебя. Я знаю – сейчас тебе нелегко, но, пожалуйста, постарайся выражать свои мысли яснее и подробнее.
   – Что? Ох… извини, Алекс, я немного задумался и увлекся. Короче говоря, Карлос разыскивал в Париже стариков, преимущественно умирающих или тех, которые знали, что им осталось жить немного из-за болезней или возраста. Он старался выбирать тех, кто имел когда-то дела с полицией, сидел в тюрьме и остался под конец жизни в нищете. У многих из этих стариков были дети, родственники или просто люди, которых они любили. Шакал приходил к таким вот пожилым людям и клятвенно обещал им, что позаботится о дорогих им людях, если старцы, уже находящиеся на пороге смерти, поклянутся посвятить остаток своей жизни ему – Шакалу. На месте этих бедняг, зная, что после себя они не оставят ничего, кроме преступного прошлого и нищей жизни, любой из нас пошел бы на подобную сделку.
   – И они ему верили?
   – У них были на то веские основания. Они и сейчас у них есть. На счета указанных стариками наследников, где бы они ни находились, от Средиземного моря до Балтики, ежемесячно поступали денежные переводы с многочисленных анонимных швейцарских банковских счетов. Источники оплаты этих переводов определить не удавалось, но наследующие деньги родственники всегда знали, кто позаботился о них и почему… Твои секретные документы здесь ни при чем, Алекс. Карлос вышел на нас через Гонконг, там он нашел кого-то или что-то, что указало ему на тебя, на меня и на Мо.
   – Ничего, теперь наша очередь. Мы сами выйдем на него. Мы прочешем все китайские кварталы, азиатские букмекерские конторы и ресторанчики и прочие заведения во всех населенных пунктах в районе пятидесяти миль от округа Колумбия.
   – Дождитесь меня. Пока не делайте ничего. Я знаю, что нужно искать, а вы нет… Это важный момент, поверь мне. Шакал может не знать о том, что я забыл или помню. Вероятно, он упустил из виду, что я хорошо помню его парижских стариков.
   – Может быть, и нет, Дэвид. Может быть, он как раз и рассчитывал на то, что ты помнишь про это. Может быть, то, что сейчас случилось, было только частью его дьявольской шарады, представляющей собой ловушку для тебя.
   – Тогда он снова ошибается.
   – Почему?
   – Я не поймаюсь на это. Джейсон Борн не таков.

Глава 4

   Дэвид Вебб миновал терминал Центрального аэропорта и, пройдя через автоматические, приветственно распахнувшиеся двери, оказался в заполненном людьми внутреннем помещении аэропорта. Он внимательно изучил указатели и проследовал дальше, спустившись по эскалатору к стоянке машин. В соответствии с заранее оговоренным планом ему следовало пройти вдоль крайнего правого ряда машин, повернуть налево и идти до конца ряда. Там его должен ждать серо-стальной «Понтиак Ле Манс» 1986 года с водителем в белом кепи. На зеркальце над ветровым стеклом будет висеть сувенирное распятие. Окно водителя – опущено. Вебб должен подойти к машине и сказать: «Полет прошел нормально». После этого водитель снимет кепи и запустит мотор. Дэвид займет заднее сиденье. Больше ничего говорить не надо.
   Они больше ничего и не сказали друг другу, за исключением того, что водитель вытащил из-под приборной доски микрофон и тихо и очень четко произнес в него:
   – Груз на борту. Машине прикрытия на выезд.
   Вся эта экзотическая процедура могла бы показаться Дэвиду смешной, если бы за ней не стоял Алекс Конклин, связавшийся с ним, когда Дэвид находился в аэропорту Логан, с помощью личного кодированного телефона директора Питера Холланда. Эти люди знали, что делают. Вебб догадывался, что все происходящее связано со звонком Мо Панова прошлой ночью. Эти догадки подтверждались также и тем, что сам Холланд настоятельно просил Дэвида по телефону, чтобы он добирался до Хартфорда и летел из Брэдли в Вашингтон только коммерческим рейсом, ни в коем случае не пользуясь частными или правительственными самолетами, избегая каких-либо телефонных переговоров.
   Явно правительственная машина, в которой сейчас находился Вебб, быстро выехала с территории Центрального национального аэропорта. Прошло несколько минут, и они уже неслись по загородному шоссе, а еще через немного времени, почти не снижая скорости, по пригородам Вены, штат Виргиния. Машина свернула к воротам частного владения – комплексу роскошного вида зданий, расположенных среди многочисленных зеленых насаждений. Табличка на воротах и знак на обочине гласили: «Вилла Вена». Охранник у ворот с первого взгляда опознал машину и приветливо помахал им, пока отъезжала в сторону толстая решетка, закрывающая въезд. Только после того, как машина оказалась на территории виллы, водитель впервые открыл рот, обращаясь непосредственно к Веббу:
   – Весь комплекс занимает довольно большую площадь и состоит из пяти частей, сэр. Четыре из них принадлежат различным постоянным владельцам, а пятая, самая дальняя, является собственностью Управления. Там есть своя подъездная дорога и своя охрана. Вам тут понравится, сэр.
   – Мне уже нравится.
   – Не сомневаюсь, сэр. Но директор проявляет о вас особую заботу, и поэтому вам будет оказано особое внимание.
   – Приятно слышать, но откуда ты все это знаешь?
   – Я член бригады, сэр.
   – Понятно. В таком случае как тебя зовут?
   Водитель немного помолчал, и его последующий ответ перенес Дэвида обратно в ту жизнь, которую теперь, вероятно, ему придется вести.
   – Здесь нет имен, сэр. Я не знаю вашего, а вы не знаете моего.
   «Медуза».
   – Понял, – ответил Вебб.
   – Мы на месте. – Водитель свернул на кольцевую дорожку, ведущую к подъезду двухэтажного здания в колониальном стиле, с высокими мраморными колоннами с желобами.
   – Извините, сэр. Я не обратил внимания. У вас нет с собой багажа?
   – Нет, – ответил Вебб, открывая дверцу.

   – Как ты находишь мою нору? – спросил Алекс, обводя рукой со вкусом обставленные апартаменты.
   – Слишком чисто и слишком изысканно для такого старого сварливого холостяка, как ты, – ответил Дэвид. – С каких это пор ты полюбил такие веселенькие желто-розовые занавески с маргаритками?
   – Подожди, ты еще не видел обои в моей спальне. Они все в розочках.
   – Не думаю, что горю желанием их увидеть.
   – А в твоей – гиацинты. Конечно, я даже не знал, что это гиацинты, до тех пор пока не сказал, что у меня от них рябит в глазах и кружится голова. Ну, тут горничная мне все и объяснила.
   – Горничная?
   – Негритянка за сорок, сложенная, как борец сумо. Она таскает с собой под платьем два пистолета и, самое смешное – несколько отточенных бритв.
   – Та еще горничная.
   – Прямо патрульный полицейский. Она не пропустит сюда ни куска мыла или рулона туалетной бумаги без пометки Лэнгли. Слышишь, Дэвид, она ведь платный агент десятого разряда, а некоторые из здешних клоунов все время норовят оставить ей чаевые.
   – Может быть, им нужны официанты?
   – Неплохо. Профессор Вебб – официант.
   – Джейсон Борн когда-то им работал.
   Конклин замолчал и затем заговорил серьезно:
   – Давай-ка теперь им и займемся. – Он прихрамывая, направился к креслу. – Кстати, у тебя был тяжелый денек, и хотя сейчас нет и полудня, если ты хочешь выпить, то к твоим услугам полный бар. Вон там, за коричневыми дверцами в стене около окна.
   Вебб лукаво усмехнулся, внимательно рассматривая своего друга.
   – Как ты сам на этот счет, Алекс?
   – Черт, я теперь сухой, как лист, ты же знаешь. Неужели вам с Мари приходилось прятать от меня выпивку, когда я бывал у вас?
   – Никогда. Но постоянный соблазн…
   – Соблазн можно вытерпеть. Не замечать его, и все, – оборвал Дэвида Конклин. – Я решил бросить пить, ибо другого пути не было. Значит, так оно и будет. А тебе следует выпить, Дэвид. Нам нужно поговорить, и я хочу, чтобы ты расслабился и успокоился. У тебя по глазам видно, что ты на взводе.
   – Ты уже раньше говорил мне, что меня выдают глаза, – сказал Вебб, открывая полированные дверцы и доставая бутылку. – И смотреть на это ты тоже можешь спокойно?
   – Я говорил, что это у тебя не в глазах, а где-то внутри, за ними… А с первого взгляда ничего не определишь. Как дела у Мари и ребятишек? Надеюсь, у них сейчас все в порядке?
   – Разговорился с диспетчером в аэропорту и болтал с ним о Мари до тех пор, пока он не предложил мне занять его кресло и понаправлять самолеты, если я так рвусь.
   Вебб налил себе из бутылки в стакан немного виски, добавил содовой и проследовал к креслу напротив отставного разведчика.
   – Как наши дела, Алекс? – спросил он, присаживаясь.
   – Мы там же, где были вчера вечером. Ничуть не продвинулись с тех пор, и ничего не изменилось, за исключением того, что Мо отказался прекратить прием пациентов. Его забрали сегодня утром из собственной квартиры, которая теперь укреплена лучше, чем Форт Нокс, и отвезли под охраной в офис. Мне обещали доставить его сюда к часу дня. Нашего доктора повезут на четырех разных машинах, с четырьмя пересадками в подземных гаражах.
   – Теперь нас охраняют открыто, с тайным прикрытием решили распрощаться?
   – После стрельбы сегодня утром смысла в этом больше нет. Ловушка у Смитсоновского мемориала не сработала, и наши люди засветились.
   – А почему она не сработала? В чем дело, в неожиданности нападения? Вообще, использование специальных групп прикрытия большей частью приводит к ошибкам. Это же азбучная истина.
   – Конечно, дело тут больше в неожиданности, а не в низкой квалификации или недостатке сообразительности, Дэвид. – Конклин покачал головой. – Я сам дал согласие на это прикрытие. Это Борн мог превращать агентов из дубоватых и неповоротливых в ловких и смекалистых. Но с официальными группами прикрытия подобное не проходит. Очень много сложностей и специфики.
   – Например?
   – Как бы хороши эти люди ни были, в первую очередь они обеспокоены тем, чтобы остаться в живых, и успешным проведением операции. Кроме того, они слишком много времени уделяют координации действий друг с другом и передаче сообщений в командный центр. Это обычные служащие, озабоченные своей карьерой, и они не станут бросать коту под хвост собственную жизнь, рискуя получить удар ножом в бок при любом неосторожном шаге.
   – Хоть это и прозвучит мелодраматично, – негромко проговорил Вебб, откидываясь на стуле и делая глоток из стакана, – но должен сказать, что мы такими не были.
   – Может быть, я ошибаюсь, но со стороны мы точно казались героями. Особенно для тех, кто работал с нами постоянно.
   – Мне бы хотелось разыскать своих людей и провернуть это дело вместе с ними. – Дэвид наклонился вперед и сжал стакан обеими руками. – Это он заставляет меня выйти наружу, Алекс. Шакал зовет меня, и я покажусь ему…
   – Лучше не говори так, Дэвид, – взволнованно прервал его Конклин. – Вот теперь в твоих словах точно слышна мелодрама. Ты говоришь, как герой третьесортного вестерна. Стоит тебе показаться ему на глаза, и в тот же день Мари станет вдовой, а твои дети сиротами. Так и будет, уверяю тебя, Дэвид.
   – Нет, Алекс. – Вебб задумчиво покачивал головой, устремив взгляд в глубину стакана. – Шакал пытается выследить меня, и я должен сделать то же самое. Он постарается столкнуть меня в пропасть, и самое лучшее для меня будет столкнуть его туда первым. И только так мы сможем избавиться от него, вычеркнуть его из наших жизней навсегда. В основе всего, что сейчас происходит, все равно лежит только одно – Карлос против Борна. И мы опять на том же месте, где были тринадцать лет назад. Альфа, Браво, Каин, Дельта… Каин – это Карлос, и Дельта против Каина.
   – Но все это безумство прекратилось тогда в Париже, – перебил Вебба Конклин. – Дельта из «Медузы» был лакомой приманкой для Шакала. Мы не в Париже, а эти тринадцать лет уже прошли!
   – А через пять лет будет восемнадцать. Еще через пять – двадцать три. И что, черт возьми, ты хочешь, чтобы я делал? Жил, держа свою семью в постоянном страхе, скитался из дома в дом, с тенью этого сукиного сына за спиной? Нет, Алекс, я так не могу! Ты и сам отлично это понимаешь. Аналитики могут состряпать для нас дюжину стратегий, мы можем использовать кусочки, быть может, шести из них, но в основе всего опять будут Шакал и я. Все это так… Хотя у меня есть одно преимущество перед ним. У меня есть ты.
   Конклин проглотил комок, стоящий у него в горле:
   – Ты мне льстишь, Дэвид. Безбожно льстишь. Я хорош в своей привычной среде, где-нибудь в паре тысяч миль от Вашингтона, а здесь мне слишком душно.
   – Но пять лет назад тебя здесь все устраивало, когда ты увидел, что я сажусь в самолет до Гонконга. Ты тогда задал здесь шороху.
   – Тогда мне было легче. Тогда это была вонючая и подлая правительственная операция, от которой до того смердело тухлятиной, что даже твердолобые чиновники поняли это. Сейчас другое дело. Это Карлос.
   – В том-то и дело, Алекс. Это Карлос, а не неизвестный голос в телефонной трубке, от которого не знаешь чего ждать. Мы имеем дело с человеком известных нам качеств, можно сказать, предсказуемым…
   – Предсказуемым? – снова перебил его Конклин, настораживаясь. – Вот уж чего не сказал бы. Но почему?
   – Он охотник. Он идет на запах.
   – Он будет долго принюхиваться, у него отличный нос. А после этого он еще будет изучать след под микроскопом.
   – В этом случае все, что от нас требуется, – это правдоподобность, не так ли?
   – Я предпочитаю действовать наверняка, просчитав каждый шаг. А что ты придумал?
   – В писании от Святого Алекса сказано, что тот, кто желает изготовить хорошую наживку, должен использовать для ловушки часть подлинных сведений, может быть, даже опасную часть.
   – Да, эта глава и стих относятся к придирчивым субъектам с микроскопами. Может быть, я что-то такое и говорил. Какого рода правда уместна в этом случае?
   – «Медуза», – очень тихо произнес Дэвид. – Я хочу использовать «Медузу».
   – В таком случае ты сошел с ума, – так же тихо ответил ему Конклин. – Это название находится под таким же секретом, как твое имя, и, знаешь, может быть, даже еще под большим.
   – Слухи и сплетни о «Медузе» ходили по всей Юго-Восточной Азии, от Японского моря до Цзюлуна и Гонконга, куда эти сволочи рванули потом с награбленными деньгами. «Медуза» не такой уж и большой секрет, как ты считаешь.
   – Слухи – да, сплетни – несомненно, – ответил ему отставной разведчик. – А сколько раз эти подонки пускали в ход во время их так называемых рейдов ножи или автоматы, чтобы набить деньгами полные карманы? Девяносто процентов из них воры и убийцы, и убить человека для них – все равно что выпить стакан воды. Питер Холланд говорил, что он, будучи в морской разведке, встречал таких вот ребят, и ему сразу же хотелось их пристрелить.
   – Знаешь что, Алекс, без них вместо пятидесяти восьми тысяч военных преступлений было бы совершено на пятьдесят или шестьдесят меньше. Отдай этим животным их должное, Алекс. Они знали каждый дюйм территории, каждый квадратный фут джунглей. Они, а точнее мы, передавали больше полезных разведданных в Сайгон, чем все посланные оттуда команды, вместе взятые.
   – Я имею в виду то, Дэвид, что никакой связи между правительством Соединенных Штатов и «Медузой» быть не может. Использование такого подразделения нигде не регистрировалось и тем более не афишировалось. Само название тщательно скрывалось, настолько, насколько это было возможно. Как такового статуса военного преступления в этом нет, ведь «Медуза» официально была обозначена как негосударственная организация, состоящая из воинственных и склонных к насилию отщепенцев, желающих развалить основы стран Юго-Восточной Азии. Если когда-нибудь где-нибудь будет упомянуто, что за спиной «Медузы» стоял Вашингтон, то это окончательно и бесповоротно испортит репутацию многих шишек в Белом доме и Госдепартаменте. Сейчас они большие политики, а двадцать лет назад были просто горячими молодыми аппаратчиками при Генеральном штабе в Сайгоне… Мы можем допустить не очень чистоплотную тактику во время войны, но только не кровавые бойни, устраиваемые неармейскими диверсионными подразделениями, на поддержку которых шли миллионы из кармана налогоплательщиков. Это будет похоже на случай со тщательно скрываемыми архивами, в которых хранятся сведения о том, как наши воротилы бизнеса поддерживали в свое время нацистов. Кое-что вынуждено оставаться в подвалах и сейфах, может быть, навсегда, и «Медуза» относится к подобным вещам.
   Вебб снова откинулся на спинку кресла. Он смотрел напряженным, пронизывающим взглядом прямо в лицо своему лучшему другу, некогда – правда, недолго – бывшему его смертельным врагом.
   – Если мне не изменяет память, Борн был идентифицирован как выходец из «Медузы»?
   – Это было наиболее правдоподобное объяснение и отличная легенда, – согласился Конклин, не опуская глаз под взглядом Дэвида. – Тот, кто хотел проследить историю Борна, возвращался в Танкуанг и обнаруживал, что Борн, параноидальный искатель приключений из Танзании, исчез в джунглях Северного Вьетнама. Участие Вашингтона исключалось фактически полностью и с этой стороны.
   – Но ведь это ложь, не так ли, Алекс? Вашингтон в этом участвовал и участвует. И Шакал теперь про это знает. Он узнал все, вероятно, тогда, когда обнаружил наши следы в Гонконге. Он разыскал упоминание о тебе и Панове в чем-то связанном со стерильными ныне развалинами дома на Виктория Пик, где Джейсон Борн предположительно был пущен в расход. И этот факт подтвердился прошлой ночью, когда его посланники связались с вами на территории Смитсоновского мемориала и – это твои слова: «наши люди засветились». Теперь он знает, что его подозрения тринадцатилетней давности – правда. Член «Медузы» Дельта был Джейсоном Борном, а Джейсон Борн был создан в недрах американской разведки, и он все еще жив. Жив, скрывается и находится под защитой правительства.
   Конклин с силой опустил кулак на подлокотник кресла:
   – Как он нашел нас? Все, абсолютно все было отлично скрыто, я и Мак-Алистер лично убедились в этом.
   – Я предполагаю несколько каналов утечки информации, но уточнение этого может подождать. Мы должны действовать через то, о чем Карлосу известно, – через «Медузу»…
   – Как? Каким образом?
   – Исходя из того, что Джейсон Борн происходит из «Медузы», наш следующий ход следует совершить через нее. Наши тайные операции были основаны именно на этом подлоге. Другими словами, каким путем шло создание Борна? Что не знает Шакал или до чего он еще не дошел? Это довольно далеко от правительства, особенно от некоторых чиновников, которые стараются сохранить «Медузу» и все связанное с ней в тайне. Как ты правильно заметил, некоторые важные шишки в Белом доме и Госдепартаменте могут при этом погореть. Кое за кем из политиков тянется хвост темных делишек. Надеюсь, ты назовешь мне их имена.
   – Все, что мы будем иметь после этого, это собственный Уолтхейм.
   Конклин кивнул и опустил взгляд, о чем-то напряженно думая.
   – Нуи Дап Ранх, – едва слышно произнес Вебб.
   При звуке восточных слов Алекс быстро поднял голову и внимательно посмотрел на Дэвида.
   – Это ли не ключ, а? – продолжал Дэвид. – Нуи Дап Ранх – «Снейк Леди».
   – Все еще помнишь это?
   – Вспомнил сегодня утром, – ответил Дэвид – нет, Джейсон Борн. Глаза его снова были холодны и остры. – Посадив Мари с детьми на самолет, я еще долго стоял там и смотрел, как он взлетает и постепенно исчезает в дымке облаков над Бостонской гаванью. И внезапно я снова оказался там. Во Вьетнаме. В другом самолете и в другое время, из динамика сквозь треск электрических разрядов были слышны наши позывные: «Снейк Леди, Снейк Леди, прием… Снейк Леди, вы слышите меня? Прием». Я отвечал тогда за действия этого чертового отряда. Я сидел и разглядывал своих людей. Самолет так трясло, что все в салоне то и дело хватались за что попало, чтобы удержаться на скамьях. Я переводил взгляд с одного лица на другое, изучал их выражение и думал, смог бы тот или другой человек выйти живым из того, из чего вышел живым я, и если нам суждено погибнуть, то как это произойдет… А потом я увидел, как двое закатали рукава своих рубашек и рассматривают и сравнивают небольшие уродливые татуировки на предплечьях, эти маленькие эмблемы их доблести, принадлежности к клану убийц, так маниакально завораживающих их всех…
   – Ну и Дап Ранх, – задумчиво повторил Конклин. – Голова женщины со змеями вместо волос. Ты не захотел метить себя этим…
   – Я никогда не принимал во внимание тот смысл, который вкладывался в эту метку, – ответил Дэвид Вебб, устало прикрыв глаза. – Я не был с ними до конца, никогда, вот в чем дело.
   – Первоначально эта татуировка служила просто опознавательным знаком, и только впоследствии она стала гербом, предметом гордости, отличительным знаком превосходства. Эта очень сложная и путаная татуировка располагалась на верху предплечья, и ее мог сделать только один старик в Сайгоне, настоящий мастер. Только он один знал все линии и необходимые цвета. Сделать такую татуировку можно было только у него.
   Этот старик сколотил за время войны хорошие деньги. Он исполнял такие татуировки виртуозно.
   Все офицеры в штабе, связанные с «Медузой», имели их. Они были похожи на мальчишек, увлеченных игрой в войну.
   – Они не были мальчишками, Алекс. А войной они действительно увлекались, это верно. Все до одного, можешь спорить на что угодно. Маньяки, вот кем они были. Они были заражены страшным, ядовитым вирусом под названием безнаказанность. Из этого штаба вышло немало миллионеров. А мальчишки лежали искалеченными и убитыми в джунглях, пока мужчины с обтянутыми хаки животами отправляли со специальными курьерами крупные суммы денег в швейцарские банки.
   – Полегче, Дэвид. Это вполне может относиться к большим людям в правительстве Штатов.
   – Кто они? – еще раз очень тихо спросил Вебб, держа стакан прямо перед собой.
   – Те, кого я знаю, увязшие в подобном дерьме во времена Вьетнама, все сумели благополучно унести ноги после падения Сайгона. К тому времени я уже два года занимался оперативной работой, но и до этого я не слышал, чтобы хоть кто-то из них вслух упоминал о «Снейк Леди» и своем участии в работе с ней.
   – Но хоть какие-то зацепки у тебя есть?
   – Конечно, есть, но ничего конкретного, почти все бездоказательно. Просто предположения, основанные на стиле их жизни, на излишествах, которые они себе начали позволять, покупках, дорогих домах и прочем, положении в обществе, не соответствующем их происхождению, долевом участии в фирмах, не оправданном ни заработками, ни наследством, новых должностях и местах работы. Всяком таком.
   – Ты сказал, что их было несколько человек. Это что – связанная между собой группировка, сеть? – В голосе Дэвида опять звенел металл Джейсона Борна.
   – Можно сказать и так. Причем сеть очень прочная. В ней только избранные.
   – Можешь составить список ее членов, Алекс?
   – Не всех. Останутся белые пятна.
   – Тогда, для начала, мне нужно знать обо всех важных шишках из правительства, связанных когда-то со штабом в Сайгоне. Затем перейдем к тем, кто получил теплые местечки в частном бизнесе или пакеты акций, не полагающиеся им.
   – Повторяю, этот список не принесет никакой пользы.
   – С твоим-то нюхом?
   – Дэвид, черт возьми, какая тут связь с Карлосом?
   – Частичная правда, Алекс. Опасная часть, уверяю тебя, но, как я надеюсь, практически безвредная для нас и невыносимо привлекательная для Шакала.
   Отставной разведчик замер, не сводя глаз со своего друга.
   – Каким же образом ты хочешь подать эту правду?
   – Вот тут и понадобится вся твоя изобретательность. Предположим, ты называешь пятнадцать-двадцать имен, из них выбираем три-четыре жертвы, темные делишки которых мы так или иначе можем подтвердить. Установив, кто они и что, мы увеличиваем давление на них, шантажируем их, посылаем всем им письма с таким содержанием: бывший член «Медузы», человек, все эти годы имевший доступ к секретной документации и находившийся под опекой правительства, дошел до предела и собирается снести голову «Снейк Леди». Он имеет для этого все необходимое: имена, сведения о сделках, расположение тайных швейцарских счетов, короче, всю петрушку. На следующем этапе – это будет проверкой для талантов Санта-Алекса, о которых мы все знаем и которые почитаем, – о происходящем дается знать некоему человеку, желающему заполучить этого рассерженного ренегата больше кого бы то ни было.
   – Ильичу Рамиресу Санчесу, – продолжил Конклин. – Карлосу Шакалу. Следующее за этим уже совсем невообразимо – бог знает каким образом дошедшие до третьей стороны сведения вынуждают ее войти в контакт с другой стороной, заинтересованной в поимке шантажиста. Связывает их интерес в совместной организации заказного убийства, причем первая сторона не может принять в нем активное участие по причине своего высокого положения, не так ли?
   – Примерно так, принимая во внимание то, что данная могущественная фигура в Вашингтоне может получить доступ к материалам, идентифицирующим личность и местонахождение столь сладостной для них жертвы.
   – Не уверен, – с сомнением произнес Алекс. – Они что, взмахнут волшебной палочкой, и все принятые ограничения на данные совершенной секретности падут к их ногам, и они смогут получить доступ к информации?
   – Именно, – ровным голосом ответил Дэвид. – Потому что тот, кто будет встречаться с эмиссарами Шакала, должен оказаться настолько высокой фигурой, настолько правдоподобной, что у Шакала не останется выбора, кроме как согласиться и довериться ему или им. Если у него не возникнут сомнения в этой фигуре, с началом переговоров все его мысли о возможной ловушке отпадут.
   – В твоем плане нет случайно пункта, обязывающего меня выращивать розы в Монтане в январские метели?
   – Что-то вроде этого имеется. Все надо провернуть в течение одного-двух ближайших дней.
   – Это невозможно… Но я постараюсь. Обоснуюсь здесь и потребую от Лэнгли выслать мне сюда все необходимое. Все через уровень защиты четыре-ноль, конечно… А тот, кто сидит в «Мэйфлауэре»? Ужасно не хочется его упускать.
   – Все будет нормально, – ответил Вебб. – Кто бы это ни был, его так быстро не возьмешь. Вряд ли Шакал будет сидеть в таком открытом месте.
   – Шакал? Ты думаешь, это сам Карлос?
   – Нет, но кто-то из его платного окружения. Кто-то настолько небрезгливый, что может смело повесить себе на шею табличку: «Я Шакал». Но верить ему не надо.
   – Китаец?
   – Вероятно. Кстати, Шакал может поиграть в эту игру, а потом бросить ее. Он настоящий математик. Что бы он ни делал, все логично, даже если кажется алогичным на первый взгляд.
   – Я уже слышал это от одного человека. Много лет назад.
   – Да, было дело, Алекс. Похоже, он вернулся.
   Конклин посмотрел в окно. Слова Дэвида неожиданно навели его на определенные размышления.
   – А где твой чемодан? – спросил он. – Ты привез с собой какую-нибудь одежду?
   – Никакого старья. И эту выброшу в вашингтонскую канализацию, как только куплю новую. Но сначала я хотел бы встретиться с еще одним своим старым другом, еще одним гением, живущим в не лучшей части города.
   – Дай-ка подумать, – сказал отставной разведчик. – Пожилой негр с чудным именем – Кактус, мастер подделки документов, водительских прав и кредитных карточек?
   – Это про него. Точно.
   – Но Управление может изготовить тебе все необходимое.
   – Слишком много бюрократии. И я не хочу оставлять следов. Даже с уровнем четыре-ноль. Можешь отнести это к моим чудачествам.
   – Отлично. А что потом?
   – Берись за работу, полевик. Я хочу, чтобы ты к завтрашнему утру уже тряхнул в этом городке нескольких человек.
   – К завтрашнему утру?.. Это мне не под силу.
   – Ты справишься. Разве ты не Санта-Алекс, король теневых операций!
   – Скажешь тоже, черт побери! Я уже потерял сноровку.
   – Это легко восстанавливается, как секс и езда на велосипеде.
   – А ты? Что будешь делать ты?
   – После того как повидаюсь с Кактусом, собираюсь снять номер в отеле «Мэйфлауэр», – ответил Джейсон Борн.

   Кулверт Парнелл, отельный магнат из Атланты, чья двадцатилетняя карьера в гостиничном бизнесе вылилась в назначение его главным смотрителем Белого дома, раздраженно швырнул трубку телефона на рычаг, одновременно делая своим похожим на каракули почерком шестую по счету заметку в деловом блокноте. Вступив в должность и тут же начав перетряску обслуживающего персонала Белого дома, Кулверт поменял сразу всю административную верхушку, состоявшую из благородных дамочек, ничего не смыслящих в политической дифференциации списков официальных приемов по форме номер 1600. После этого, ужасно удивившись и разозлившись, он обнаружил, что находится на ножах со своим первым помощником, дамой средних лет, также происходящей из благородных, закончившей один из этих пижонских западных колледжей и, что хуже всего, весьма популярной в вашингтонском высшем свете особой. Эта эксцентричная мадам вдруг решила связаться с некой труппой танцоров, ля-ля-ля, вперед-назад, и потребовала на это деньги. А они там все пляшут полуголыми или, может быть, в чем мать родила. Конечно, ей приятно лупить зенки на таких вот мужиков.
   – Дерьмо собачье! – приглушенно прорычал разъяренный Кулверт, зачесывая назад обеими руками остатки волос. После этого он снова снял трубку и быстро нажал на панели четыре кнопки. – Дай-ка мне Рэдхеда, сладенькая, – промурлыкал он в трубку, утрированно преувеличивая свой джорджийский выговор.
   – Да, сэр, – вежливо отозвалась секретарша. – Он на другой линии, но я вызываю его. Не вешайте трубку, мистер Парнелл.
   – До чего же ты хороша, малышка, что тот персик.
   – Ох, что вы, спасибо. Не вешайте трубку.
   Так-то оно лучше, рассудил про себя Кулверт. Подслащенная конфетка – это не то, что постоянное гавканье. Эта сучка, его первая помощница, могла бы поучиться у него, как ей обуздать свой южный гонор. Она-то разговаривает так, будто дантисты залепили все ее долбаные зубы каким-то быстросхватывающимся цементом.
   – Это ты, Кулл? – плавное течение мыслей в голове Парнелла прервал голос Рэдхеда в трубке. Кулверт, не торопясь, дописал очередную пометку в блокноте.
   – Ты офигительно прав, сынок. У нас проблема с приемом этого нового французского посла! Эта мадам-фрикасе опять взялась за свое. Я уже отправил приглашения нашим ребятам с Уолл-стрит, а она сказала, что мы должны сразить французишек этим веселеньким па-де-де-кордебалетом и фигли-мигли, и добавила, что она и первая леди очень заинтересованы в том, чтобы все сошло гладко. А ты знаешь, сколько дерут наличными эти танцоры? Наши денежные мешки с ума посходили от французов, не знаю, по делу или нет, но эта шишка из Белого дома явно теперь начнет тащить их себе под бок. Каждая лягушка в Бурже будет считать, что у нее теперь есть родня в Штатах.
   – Забудь про это, Кулл, – прервал его Рэдхед. – Тут, похоже, наклевывается что-то большее, чем твои танцоры, и я даже не разберу, что к чему. Какая-то дрянь.
   – О чем это ты?
   – Когда мы были в Сайгоне, ты слышал о чем-нибудь или о ком-нибудь по имени Снейк Леди?
   – Леди с замечательными глазами. Нет, не слышал. А что такое?
   – Парень, с которым я только что говорил, обещал перезвонить через пять минут. Так вот, похоже, он угрожал мне. Точно так и звучало – он грозил мне, Кулл! Он говорил о Сайгоне, подразумевая что-то ужасное, случившееся там, повторил имя Снейк Леди несколько раз и как будто ждал, что я сейчас рвану в кусты.
   – Отправь этого сукиного сына ко мне! – неожиданно заорал Парнелл. – Я уже знаю, о чем он говорит! Это все моя слюнявая сучка, моя первая помощница – она и есть Снейк Леди! Дашь этому слизняку мой номер и скажешь, что я все знаю про это дерьмо!
   – А мне-то хоть можешь рассказать, Кулл?
   – Какого черта, Рэдхед, ты же сам там был… Мы затеяли там пару-тройку игр, ну, этих мини-казино, в которых нескольких придурков из Штаба раздели почти догола. Но скажи мне, на что еще солдатам бабки? Саван себе заказывать, что ли? Гораздо лучше было им сидеть в наших чистеньких комнатках за столиками, чем слоняться без дела по улицам… Нет, Рэдхед, похоже, что эта пижонка, так называемая первая помощница, думает, что она раздобыла что-то на меня, и поэтому-то и действует через тебя, ведь все знают, что мы приятели… Скажи этой погани, пусть он звонит мне, а я уж разберусь с ним. Суну его носом прямо в эту суку. От дьявол, она еще пожалеет! Она вылетит отсюда вместе со своими васильками-дергунчиками!
   – Хорошо, Кулл, я скажу ему о тебе, – ответил Рэдхед, известный еще как вице-президент Соединенных Штатов, и повесил трубку.
   Через пять минут телефон зазвонил снова. Парнелл схватил трубку. В ухо ему заговорщически зашептали:
   – «Снейк Леди». У нас неприятности, Кулверт.
   – Ну уж нет, слушай сюда, бобовая голова, я сейчас скажу тебе, у кого могут быть неприятности! Она ведь не женщина, она – сука! Может, один или два из сорока или тридцати ее слабосильных мужьев когда и продули свои легкие денежки в Сайгоне, но всем тогда было на это плевать и теперь плевать тоже. Особенно одному морскому полковнику, в любое время дня и ночи знающему толк в хорошем покере, в это утро, между прочим, сидящему в Овальном кабинете. И еще ты, мошонка без яиц, если он узнает, что вы с ней стараетесь опоганить храбрых ребят, пытавшихся немного расслабиться в перерывах между схватками в этой неблагодарной войне…
   В Вене, штат Виргиния, Александр Конклин опустил трубку. Промах Первый и Промах Второй. Кроме того, он никогда не слыхал о Кулверте Парнелле.

   Председатель Федеральной комиссии по торговле Альберт Армбрустер громко выругался, когда ему пришлось выключить душ, чтобы разобрать, что ему кричит жена, приоткрывшая дверь наполненной паром ванной.
   – Что за дьявол, мамуля? Могу я спокойно принять душ без твоего нытья?
   – Похоже, это Белый дом, Ал! Знаешь, как там говорят – тихо, спокойно, а дела-то все срочные.
   – Черт! – рявкнул председатель комиссии, распахивая стеклянную дверь и голышом направляясь к телефону на стене.
   – Это Армбрустер. В чем дело?
   – Дело требует вашего внимания, председатель.
   – Это по поводу президентского приема?
   – Нет, мы надеемся, что туда это никогда не дойдет.
   – Кто вы, черт побери?
   – Кто-то, настолько же озабоченный происходящим, насколько озабоченным вскоре станете и вы. После всех этих лет… О боже!
   – Озабоченным? Чем? О чем это вы?
   – «Снейк Леди», мистер председатель.
   – Ох, боже мой!
   Армбрустер мгновенно оставил напористый тон и запаниковал. Наконец он овладел собой, но было уже слишком поздно. Номер Первый.
   – Понятия не имею, о чем вы говорите… Что за… как вы сказали? Никогда про это не слышал.
   – Ну, значит, послушайте сейчас, мистер «Медуза». У некоего лица есть все. Даты, события, банковские счета в Женеве и Цюрихе, даже имена шести курьеров, курсировавших между Сайгоном и Швейцарией, и это еще не конец. Есть еще кое-что похуже! Имена пропавших без вести восьми членов генеральной инспекции, по вашим данным, так и не добравшихся до Сайгона. Понимаете, все.
   – Вы отдаете себе отчет в том, что говорите! Вы несете какую-то чушь!
   – Вы в нашем списке, мистер председатель. Этот человек пятнадцать лет копил факты, выстраивал полную картину. Теперь он хочет получить плату за свою работу. В противном случае мы все откроем, все до конца.
   – Кто? Кто он такой, ради бога?
   – Ого, я вижу, мы уже переходим к делу? Мне известно, что он десять лет работал с секретными архивами, а там особенно не накропаешь денег. Кроме того, он находится под постоянным надзором правительства. Его обставили в Сайгоне, и теперь он решил наверстать упущенное. Будьте наготове. Мы сами с вами свяжемся.
   Щелчок – и голос в трубке исчез. Несмотря на пар из ванной и жару, голый Альберт Армбрустер, председатель Федеральной комиссии по торговле, вдруг ужасно замерз. Он повесил трубку, и его взгляд машинально скользнул по маленькой уродливой татуировке на коже предплечья.
   В Вене, штат Виргиния, Алекс Конклин молча смотрел на телефон.
   Номер Первый.

   Генерал Норман Свайн, шеф отдела снабжения Пентагона, отошел от метки для мяча, про себя наслаждаясь своим только что исполненным длинным прямым драйвом вниз по дорожке. Мяч упал на отличную позицию, предоставляющую возможность для блестящего прохода семнадцатой лунки максимум за пять ударов.
   – А? Как? Иначе и быть не могло! – гордо заявил он, обращаясь к своему партнеру по партии в гольф.
   – Нет слов, Норм, – ответил молодой человек, являвшийся младшим вице-президентом «Калко Текнолоджиз». – Сегодня ты с одного маха прошел все мои лунки. Похоже на то, что я закончу с долгом сотни в три. По двадцатке за лунку так и выходит, а я не прошел еще и четырех.
   – Ты сам предложил ставку, сынок. Сам ее и отрабатывай.
   – Не могу спорить, Норм, – покорно согласился заведующий отделом сбыта компании «Калко» и не торопясь направился к черте.
   Неожиданно идиллия игры в гольф была прервана резким сигналом гудка гольф-карта, трехколесного автомобильчика, мчащегося на всех парах по склону восемнадцатой дорожки.
   – Это ваш водитель, генерал, – заметил молодой вице-президент, тут же пожалев о том, что назвал своего партнера по званию.
   – Так и есть. Странно, обычно он не беспокоит меня во время гольфа.
   Свайн зашагал навстречу быстро приближающемуся карту. Они встретились метрах в десяти от черты.
   – В чем дело? – спросил генерал у водителя, высокого, с нездорового цвета кожей старшего сержанта, прослужившего у него в шоферах уже больше пятнадцати лет.
   – Думаю, что дело кислое, – грубовато ответил сержант, принимаясь разворачивать машину.
   – Не слишком-то вежливо…
   – А чего ждать от такого сукиного сына, который только что звонил. Я разговаривал с ним из здания гольф-клуба, и, слава богу, по платному телефону. Я пытался втолковать ему, что не могу отрывать вас сейчас от игры, а он ответил, что это не мое дело думать о том, что для вас хорошо, а что плохо. Я пытался выяснить у него, кто он такой и какого звания, но он послал меня и добавил еще кое-что, довольно неприятное. Скажи, говорит, генералу, что я звоню ему по поводу Сайгона и некой рептилии, околачивавшейся около этого городка лет эдак двадцать назад. Вот в точности его слова…
   – Боже мой! – простонал Свайн и, не удержавшись, прошептал: – Снейк Леди.
   – Он сказал, что перезвонит через полчаса. Уже прошло восемнадцать минут. Залезай, Норман. Я тоже участвовал в этом, помнишь?
   Перепуганный и растерянный, генерал пробормотал:
   – Я… Я должен извиниться… Я не могу так просто оставить игру и уехать.
   – Тогда поторопись. И еще, Норман. На тебе опять рубаха с короткими рукавами, ты, чертов идиот! Прикрой руку!
   Свайн, широко открыв глаза, уставился на маленькую татуировку на предплечье, затем быстро прикрыл ее другой рукой и побрел обратно к черте, пытаясь придать походке небрежную беспечность, которой он совершенно не испытывал.
   – Дьявол, приятель. Военные дела.
   – Черт, не повезло, Норм. Но я должен тебе. Бери. Я настаиваю!
   Генерал, частично пребывая в прострации, принял от своего партнера долг, не пересчитывая и не замечая того, что в пачке содержится на несколько сотен долларов больше, чем ему были должны. Смущенно поблагодарив, Свайн быстро вернулся к гольф-карту и уселся позади старшего сержанта.
   – Не слишком ли много за мою фору, солдатик? – сказал ему вслед молодой зам по связям с рынком, занимая позицию на черте, замахиваясь клюшкой и посылая маленький белый мяч вдоль дорожки гораздо дальше генеральского и на лучшую позицию. – В сто миллионов раз лучше, наглая ты скотина.
   Номер Два.

   – О чем это вы говорите, бога ради, – со смехом произнес сенатор в телефонную трубку. – Или вы ждете от меня, будто я скажу вам, что желает пропихнуть Ал Армбрустер? Ему не нужна моя поддержка в новом проекте, и он не получит ее, даже если захочет. Он в Сайгоне был остолопом, он и сейчас осел, хотя и получил большинство голосов на выборах.
   – Мы говорим не о выборах, сенатор. Мы говорим о «Снейк Леди»!
   – Видно, этот придурок Алби совсем свихнулся, если начал посылать ко мне всяких психов. Он уже во Вьетнаме был странноват, слонялся вокруг города, вынюхивал что-то. А ты, собственно, кто такой?
   В Вене, штат Виргиния, Алекс Конклин повесил трубку.
   Промах Третий.

   Филипп Аткинсон, посол Соединенных Штатов в Великобритании, снял трубку с зазвонившего телефона и, сообразив, что код анонимного звонка типа «курьерский» подпадает под строго секретную инструкцию Госдепартамента, поспешно включил скремблер, что и было следованием букве этой инструкции. Его действие немедленно создало на канале связи мешанину из электрических разрядов, сделав линии прослушивания британских разведывательных служб совершенно бесполезными. Потом он, сидя в баре на Конлейн и выслушивая небрежные вопросы от своих закадычных приятелей о том, что, мол, там новенького в Вашингтоне, будет только посмеиваться в ответ. Один или два из них, он знал это наверняка, находятся в «родственных отношениях» с МИ-5.
   – Да, курьер, слушаю?
   – Господин посол, я надеюсь, нас не прослушивают? – прошептал в трубке низкий натужный голос.
   – Все должно быть в порядке, конечно, если они не изобрели какую-нибудь новую машинку. Но это вряд ли.
   – Хорошо… Я хотел бы переговорить с вами по поводу Сайгона, вернуться к некоторым операциям, о которых теперь мало говорят…
   – Кто это? – Аткинсон чуть не подпрыгнул в кресле.
   – В подобных ситуациях обычно обходятся без имен, господин посол.
   – Черт возьми, кто вы? Я знаю вас?
   – Без сомнения, Филипп. Я крайне удивлен тем, что ты до сих пор не узнал мой голос.
   Выпученные невидящие глаза Аткинсона блуждали по кабинету, он мучительно старался вспомнить, наложить какое-нибудь знакомое ему лицо на голос в трубке.
   – Это ты, Джек? Поверь мне, мы на скремблере.
   – Горячо, Фил…
   – Шестой флот, Джек. Еще очень хорошо ложилось на морзе. А это большое дело, очень большое.
   – Примем эту возможность, хотя она к делу не относится. Мы влетели в шторм, Фил, в тяжелый шторм, вот беда-то…
   – Значит, это ты!
   – Заткнись! Просто слушай. Один сумасшедший фрегат сорвался с якоря и носится по гавани, круша все направо и налево, проломив уже немало бортов.
   – Джек, я на суше, а не в море. Я не понимаю тебя.
   – Некий салага был отстранен от дел в Сайгоне, и, насколько я понял, он все это время сидел под крылом у правительства, при секретных бумагах, и кое-что разнюхал и сопоставил. Теперь он знает все, Фил, абсолютно все.
   – Боже правый!
   – Он готов дать делу ход…
   – Останови его!
   – С этим проблемы. Мы не знаем точно, кто это. Вся эта чехарда как-то связана с Лэнгли…
   – Ради бога, дружище, с твоим положением ты можешь отдавать им приказы. Пусть он осадит назад! Скажи им, что это все сфабриковано для распространения дезинформации! Что все это ложь!
   – Нужна дополнительная поддержка. Кто бросит нам спасательный круг?..
   – Ты звонил Джимми Ти в Брюссель? – перебил своего таинственного собеседника посол. – Он на короткой ноге с начальством Лэнгли.
   – Не хотелось бы особенно распространяться об этом. По крайней мере до тех пор, пока не выяснится еще кое-что.
   – Как скажешь, Джек. Ты у руля.
   – Держи нос по ветру, Фил, и якоря наготове…
   – Если это означает, что мне нужно молчать, то об этом не волнуйся! – воскликнул Аткинсон, машинально ухватившись за предплечье и гадая, кто в Лондоне мог видеть его татуировку.
   На другой стороне Атлантики, в Вене, штат Виргиния, Алекс Конклин повесил трубку, отпустив наконец своего насмерть перепуганного собеседника. Сейчас Алекс, так же как и при агентурной работе в течение почти двадцати лет, следовал только своим инстинктам. Одно слово влекло за собой следующее слово, фраза – следующую фразу, витающие в воздухе намеки использовались для подкрепления предположений, превращающихся в выводы. Это во многом напоминало партию в шахматы между сильными игроками, где побеждал тот, кто быстрее соображал и постоянно придумывал что-нибудь новенькое. Он хорошо набил руку на этом поприще, даже слишком хорошо. Кое-что из того, что он узнал – тайные пороки и преступления, – вероятно, должно было оставаться в тени. Достигнутый успех его совсем не радовал.
   Номера Три, Четыре и Пять.
   Филипп Аткинсон, посол США в Великобритании, Джеймс Тигартен, главнокомандующий силами НАТО, Джонатан «Джек» Бартон, адмирал в отставке, командующий Шестым флотом во время войны во Вьетнаме, теперешний председатель Совета руководителей отделов служб Президента.
   «Снейк Леди». «Медуза».
   Сеть.

Глава 5

   Внешне ничего не изменилось, но теперь Джейсон Борн явственно ощущал, что его второе Я, по имени Дэвид Вебб, куда-то отдалилось. Такси доставило его к некогда элегантному, но теперь уже обветшалому особняку в северо-восточной части Вашингтона, и, как это уже имело место пять лет назад, водитель отказался подождать. Джейсон прошел к дому по заросшей, выложенной каменными плитами дорожке, поймав себя на той же мысли пятилетней давности, что дом выглядит очень старым и ненадежным и здорово нуждается в ремонте. Он нажал кнопку звонка, гадая, жив Кактус или нет. Кактус был жив. Как и в прошлый раз, в дверях появился худощавый пожилой негр, поглядывающий на пришедшего снизу вверх обведенными серыми тенями глазами. Даже первые слова Кактуса не сильно отличались от произнесенных когда-то:
   – Что, твоя машина в ремонте, Джейсон?
   – Я без машины. Таксист отказался ждать.
   – Должно быть, начитался грязных сплетен в фашистских газетенках. Он наверняка не знает, что я стал теперь настолько мирным, что даже убрал с чердака пулемет, чтобы подчеркнуть свой дружелюбный характер. Входи, Джейсон. Я много думал о тебе. Что же ты не звонишь старикану?
   – Твоего номера нет в справочнике, Кактус.
   – Это безобразие.
   Пока старик закрывал за ним дверь, Борн прошел в холл.
   – У тебя появилась седина, Братец Кролик, – заметил Кактус, внимательно рассматривая Джейсона. – А так ты совсем не изменился. Может быть, пять-шесть морщин, но это тебе только идет. Подчеркивает характер.
   – У меня жена и дети, Дядя Римус. Девочка и мальчик.
   – Я знаю. Мо Панов держит меня в курсе твоих успехов, хотя и не говорит о том, где ты обосновался. А я и не спрашиваю.
   Борн покачал головой:
   – Начал забывать кое-что. Забыл, что вы с Пановым – друзья.
   – О, добрый доктор звонит мне не меньше раза в месяц и говорит, чтобы я надевал свой костюм от Кардена и ботинки от Гуччи и собирался с ним на ланч. А я ему отвечаю: «Где старому ниггеру взять такие шмотки?» А он мне: «А я уж подумал, что ты прикупил торговый центр в лучшей части города…» Он здорово меня поддерживает, хотя и любит преувеличивать. У меня, конечно, есть кое-какая недвижимость, но я даже в глаза такого не видел.
   Они одновременно рассмеялись. Борн с удовольствием смотрел в теплые лукавые глаза старика негра.
   – Я недавно вспомнил кое-что. Гостиницу в Виргинии, тринадцать лет назад… ты навещал меня там. И заботился тогда о Мари. Ты один был рядом с ней среди всех этих сволочей.
   – Это все Панов, Братец Кролик. А я вспоминал о том, как работал с тобой в Европе под своим «неофициальным» статусом. Я тогда говорил Моррису, что ты не просто смотришь на людей, ты изучаешь их лица, стараешься через выражения этих лиц вникнуть в них, понять. Я собирался поговорить тогда с тобой о своих идеях на этот счет, и Моррис сказал, что это неплохая мысль… Ладно, достаточно откровений, Джейсон. Мне приятно видеть тебя, но, сказать по правде, я не очень рад тому, что увиделся с тобой. Улавливаешь?
   – Мне нужна твоя помощь, Кактус.
   – Значит, не зря я беспокоюсь. Ты был так хорошо укрыт, что не появился бы здесь, если бы что-то в самом деле не достало тебя. И на мой взгляд профессионального физиономиста, лицо, которое я сейчас вижу перед собой, мне не нравится. Не очень-то оно благополучное.
   – Мне нужно кое-что от тебя.
   – Очевидно, у тебя были серьезные причины для того, чтобы навестить старину Римуса. Не будем в них особенно углубляться, ты ведь знаешь – я не из любопытных… Но поверь, я крайне переживаю за тебя. Я встречал твою милую даму с темно-рыжими волосами в госпитале, она просто нечто, Братишка. Верно, и ваши детишки вышли на загляденье, и я даже думать не могу о том, что кто-то может обидеть их. Прости меня, Джейсон, но все, что с вами могло случиться, наверняка связано с тобой. Скажи, если я не прав.
   – Ты прав, и поэтому я здесь.
   – Яснее, Джейсон.
   – Шакал. Он где-то близко. Похоже, он нашел нас через Гонконг и теперь начинает обкладывать меня, мою семью, жену и детей. Помоги мне, пожалуйста!
   Обведенные серыми тенями глаза старика широко раскрылись, на лице отразилось страдание, смешанное с яростью.
   – Доктор и Александр знают про это?
   – Они вместе со мной. Может, они и не одобряют мой план, но как только они смогут стать откровенными с самими собой, то должны понять, что в основе основ всего лежит одно: Шакал и я. Помоги мне, Кактус.
   В полумраке холла, единственным источником света в котором были лучи послеполуденного солнца, с трудом пробивающиеся сквозь тяжелые портьеры, старый негр критически осмотрел своего друга с ног до головы.
   – А ты в хорошей форме, Братец Кролик, – заметил он. – Сок с утра пьешь?
   – Я пробегаю по шесть миль каждое утро и самое редкое два раза в неделю посещаю гимнастический зал в университете…
   – Этого я не слышал. Знать не желаю ничего о разных там колледжах и университетах.
   – Больше не услышишь.
   – Договорились. Но в тебе я ощущаю страх. Я не прав?
   – Ты на высоте, Кактус, – расстроенно ответил Джейсон. – Иногда это просто внезапный телефонный звонок, в другой раз Мари с детьми где-то задерживается и я не могу дозвониться до нее… или кто-то незнакомый на улице спрашивает у меня дорогу. И все возвращается назад. Он возвращается назад. Шакал. Пока существует возможность, что он жив, я все время жду его, потому что он никогда не перестанет искать меня. По иронии судьбы вполне может оказаться, что его преследование основано на беспочвенных опасениях. Он полагает, что я могу опознать его. Но сам я в этом не уверен. Четкого образа этого человека в моей памяти не сохранилось.
   – Тогда, стало быть, стоит известить его об этом.
   – Да, дать объявление в «Уолл-стрит Джорнал»: «Дружище Карлос. У меня есть для тебя отличная новость!»
   – Перестань смеяться, Джейсон. В этом может оказаться определенный смысл. Я уверен, что Алекс найдет выход. Надеюсь, его беды не повлияли на его голову? Что до меня, то стаканчик-другой только укрепляет мозги.
   – С выпивкой он завязал.
   – Тем лучше… Перейдем к делам, Братец Кролик. Что ты там надумал?
   Кактус направился в глубь дома по полукруглому коридору, который привел их в довольно обшарпанную просторную комнату с желтыми обоями на стенах, обставленную антикварной мебелью.
   – Моя студия не такая элегантная, как раньше, зато все необходимое всегда под рукой. Видишь ли, я сейчас нахожусь в полуотставном состоянии. Мои финансисты составили целую кучу пенсионных программ с ощутимыми преимуществами насчет налогов, поэтому приходится прикидываться пенсионером.
   – Ты невообразим, – с улыбкой произнес Борн.
   – Может, кто и скажет такое, но только тот, кто сам далек от бизнеса. Ну, что у тебя ко мне?
   – Много чего. Конечно, не сравнить с тем, что было в Европе или Гонконге. Сейчас у меня для тебя преимущественно бумажная работа.
   – Значит, наш Хамелеон снова меняет окрас. Кем он становится на сей раз? Самим собой?
   Джейсон замолчал, на мгновение задумавшись.
   – Ты прав, так они меня и называли. Я много чего забыл за эти годы.
   – Хамелеоном? Называли, и не без оснований. Пять человек в течение одного дня могли столкнуться с тобой, и все пять потом давали различные описания твоей внешности. И все это без капельки грима, прошу заметить.
   – Я снова берусь за дела, Кактус. Получится ли на этот раз?
   – Я молил бы бога, чтобы все осталось так, как есть, но если уж на то пошло, то можешь быть уверен: ты в хорошей форме. Ну что, идем в мастерскую?
   Через три часа двадцать минут процесс был закончен. Дэвид Вебб, профессор востоковедения и он же бывший наемный убийца Джейсон Борн, получил еще два имени, с новыми паспортами, а также водительскими правами. Ввиду того, что из района проживания Кактуса такси не ходили, старый негр попросил своего, тоже черного, безработного соседа, имеющего новенький «Кадиллак-Атланта» и по нескольку тяжелых золотых цепочек на шее и запястьях, подвезти Борна в центр Вашингтона.
   В магазине Гарфинкеля Джейсон разыскал телефонную будку и позвонил Алексу в Виргинию. Он продиктовал отставному разведчику оба своих новых имени и договорился о том, под каким из них ему забронируют номер в отеле «Мэйфлауэр». Заказ номера Конклин взял на себя, так как из-за напряженного положения с гостиничными номерами по случаю летнего сезона данная процедура, осуществляемая обычным путем, могла занять много времени. Кроме того, Алекс должен был связаться с Лэнгли и заказать необходимые секретные документы уровня четыре-ноль и другие и как можно быстрее доставить их в номер в «Мэйфлауэре». На данную операцию отводилось максимум три часа, причем предстояло проверить подлинность документов и их привязку ко времени. Пока Алекс отдавал необходимые распоряжения по второй прямой линии связи с ЦРУ, Борн обдумывал, как ему провести эти два – два с половиной часа до вселения в отель. Первым делом он должен подобрать себе новый гардероб из нескольких комплектов одежды для полного воскрешения Хамелеона.
   – Стиви Де Соле заверил меня, что он уже запустил машинку и обещал привлечь банки данных военно-морской и армейской разведки, – сообщил по телефону Конклин. – С этим нам здорово помог Питер Холланд. Оказалось, что они с президентом старые кореша.
   – Кореша? Первый раз от тебя такое слышу.
   – Другое слово к нашему директору не подходит.
   – Вот как? Ладно, спасибо, Алекс. Как твои дела? Сдвиги есть?
   Конклин немного помолчал. Когда он заговорил снова, в его голосе явственно ощущалось волнение, если не страх. Он владел собой, но все равно необычность и значимость того, о чем шла речь, были налицо.
   – Скажем, так… Я не готов говорить о том, что совсем недавно узнал. Я слишком долго был не у дел. Я испуган, Джейсон… извини, Дэвид.
   – Первое имя меня больше устраивает. Ты говорил о…
   – Без имен! – быстро перебил его отставной разведчик.
   – Понял.
   – Ты даже не представляешь себе всего, – продолжал Алекс. – Я не представлял тоже, пока не влез в это сам. Созвонимся позже.
   Напустив туману, Конклин повесил трубку. Пожимая плечами, Борн медленно повесил свою. Слова Алекса звучали весьма мелодраматично, что было на него совсем не похоже. Хладнокровие и самоконтроль были девизом и основой его натуры. Что бы он там ни разузнал, это глубоко задело его… настолько, что Борну показалось, будто Алекс сомневается, может ли он доверить эти сведения людям, с которыми работает, и, похоже, вообще сожалеет о каше, которую они заварили. В противном случае ничто не помешало бы ему выражаться яснее, определеннее. Причину того, что Алекс Конклин не желает говорить о «Медузе» и о том, что он выяснил, сняв наслоения почти двадцати лет событий вьетнамского периода, Джейсон не мог себе даже и предположить. В чем дело?
   «Ну ладно. Успеем разобраться, – подумал Борн, осматривая окружающий его просторный магазин. – Алекс тем и хорош, что не только говорит, но и делает. Он целеустремлен, и становиться у него на пути небезопасно». Джейсон улыбнулся, вспоминая Париж тринадцатилетней давности. Кому, как не ему, знать эту сторону Алекса. Конклин чуть не убил его тогда, выследив на окраине кладбища Рамбулье. И это был Алекс, его лучший друг. Если Алекс обещал созвониться с ним позже, то так оно и будет, и пока не стоит ломать себе голову. Сейчас Хамелеон должен позаботиться о своих обличьях. Причем полных, от внутренних элементов до наружных, от личного белья до верхней одежды. Исключив при этом малейшие следы нашивок и ярлыков из магазинов и прачечных, крупиц стиральных порошков, чистящих средств и жидкостей – абсолютно все. Ставки в затеянной им игре чересчур велики. И если ему придется убить ради семьи Дэвида… Боже мой! Ради его собственной семьи!.. Вряд ли он сможет заставить себя жить с грузом этого убийства или убийств за спиной. Но там, куда входит он, нет правил. Невинные жертвы могут попасть под перекрестный огонь. Пусть будет так! Он вырвет Дэвида Вебба из своего сознания, а Джейсону Борну на все это наплевать. Он знал этот мир и его законы. Вебб не знал ничего. Шакал. «Я остановлю его, Мари! Обещаю тебе, он исчезнет из наших жизней. Я возьму Шакала и прикончу его. Он никогда не дотронется до тебя, никогда! О боже, кто я? Мо, помоги мне!.. Нет, Мо, ты мне не нужен. Я есть то, что я есть. Я холоден и становлюсь еще холоднее. Вскоре я стану льдом… чистым прозрачным льдом, настолько холодным и ясным, что смогу передвигаться везде, где захочу, и никто меня не увидит. Понимаешь, Мо, и ты, Мари, я буду таким, я должен стать таким. Дэвид уйдет. Некоторое время его здесь не будет. Прости меня, Мари, и ты прости меня, доктор, но я действительно думаю так. И этой правде нужно смотреть в глаза. Я не глупец, и я не обманываюсь. Вы оба желаете исчезновения Джейсона Борна, но сейчас он возвращается – вот что происходит. Дэвид уйдет, клянусь, это не продлится долго, но он должен уйти. Не отвлекайте меня пустыми рассуждениями! Я должен сделать эту работу. Где здесь, черт возьми, отдел мужской одежды?»
   Выбирая необходимые ему вещи, он расплачивался наличными, обращаясь к нескольким продавцам. Покончив с покупками, Борн прошел в мужскую комнату, где полностью переоделся и тщательно упаковал всю старую одежду. Затем он пройдется немного по улицам Вашингтона и найдет укромный канализационный люк. Хамелеон тоже возвращается.

   Борн отложил в сторону опасную бритву. Было 7.35 вечера. Он только что срезал все метки и ярлыки с новой одежды и развесил ее в шкафу, оставив рубашки напоследок. Сорочки он подержал в ванной на пару, чтобы избавиться от запаха магазина и новых вещей. Борн пересек комнату, направляясь к полированному столику с бутылкой скотча, клаб-соды и корзинкой льда. Бросив взгляд на телефон, он испытал невыносимое желание позвонить Мари на острова, но пересилил себя, понимая, что это невозможно, по крайней мере с этого телефона. Он знал уже, что она и дети благополучно долетели до места. Сразу после звонка Алексу, из той же телефонной кабинки в магазине Гарфинкеля, Джейсон позвонил Джону Сен-Жаку.
   – Хай, Дэви, мы в порядке. Правда, самолет часа четыре болтался вокруг острова, дожидаясь, пока погода прояснится. Если хочешь, я разбужу сестренку, хотя, после того как покормила Элисон, она свалилась без задних ног.
   – Не нужно, я позвоню еще. Скажи им, что со мной все хорошо, и присматривай за ними, Джонни.
   – Будет сделано, приятель. А теперь скажи-ка мне, у тебя все в порядке?
   – Я же сказал тебе – все нормально.
   – Конечно, ты уже сказал, но Мари не просто моя единственная сестра, она еще и моя самая лучшая сестра, и я знаю, когда эта леди бывает встревожена по-настоящему.
   – Поэтому-то ты и должен присматривать за ней.
   – Я хочу поговорить с ней обо всем.
   – Полегче с этим, Джонни.
   «На несколько мгновений я снова стал Дэвидом Веббом», – подумал Джейсон, налив себе выпивку и делая первый глоток. Это ощущение не понравилось ему. Что-то тут не так.
   Но уже через час после телефонного разговора Джейсон Борн вернулся. Он нарочито громко ругался у регистрационной стойки отеля «Мэйфлауэр» с клерком по поводу зарегистрированного для него номера. Дело дошло до вызова менеджера вечерней смены.
   – Да, да, мистер Симон, – торопливо, извиняющимся тоном затараторил невысокий толстяк менеджер. – Нам понятны ваши возражения против ужасных надбавок для бизнесменов и предпринимателей. Выжимание кошельков – вот как называют они это. Чертовы политики скоро пустят нас по миру. К сожалению, двойных номеров у нас нет, но мы взяли на себя смелость оставить за вами представительский номер, за те же деньги, естественно.
   С тех пор минуло два часа. Он успел спороть метки, пропарить рубашки и потереть как следует подошвы ботинок о каменный подоконник. Со стаканом в руке Борн сидел в кресле, глядя прямо перед собой. Делать больше было нечего, оставалось только ждать и думать. Не проведя в кресле и десяти минут, он вскочил на ноги, услышав тихий стук в дверь. Джейсон торопливо пересек комнату, открыл дверь и увидел перед собой знакомого водителя машины, доставившей его на виллу из аэропорта. Агент ЦРУ держал в руке атташе-кейс. Он протянул его Борну:
   – Здесь все, включая оружие и прочие игрушки.
   – Благодарю.
   – Будете работать?
   – Да. Может быть, всю ночь.
   – Сейчас восемь. Сиделка заглянет к вам в одиннадцать. До этого времени успеете начать.
   – Сиделка?
   – А что такое?
   – Да, конечно, – задумчиво произнес Джейсон. – Я забыл. Еще раз спасибо.
   Агент ушел. Борн быстро подошел к столу, положил на него кейс и открыл. Первым делом он достал автоматический пистолет и коробку со снаряжением. Затем на свет появились уложенные в пластиковую папку сотни страниц компьютерных распечаток с пометками «Служебное». Где-то среди сотен тысяч слов на этих листах бумаги скрыта ниточка к человеку Карлоса Шакала. В распечатках содержались сведения обо всех проживающих в настоящее время и рассчитавшихся в течение последних двадцати четырех часов постояльцах отеля. Каждая фамилия была снабжена дополнительными сведениями, почерпнутыми из банков данных ЦРУ, армейской G-2 и военно-морской разведок. Вероятность того, что изучение этих бумаг может оказаться бесполезным, была ощутимо велика, но с этого можно было начинать. Охота началась.

   В пяти сотнях миль к северу, в другом представительском номере, находящемся на третьем этаже бостонского отеля «Риц-Карлтон», тоже постучали в дверь. Живущий в этом номере высокий мужчина в отлично сшитом костюме в мелкую полоску, на вид делающем его еще выше, торопливо вышел из ванной комнаты. Он был почти лыс, но благородный, обрамленный ухоженными остатками волос череп вполне мог принадлежать некой царственной особе, привыкшей вещать придворным пророческие слова мудрости, подчеркивая их ясным и холодным орлиным взором. Торопливые движения тела этого человека явно свидетельствовали о крайнем нетерпении, хотя нисколько не умаляли его царственной внешности. Человек явно был важной персоной, и он сознавал это каждой клеточкой своего существа.
   Весь описанный образ являл полнейшую противоположность юркнувшему в открытую дверь пожилому человечку. В маленькой худощавой фигурке этого старичка не за что было зацепиться взгляду. Внешний облик пришедшего отражал полное поражение на всех жизненных фронтах.
   – Входите! Да побыстрей же! Вы принесли информацию?
   – О да, да, несомненно, – ответил пожилой человек, подрагивая уголком рта на сером, нездорового оттенка лице. Поношенный костюм и рубашка с истрепанным воротником явно были свидетелями лучших времен, но эти времена закончились вот уже лет двадцать-тридцать назад.
   – До чего же импозантно ты выглядишь, Рэндольф, – продолжал человек, пожирая глазами роскошную обстановку номера и одежду его хозяина. – Все так, как и должно быть у такого выдающегося профессора, как ты.
   – Информацию, прошу вас, – настоятельно потребовал Рэндольф Гейтс, доктор Гарварда, эксперт по антитрастовому законодательству и дорогостоящий консультант в ряде отраслей промышленности.
   – Секунду, мой старый друг. Давненько я не бывал в подобных покоях, а еще дольше не проживал. Ох, годы меняют нас. Нас и наше окружение. Я частенько встречал твое имя в газетах и видел тебя по телевизору. Ты так… эрудирован, Рэндольф, именно эрудирован, и даже это не то слово. К нему нужно добавить «импозантен», импозантен и эрудирован.
   – Вы могли бы оказаться на моем месте, сами знаете, – постепенно теряя терпение, прервал его Гейтс. – К сожалению, вы всегда предпочитали окольные тропы, зачастую оказывавшиеся ошибочными.
   – О да! Их было так много, этих тропок. И я постоянно выбирал не те.
   – Мне кажется, вы выбирали неудачные стечения обстоятельств.
   – Тебе это не кажется, Рэнди. Ты в этом уверен. У тебя отличные шпионы, и ты все про всех знаешь.
   – Просто я логично рассуждаю.
   – Да, да, да… То же самое ты мне говорил по телефону. Много раз. То же самое мне говорят люди, знакомые и не очень, на улицах и в домах, и при этом задают кучу вопросов, как будто мое положение и так не очевидно.
   – Лично я хотел только знать, способны ли вы на то, что мне нужно от вас. Вы не должны винить меня за это.
   – Святые небеса, конечно, нет! Принимая во внимание то, что ты просил меня сделать. К этому следовало хорошо подготовиться.
   – Типичная роль конфиденциального курьера, и все. Вы нуждались в деньгах.
   – Нуждался ли я? А чего ты ждал от меня?! – завопил щуплый человечек, неожиданно срываясь на фальцет. – Могу я пояснить тебе кое-что, Рэнди? Если тебя сбили с ног в тридцать или тридцать пять, то ты встанешь, отряхнешься и пойдешь дальше, но если тебе дали подножку в пятьдесят, да еще с помощью судебного разбирательства и тюрьмы, и это широко освещалось в прессе, то тут уже не оправиться. Тут уже не до разборчивости в средствах, даже если ты и образованный человек. Такие люди, как я, превращаются в неприкасаемых. В индийском смысле этого слова… В настоящее время у меня не осталось ничего для продажи, кроме проницательного ума. Я пользовался им несколько раз в течение этих, прямо скажем, необычных двадцати пяти лет. Помнишь Альбера Хисса с его визитными карточками?..
   – У меня нет времени на то, чтобы предаваться воспоминаниям. Информацию, прошу вас.
   – О да, естественно… Итак, первым моим шагом было получение денег на углу Коммонвильс и Дартмус, и при этом, само собой разумеется, я тщательно записал имена и описание внешности людей, которые ты продиктовал мне по телефону…
   – Записал! – встревоженно воскликнул Гейтс.
   – И, разумеется, сжег, как только запечатлел их накрепко в памяти. С этим у меня некоторые проблемы. Затем я связался с инженером некой телефонной компании, которому очень пришлась по душе моя, прошу прощения, ваша щедрость, и передал полученные от него сведения одному отвратительному частному детективу, неряшливее которого я в жизни не видел, Рэнди, а говорить о методах его работы даже не хочется.
   – Прошу вас, – перебил человечка почтенный профессор, – факты, а не впечатления.
   – Впечатления часто содержат в себе ценнейшие факты, профессор. Уж вы-то должны это понимать.
   – Если мне будет нужно, то я спрошу вас о вашем мнении. Сейчас мне оно не требуется. Что сумел выяснить ваш человек?
   – Основываясь на твоих посылках: женщина с детьми – очень не густо – и данных, добытых подкупленным механиком из телефонной компании, а именно очень неопределенном местоположении абонента, полученном на основании кода района страны, то есть первых трех цифрах номера, наш невоспитанный неряха принялся за работу, затребовав при этом невиданную почасовую оплату. К моему глубокому удивлению, его действия оказались весьма продуктивными. Мы даже смогли, как бы это получше сказать, до определенной степени сработаться.
   – Черт вас дери, так что же он узнал?
   – Итак, как я уже сказал, его почасовая оплата была настолько велика, что для ее покрытия пришлось привлечь и мою более чем скромную долю в этом деле. Впоследствии мы обсудим эту сторону вопроса?
   – Дьявол вас раздери, что вы там устроили? Я послал вам три тысячи долларов! Пять сотен для телефониста, полторы тысячи для этого смотрителя замочных скважин, именующего себя частным детективом…
   – Это связано с тем, что он более не получает ставку от полицейского департамента, Рэндольф. Так же как и я, он пал на дно, но свою работу знает хорошо. Так что, продолжим беседу или я удаляюсь?
   Пребывая в тихой ярости и поблескивая величественной лысиной, известный профессор сверлил глазами обшарпанного и униженного человечка, бывшего когда-то знаменитым юристом.
   – Да как ты смеешь?
   – Дорогой Рэнди, ты ведь веришь этой своей прессе, не так ли? И я скажу тебе, почему я смею говорить так, мой высокомерный старый друг. Я читал твои статьи по поводу вопросов законности и прочего и часто видел тебя по телевизору. Так вот, я нахожусь в курсе всех постановлений и указов, которые производились на свет правительством страны в течение пятидесяти лет. Ты не имеешь ни малейшего представления, что такое бедность или голод. Ты обласкан царственными властителями, мой поверхностный дружище, ты приучаешь среднего горожанина жить в среде обитания, в которой частная собственность возведена в абсолютную ценность, что притупляет все человеческие чувства, и богатый становится еще богаче, а беднейший забыт и проводит остаток жизни, помышляя только о том, как ему выжить завтра. А ты пытаешься истолковать эту жизнь с помощью своих средневековых воззрений и претендуешь при этом на роль универсального врачевателя всех общественных недугов. Так как, мне продолжать, доктор Гейтс? Честно говоря, я считаю, что вы выбрали не того неудачника для своих грязных делишек.
   – Да как… ты смеешь? – повторил совершенно сбитый с толку профессор, дергая ртом и брызгая слюной, царственно меряя шагами комнату перед окном. – Я не желаю этого слушать!
   – И не слушай, Рэнди. Но когда я преподавал на юридическом факультете и ты был одним из моих подопечных, одним из лучших, но, нужно отметить, не блестящих, ты чертовски внимательно меня слушал. Так почему бы не послушать и сейчас?
   – Так чего ты хочешь, мать твою?! – заорал Гейтс, остановившись наконец спиной к окну.
   – А чего хочешь ты, спрошу я? Вероятно, информацию, за которую мне заплатил. Она очень важна для тебя, ведь так?
   – Мне она необходима…
   – Ты всегда так нервничал перед экзаменами…
   – Хватит! Я заплатил, и я желаю получить эти сведения.
   – В таком случае я желаю получить дополнительную плату. Тот, кто платит тебе, может себе это позволить.
   – Ни единого доллара!
   – Я ухожу.
   – Стойте! Еще пять сотен, и все!
   – Пять тысяч, или я ухожу.
   – Чушь!
   – Увидимся еще через двадцать лет…
   – Хорошо, хорошо, пять тысяч.
   – Ох, Рэнди, до чего же ты прост, весь как на ладони. Именно поэтому ты и не смог стать одним из блестящих моих учеников. Все, что есть у тебя, – это хорошо подвешенный язык, что дает тебе возможность казаться умным… Ладно, по-моему, на сегодня достаточно. Мы и так очень много повидали и узнали в эти дни… Десять тысяч, доктор Гейтс, или я немедленно отправляюсь в свой излюбленный бар.
   – Вы не можете требовать этого!
   – А почему нет? Я теперь внештатный тайный консультант. Десять тысяч долларов, Рэнди. Как ты расплатишься? Полагаю, ты не держишь при себе таких денег, так как ты думаешь платить?.. За информацию.
   – Мое слово…
   – Не пойдет, Рэнди.
   – Ладно. Я к утру переведу деньги в «Бостон Файф». На ваше имя. Чеком.
   – Очень мило с твоей стороны. Но если паче чаяния ты решишь воспользоваться своим преимущественным положением и воспрепятствуешь мне в получении этих денег, имей в виду, что некто, мой старый и хороший друг по ночевкам на улице, имеет в кармане письмо, содержащее в себе все детали того, что было между тобой и мной. И в случае, если у меня возникнут неприятности, оно будет немедленно отправлено в Массачусетскую адвокатуру с требованием официального ответа.
   – Какая ерунда! Пожалуйста, что вы узнали?
   – Отлично. Я продолжаю. Но для начала ты должен узнать, что оказался вовлеченным в очень тонкую операцию государственного масштаба, таковы дела… Итак, полагая, что в случае опасности любой человек стремится покинуть опасное место и перебраться в другое, причем наиболее скоростным способом, наш налитый ромом детектив, даже не представляю под каким видом, отправился в аэропорт Логан. Тем не менее ему удалось заполучить там списки пассажиров, вылетевших из аэропорта Логан, что в Бостоне, в течение вчерашнего утра с 6.30 до 10 часов. Насколько ты помнишь, это соответствует твоим требованиям: «отлет утром».
   – Ну и?..
   – Терпение, Рэндольф. Ты запретил мне делать записи, поэтому я должен продвигаться последовательно. Итак, на чем я остановился?
   – Список пассажиров.
   – Ах да. Ну вот, в соответствии с отчетом Сыщика-Неряхи, в списках различных рейсов значилось одиннадцать детей в сопровождении взрослых и восемь женщин, две из них воспитательницы, совершающие полет вместе с ребятишками из дома призрения. Из этих восьми женщин, исключая двух воспитательниц, возглавляющих исход сирот в Калифорнию, оставшиеся шесть были идентифицированы следующим образом.
   Пожилой человек погрузил дрожащую руку во внутренний карман пиджака и извлек листок бумаги с машинописным текстом.
   – Само собой разумеется, что это было отпечатано не мной, так как у меня нет пишущей машинки и я не умею печатать. Это донос Сэра Неряхи.
   – Дайте его мне! – повелительно воскликнул Гейтс, устремляясь всем телом вперед.
   – Конечно, – ответил семидесятилетний юрист-неудачник, великодушно предоставляя листок бумаги своему бывшему ученику. – Не думаю, однако, чтобы тебе это сколько-нибудь пригодилось, – добавил он. – Наш Неряха проверил их всех, в большей степени для того, чтобы убить время, чем по какой-нибудь конкретной причине. Не то чтобы кто-то из них показался ему подозрительным, просто это являлось как бы приятным приложением к основному открытию.
   – И что это? Что он узнал?
   – Кое-что такое, что ни я, ни Неряха не решились бы изложить на бумаге. Первое подозрение пришло к нам, когда мы увидели, каким образом был зарегистрирован один заказ на утренний рейс у стойки «Пан Америкэн». Клерк, принимающий заказы, сообщил нашему настойчивому детективу, что среди прочих проблем в то утро он имел дело с одним очень шустрым политиком, или птицей подобного полета, которому, через несколько минут после того как этот клерк заступил на свой пост в 5.45, срочно потребовались детские подгузники. Известно ли тебе, что подгузники имеют свой размер и не входят в стандартный комплект поставок для самолетов?
   – О чем вы говорите?
   – Все магазины в аэропорту были еще закрыты. Обычно они открываются в 7 часов.
   – И что из того?
   – А то, что кто-то второпях что-то забыл. А именно: с этим псевдополитиком находилась женщина с двумя детьми – пятилетним мальчиком и младенцем. Они вылетали из Бостона на частном реактивном самолете, находящемся на особой взлетно-посадочной полосе, неподалеку от полосы «ПанАм». Мать лично горячо поблагодарила клерка, принесшего ей упаковку подгузников. Он, видишь ли, сам оказался молодым папашей и хорошо разбирался в таких делах.
   – Бога ради, переходите к делу, судья!
   – Судья? – Глаза человека с серым лицом удивленно расширились. – Благодарю тебя, Рэнди. За исключением дружков по пивным, так меня никто не называл вот уже лет тридцать. Вероятно, я испускаю особую ауру.
   – Это все ваше чертово словоблудие. Видно, вы им грешите не только в аудиториях, но и за выпивкой.
   – Терпеливость никогда не была твоей сильной стороной. В данный момент я могу оправдать ее отсутствие твоей раздраженностью, хотя должен заметить, что ты никогда не выносил точек зрения, противоположных твоим… Итак, наш славный Майор Неряха, насытившись сведениями у стойки регистрации, решительно вознесся на башню управления движением самолетов аэропорта Логан, где отыскал падкого на взятки диспетчера, только что закончившего рабочий день и согласившегося поделиться сведениями об утреннем расписании движения аэропланов. Интересующий нас реактивный самолетик имел компьютерный код четыре-ноль, что свидетельствовало о том, что его передвижение представляет собой государственную тайну. Ни имен пассажиров, ни перечня грузов – только место назначения и описание воздушного коридора для полета, причем вдали от коммерческих трасс.
   – Куда он летел?
   – Блэкбурн, Монтсеррат.
   – Где это, черт возьми?
   – Аэропорт Блэкбурн, остров Монтсеррат, Карибское море.
   – Значит, самолет сел там? Так?
   – Не совсем. По словам Умника-Неряхи, которому все-таки нужно отдать должное, между островами архипелага имеется бесперебойное воздушное сообщение. Всего там около дюжины крупных островов.
   – Вот как?
   – Вот так, профессор. Принимая во внимание, что интересующий вас самолет имел государственный уровень четыре-ноль, о чем, между прочим, я не забыл упомянуть в своем письме в адвокатуру, я думаю, что заработал свои десять тысяч долларов.
   – Ах ты пьянь… Подонок.
   – И снова ты не прав, Рэнди, – перебил его судья. – Алкоголик – несомненно, но пьяница – весьма маловероятно. Я стараюсь держаться на краю трезвого образа жизни, это одно из моих кредо. Видишь ли, я нахожу подобное положение вещей забавным, особенно глядя на реакцию таких людей, как ты.
   – Проваливай отсюда, – буркнул профессор, уже совершенно обессилев.
   – И ты не предложишь мне выпить, дабы поддержать мою столь убийственную привычку?.. Святые небеса, вон там я вижу полдюжины непочатых бутылок.
   – Возьми одну и проваливай.
   – Благодарю. Пожалуй, так я и сделаю.
   Старичок быстро прошел к низенькому столику из вишневого дерева у стены, где на двух серебряных подносах находился неплохой набор виски и бренди.
   – Дайте-ка глянуть, – промурлыкал себе под нос судья, выбирая две бутылки и заворачивая их в белые льняные салфетки, взятые с соседнего столика. В конце концов он не утерпел и прибавил к паре бутылок третью. – Если я понесу это вот так под мышкой, все подумают, что это просто белье для прачечной.
   – Ты можешь быстрее?!
   – Открой, пожалуйста, дверь. Мне бы чертовски не хотелось выронить одну из этих бутылок, а дверная ручка такая неудобная. Если виски разобьется, это может подпортить твою репутацию, не так ли? Ты ведь у нас трезвенник, насколько я знаю.
   – Пошел к дьяволу! – прохрипел Гейтс, открывая старику дверь.
   – Спасибо, Рэнди, – проворковал судья, выходя за дверь и оборачиваясь на пороге. – Не забудь про чек в «Бостон Файф» к утру. Пятнадцать тысяч.
   – Пятнадцать?..
   – А что? Представь себе, что скажут в адвокатуре, если узнают, что ты путаешься с таким типом, как я. Пока, Консультант!
   Рэндольф Гейтс с силой захлопнул дверь и бросился в спальню. Укрывшись там, он поспешно схватился за телефонную трубку. Небольшие размеры помещения действовали на него успокаивающе, в нем не было разоблачающей открытости, присущей просторным комнатам. Спальня казалась ему более личной, менее доступной для постороннего проникновения. Но предстоящий звонок окончательно вывел его из состояния равновесия, и настолько, что, вместо того чтобы, не торопясь, изучить правила автоматической телефонной связи в справочнике на ночном столике, Гейтс набрал номер телефонистки и простонал в трубку:
   – Я хочу заказать разговор с Парижем.

Глава 6

   Глаза Борна болели от напряжения. Буквы на бесчисленных распечатках, разбросанных по журнальному столику перед диваном, расплывались и отказывались складываться в слова. Практически не меняя положения тела, он вот уже четыре часа, забыв о времени, изучал и анализировал данные, отыскивая ниточку между Шакалом и отелем «Мэйфлауэр».
   Первую группу распечаток он отложил до времени в сторону. В ней были собраны иностранные подданные, смесь из англичан, итальянцев, шведов, японцев и тайцев. Подлинность их документов и рекомендательных писем была тщательно проверена, выяснены деловые или личные причины визита в страну. Можно было сказать, что ЦРУ и Госдепартамент отлично справились с заданием. За каждую персону из этого списка поручались как минимум пять уважаемых граждан или руководителей фирм и компаний. Все они имели давнишние связи с предприятиями и организациями, располагающимися на территории Вашингтона. Никто из них не имел двусмысленных или порочащих их связей. Если люди Шакала находятся среди них, что совсем не исключалось, то для их выявления потребуется дополнительная информация, а следовательно, дополнительное время. Вероятно, впоследствии он вернется к этой группе, но сейчас он должен двигаться дальше. Времени в обрез!
   Среди остальных примерно пяти сотен постояльцев отеля с американским подданством около двухсот двадцати человек были упомянуты в банках данных одной или двух разведок, преимущественно потому, что они имели дело с правительством. Кроме того, семьдесят восемь человек имели пометки о негативных действиях в прошлом. Тридцать один человек был уличен в укрывании налогов, и к их делам прилагались справки Службы контроля доходов внутри страны. Люди из этой группы фальсифицировали свои декларации о доходах или пытались скрыть денежные поступления путем операций со швейцарскими банками или счетами на Канарских островах. Все они были, определенно, богатыми людьми и не очень ловкими ворами. От подобных людей, рассматривая их в качестве посланцев, Шакал должен был бежать, как от прокаженных. В итоге оставалось еще сорок семь возможных кандидатур, мужчин и женщин, в одиннадцати случаях зарегистрировавшихся как мужья и жены. Все они обладали обширными связями в Европе, в основном в сфере техники, ядерной и аэрокосмической индустрии. За всеми этими людьми уже давно было установлено тщательное наблюдение на предмет предупреждения передачи ими секретных сведений странам Восточного блока или тем более Москве. Из этих сорока семи двенадцать человек, в том числе и две замужние пары из одиннадцати, в свое время посещали Советский Союз. Комитет государственной безопасности, известный как КГБ, мог иметь от Шакала пользы меньше, чем от папы римского. Ильич Рамирес Санчес, впоследствии ставший наемным убийцей по кличке Шакал, прошел в прошлом курс подготовки в советском «Кусочке Америки» под Новгородом. В этом искусственно созданном городишке все до мелочей напоминало Штаты: бензоколонки и зеленные лавки, бутики и аптеки Баргер Кингс. Единственным разрешенным там языком являлся американский английский, русский был категорически запрещен. К дальнейшему обучению и внедрению допускались только те, кто проходил весь цикл тренировки на «Кусочке Америки». Шакал преуспел на этом поприще и был допущен к более высоким уровням. Но именно тогда Комитет обнаружил, что молодой революционер из Венесуэлы придерживается в решении жизненных проблем взглядов, настолько насыщенных всеми формами насилия, что даже у бывалых наследников лихих времен ОГПУ на голове зашевелились волосы. Санчес был изгнан, и появился Шакал. Забудем о двенадцати путешественниках по Советскому Союзу. Убийца вряд ли мог даже приблизиться к ним, потому что всем отделам и филиалам советской разведки был отдан приказ немедленно уничтожить Шакала при малейшем признаке его появления. Новгород защищался любой ценой.
   Вероятность связи с Шакалом также была сомнительна и для других тридцати пяти человек из этой группы, в соответствии со списком состоящей из девяти замужних пар, восьми разъезжающих в одиночку женщин и девяти мужчин. Все они имели те или иные негативные пометки в представленных выжимках из личных файлов, хранящихся в банках данных разведок. Однако, как отмечалось в досье, многое из этой отрицательной информации основывалось на отрицательных характеристиках, данных недругами или завистниками этих людей. Копание в подобном грязном белье не могло доставить особого удовольствия, но, однако, и эту сторону дела не следовало упускать, так как среди всех этих ушатов помоев могла быть скрыта ниточка, ведущая от постояльца отеля «Мэйфлауэр» к Шакалу.
   В напряженное течение мыслей Борна вонзился телефонный звонок. Резкий звук на мгновение обескуражил его, он обвел комнату невидящим взглядом. Но затем быстро сорвался с дивана и уже после третьего звонка схватил трубку:
   – Да?
   – Это Алекс. Я звоню снизу, с улицы.
   – Ты поднимешься?
   – Да, но не через главный вход. Пройду через служебный. Я поставил там на время нашего человека.
   – Ого, ты все предусмотрел!
   – Хотелось бы верить, – ответил Конклин. – Действую по обычной схеме. Буду через несколько минут. Постучу один раз.
   Борн повесил трубку и вернулся на диван к вороху распечаток. Три из них, только что привлекшие его внимание, он отложил специально в сторону. Фактически в них не содержалось каких-либо упоминаний о Шакале. Представленные в них сведения выявляли определенную связь между тремя людьми, остановившимися в отеле сутки назад. В соответствии с отметками в их паспортах эти трое американских подданных восемь месяцев назад прибывали в аэропорт Филадельфии в течение промежутка времени, равного шести дням. Две женщины и один мужчина. Женщины прилетели из Марракеша и Лиссабона, мужчина из Западного Берлина. Первая женщина была специалистом-дизайнером по внутренней отделке помещений и посещала древний марокканский город с целью закупок антиквариата. Вторая работала среди руководящего персонала банка «Чейз», в отделе связей с заграницей. Мужчина был специалистом по аэрокосмическим технологиям и трудился в военно-авиационном отделе компании «Макдональд-Дуглас». Почему трое столь разных людей, совершенно противоположных профессий, сошлись вместе в одном и том же городе в течение одной недели? Совпадение? Вполне возможно, но, принимая во внимание число международных воздушных портов в стране, из которых можно было отметить нью-йоркский, чикагский, лос-анджелесский, как наиболее популярные, одновременное прибытие их в Филадельфию все-таки не казалось случайным. И тем более странным, учитывая то, что восемь месяцев спустя эти же люди остановились в одном вашингтонском отеле.
   Интересно, что на этот счет думает Алекс Конклин?
   – Я уже поставил на них галочки, – сказал Алекс, усаживаясь в кресло напротив дивана и стола с распечатками.
   – Выходит, ты знал о них?
   – Это было не так сложно. Компьютерный анализ существенно облегчает дело.
   – Но ты мог хотя бы приложить записку! Я бился над этим добром с восьми часов!
   – Я сам наткнулся на них только около девяти и не хотел звонить тебе из Виргинии.
   – Еще что-то нашел? – Борн пружинисто наклонился вперед, весь внимание.
   – Да. Точно. Страх господний.
   – «Медуза»?
   – Да, и это даже хуже, чем я мог себе представить.
   – Вот это да!
   – Да что там… – Бывший разведчик был явно не в своей тарелке. – С чего нам начать?.. Пентагонский снабженец? Федеральная комиссия по торговле? Наш посол в Лондоне? Или, может быть, предпочитаешь главнокомандующего силами НАТО?
   – Мать твою…
   – Точно, один другого лучше. Поменьше рангом могу предложить только председателя Совета руководителей служб Президента.
   – Господи, да что это такое? Политическая клика?
   – Чересчур академично, господин профессор. А как насчет сговора, глубокого, разросшегося и неуловимого? Сколько лет прошло, а их связи все еще живы, действенны. Они постоянно контактируют между собой. И все находятся на высоких постах. К чему бы это?
   – Да, зачем все это? Не вижу смысла.
   – Не знаю. Я постоянно ломаю над этим голову.
   – Но должна же быть причина.
   – Можно оттолкнуться от их движущих мотивов. Я решил, что самым простейшим решением, как я уже говорил тебе об этом, является очищение от старых грешков. Не этого ли мы доискивались? Группа бывших членов «Медузы», достигших головокружительных вершин и сразу лезущих на рожон, как только речь заходит об их прошлом.
   – Да, это то самое.
   – Нет, это не то. Нюх Санта-Алекса говорит о том, что эти люди больше дрожат за сегодняшний день, их реакция чересчур бурная, слишком эгоистичная. По-моему, их уже мало волнуют события двадцатилетней давности.
   – Подожди, ты совсем сбил меня с толку.
   – А я и сам запутался. Это довольно существенно отличается от той реакции, которой мы ожидали от них… Черт возьми, мне надоело ошибаться. А это даже ошибкой не назовешь. Сегодня утром ты сказал, что это напоминает тебе сеть, и теперь мне кажется, ты был недалек от истины. Я настроился на то, что нам нужны два-три высоких чина, не желающих быть извлеченными на свет и публично четвертованными, или таких, кто попросту боится скомпрометировать правительство. Предполагалось, что мы могли использовать их коллективный страх и заставить их делать и говорить то, что мы им прикажем. Но то, с чем я столкнулся, – это больше, чем обычный человеческий страх, это паника. Они в ужасе… Мы вляпались во что-то, мистер Борн, что, по выражению твоего богатого негритянского друга-менестреля, может быть причислено к тайнам двора Папы-Доктора.
   – А для меня ничего более существенного в этой игре, чем Шакал, нет! Все остальные меня не волнуют.
   – Я на твоей стороне и готов даже крикнуть об этом из окна на всю улицу. Я просто хочу, чтобы ты как следует понял мои слова… За все то время, что мы знакомы, за исключением небольшой и поганенькой интерлюдии в Париже, мы ничего не скрывали друг от друга, ведь так, Дэвид?
   – Мне лично больше по душе «Джейсон».
   – Я знаю, – ответил Конклин, – мне это не нравится, но я могу это понять.
   – В самом деле?
   – Да. – Алекс устало прикрыл глаза и покачал головой. – Я готов был сделать все, чтобы предотвратить появление этого человека. Но я не в силах.
   – Тогда ты должен слушать меня. Из всех возможных сценариев, как бы тебя это ни расстраивало, мы должны выбрать наихудший, чтобы он загнал великосветских сволочей в такой тупик, что у них не останется другого выхода оттуда, кроме как следовать твоим и моим инструкциям. Иначе им из этого дерьма не выбраться. Так, по крайней мере, должно казаться. После этого мы должны будем сказать им, с кем им нужно связаться и что кому говорить.
   Конклин растерянно и виновато посмотрел на своего друга. Более других в этой передряге страдает Дэвид, ведь у него семья.
   – Знаешь, боюсь, я не подойду на роль, которую ты приготовил мне в твоем сценарии. Для уверенной работы мне необходимы дополнительные сведения об этих людях. Я не хочу ошибаться еще, особенно в таком деле, потому что здесь каждая новая ошибка во сто крат хуже предыдущей.
   Борн раздраженно стукнул себя кулаком по ладони. Нахмурившись, играя желваками и дрожа от возбуждения, он нагнулся вперед, сгорбился и некоторое время молчал, не отрывая взгляда от вороха распечаток на столике у дивана. Через минуту он расслабился, похоже, приняв решение.
   – Хорошо, я добуду для тебя дополнительные данные. Очень скоро… – тихо сказал он Конклину.
   – Каким образом?
   – Неважно. Ты получишь все необходимое. Единственное, что мне еще нужно от тебя, – это места их жительства, приблизительное расписание их деятельности в течение дня, излюбленные рестораны, система охраны их жилищ и дурные привычки, при наличии таковых. Попроси своих ребят сделать это для меня. За сегодняшний вечер. Если понадобится, то пусть работают всю ночь.
   – Что ты задумал, черт возьми?! – взволнованно закричал Конклин, наклоняясь в кресле вперед. – Хочешь перерыть их дома? Колоть их в зады иголками в перерывах между аперитивом и холодными закусками?
   – Знаешь, а это мне еще не приходило в голову, – заметил Джейсон, улыбаясь. – У тебя в самом деле отличное воображение.
   – Ты сумасшедший!.. Извини, я не то имел в виду…
   – А почему бы и нет, – возразил Борн. – То, о чем я говорю, это не лекции на тему расцвета династий Чинь и Мань. А учитывая состояние моего сознания и памяти, возможность небольшого повреждения рассудка не так уж неуместна.
   Джейсон сделал паузу, наклонился ближе к Алексу и продолжил:
   – Позволь мне сказать тебе кое-что, Алекс. Все, чем я был, все, что сделали со мной ты и Тредстоун, по крайней мере большая часть этого человека, опять во мне. Я доказал дееспособность вашего творения в Гонконге, Пекине и Макао и теперь собираюсь сделать это еще раз. Я просто обязан это сделать. Иначе ты можешь считать, что я весь вышел… Добудь мне эти сведения, Алекс, прямо сегодня. Ты сказал, что некоторые из этих людей сидят в Вашингтоне. Пентагоновский поставщик…
   – Шеф отдела снабжения, – поправил его Конклин. – Бери выше. Поважней и посильней. Генерал по фамилии Свайн. Еще в компании с ними Армбрустер, председатель Комиссии по торговле, и Бартон, его непосредственный начальник…
   – Председатель Совета руководителей служб Президента, – подхватил Борн. – Адмирал-«трясунчик» Джек Бартон, командующий Шестым флотом.
   – Он самый. Был настоящим бичом божьим для американских военно-морских сил в Японском море, а теперь главный бугор над бандой шишек.
   – Слушай еще раз, Алекс, – повторил Джейсон. – Попроси своих ребят взяться за работу. Думаю, Питер Холланд поможет тебе во всем, что нужно. Раздобудь мне абсолютно все, что у них есть на этих людей.
   – Не могу.
   – Что?
   – Я смог бы собрать досье, например, на наших троих филадельфийцев, потому что они являлись частью операции по «Мэйфлауэру», что означает поиск Шакала. Но этих пятерых, связанных с «Медузой», я трогать не могу.
   – Ради бога, Алекс, почему? Ты должен! Нам нельзя терять время!
   – Потеря времени ничего не будет значить для нас, если мы умрем. Кроме того, это не поможет ни Мари, ни твоим ребятишкам.
   – О чем ты говоришь, черт возьми?
   – О том, почему я пришел к тебе так поздно. О том, почему я не хотел тебе звонить из Виргинии. О том, почему я позвонил Чарли Кассету и попросил его забрать меня с виллы в Вене, и о том, почему я всю дорогу, пока мы не добрались сюда, не был уверен, что доеду живым.
   – А теперь, полевик, переведи все это на нормальный язык.
   – Сейчас переведу… Я никому ничего не говорил о том, что мы занялись бывшими членами «Медузы». В данный момент это знаем только ты и я.
   – Я понял. Сегодня днем ты не захотел говорить со мной по телефону, принимая во внимание то место, в котором ты находился.
   – Помещения виллы и телефонные линии чистые. Мне вчера сказал об этом Кассет. Управление специально позаботилось о том, чтобы там не было жучков или чего-нибудь подобного, диктофонов и прочего. Его слова для меня лучшая гарантия. Веришь, мне после этого даже стало легче дышать.
   – Тогда в чем дело? Почему ты остановился?
   – Потому что мне нужно было проверить еще одного вояку, прежде чем углубляться на территорию «Медузы»… Аткинсон, наш славный посол в Лондоне, был виден насквозь. Охваченный ужасом, он сорвал маски с Бартона и брюссельского Тигартена.
   – И что дальше?
   – Он сказал мне, что Тигартен может разобраться с Управлением и притормозить его, если что-то, связанное со старыми временами в Сайгоне, всплывет наружу. Он, видите ли, имеет доступ к верхнему уровню Лэнгли.
   – Дальше?
   – Верхний уровень, на вашингтонском жаргоне, означает максимальную секретность, а Лэнгли означает директора Центрального разведывательного… то есть Питера Холланда.
   – Еще сегодня утром ты говорил мне, что он без колебаний может пустить в расход любого члена «Медузы».
   – Да, он так говорил. Но поступит ли он так?

   На другой стороне Атлантики, в Сен-Нелюре, старинном пригороде Парижа, по ступеням собора шестнадцатого века, известного также как церковь Святого Причастия, с трудом поднимался пожилой мужчина в темном полотняном костюме. Над его головой раздавался торжественный колокольный звон, далеко разносившийся по окрестностям. У входа в собор, освещенного лучами утреннего солнца, мужчина остановился, осенил себя крестным знамением и вознес к небесам молитву: Angelus domini nuntiavit Mariae. Правой рукой он послал воздушный поцелуй выбитому на камне над закругляющимся вверху входом барельефу, изображающему распятие Христа, сделал еще несколько шагов и, миновав массивные двери, оказался во внутренней тусклой прохладе собора. Краем глаза он поймал презрительные ухмылки двух облаченных в пышные сутаны священников. «Прошу простить меня за оскорбление своим видом вашего богатого прихода, вы, толстозадые снобы», – подумал человек, зажигая свечу и устанавливая ее среди десятка других огоньков около изображений святых. «Но Христос видит все и выберет меня, а не вас. Кротость да пребудет на Земле, и во врата рая вам не проскользнуть, как ни намазывайся жиром». Мужчина прошел вдоль рядов скамей в глубь собора, осторожно придерживаясь правой рукой за спинки для сохранения равновесия, а левой проверяя узел галстука под несколько просторным для его исхудавшей шеи воротником рубашки. Его жена сейчас была так слаба, что с трудом сознавала происходящее, но она, как и прежде, не преминула внести в его костюм последний штрих, отправляя его на работу. Она всегда была ему хорошей женой. Она оставалась такой и сейчас. Иной раз они со смехом вспоминали тот случай, когда, больше сорока лет назад, она от волнения так накрахмалила его рубашку, что та буквально стояла колом. В тот далекий вечер она очень старалась придать ему вид обычного служащего из конторы средней руки. После этого он, захватив с собой небольшой чемоданчик, отправился на улицу Сен-Лазар, к дому, где был расположен штаб немецких оккупационных войск. Этот его чемоданчик разнес потом полквартала. А еще через двадцать лет, в ледяной зимний вечер, она исколола себе все пальцы, подгоняя дорогое, украденное в предыдущий день пальто по его фигуре. В тот раз он отправился грабить крупный парижский банк с гербом Людовика IX над входом, принадлежащий его высокообразованному и крайне неблагодарному приятелю, тоже участнику Сопротивления, отказавшему ему в одолжении. То были хорошие времена. Но затем пришли плохие времена и плохое здоровье, и еще более плохие времена, откровенно говоря, времена крайней нужды, почти нищеты. Но в конце концов к ним пришел один человек, человек со странным именем и с более чем странными предложениями. И после этого достаток снова вернулся к ним, вернулся в виде необходимых сумм для приобретения приличной еды, хорошего вина, хорошо сидящей одежды, в которой его жена снова стала выглядеть достойно, и, самое главное, для возможности обращаться к хорошим врачам, облегчившим ее страдания. Костюм и рубашка, в которых он был сегодня, были добыты из глубин шкафа. Они с женой теперь напоминали участников провинциальной труппы бродячих актеров. В их шкафу хранилось очень много костюмов для очень многих ролей. Это было их работой… И сегодняшний колокольный звон тоже был частью его работы.
   Пожилой человек, болезненно скривив лицо, с трудом преклонил колени перед святым крестом. Затем, вернувшись к рядам скамеек и присев рядом с центральным проходом в шестом ряду от алтаря, он принялся следить за секундной стрелкой на наручных часах. Через две с половиной минуты он поднял голову и как можно незаметнее огляделся. Его подслеповатые глаза вскоре привыкли к полумраку собора, и он не очень ясно, но достаточно хорошо мог видеть окружающих. Вокруг него находилось около двадцати посетителей. Некоторые, опустив головы, тихо шептали слова молитв, другие, погруженные в свои мысли, молча взирали на огромное золотое распятие над алтарем. Но не они интересовали мужчину. Увидев наконец того, кого искал, пожилой человек успокоился. Все шло по плану. Священник в темном церковном одеянии быстро прошел по крайнему правому проходу вдоль рядов скамеек и скрылся за темно-красной занавесью в глубине собора.
   Пожилой человек бросил еще один взгляд на часы – самое время. Монсеньор никогда не опаздывал. Точность была основным правилом Шакала. Выждав еще одну минуту, мужчина с видимым усилием поднялся со своего места, еще раз, насколько позволяло ему состояние его тела, преклонил колени и не очень уверенной старческой походкой прошел ко второй слева кабинке для исповеданий. Отодвинув рукой занавесь, он вошел внутрь.
   – Анджелус Домини, – прошептал он и, встав на колени, повторил те же условленные между ними слова, что и несколько сот раз до того в течение последних пятнадцати лет.
   – Анджелус Домини, сын божий, – ответил ему голос, принадлежащий невидимой фигуре за черной кисеей. Благословение завершилось тихим, с трудом сдерживаемым, скребущим кашлем. – Не испытываешь ли ты в чем-то недостатка, хорошо ли протекают твои дни?
   – Более чем. Благодаря моему другу… Неизвестному другу.
   – Что сказал доктор о здоровье твоей жены?
   – Он сказал мне то, что, слава богу, не сказал ей. Как это ни странно, но, похоже, я переживу ее. Ее убийственный недуг очень быстро распространяется по телу.
   – Очень жаль. Сколько ей осталось?
   – Месяц, два… не больше. Очень скоро она окажется полностью прикованной к постели. После этого наши отношения прекратятся.
   – Но почему?
   – Вы ничем мне больше не обязаны, и я не потребую от вас ничего. Вы были добры к нам, и я сумел отложить кое-что, мои потребности очень малы. Откровенно говоря, предчувствуя то, что ожидает меня, я ощущаю огромную усталость…
   – Это чудовищная неблагодарность с твоей стороны! – Голос во мраке за кисеей дрожал. – И это после того, что я сделал для тебя, после того, что я обещал тебе!
   – Прошу прощения?
   – Готов ли ты умереть ради меня?
   – Конечно, на этом был основан наш договор.
   – Тогда я спрошу иначе: готов ли ты жить ради меня?
   – Если это именно то, что вы требуете от меня, то конечно. Единственное, что мне хотелось сообщить вам, – это то, что очень скоро мы больше не будем обременять вас. Может быть, я не точно выразился.
   – Никогда не позволяй себе со мной ничего подобного!
   Рвущаяся наружу ярость в шепоте человека во мраке за кисеей вылилась в глухой кашель, который подтверждал слухи, передающиеся из уст в уста в глухих переулках Парижа. Шакал был болен, может быть, смертельно болен.
   – Вы держите в руках не только наш достаток, но и наши жизни. Я готов служить вам.
   – Но мне показалось… Ладно. Итак, ты и твоя жена должны будете уехать. Мы позаботимся об удобстве вашего путешествия. Для этого все уже готово. Вы вместе отдохнете в одном из чудеснейших уголков мира. Ты уже можешь забрать документы и деньги в обычном месте.
   – Могу ли я спросить вас, куда мы отправляемся?
   – Монтсеррат. Карибское море. Необходимые инструкции будут предоставлены тебе в аэропорту Блэкбурн. Следуй им неукоснительно.
   – Конечно… И еще, мне хотелось бы знать суть задания?
   – Найти женщину с двумя детьми и подружиться с ними.
   – И после этого?
   – Убить их всех.

   Брендан Префонтейн, бывший федеральный судья штата Массачусетс, вышел из банка «Бостон Файф» на залитую ярким солнцем Школьную улицу, имея в кармане пятнадцать тысяч долларов. На человека, прожившего последние пятнадцать лет в бедности, обладание такими деньгами действовало сильнее любого виски. После того как он вышел из тюрьмы, он еще никогда не имел при себе более пятидесяти долларов. Сегодняшний день стал для него особым днем. Но если подумать, то можно найти в этом положении вещей еще много интересного. Особенно поражало его то обстоятельство, что Рэндольф Гейтс согласился заплатить такую сумму, этого от него бывший судья никак не ожидал. Отдав такие баснословные деньги, Гейтс совершил непростительную ошибку, выдав тем самым всю крайнюю серьезность движущих им мотивов. Он превозмог свою жадность, ставшую притчей во языцех, поскольку влип, по всей видимости, во что-то очень опасное и, может статься, смертельное. Префонтейн не мог даже гадать, кем были эта женщина и дети и в каких отношениях они состояли с Рэндольфом фон Гейтсом, но кем бы они ни были, Дэнди-Рэнди не желал им ничего хорошего. Влиятельная фигура в мире юриспруденции с профилем Зевса вряд ли заплатила бы лишенному права на судебную деятельность, опозоренному, отвергнутому «подонку», каким был Брендан Патрик Пьер Префонтейн, такую кучу денег только потому, что в душу славного рыцаря снизошли ангелы. Тем более если его душой завладел Люцифер. И коль скоро дело обстояло именно так, то для этого «подонка» могло оказаться очень прибыльным добыть и использовать еще немного знаний, несмотря на избитую фразу серых людишек: «Знания – опасная вещь». Но только для тех, кто смотрит на них со стороны. В умелых руках определенные пикантные подробности могут стать золотой жилой, как это неоднократно бывало раньше. Пятнадцать тысяч сегодня могут запросто превратиться в пятьдесят завтра, если… если наш «подонок» сам долетит до Монтсеррата и начнет задавать там вопросы. Кроме того, подумал судья, и при этом ирландец в нем довольно хихикнул и потер руки от удовольствия, а француз вознегодовал, у него не было нормального отпуска уже целую вечность. Пора дать отдых душе и телу. Но не останавливая при этом активной мозговой деятельности. Так что вперед!
   И Брендан Патрик Пьер Префонтейн помахал рукой такси, чего он в трезвом виде не делал вот уже лет эдак десять. Усевшись в машину, он обратился к подозрительно рассматривающему его шоферу и попросил отвезти в магазин мужской одежды Луиса на Фенейл Холл.
   – Что, дедуля, пенсию получил?
   – Более чем достаточную, чтобы заплатить за твою стрижку и выведение прыщей у тебя на лице, молодой человек. Запускай мотор, Бен Гур. Я тороплюсь.
   В магазине, куда его доставили, продавалась готовая одежда, но весьма хорошего качества и довольно дорогая. После того как Префонтейн показал продавцу с подозрительно красными губами пачку стодолларовых кредиток, тот моментально стал необычайно вежливым и суетливым. В скором времени среднего размера чемоданчик из блестящей коричневой кожи наполнился подходящим для отдыха в тропиках платьем, а сам Префонтейн, распрощавшись со старой, изношенной одеждой, облачился в новые костюм, рубашку и туфли. Через час он уже ничем не отличался от достопочтенного Брендана П. Префонтейна десятилетней давности. (Второе П. он всегда отводил под Пьер, по некоторым причинам.) Следующий таксомотор домчал его до арендуемых им меблированных комнат на Ямайка Плейн, где он взял еще кое-что необходимое в дороге, включая паспорт, который всегда держал готовым к отъезду благодаря привычке, приобретенной им после пребывания в тюремных стенах. После чего такси доставило его в аэропорт Логана. Водитель этой машины уже не имел к бывшему судье вопросов по поводу его кредитоспособности. «Конечно, не одежда делает человека, – подумал Брендан, – но часто может исключить ряд неприятных сомнений окружающих в вашей личности».
   На информационном табло аэропорта Логана значилось, что Бостон и острова Монтсеррат соединяют три авиалинии. Префонтейн справился у стойки о ближайшем рейсе и приобрел на него билет. Само собой разумелось, что Брендан Патрик Пьер Префонтейн всегда летал только первым классом.

   В аэропорту Орли, близ Парижа, стюард «Эр Франс» осторожно вкатил по наклонному пандусу в салон «Боинга-747» кресло-каталку. Хрупкая и очень болезненная на вид женщина в кресле имела на лице чрезмерный слой косметики, наложенный на старомодный манер, грубовато и не слишком аккуратно. На ней также была широкополая шляпа с перьями австралийского какаду. Она вполне могла бы выглядеть комично, если бы не глаза, смотрящие из-под локонов небрежно выкрашенных в красное седых волос. Взгляд ее был живым, все понимающим и наполненным юмором. Всем, кто встречался с ней взглядом, открыто говорилось: «Ерунда, mesamis [2], я нравлюсь ему именно такой, а остальное меня не беспокоит. Вы, с вашим мнением, для меня просто кучка merde» [3]. Он был ее спутником, пожилым человеком, осторожно ступающим по трапу рядом с креслом и то и дело легко дотрагивающимся до плеча своей подруги, как будто для поддержки собственного равновесия, но, как любому было нетрудно видеть, поэзия этого жеста говорила, что дело совсем не в том, а в них самих. Еще более внимательный взгляд мог обнаружить капельки влаги в уголках его глаз, которые мужчина быстро и как можно более незаметно для женщины время от времени утирал рукой.
   – Il est ici, mon capitane [4], – провозгласил стюард, обращаясь к первому пилоту, уже спешащему навстречу двум первым пассажирам авиалайнера, чтобы приветствовать их лично. Капитан осторожно взял левую руку дамы и, низко нагнув голову, прикоснулся к ней губами, затем вытянулся по стойке «смирно» и, подчеркнуто по-военному, обратился к ее седовласому спутнику с маленькой ленточкой Почетного легиона в петлице.
   – Для нас это большая честь, мсье, – торжественно произнес капитан. – Я командир этого лайнера, но сегодня вы – мой командир.
   Они пожали друг другу руки, и пилот продолжил:
   – Если я и члены экипажа могут быть вам чем-то полезны во время полета, прошу не стесняться и обращаться прямо ко мне, мсье.
   – Вы очень добры.
   – Мы все знаем вас, вся страна, вся Франция.
   – Ничего особенного, право…
   – Напротив. Присутствовать в одном месте с Чарльзом Ле Грандом, героем Сопротивления, исключительное, особенное событие. Года не в силах затмить вашу славу.
   Капитан щелкнул пальцами в направлении трех стюардесс в пока еще пустом салоне первого класса.
   – Быстро, мадемуазель! Сделайте все возможное для отважного воина Франции и его леди.
   После этого убийца с множеством кличек и фальшивых паспортов в прошлом был торжественно препровожден к первому почетному ряду кресел, в который была осторожно перенесена из кресла-каталки его жена. Сам он занял место рядом с ней. На подносах перед их креслами появились бокалы и бутылка дорогого шампанского. Первый бокал был поднят капитаном. Он произнес тост в честь почетной пары и еще раз пожелал им приятного полета. Когда наконец суета вокруг них улеглась и первый пилот вернулся в кабину экипажа, женщина неожиданно молча и очень лукаво подмигнула мужу. Глаза ее весело смеялись. Салон начал наполняться пассажирами. Многие из них узнавали пожилую пару в головных креслах. Над рядами кресел начали перелетать приглушенные шепотки: «Герой Сопротивления… Сам Большой Чарльз… Говорят, в Альпах он пустил в расход шестьсот бошей. А может быть, и всю тысячу…»
   Через некоторое время огромный реактивный лайнер все быстрее и быстрее покатился по взлетной полосе и взмыл в летнее безоблачное небо. Пожилой «герой Франции», весь героизм которого, как сам он мог припомнить, за время войны и Сопротивления сводился к воровству, стремлению выжить любой ценой, мести за обиды, причиненные его жене, и яростному желанию находиться как можно дальше от всех армий мира или трудовых отрядов, постоянно пытавшихся включить его в свои ряды, опустил руку во внутренний карман и достал свои новые документы. В паспорте имелась его фотография, но это было единственным относящимся к нему пунктом. Остальное – имя, дата и место рождения, а также место жительства – все было незнакомым, включая список наград и привилегий, который был более чем впечатляющим. Не любопытства ради, а преимущественно из опасения не преуменьшить ненароком перед кем-нибудь свои заслуги он решил заранее изучить данный список, да и все остальное тоже. Ему сообщили, что оригинал, носящий используемое мужчиной в данный момент имя и владеющий данными паспорта, не имел живых родственников и друзей, а также что этот человек исчез из своей квартиры в Марселе, предположительно отправившись в кругосветное путешествие, да так и не вернулся из него до сих пор.
   Посыльный Шакала снова открыл страничку паспорта с именем. Его нужно было обязательно запомнить и отзываться на него в любой ситуации. Хотя с таким распространенным именем это будет нетрудно. Мужчина снова и снова повторял про себя свое: Жан-Пьер Фонтейн, Жан-Пьер Фонтейн, Жан-Пьер Фонтейн.

   Звук! Острый, режущий. Что-то не то, ненормальное, выпадающее из привычного набора шумов. Борн выхватил из-под подушки пистолет, кубарем слетел с кровати и замер, прислонившись к холодной стене. Опять! Короткий, громкий, одиночный стук, в дверь его номера. Он потряс головой, что-то припоминая… Алекс? «Я постучу один раз». Джейсон тихо подошел к двери и прижался ухом к деревянной панели.
   – Кто там?
   – Открывай, черт возьми, а то меня сейчас заметят! – судя по голосу за дверью, Конклин уже кипел от ярости. Борн распахнул дверь, и отставной разведчик, прихрамывая, ворвался внутрь, отбросив трость в сторону с таким видом, будто она ему больше не понадобится.
   – Похоже, ты уже совсем потерял сноровку, – продолжал он, усаживаясь в кресло. – Я уже минут пять барабаню в дверь.
   – Я не слышал.
   – Дельта услышал бы. Джейсон Борн – тоже. А Дэвид Вебб не слышит ничего.
   – Через пару дней ты и следов Дэвида Вебба не найдешь.
   – Рассказывай. Хотелось бы чего-то посерьезней обычной твоей болтовни.
   – А ты что здесь делаешь? В такой-то час? Кстати, сколько сейчас времени?
   – Я распрощался с Кассетом на шоссе в 3.20. Но с тех пор много путешествовал. Продирался сквозь кусты и карабкался через ограду.
   – Ого?
   – Вот так. Через ограду. А ты попробуй-ка проделать это с моей-то ногой… Знаешь, в колледже, я помню, выиграл забег на пятьдесят ярдов.
   – Воспоминания в сторону. Что произошло?
   – Ох, и снова я слышу Вебба…
   – Что произошло? И кто этот Кассет, о котором ты столько говоришь? Ты работаешь с ним?
   – Он единственный из тех, кому я доверяю в Лэнгли. Только ему и Валентино.
   – Так ты скажешь мне наконец, кто это такие?
   – Они аналитики, но честные и прямые ребята.
   – Ну тогда в чем же дело?
   – А в том, что настали такие времена, что мне хочется послать все ко всем чертям…
   – Алекс, переходи к делу. Скажи, зачем ты пришел сюда?
   Конклин бросил на Дэвида быстрый взгляд, после чего наклонился, поднял свою трость и яростно сжал ее.
   – Я получил досье на наших филадельфийцев.
   – И поэтому ты здесь? И что там на них?
   – Нет, дело совсем не в них. Это интересная информация, но основная причина моего визита другая.
   – Так назови ее! – воскликнул Джейсон, постепенно теряя терпение. Он присел в кресло у окна, не ожидая услышать ничего хорошего. – Наш высокопрофессиональный коллега не станет бросаться на ограды вокруг частных владений в три часа утра и с его-то ногой без особых на то причин.
   – Причины у меня были.
   – Уповаю на то, что ты хоть когда-нибудь расскажешь мне о них. Ну?
   – Это Де Соле.
   – Кто еще такой?
   – Де Соле из Лэнгли.
   – Все еще не понял.
   – Главный манипулятор из Лэнгли. Ничего нигде не случается и не начинается без его ведома. Все проходит через его руки.
   – Я все еще в тумане.
   – Мы в глубоком дерьме.
   – И об этом я тоже в курсе.
   – Снова Вебб.
   – Сделай несколько глубоких вдохов и соберись с мыслями.
   – Ладно, дай хоть дух перевести.
   Конклин решил оставить свою трость в покое и прислонил ее к подлокотнику кресла.
   – Знаешь, я никогда не доверял грузовым лифтам. Поэтому всю дорогу до твоего этажа я шел по лестнице.
   – Потому что мы в дерьме?
   – Да.
   – Из-за Де Соле?
   – Точно, мистер Борн. Стивен Де Соле. Человек, который держит палец на всех кнопках всех компьютеров в Лэнгли. Он один способен раскрутить всю машинку и если захочет, то может засадить твою старую деву тетку Грейс в тюрьму как провокатора.
   – И что в итоге?
   – Он связан с Брюсселем. С Тигартеном в НАТО. Кассет разузнал в верхах, что их прямая связь, о которой говорил наш посол в Лондоне, идет именно через Де Соле. Для этого имеются специальные компьютерные коды, позволяющие получать доступ к информации в обход всех существующих паролей.
   – Что это означает?
   – Кассет еще ничего не знает, но он чертовски зол.
   – Много ли ты ему рассказал?
   – Только минимум. Сказал, что я прорабатывал некоторые варианты и случайно всплыло имя Тигартена, и, мол, это больше похоже на накладку, чем на то, что мы собираемся дискредитировать его. Но я все равно хочу знать, с кем в Управлении он может связаться, подозревая, что это Питер Холланд. Я попросил Чарли осторожно прощупать это предположение.
   – Надеюсь, конфиденциально и без имен.
   – Сто раз да. Кассет самый сметливый парень в Лэнгли. Больше я ему ничего не говорил. Он обещал разобраться. Теперь и у него появилась дополнительная головная боль.
   – Что он собирается предпринять?
   – Я просил его пару дней ничего не делать, и он согласился. Но не более. Через сорок восемь часов он собирается разобраться с Де Соле.
   – Не стоит, – ровным голосом сказал Борн. – Что бы эти люди ни прятали, мы можем использовать это для столкновения их с Шакалом. Использовать это для того, чтобы выманить Шакала, так же как и они использовали меня тринадцать лет назад.
   Конклин задумчиво опустил взгляд на пол, затем снова поднял голову и посмотрел на Борна.
   – В основе этого может лежать его самомнение, не так ли? – спросил он. – Чем больше самомнение, тем больше страх…
   – Чем крупнее наживка, тем больше рыба… – закончил Джейсон. – Много лет назад ты говорил мне, что гонор Карлоса так же силен, как его голова, благодаря чему он и продержался так долго в своем бизнесе. Это тогда оказалось правдой, и это остается правдой до сих пор. Если мы сможем заставить кого-то из правительственных шишек послать ему письмо с просьбой заняться мной, убрать меня, то он клюнет на это, выпрыгнув из воды по пояс. И знаешь почему?
   – Я уже сказал. Самомнение.
   – Именно. Но и это еще не все. Это еще и уважение к его персоне у окружающих, заработанное Шакалом за двадцать лет непрерывной работы, начиная с Москвы. Он уже сделал себе несколько миллионов, но его клиентами всегда были наиболее неотесанные чурбаны на земле. При всем том страхе, который он вызывает, он обычный психопат. Он не оброс за свою жизнь легендами и славой, а только накопил презрение к людям, и в конце концов оно должно переполнить чашу его терпения и подтолкнуть к опасной черте. Тот факт, что через тринадцать лет он вдруг взялся сводить со мной счеты, только подтверждает мою гипотезу. До сих пор я остаюсь для него насущной проблемой, и мое убийство – тоже, потому что я являюсь продуктом нашей разведки и нашего государства. Единственное, что он хочет, так это доказать, что он лучше нас всех, вместе взятых.
   – Похоже, что дела обстоят именно так. Кроме того, он до сих пор верит, что ты можешь его опознать.
   – Я думал об этом, но, пойми, прошло уже тринадцать лет, и с нашей стороны не было никаких движений в его сторону, так что это маловероятно.
   – Итак, ты решил начать отбивать хлеб у Мо Панова и заняться исследованием психики кровопийц?
   – У нас свободная страна.
   – По сравнению со многими – да, но вопрос: куда нас это может привести?
   – Я знаю, что прав.
   – Не слишком убедительный довод.
   – Никаких фальшивок и подделок, – уверенно продолжал Борн, наклоняясь вперед, ближе к Конклину, упираясь локтями в колени и сжимая кулаки. – Карлос раскусит любую фальшь – это будет первое, что он станет искать. Наши сотрудники «Медузы» подлинные, и страх их неподдельный.
   – Да, похоже на то.
   – Требуется довести их до такого состояния, когда они будут готовы завязать знакомство с таким типом, как Шакал.
   – Вот чего не знаю…
   – Этого никто не знает, – перебил его Джейсон, – и не узнает до тех пор, пока мы не выясним, что конкретно они так тщательно скрывают.
   – Если мы попытаемся использовать для этой цели Лэнгли, то Де Соле сразу окажется в курсе. И кем бы он ни был, черт возьми, он растревожит остальных.
   – Тогда работаем без Лэнгли. У меня достаточно данных для самостоятельного продолжения дела, все, что мне еще нужно, это их адреса и домашние телефоны. Ты раздобудешь их мне, не так ли?
   – Естественно. Это детская работа. Но что ты собираешься с этим делать?
   Борн улыбнулся и спокойно, даже с некоторой нежностью, ответил:
   – Собираюсь перерыть их дома или, может быть, колоть в зады иголками, между аперитивом и закусками. Как тебе такая перспектива?
   – Вот теперь я слышу Джейсона Борна.
   – Он перед тобой.

Глава 7

   Первое свое утро пребывания на Карибах Мари Сен-Жак встретила не лучшим образом. Ее, невыспавшуюся и раскинувшуюся на кровати, разбудили лучи яркого тропического солнца, пробивающиеся через жалюзи. Только открыв глаза, она сразу же бросила взгляд на детскую кроватку, стоящую неподалеку от нее, в изголовье супружеской постели. Элисон глубоко и сладко спала, отдыхая от того, чем она занималась четыре-пять часов назад. Малышка, растревоженная перелетом, закатила такой скандал, что брат Мари, Джонни, пришел к ним из соседней комнаты и, надеясь хоть как-то прекратить этот ночной кошмар, спросил, не может ли он чем-нибудь помочь, а то все равно заснуть он не в силах.
   – Сможешь сменить подгузники?
   – Не представляю, как это делается, – поспешно ответил Джонни и быстро ретировался.
   Но сейчас, похоже, он уже встал, потому что сквозь створчатые двери со стороны бассейна доносился его голос. Мари быстро сообразила, что ее братишка не просто так рвет глотку, а хочет разбудить именно ее. В данный момент он заманивал ее сына Джеми в бассейн, предлагая ему поплавать наперегонки, и орал при этом так, что, наверно, было слышно по всему острову. Мари не без труда сползла с кровати и направилась в ванную. Спустя четыре минуты она уже, приняв душ, расчесав темно-рыжие волосы и накинув купальный халат, вышла на веранду, перед которой раскинулся бассейн.
   – О, привет, Мари! – как ни в чем не бывало завопил ее темноволосый жилистый красавчик-братишка. Он стоял в бассейне по пояс в воде позади Джеми. – Я уже и не надеялся тебя дождаться. Мы решили искупаться.
   – И по такому случаю ты вознамерился известить об этом английский береговой патруль в Плимуте?
   – А ты знаешь, что уже девять часов? На островах считается, что это довольно поздно.
   – Доброе утро, мамочка. Дядя Джонни показывал мне, как нужно отпугивать акул палкой.
   – У твоего дяди ужасный жизненный опыт, который, бог даст, тебе никогда не понадобится.
   – Мари, там на столе кофейник со свежим кофе. А миссис Купер обещала мне приготовить на завтрак все, что мы захотим.
   – О, кофе – это то, что мне надо, Джонни. Ночью я слышала телефон. Это не Дэвид звонил?
   – Он самый, – ответил Джонни. – Полагаю, нам с тобой нужно будет поговорить… Пойдем наверх, Джеми. Хватайся за лестницу.
   – А акулы?
   – Мы уже перебили их всех, приятель. Пойди сделай себе выпивку.
   – Джонни!
   – Апельсиновый сок, мамуля. На кухне его целый кувшин.
   Джон прошел по краю бассейна к веранде и начал подниматься по ступенькам. Глядя на приближающегося к ней брата, Мари отмечала большое сходство между ним и ее мужем. Оба они были высокие и мускулистые, оба обладали стремительной походкой, но там, где Дэвид обычно одерживал победу, Джонни, как правило, предпочитал отступить. С чем это было связано, Мари не знала. Она также не понимала, отчего Дэвид так привязался к самому младшему из братьев Сен-Жак, не доверяя особенно двум старшим, значительно более солидным на вид. Дэвид, а может быть, Джейсон Борн, никогда не углублялся в этот вопрос, отшучивался и говорил, что в Джонни он видит себя в молодости. Себя, а может быть, Джейсона Борна.
   – Давай поговорим, – сказал Джонни, располагаясь в шезлонге рядом с ней. Вода с его тела капала на пол веранды. – Что там стряслось у Дэвида? Сам он отказался говорить на эту тему, а ты вчера была настолько измотана, что спала на ходу. Что произошло?
   – Шакал… Произошло то, что появился Шакал.
   – Господи! – Джонни вздрогнул. – Через столько-то лет?
   – Через столько лет, – повторила за ним Мари безжизненным голосом.
   – И как далеко эта сволочь смогла забраться?
   – Как раз это Дэвид и выясняет сейчас в Вашингтоне. Пока мы только знаем наверняка, что Шакал раскопал что-то об Алексе Конклине и Мо Панове из тех кошмаров, что творились в Гонконге и Цзюлуне.
   Она рассказала о фальшивых телеграммах и ловушке, устроенной Шакалом в балтиморском Луна-парке.
   – Я полагаю, что Алекс обеспечит их прикрытие, или как там это у них называется.
   – На круглые сутки, я уверена. За исключением Мак-Алистера, который не знал всего, Алекс и Мо были единственными, кто был в курсе того, где находится Дэвид и что он был… О боже, даже язык не поворачивается произнести это имя! – Мари резко опустила свою кружку с кофе на столик, расплескав половину.
   – Успокойся, сестренка, – Джонни протянул к ней руку и накрыл ею руку Мари. – Конклин знает, что делает. Дэвид всегда говорил, что Алекс лучше всех. Полевик – так он называл его. Настоящий разведчик.
   – Ты не понимаешь, Джонни! – воскликнула Мари, стараясь овладеть своим голосом и эмоциями, ее глаза метали яростное пламя. – Дэвид никогда не сказал бы такого. Дэвид Вебб не знал об этом! Это мог сказать только Борн, а значит, он вернулся, понимаешь… Этот хладнокровный монстр, которого они создали, снова в голове Дэвида. Ты не знаешь, что это такое. Его глаза смотрели сквозь меня и видели то, что я не видела. Голос – тихий и ледяной, совершенно чужой голос. В эти минуты он казался мне незнакомым человеком.
   Джон сделал свободной рукой жест, пытаясь ее успокоить.
   – Перестань, прошу тебя, – проронил он нежно.
   – Что? А дети? Джеми?.. – Мари в испуге оглянулась.
   – Нет. Дело в тебе, Мари. Что ты ждала от Дэвида? Что он замурует себя в вазе династии Минь и будет представлять себе, что он и его семья в безопасности, так, что ли? Ох, милая леди, нравится вам это или нет, но мы, парни, считаем, что охранять свою пещеру от тигров – наша кровная задача. Видишь ли, мы полагаем, что лучше подготовлены для этого природой. В случае опасности в нас просыпается могучая животная сила, уродливая и беспощадная, но что делать, такой уж мы народ. Именно это сейчас происходит и с Дэвидом.
   – И когда только мой братишка успел заделаться философом? – спросила Мари, пристально изучая лицо брата.
   – Это не философия, девочка. Я просто знаю это, и все тут. Большинство мужчин такие, простите нас, милые дамы.
   – Не извиняйся. Женщины знают, откуда что берется. Иначе и быть не может. Поверишь ли в то, что твоя высокообразованная сестра, вращавшаяся некогда среди светил экономики в Оттаве, визжит как резаная, если находит мышку под кухонным столом, и падает в обморок при виде крысы?
   – Не могу не согласиться с тем, что образованные женщины откровеннее и самокритичнее прочих.
   – Я целиком и полностью согласна с тем, что ты сказал, Джонни, но ты упустил из виду одну вещь. За эти пять лет Дэвид ощутимо поправился, и с каждым месяцем ему становилось все лучше и лучше. Вероятно, он никогда не смог бы полностью излечиться, его душевные раны были чересчур глубоки и многочисленны, но припадки ярости полностью исчезли. Его одинокие прогулки в лесу, из которых он возвращался с избитыми в кровь о стволы деревьев руками, безмолвные, сдавленные рыдания в его кабинете среди ночи, когда он не мог вспомнить, кто он и что совершил, думая о себе самое худшее, – все кануло в прошлое, Джонни! Мы впервые увидели вместе солнце, живой, чистый солнечный свет, понимаешь меня, братишка?
   – Да, конечно, – угрюмо ответил Джон.
   – То, что происходит сейчас, может вернуть все снова, и это ужасает меня больше всего!
   – Будем надеяться на то, что все скоро кончится.
   Мари замолчала и снова испытующе посмотрела на брата:
   – Так, братишка. Уж я-то хорошо тебя знаю. Ты что-то недоговариваешь.
   – Нет.
   – Не нет, а да… Я никогда не могла понять вас с Дэвидом. Наши братья такие надежные, преуспевающие, возможно не в интеллектуальном плане, но прагматически. Но он выбрал тебя. Почему, Джонни?
   – Давай не будем об этом, – отрезал Джон, освобождая свою руку из руки сестры.
   – Но мне нужно знать. Это моя жизнь. Он – моя жизнь. Я больше не вынесу секретов вокруг него! Итак – почему ты?
   Джонни откинулся на спинку шезлонга, заложив руки за голову. После этого он бросил на сестру последний умоляющий взгляд. Но по ней было видно, что она не отступится.
   – Ладно, я понял тебя. Помнишь, как семь лет назад я ушел с отцовского ранчо, собираясь попробовать жить сам по себе?
   – Конечно. Тогда мне казалось, что ты окончательно и бесповоротно разбил сердца отца и матери. Что случилось? Ты всегда был их любимчиком и…
   – Я всегда был лихим мальчишкой! – перебив сестру, воскликнул молодой человек. – Мне хотелось самому добраться до всего, добиться какого-нибудь бешеного успеха, а не уподобляться старшим братьям, слепо следующим распоряжениям их целомудренного, подверженного многим предрассудкам французско-канадского отца, весь жизненный опыт и ум которого сводился к земле и деньгам, доставшимся ему по наследству.
   – Да, может быть, он действительно казался таким, спорить не буду – с точки зрения «лихого мальчишки».
   – Перестань, Мари. В свое время ты сделала то же самое, да и потом периодически пропадала из дома на целые годы.
   – У меня были дела.
   – У меня тоже.
   – И чем занимался ты?
   – Вышло так, что я убил двух человек. Двух подонков, убивших перед этим мою подружку. Изнасиловавших, а затем убивших ее.
   – Что?!
   – Пожалуйста, тише…
   – Господи боже мой, ты не шутишь?
   – После случившегося я не стал звонить домой. Вместо этого я связался с твоим мужем… моим другом, Дэвидом, который никогда не обходился со мной как с психованным пацаном. В тот момент мне это казалось лучшим и наиболее логичным выходом из положения. Наше правительство пошло ему навстречу и допустило к делу нескольких хороших юристов из Вашингтона и Оттавы. Я был оправдан. Самооборона, вот как это называлось.
   – Он никогда не рассказывал мне об этом…
   – Я очень просил его держать все от тебя в секрете.
   – Так вот почему… Но я все еще не понимаю причин вашей дружбы.
   – Это просто, Мари. Он знает, что я смог убить и способен убить еще, если это мне покажется необходимым.
   Их разговор был прерван телефонным звонком, донесшимся из глубины дома. Мари вопросительно взглянула на брата. Прежде чем она успела открыть рот для вопроса, на пороге кухни появилась пожилая негритянка.
   – Вас к телефону, мистер Джон. Это тот пилот с большого острова. Он говорит, что это важно.
   – Спасибо, миссис Купер, – ответил Сен-Жак, поднимаясь с шезлонга и поспешно направляясь к телефону, стоящему рядом с бортиком бассейна. Несколько минут он говорил в трубку и слушал сам, затем посмотрел на Мари, с силой бросил трубку на рычаг и быстро вернулся обратно: – Собирайся! Мы уезжаем отсюда! Прямо сейчас!
   – В чем дело? Это был пилот с того самолета, что привез нас?..
   – Он вернулся с Мартиники и только что узнал, что кто-то в аэропорту интересовался нами прошлым вечером. Расспрашивал о женщине с двумя детьми. Никто ему ничего не сказал, но этим дело может не кончиться. Собирайся быстрее.
   – О боже, куда теперь нам деваться?
   – В гостиницу, пока не придумаем что-нибудь получше. Туда ведет одна-единственная дорога, и мои собственные тонтон-макуты стерегут ее. Никто не пройдет ни туда, ни обратно. Миссис Купер поможет тебе с Элисон. Поторапливайся!
   Мари бросилась в дом. Телефон снова зазвонил. Джонни сбежал по ступенькам к бассейну и схватил трубку. Миссис Купер выглянула из кухни:
   – Это правительственный звонок с Монтсеррата, мистер Джон.
   – Что им нужно, черт возьми?
   – Мне спросить?
   – Нет, я сам. Помогите моей сестре с детьми и отнесите их вещи в «Лендровер». Они уезжают через десять минут.
   – Ох, какая жалость. Я только-только подружилась с ребятишками.
   – Какая жалость, – пробормотал Сен-Жак, снимая трубку. – Да!
   – Привет, Джон, – раздался в трубке голос помощника губернатора, хорошего друга канадского промысловика, ищущего счастья на этих островах. Он не раз помогал ему продираться сквозь заросли бюрократических рогаток колониальных Правил Территориальной Принадлежности.
   – Могу я перезвонить тебе, Генри? Сейчас я очень спешу.
   – Боюсь, что нет, старина. Задание спущено из самого Департамента иностранных дел. Они просили нас о немедленном содействии, и к тому же это не составит тебе особенного труда.
   – Ну, что там?
   – На «Эр Франс» в 10.30 на Антигуа прибывает один старикан с женой, и Уайтхолл желает устроить им прием по высшему разряду, ковровые дорожки и так далее. Этот старик, как следует из их сообщения, герой войны, имеет серьезные медали и сражался плечом к плечу с нашими дедами на берегах Ла-Манша.
   – Генри, я в самом деле тороплюсь. Каким это все образом может быть связано со мной?
   – Ну, знаешь, я думал, ты в таких делах соображаешь лучше нас. Может быть, один из твоих богатых канадских постояльцев, по возможности француз из Монреаля или участник Сопротивления, мог бы…
   – Встретить вашего протеже с бокалом канадско-французского вина? Это его только может задеть. Ты этого хочешь?
   – Я хочу, чтобы ты разместил нашего героя и его даму в самом лучшем своем номере и предоставил сопровождающей их служанке-француженке комнату.
   – И об этом ты просишь меня за час до их прибытия?
   – Ну что ты, старина. Наше дело общее, и нам нужно вместе тянуть эту лямку и помогать друг другу, если ты понимаешь, что я имею в виду. Ведь твоя столь оживленная телефонная связь была всегда в порядке только благодаря заботам губернатора Ее Величества, если ты опять улавливаешь мою мысль.
   – Генри, ты потрясающе дипломатичен. Ты так хорошо умеешь вежливо пнуть именно туда, где болит. Как зовут-то твоего героя? Пожалуйста, не тяни!

   – Мы – Жан-Пьер и Реджина Фонтейн, Monsieur le Directeur [5], вот наши паспорта, – с мягким выговором произнес пожилой человек, обращаясь к помощнику губернатора. Они находились в кабинете помощника, три стены которого были обнесены стеклом. – Вон там вы можете видеть мою жену, – продолжил мужчина, указывая через стекло. – Она беседует с мадемуазель в белом форменном костюме.
   – Прошу меня простить, мсье Фонтейн, – заворковал приземистый чернокожий чиновник, произнося слова с четко выраженным британским акцентом. – Сейчас предстоит всего лишь формальность, бюрократическая процедура, если хотите, необходимая для предупреждения назойливого внимания ваших поклонников. Наш аэропорт и его окрестности переполнены слухами о прибытии такой знаменитости.
   – В самом деле? – Фонтейн улыбнулся, сделав вид, что весьма польщен.
   – О, пусть это вас не беспокоит, сэр. Доступ прессе будет закрыт. Мы осведомлены о том, что ваша поездка носит личный, не деловой характер, и все необходимое в соответствии с этим будет вам обеспечено.
   – В самом деле? – Пожилой человек вежливо улыбнулся в ответ. – Я планировал встретиться здесь с одним человеком, моим товарищем, и это тоже должно носить личный характер. Конфиденциальный, так сказать. Боюсь, ваши действия и охранные мероприятия могут помешать нашей встрече.
   – Небольшая, тщательно отобранная группа представителей органов правительства нашего архипелага будет иметь честь приветствовать вас в зале для официальных приемов аэропорта Блэкбурн, мсье Фонтейн, – торжественно провозгласил помощник губернатора Ее Величества. – Прием не займет много времени, уверяю вас.
   – В самом деле? Действительно недолго?
   Процедура приветствия и в самом деле не отняла много времени, ее официальная часть продлилась около пяти минут. Первым официальным лицом, приветствовавшим посланца Шакала, был сам губернатор Ее Величества королевы. Эмиссар британского двора заключил героя в чисто галльские объятия, незаметно для остальных прошептав при этом на ухо Жан-Пьеру Фонтейну следующее:
   – Мы нашли женщину и детей. Вы будете доставлены к ним. Дальнейшие инструкции получите от вашей служанки.
   Состоявшаяся процедура сняла напряжение пожилого человека. Причем особенное облегчение доставило ему отсутствие прессы. Свои фотографии в газетах он обычно встречал только в разделах уголовной хроники.

   Моррис Панов, доктор медицины, был ужасно вспыльчивым человеком, но всегда старался контролировать свое состояние, так как его вспыльчивость не приводила ни к чему хорошему ни в отношении пациентов, ни в других жизненных ситуациях. Но теперь, сидя за столом в собственном кабинете, он с трудом мог обуздать эмоции. Он не имел от Дэвида Вебба совершенно никаких известий. Он должен был знать, что происходит с ним, и он должен был поговорить с ним. В противном случае существовала угроза, что происходящее сведет к нулю всю тринадцатилетнюю терапию. Неужели они не понимают этого?
   Естественно, не понимают. Они имеют другие приоритеты, и их не беспокоят проблемы, выходящие за рамки их компетенции. Поврежденный рассудок так неустойчив и хрупок, подвержен вероятности регресса и падения в ужасы прошлого, и это может полностью стереть тонкий поверхностный слой настоящего. Он не может допустить, чтобы с Дэвидом случилось подобное! Этот человек находится так близко к тому, что можно было бы назвать нормальной личностью (хотя есть ли они – «нормальные люди» – в этом свихнувшемся мире). Сейчас Дэвид прекрасно исполняет роль университетского профессора. И с каждым годом роль мирного преподавателя все больше и больше срастается с ним, становится им самим. Но все это может быть уничтожено одним-единственным актом насилия, а ведь насилие является стилем жизни Джейсона Борна. Будь оно все проклято!
   Чтобы повредить Дэвиду, достаточно одного его присутствия в Вашингтоне. Панов уже охрип, объясняя Конклину всю возможную опасность ситуации. Ответ Алекса был однозначен: «Мы не можем остановить его. Мы не в силах. Самое большое, на что мы сейчас способны, – это следить за его действиями, по возможности прикрывая его». Хотелось бы верить, что «они» не будут ограничивать себя в средствах, если необходимость защиты появится в самом деле.
   Его собственный офис охранялся на совесть. Стража из Управления стояла внизу в холле и на крыше, безмолвная и готовая к действию, похожая на живые машины. Для Дэвида было бы лучше всего, если бы он ретировался и укрылся у себя на островах, предоставив возможность охотиться на Шакала профессионалам. Панов внезапно поймал себя на мысли, что профессионала более высокого класса, чем сам Джейсон Борн, пожалуй, и нет.
   Размышления психиатра были прерваны телефонным звонком. Ему было велено не снимать трубку до тех пор, пока не поступит сигнал о том, что охранная аппаратура полностью задействована. Все входящие звонки отслеживались сканером, после чего опознавался абонент, и Панова ставили в известность о его имени и цели звонка.
   Интерком на столе доктора загудел. Он поспешно нажал на консоли клавишу ответа:
   – Да?
   – Линия чистая, сэр, – сказал агент, отвечающий за безопасность телефонных переговоров, один из всей приставленной к нему команды, с которым Панов смог более или менее познакомиться. – Человек на линии представился как Тредстоун, мистер Д. Тредстоун.
   – Соедините меня, – хмуро произнес Мо Панов. – И прошу вас, не подслушивайте и не записывайте этот разговор. Этот человек – мой пациент, и наши отношения строго конфиденциальны.
   – Хорошо, сэр. Отключаюсь.
   – Что-что?.. Ну ладно.
   Психиатр снял трубку и с трудом заставил себя не кричать:
   – Сукин сын, ты почему не позвонил мне до того, как все это началось?
   – Если это хоть как-то оправдывает меня, то я не хотел, чтобы у тебя случился сердечный приступ.
   – Где ты и чем занимаешься?
   – Прямо сейчас?
   – Да, хотя бы.
   – Дай подумать. Я взял напрокат машину и в настоящее время нахожусь в квартале от одного дома в Джорджтауне, которым владеет председатель Федеральной комиссии по торговле, и разговариваю с тобой из телефонной будки.
   – Бога ради, что ты собираешься там делать?
   – На этот счет тебя просветит Алекс. Я же хочу, чтобы ты позвонил Мари на остров. Я пару раз пытался дозвониться ей из отеля, но линия все время была занята. Скажи ей, что со мной все в порядке, в абсолютном порядке, и пусть не грустит. Можешь ты это для меня сделать?
   – Могу, но меня ты не проведешь. Ты знаешь, что даже голос твой изменился?
   – Этого ей говорить не стоит, доктор. Если ты мне друг, ты ничего ей не скажешь.
   – Хватит, Дэвид. Эта игра в Джекила и Хайда ни до чего хорошего не доведет.
   – Ей ни слова, если ты мне друг.
   – Ты вошел в штопор, Дэвид. Не нужно доводить себя до крайностей. Приходи ко мне, нам нужно поговорить.
   – Нет времени, Мо. Я вижу, что лимузин этого жирного кота подкатывает к подъезду его дома. Мне пора приниматься за работу.
   – Джейсон!
   Трубка молчала.

   Спустившись по металлическим ступеням трапа реактивного авиалайнера на землю аэропорта Блэкбурн, Монтсеррат, под жаркое карибское солнце ступил Брендан Патрик Пьер Префонтейн. Местного времени было три часа пополудни. Толстые пачки долларов в его карманах очень и очень помогали ему сохранять присутствие духа. Чрезвычайно примечательным, по мнению Префонтейна, являлся тот факт, что именно наличие денег вселяло в него чувство покоя и безопасности. Самое главное, продолжал твердить он себе, – это помнить, что мелкие купюры, его сдача, десятки и двадцатки, лежат в правом переднем кармане брюк, и ни в коем случае не ошибиться, чтобы не предъявить на свет пачку сотенных, дабы никто из окружающих не принял его за богатого туриста. Он всегда старался держаться в тени и быть как можно более неприметной и случайной фигурой. Пребывая в подобном образе, он собирался как можно более непринужденно задавать на территории аэропорта весьма важные вопросы о женщине с двумя детьми, прибывшей на частном самолете прошлым утром.
   Это и многое другое привело к тому, что он ощутил нарастающее беспокойство, когда совершенно потрясающая негритянка, клерк у стойки иммиграционного контроля, переговорив предварительно с кем-то по телефону, повесила трубку и сказала, обращаясь именно к нему:
   – Не будете ли вы так добры, сэр, проследовать со мной?
   Ее прекрасное лицо, живой и звонкий голос ничуть не умерили волнение судьи. Ибо красота и грация приглашающей его куда-то девушки совершенно не исключали последующий за этим суровый прием.
   – Что-то не в порядке с моим паспортом, юная леди?
   – Не сказала бы, сэр.
   – В таком случае в чем дело? Почему бы вам попросту не проштемпелевать мой паспорт и не позволить мне пройти?
   – Все ваши печати уже на месте, и проход разрешен, сэр. С этим нет проблем.
   – Тогда зачем, собственно?..
   – Пожалуйста, пройдемте со мной, сэр.
   И они прошли к стеклянному кубическому сооружению с табличкой на стеклянной же двери, которая оповещала всех желающих, что здесь находится сам «Начальник иммиграционной службы». Прекрасная сотрудница иммиграционного сервиса предупредительно открыла дверь, еще раз улыбнулась и жестом предложила пожилому человеку войти внутрь. Префонтейн последовал приглашению, внезапно опасаясь возможности обыска и обнаружения при нем денег, воображая при этом все возможные вытекающие из этого ужасы. Он не знал, который из островов вовлечен в сферу наркобизнеса, но если этот – один из подобных, то тысячи баксов в его карманах моментально поставят его под подозрение. Пока негритянка пересекала стеклянный кабинет и передавала низкорослому, коренастому начальнику иммиграционной службы его паспорт, в голове судьи с огромной скоростью складывались и рассыпались варианты разнообразных объяснений. Девушка наградила Брендана последней, самой ослепительной улыбкой и вышла за дверь, осторожно прикрыв ее за собой.
   – Мистер Брендан Патрик Пьер Префонтейн, – провозгласило официальное лицо, прочитывая написанное в паспорте.
   – Совершенно верно, – вежливо, но не без некоторого достоинства ответил Брендан. – Вместо «мистер» обычно ставится «судья», хотя, вероятно, в данной ситуации это неважно, если я не ошибаюсь, как вы считаете? Должно быть, это следствие ошибки одного из моих младших служащих. Я обязательно разберусь с ним по возвращении домой, и если это он, то ему придется несладко.
   – О, совсем нет, сэр… судья, – возразил, выговаривая фразы с четко выраженным британским акцентом, темнокожий чиновник, форменный костюм на массивном теле которого был натянут, как кожа на барабане. Он торжественно поднялся из кресла и протянул через стол руку: – В действительности если кто ошибся, так это, по всей видимости, я.
   – Прекратите, полковник, мы все подчас совершаем промахи.
   Брендан пожал протянутую ему руку:
   – Насколько я вас понял, я могу идти? У меня здесь намечена встреча…
   – Именно это он и говорил!
   Брендан высвободил руку из крепкого иммиграционного пожатия.
   – Прошу прощения?
   – Это я должен перед вами извиниться. Естественно, полная конфиденциальность.
   – Что-что? Не могли бы вы объясниться?
   – Мне ясна приватность вашего визита, – продолжал негр, произнося слово «приватность» как «приуатноссь». – Ваш знакомый предупредил нас об этом, в связи с чем мы считаем своим долгом оказать вам полное содействие во всех службах Ее Величества.
   – Все это чрезвычайно похвально, бригадир, но боюсь, что я так ничего и не понял.
   Начальник иммиграционной службы продолжил объяснения, зачем-то при этом понизив голос:
   – Сегодня утром прибыло одно очень известное лицо, вам известно об этом?
   – Я не сомневаюсь, что высокопоставленные люди часто посещают ваши прекрасные острова. Кстати, меня именно поэтому и пригласили сюда.
   – О да, приуатноссь!
   – Да, конечно, приуатноссь, – согласился бывший судья, размышляя про себя о том, все ли у начальника дома. – Не могли бы вы выражаться чуточку пояснее?
   – Естественно. Он сказал мне, что ему предстоит встретиться здесь кое с кем. С неким коллегой или товарищем, у которого он должен получить консультации. Однако после непродолжительного приема в очень ограниченном, избранном кругу приглашенных и без прессы, естественно, он был препровожден прямо к трапу самолета, вылетевшего на соседний остров, что, само собой, помешало ему совершить столь желанную для него конфиденциальную встречу. Теперь, я надеюсь, ситуация прояснилась?
   – Как Бостонская гавань в бурю, генерал.
   – Очень хорошо. Я понимаю. Приуатноссь… В связи с вышеизложенным весь наш штат был оповещен о том, что друг известного лица может разыскивать его на территории аэропорта, анонимно, разумеется.
   – Да, конечно. – «Совсем спятил», – промелькнуло при этом в голове Брендана.
   – Имея в виду такую возможность, – продолжил чиновник, с трудом сдерживая триумф, – я, в свою очередь, предположил, что друг известного лица также мог прилететь на наш остров для рандеву.
   – Отличная догадка.
   – Просто немного логики. Следующей осенившей меня мыслью было проверить списки пассажиров прибывающих рейсов, имея в виду преимущественно первый класс, соответствующий социальному статусу друга известного лица.
   – Живой пример ясновидения, – пробормотал судья. – И вы выбрали меня.
   – Ваше имя, уважаемый мистер! Пьер Префонтейн!
   – Моя благоверная покойная мать, без сомнения, оскорбилась бы, узрев в этом упущение «Брендана Патрика». Так же как и французы, ирландцы очень щепетильны в таких вопросах.
   – Но вы с ним родственники. Я сразу же понял это!
   – Действительно?
   – Пьер Префонтейн!.. Жан-Пьер Фонтейн. Видите ли, я специалист по иммиграционной процедуре, можно сказать, эксперт, я изучал методы многих стран. Ваше имя для меня великолепный пример, глубокоуважаемый судья. Волна за волной иммигранты прибывали в Штаты, где это сопровождалось смешением наций, рас и языков. В процессе ассимиляции имена многих иммигрантов изменились, полностью или частично, по их желанию или по вине измученных огромным количеством работы клерков. Но корни фамилий часто сохранялись, что и произошло с вами. Семейство Фонтейн превратилось в Префонтейн, а человек, с которым так стремилось встретиться наше известное лицо, есть не кто иной, как член американской ветви единого клана!
   – Меня просто пугает ваша прозорливость, – негромко похвалил начальника Брендан, не понимая, почему в кабинете до сих пор нет дюжих медбратьев со смирительными одеждами. – Не могло ли это быть просто совпадением? Фонтейн – имя чрезвычайно распространенное во Франции, но, насколько мне известно, Префонтейны сосредоточены преимущественно в окрестностях Марселя.
   – Да, конечно, – подхватил чиновник, снова понижая голос до шепота и при этом еще и подмигивая Брендану. – Это было бы так – без предварительных звонков с набережной Д’Орсе в Париже и английского МИДа и их инструкций по организации встречи известного лица. Окажите ему уважение, окружите его заботой, сохраняйте его анонимность и доставьте его в местное курортное местечко. Данное лицо желает полной приуатносси… Кроме того, великий воин желает конфиденциальной встречи с кем-то, кого он не нашел. Возможно, знаменитость пытается сохранить родственную принадлежность этого человека в секрете. У всех великих всегда есть секреты…
   Внезапно тысячи долларов в карманах стали казаться Префонтейну непосильным грузом. Уровень защиты четыре-ноль в Вашингтоне, парижская набережная Д’Орсе, лондонское Министерство иностранных дел, кроме того, огромное количество денег, выплаченное Рэндольфом Гейтсом, пребывавшим в заметной панике, – все это странным образом сплелось в единый клубок, в котором самой странной нитью было присутствие недобросовестного профессора права. Случайность или закономерность? Что все это может значить?
   – Вы необыкновенный человек, – быстро проговорил Брендан, скрывая за торопливыми словами свои сомнения. – Ваша логика и догадливость удивительны и неповторимы, но все должно оставаться в строжайшем секрете.
   – Я ничего не слышал, достопочтенный судья! – воскликнул чиновник. – Если только вы оцените мои способности в высших сферах, не повредив мне…
   – Будьте уверены, о вас услышат, где нужно. Кстати, а куда отправился мой знаменитый кузен?
   – Гидроплан, на котором были он и его жена, совершил посадку у небольшого острова под названием Транквилити. Он должен был остановиться там в гостинице с одноименным названием.
   – Очень скоро вы получите персональную благодарность от вышестоящего начальства, не сомневайтесь.
   – Почту за честь персонально провести вас через таможню.
   Брендан Патрик Пьер Префонтейн подхватил свой чемодан из блестящей коричневой кожи и, все еще находясь в крайней степени изумления, прошествовал во внутренний зал аэропорта Блэкбурн. Изумлен, черт возьми! – да он был просто ошеломлен и оглушен происшедшим с ним событием. Про себя он никак не мог решить, покупать ли ему срочно обратный билет на следующий рейс до Бостона, или… но его ноги все уже решили за него. Они направили его к стойке под небесно-голубым знаком, на котором белыми буквами было написано: «Межостровное сообщение». Если он просто наведет там кое-какие справки, то особого вреда это не принесет, а купить билет до Бостона никогда не поздно. На стене позади стойки ближайший к нему список перечислял рейсы «На острова», где среди Наветренных и Подветренных островов, Гренад и прочей экзотики Транквилити был зажат, подобно мясу в сэндвиче, между Канада Кай и Черепашьими утесами. Два молодых создания в униформе, чернокожая девушка и белокожий юноша, тихо переговаривались, облокотившись о стойку с противоположной ее стороны, в ожидании клиентов. Заметив отирающегося рядом Префонтейна, девушка приветливо спросила его:
   – Чем могу помочь вам, сэр?
   – Я не вполне уверен, – ответил Брендан нерешительно. – Мои планы так переменчивы, но, кажется, на Транквилити остановился мой друг.
   – В гостинице, сэр?
   – Да, похоже на то. Сколько туда лететь?
   – При ясной погоде, сэр, не больше пятнадцати минут, но туда летают только гидропланы. И похоже, до завтрашнего утра свободных машин не будет.
   – А вот и ошибаешься, моя хорошая, – перебил девушку появившийся из-за спины Префонтейна парень в белой рубашке с маленькими золотыми крылышками на вороте. – Через несколько минут я повезу заказ для Джонни, – добавил он, подходя ближе.
   – Но в сегодняшнем расписании его нет.
   – Час назад он там появился. С пометкой «срочно».
   Еще до того, как затихли последние звуки этой фразы, острый взгляд Префонтейна жадно впился в груду картонных коробок, медленно ползущих по линии карусельного транспортера в сторону багажного отделения секции «Межостровное сообщение». Даже если бы он и располагал временем для размышлений, он уже знал точно, какое решение было бы принято в конце концов.
   – Я хотел бы приобрести билет на этот рейс, если это возможно, – сказал он, рассматривая надписи на проплывающих мимо картонных упаковках с пищевой смесью от Герберта для младенцев и подгузниками «памперс» среднего размера. Он нашел неизвестную женщину с мальчиком и малышкой.

Глава 8

   Всем сотрудникам Федеральной комиссии по торговле доподлинно было известно, что их председатель Альберт Армбрустер страдает язвой, а также имеет гипертонию и поэтому по предписанию врача должен немедленно следовать домой при малейшем признаке недомогания. Что и случилось с ним сразу же после более чем плотного ленча, о коей маленькой слабости председателя также все знали. Но никто не знал, что во время этого ленча раздался звонок Алекса Конклина, сообщающий новые сведения о кризисе в стане Снейк Леди. Так же как в случае первого звонка, заставшего Армбрустера в душе, Алекс, оставаясь инкогнито, предупредил трясущегося председателя, что кто-то по имени Кобра сегодня в течение дня войдет с ним в контакт, может быть, дома, а может быть, в офисе. («Используй в работе все наиболее банальные пугающие словечки», – говорилось в псалме от Святого Конклина.) Кроме того, Армбрустер был предупрежден о том, что должен хранить молчание… «Таков приказ Шестого флота». – «Ох, боже ты мой!» Сразу после этого Армбрустер призвал свою персональную колесницу и приказал мчать себя домой, сославшись на обострение грызущего его недуга. Дополнительные неприятности, в виде Джейсона Борна, стерегли председателя около его дома.
   – Доброе утро, мистер Армбрустер, – вежливо произнес незнакомец, обращаясь к председателю, выбирающемуся из машины, дверь которой предусмотрительно придерживалась шофером.
   – А?.. Что?.. – Реакция Армбрустера была быстрой, но несколько рассеянной.
   – Я просто пожелал вам доброго утра. Моя фамилия Симон. Несколько лет назад мы встречались в Белом доме, на приеме в честь создания Совета служб президента…
   – Меня там не было, – выразительно перебил человека председатель комиссии.
   – В самом деле? – спросил незнакомец голосом по-прежнему вежливым, но явно с недоверчивостью, удивленно изогнув дугой брови.
   – Мистер Армбрустер? – Шофер закрыл дверь и с полупоклоном повернулся к председателю: – Какие будут распоряжения на?..
   – Нет, нет, – поспешно ответил Армбрустер. – Ты свободен. На сегодня все… и на вечер тоже.
   – Завтра утром в обычное время, сэр?
   – Да, завтра, пожалуй. Если ничего не случится. Я неважно себя чувствую. Поэтому справься сначала в офисе.
   – Да, сэр. – Шофер приложил палец к козырьку форменной фуражки и забрался обратно в машину.
   – Весьма печально слышать такое, – проговорил незнакомец, наблюдая за тем, как шофер запускает мотор и автомобиль исчезает за углом.
   – Что?.. А, это вы. Я не был в Белом доме на этом чертовом приеме!
   – Может быть, я ошибаюсь…
   – Вероятно. Ну, всего наилучшего, – нетерпеливо попрощался Армбрустер, направляясь было к каменной лестнице, ведущей к дверям дома.
   – Однако, господин председатель, я точно помню, что адмирал Бартон представлял нас друг другу…
   – Что?.. – Председатель быстро обернулся: – Что вы сказали?
   – Мы теряем время, – ответил Джейсон Борн, и налет учтивости исчез из его голоса. Лицо его стало жестким и холодным. – Я Кобра.
   – Ох, господи ты боже мой!.. Что-то сегодня я не очень хорошо себя чувствую… – Армбрустер произнес это хриплым шепотом, резко вскинув голову и разглядывая окна своего дома и дверь.
   – Если мы не побеседуем, то ваше состояние может значительно ухудшиться, – продолжил Джейсон, проследив за взглядом председателя комиссии. – Поднимемся к вам и поговорим внутри?
   – Нет! – поспешно воскликнул Армбрустер. – Она все время трещит без умолку и повсюду сует свой нос, разнюхивает обо всех моих гостях, а потом болтает об этом по всему городу, да еще и преувеличивает раз в сто.
   – Я так понимаю, вы говорите о вашей жене?
   – Да, обо всех о них. Женщины не знают, когда нужно держать варежку закрытой.
   – Вероятно, она ощущает потребность в общении…
   – Что?
   – Ну, не в этом дело. Через квартал, ниже по улице, у меня машина. Как вы смотрите на небольшую поездку?
   – Так будет лучше, черт возьми. Остановите у аптеки в конце улицы. У них есть заказ на мое лекарство… И кто вы такой, бога ради?
   – Я уже сказал вам, – ответил Борн. – Кобра. Есть такая змея.
   – Ох, боже ты мой… – прошептал Армбрустер.
   Заказ в аптеке не заставил себя долго ждать, и после этого Джейсон отвез председателя комиссии в бар по соседству, который он заранее присмотрел на случай необходимости.
   Помещение бара, затемненное, с глубокими, укромными кабинками с низкими столиками, надежно укрывающими посетителей от любопытных взоров, как нельзя лучше подходило для предстоящего разговора. Фон беседы был очень важен. Здесь Армбрустеру будет некуда деться от ясных, пронизывающих и испытующих глаз незнакомца, задающего леденящие кровь вопросы. Дельта и Каин заняли свои места. Команду принял Джейсон Борн, Дэвид Вебб был забыт.
   – Своей безопасностью мы должны заниматься сами, – негромко проговорил Кобра, после того как принесли их напитки. – Имея в виду сохранение системы, мы должны знать, сколько вреда каждый из нас может принести под воздействием амитала.
   – Что это такое, черт побери? – спросил Армбрустер, отпивая из своего стакана большую часть содержимого, хватаясь за живот и прикрывая глаза.
   – Искусственный наркотик, так называемый эликсир правды.
   – Что?
   – К такой подаче мяча вы не привыкли, – объяснил Борн, припоминая бейсбольные термины Конклина. – Нам нужно прикрыть все базы, потому что в этой игре обычных правил может и не быть. В смысле конституционных прав.
   – Да кто вы такой? – Председатель Федеральной комиссии отрыгнул и поспешно хлебнул из стакана. Руки его заметно дрожали. – Ликвидационная команда из одного человека? Джон Доу очень много знал, и поэтому его пришили в скверике?
   – Не ерничайте. Подобное было бы абсолютно ошибочным. Это лишь пошло бы на пользу тем, кто старается найти нас, дало бы им след…
   – В таком случае что вы имеете в виду?
   – Сохранение наших жизней, включая репутацию в обществе и стиль существования.
   – Да, вы тот еще остряк, мать вашу. Как вы собираетесь это организовать?
   – Давайте говорить о вас, идет? По вашим же словам, здоровье у вас не ахти. Вы можете уйти в отставку по требованию врача, и далее мы, «Медуза», берем заботу о вас на себя.
   Воображение Джейсона работало, обращая фантастические образы в выражения, которые он черпал из писания от Святого Алекса.
   – Никого не удивит, если вы, обеспеченный человек, приобретете себе виллу или даже целый остров на Карибах. Там вы будете в полной безопасности, и никто не сможет связаться с вами без вашего согласия. Ну, какие-нибудь тщательно отрежиссированные интервью будут, по-видимому, допустимы. Безопасность их и содержание гарантируется. Все это вполне возможно.
   – Одинокая жизнь вдали от всех, так, что ли? – ответил Армбрустер. – Я с мамочкой на пару. Я же ее просто придушу в конце концов.
   – Не обязательно все будет так скучно, – возразил Кобра. – Визиты гостей не возбраняются. По вашему желанию их в любое время доставят на остров. И кроме того, женщины. По вашему выбору или выбору тех, чьим вкусам вы доверяете. Ваша жизнь будет протекать, мало отличаясь от сегодняшней, возможны некоторые неудобства, но не без приятных неожиданностей. Наша цель будет достигнута. Вы будете защищены, и тем самым будет обеспечена и наша безопасность. Но, как я уже говорил, такое положение дел всего лишь гипотеза. Что до меня, считаю это необходимым, потому что я в курсе почти всего. Мой отъезд – вопрос нескольких дней… А как много знаете вы, мистер Армбрустер?
   – Я не участвовал непосредственно в операциях на местах. Я имею дело с глобальной стратегией. Как и многие другие, я получаю телексы из банков в Цюрихе, проверяю списки депозитов и работаю с компаниями, в которых приобретается долевое участие. Вот вроде и все.
   – Тогда вилла – это не для вас.
   – Да на кой дьявол она мне сдалась? Если бы я захотел, я смог бы купить себе не одну, а две. В Цюрихе у меня около ста миллионов долларов.
   Борн с трудом смог заставить себя не выдать удивление и внимательно посмотрел на председателя комиссии.
   – Я не в курсе, – сказал он.
   – А кому я должен был рассказывать? Мамочке-трепунье?
   – Кого еще вы знаете лично? – спросил Кобра.
   – Из основной команды практически никого, но и они меня не знают. Черт, да никто никого не знал… И, кстати, раз уж мы про это заговорили, то возьмем, например, вас. О вас я никогда не слышал. Как я понял, вы крутитесь наверху. Меня предупреждали, что вы подкатитесь ко мне, но сам я вас вижу впервые.
   – Меня призвали для особого случая. Моя деятельность глубоко законспирирована.
   – Так я и уверяю, вам не будет…
   – А что Шестой флот? – перебил его Борн, отводя разговор подальше от собственной персоны.
   – Иногда я встречаюсь кое с кем из них, но думаю, что мы не обменялись и дюжиной слов. Он военный, а я гражданский. Очень даже гражданский.
   – Сейчас – да, но, когда все это начиналось, вы тоже были в армии.
   – Но черта с два я стал военным. Одна форма еще ни из кого не делала военного, а из меня и подавно.
   – А что вы скажете насчет парочки генералов, одного из Брюсселя, а другого из Пентагона?
   – Они решили делать карьеру и поэтому остались в армии. Мне это было не нужно, и я не остался.
   – Мы должны иметь в виду утечку информации, сплетни, – сказал Борн наудачу. В его глазах появился интерес. – Мы не можем себе позволить ни малейшего намека на военную направленность.
   – Вы имеете в виду хунту?
   – Вот именно. Ничего такого, – подтвердил Борн, внимательно наблюдая за реакцией Армбрустера. – Подобные вещи сродни горной лавине…
   – Даже не думайте! – злобно зашептал председатель Федеральной комиссии по торговле, перебив Борна. – Шестой флот, как вы изволите называть его, делает дела только здесь, и то только потому, что это представляет определенные удобства. Он адмирал до мозга костей, он обожает свист снарядов, походы в кильватерных колоннах и прочую муру, но он завязан на Вашингтон, и все!
   – Я знаю это, как и вы, – многозначительно произнес Джейсон, скрывая за интонацией свое удивление. – Но кто-то, находящийся в системе защиты в течение последних пятнадцати лет, соорудил свой собственный сценарий, и это уходит корнями в Сайгон, в Штаб в Сайгоне.
   – Это может исходить из Сайгона, но совершенно точно не могло зацепиться здесь. Наши солдатики ничего не смыслят в подобных делах, и мы все это знаем… Даже в Сайгоне они сами управиться не могли. Но мне понятна ваша мысль. Вы связываете нас с Пентагоном – и пресса и голубоглазые чистюли в конгрессе имеют поживу на полгода. Дюжина подкомиссий обеспечена работой.
   – Чего мы терпеть не собираемся, – вставил Борн.
   – Согласен, – сказал Армбрустер. – Вопрос в том, можем ли мы подобраться к той сволочи, что составила сценарий?
   – Подобраться можем, но не вплотную. Он имеет контакт в Лэнгли, но уровень контакта нам не известен.
   – Лэнгли? Так бог ты мой, у нас же есть там свой человек! Он может заняться этим и вычислить этого сукиного сына.
   – Де Соле? – как можно небрежней бросил Кобра.
   – Точно. – Армбрустер наклонился вперед. – Вижу, вам многое известно. Этот парень – наш большой секрет. И что Де Соле сказал вам?
   – Ничего. Мы его не трогали, – сказал Джейсон, усиленно подыскивая подходящий ответ. Он был Дэвидом Веббом слишком долго! Конклин прав, он уже не может соображать так же быстро, как раньше. Наконец подходящие слова пришли… В виде правды, опасной ее части, но убедительной. Он не должен терять эту убедительность. – Де Соле предполагает, что за ним наблюдают, и поэтому просил нас держаться в стороне. Никаких контактов до тех пор, пока он сам не разберется в своих делах, и тогда даст нам знать. Там ведь произошло кое-что еще.
   – В чем дело? Говорите яснее! Кто-то вышел на него? – Председатель сжал свой стакан, и глаза его от ярости вылезли из орбит.
   – Кто-то из начальства узнал, что Тигартен в Брюсселе имеет прямую факсимильную связь с кодом доступа, в обход обычной процедуры регистрации запросов и досмотра, которыми занимается Де Соле.
   – Чертовые чокнутые солдафоны! – взорвался Армбрустер. – Стоит дать им немного власти, и они начинают скакать, как новобранцы, и покупать все понравившиеся им игрушки! Факсы, прямые связи с кодами доступа! Господи, да, наверно, он попросту набрал наугад номер и вклинился прямехонько в ФБР.
   – Де Соле сказал, что у него готова устойчивая легенда и он сможет управиться с этим сам, но времени для интересующего нас расследования у него нет. Если он узнает что-то, он выйдет на нас сам, нам соваться туда нечего.
   – Неужели вы не понимаете, что из-за этого вшивого солдафона вы и угодили в это дерьмо? Если бы не этот болван со своими кодами доступа, у нас бы сейчас не было проблем. Разобрались бы со всем в пять минут.
   – Но что сделано, то сделано. Проблемы и кризис нашей системы налицо, и никуда от этого не уйти, – ответил Борн. – Повторяю, мы должны защищать себя. Некоторые из наших людей должны уехать, исчезнуть, по крайней мере ненадолго. Для пользы остальных.
   Председатель Федеральной комиссии снова отодвинулся в глубь кабинки, выражение его лица было ощутимо несогласным.
   – Ага. Вот что я вам скажу, Симон, или как там вас. Вы взялись не за тех людей. Мы – бизнесмены и достаточно богаты или самолюбивы, чтобы работать на правительство за сравнительно небольшие деньги. Но самое главное – это то, что мы именно бизнесмены и имеем инвестиции в различных сферах промышленности. Кроме того, на наши места нас назначили, а не избрали, из чего следует, что от нас никто не ждет полного отчета о финансовых операциях. Чувствуете, куда я клоню?
   – Не уверен, – ответил Джейсон, с ужасом понимая, что теряет контроль над ситуацией, не может больше оставаться угрозой для этого человека. «Я так долго был не у дел… а Альберт Армбрустер совсем не дурак. Первую панику он пережил и теперь собрался с мыслями и обдумал состояние дел». – И куда вы клоните?
   – Займитесь-ка лучше нашими солдатиками. Покупайте им виллы или острова в Карибском море и удаляйте их за пределы досягаемости, но не нас. Организуйте там для них придворных и королевства, и пусть играют в королей. Это как раз для них.
   – И работать без них? – спокойно спросил Борн, стараясь ничем не выдать свое изумление.
   – Вы сами сказали это, и мне остается только согласиться. Малейший прокол нашей военщины – и мы в заднице, потому как все это очень хорошо складывается в картинку под названием «военно-промышленный комплекс», от чего не так далеко до такого, как, например, «военно-промышленный тайный сговор». – Армбрустер снова наклонился вперед: – Они нам больше не нужны! Избавьте нас от них.
   – Но не обойдется без огласки.
   – Может быть, и так. Но прищемить их чертовы солдафонские яйца не мешает.
   – Я подумаю об этом.
   – Не о чем думать. Через шесть месяцев мы будем контролировать ситуацию в Европе.
   Джейсон Борн не сводил глаз с лица председателя Федеральной комиссии по торговле. «Контроль? – думал он про себя. – Но для чего? Над чем?»
   – Я отвезу вас домой, – предложил он.

   – Я разговаривал с Мари, – сказал Конклин. Джейсон позвонил ему в загородную резиденцию Управления в Виргинию из телефона-автомата от бензоколонки в пригороде Манассаса. – Она в гостинице, а не в вашем доме.
   – Почему они переехали? – встревоженно спросил Джейсон.
   – Она не смогла ничего объяснить. Кажется, было время кормления или пеленания, в общем, чего-то такого, когда мамаши не думают ни о чем, кроме своего дитяти. Я слышал, как в трубке кричат твои ребятишки. А они горластые, приятель.
   – Что еще она сказала, Алекс?
   – Вроде как твой шурин решил перевезти их туда. Она не вдавалась в подробности. А так голос у нее был нормальный, только, как я говорил, немного нетерпеливый. Обычная Мари, к которой я привык и которую люблю. Она все спрашивала, как идут дела у тебя.
   – Полагаю, ты сказал ей, что у меня все в порядке?
   – Да, черт возьми. Я сказал ей, что ты залез в нору и тебя стерегут, а ты копаешься в ворохе распечаток. Что-то вроде полуправды.
   – Джонни собирался с ней поговорить. Видимо, она рассказала ему, что произошло, и он перевез их в свой личный бункер.
   – В личный что?
   – Ты видел «Транквилити Инн» или нет? Откровенно говоря, я не помню, бывал ты там или нет?
   – Четыре года назад Панов и я видели ее только в качестве стройплощадки. С тех пор мы там не были, по крайней мере я. Никто не приглашал.
   – Я так полагал, что для тебя там двери всегда открыты, в любое время… В общем, понимаешь, гостиница стоит на берегу, и добраться до нее можно только по воде, или по воздуху, или по дерьмовой горной дороге, усыпанной такими валунами, что нормальная машина дважды ее не осилит. Все необходимое доставляется туда по воздуху или морем. Связи с городом почти нет.
   – А пляж, наверно, охраняется, – добавил Конклин. – Обычно Джонни ничего не упускает из виду.
   – Именно поэтому я и послал их туда. Я позвоню ей позже.
   – Так, а что насчет текущих дел? – спросил Алекс. – Как там поживает Армбрустер?
   – Ну что сказать, – ответил Борн. Взгляд его задумчиво блуждал по белому пластику телефонного аппарата. – Например, из его слов я понял, что «Медуза», функционировавшая в районе Сайгона по заданию Штаба американских войск, на котором Армбрустер заработал около ста миллионов долларов, хранящихся у него в Цюрихе, желает теперь избавиться от военных, потому что они, видите ли, ей больше не нужны. Он прямо так и сказал мне.
   – Поверить этому не могу, – негромко произнес отставник-разведчик, пребывая в сомнении. – Может быть, ты не так его понял?
   – Нет, именно так. Он называл их солдафонами и, как мне показалось, не ставил ни во что их прошлые заслуги. Он разжаловал их до уровня желторотых новобранцев, таращащих глаза на каждую новую игрушку в витрине.
   – Кое-кто из сенаторов в Комитете по обслуживанию Вооруженных сил наверняка согласился бы с этой оценкой, – заметил Алекс.
   – Но и это еще не все. Когда я пытался заговорить о том, что «Медуза» была создана в Штабе Сайгона, он возразил мне, и весьма недвусмысленно. Он сказал, что когда-то могло быть так, но очень недолго, потому что, цитирую: «Солдатики в Сайгоне сами управиться не смогли».
   – Это вызов. А сказал он, почему они оказались такими слабосильными?
   – Нет, и я его не спрашивал. Предполагалось, что я знаю ответ.
   – Да, хорошо бы. Мне все меньше и меньше нравится картинка, разрастающаяся перед нами… А как всплыли эти сто миллионов?
   – Я завел разговор о том, что «Медуза» могла бы приобрести ему виллу где-нибудь за пределами страны и вне достижимости спецслужб, если нам это покажется необходимым. Его это особенно не заинтересовало, и в заключение он сказал, что если захочет, то и сам может себе купить хоть две. После этого добавил, что в Цюрихе у него лежат сто миллионов баксов, о чем, насколько я понял, я тоже должен был знать.
   – Вот так просто? Лишь сотня миллиончиков?
   – Да. Он сказал мне, что, как правило, банк каждый месяц высылает ему телексы, в которых представлена вся бухгалтерия. Само собой разумеется, общая сумма постоянно растет.
   – Большое, уродливое, а теперь еще и растущее, – подвел итог Конклин. – Есть что-нибудь еще? Не подумай, что я сгораю от любопытства, я и так напуган до смерти.
   – Оставь немного места для двух последних страшилок… Армбрустер сказал, что наряду с проверкой депозитов он работает с компаниями, в которых они покупают контрольные пакеты акций.
   – Что за компании? О чем он говорит?.. Невероятно.
   – Если бы я начал расспрашивать дальше, то моя жена и дети были бы сейчас на поминках, но без гроба, ввиду отсутствия моего тела.
   – А еще что ты узнал? Давай рассказывай!
   – Наш милейший председатель Федеральной комиссии по торговле заявил, что пресловутые «Мы» должны избавиться от военных в своих рядах, поскольку через шесть месяцев это самое «Мы» сможет контролировать ситуацию в Европе… Какую ситуацию, Алекс? О чем он говорил? С чем мы связались?
   На другом конце линии воцарилось молчание. Борн не прерывал его, он ждал. Дэвиду Веббу, отстраненному индивиду в дальнем уголке его сознания, испуганному и смущенному, хотелось кричать и задавать вопросы, но сейчас ему здесь не было места. Наконец Конклин ответил:
   – Думаю, нам не осилить то, с чем мы связались. – Его голос в трубке звучал мягко и очень тихо, еле слышно. – Эта ниточка идет в верха. Одним нам здесь делать больше нечего.
   – Черт тебя дери, здесь нет Дэвида, Алекс. – Голос Борна был почти спокоен, без признаков охватившей его ярости, смысла фразы было достаточно. – Никуда больше это дело не пойдет, по крайней мере пока я сам не скажу об этом, а я могу этого вообще не сказать. Ты понял меня, полевик. Я ничего никому не должен, в особенности заправилам этой страны. Они и так достаточно наигрались моей жизнью и жизнями моих близких, преследуя свои интересы. Я собираюсь использовать то, что узнаю, для одной и только одной цели. А именно: для того чтобы вычислить Шакала и устранить его, что позволит нам выбраться из глубин ада, в который были превращены наши жизни, и продолжить нормальное существование… Уверен, что единственный путь к этой цели – это тот, по которому сейчас двигаюсь я. Армбрустер крутой парень и умеет держаться, но все равно он напуган. Они все перепуганы, они в панике, это твои слова, и ты прав. Достаточно свести их и Шакала, и они бросятся ему на грудь. Он покажется им единственным приемлемым выходом из положения. В свою очередь, такие богатые и могущественные клиенты, как наши ребята из «Медузы», для Шакала все равно что мед для пчелы. В их лице он получает долгожданное признание международных воротил, а не привычных для него фанатиков справа и слева… Так что не стой у меня на пути, бога ради, не надо!
   – Звучит как угроза, не так ли?
   – Хватит, Алекс. Мне не нравится такой разговор.
   – Но ты первый его начал. Возврат в Париж на тринадцать лет назад. Только теперь ты в итоге убиваешь меня, потому что я отказываюсь учитывать то, что они сделали с тобой и Мари, то, что они задолжали тебе.
   – Речь идет о моей семье! И моей семьи нет здесь! – воскликнул Дэвид Вебб. Его голос дрожал, лоб был покрыт каплями пота, глаза наполнились слезами. – Они за тысячи миль отсюда, и они прячутся. И пока иначе нельзя, потому что я не могу позволить, чтобы им причинили вред. Их попросту могут убить, Алекс. Именно это сделает с ними Шакал, если найдет их. Сегодня они прячутся на островах, а где им скрываться через неделю? На сколько тысяч миль от дома? Куда им деваться? Куда нам деваться? Сейчас мы раскопали кое-что. Но этого крайне мало, чтобы остановить его. Этот гнусный психопат преследует меня, и чем больше мы узнаём про него, тем больше понимаем, что он желает только одного: убрать как можно больше людей. И в предполагаемом списке моя семья. Нет, полевик, не нужно взваливать на меня то, до чего мне и дела нет, мне и так должны слишком много. Я не хочу знать ни о чем, что никак не касается Мари и детей.
   – Я понял тебя, – тихо ответил Конклин. – Хорошо, о Париже больше ни слова. Из вас двоих я выбираю Борна. Нужно работать. Каким будет твой следующий шаг? Где ты сейчас находишься, Джейсон?
   – Где-то в шести-семи милях от дома генерала Свайна, – ответил Джейсон. Он глубоко дышал, пытаясь успокоить охватившее его волнение и вернуть хладнокровие. Но уже через несколько минут с ним снова все было в порядке. – Ты звонил ему?
   – Два часа назад.
   – Я по-прежнему Кобра?
   – А что? Ведь это змея.
   – Как раз так я и сказал Армбрустеру. По-моему, ему это не понравилось.
   – Свайну тоже. Кроме того, в его словах я уловил нечто, объяснения чему я пока не нахожу.
   – Что ты имеешь в виду?
   – Не знаю, но мне кажется, что он лично – подотчетное лицо.
   – Перед Пентагоном? Бартоном?
   – Похоже на то, но я не уверен. Он еле ворочал языком и, судя по его высказываниям, представляет себя чем-то вроде зрителя, а не игрока. Пару раз он оскальзывался и отпускал фразы типа: «Мы должны подумать на эту тему» и «Мы обсудим это». Обсудим с кем? Наша приватная беседа закончилась обычным предупреждением хранить молчание. После этого наш подопечный генерал пролепетал что-то опять-таки с «Мы», на сей раз пытаясь торопливо и не очень удачно завуалировать это под свою персону в единственном числе. Я на это не купился.
   – Согласен, – ответил Джейсон. – Сейчас я собираюсь переодеться. Одежда у меня в машине.
   – Что?
   Борн повернул голову и взглянул через плечо на здание бензоколонки. На углу здания он нашел то, что ему требовалось для процесса перевоплощения, – мужскую туалетную комнату.
   – Ты говорил, что Свайн живет на ферме к западу от Манассаса…
   – Поправочка, – перебил его Алекс. – Фермой это называет он. Его соседи и таксисты описывают его хижину как поместье площадью акров в двадцать восемь. Неплохо для профессионального солдата из семьи среднего достатка из Небраски, взявшего тридцать лет назад в жены парикмахершу с Гавайев. Десять лет назад он купил себе домик, получив приличное наследство от неизвестного благодетеля, от некоего неуловимого богатого дядюшки, которого я так и не смог вычислить. Это меня и насторожило. Свайн руководил отделом снабжения при Штабе. В Сайгоне он занимался поставками снаряжения для «Медузы»… Зачем же ты переодеваешься перед визитом к нему?
   – Хочу провести экскурсию. Подъеду туда засветло, чтобы взглянуть на то, как все смотрится с дороги. А визит ему я нанесу под покровом темноты. Сделаю ему небольшой сюрприз.
   – Возможно, в этом есть резон, но зачем тебе проводить экскурсию?
   – Я люблю фермы. Они такие большие, и в них полно укромных уголков. Я теряюсь в догадках, зачем было профессиональному военному, знающему, что в любой момент он может быть переброшен на другой конец мира, обременять себя таким нетранспортабельным капиталовложением.
   – Примерно то же самое интересует и меня. Только я смотрю на это с точки зрения «откуда?», а ты – «зачем?». Возможно, твоя позиция будет более интересной.
   – Посмотрим.
   – Будь осторожен. У него может быть сигнализация, охрана, собаки и еще что похуже.
   – Я подготовился к этому, – ответил Борн. – Прежде чем покинуть Джорджтаун, я сделал кое-какие покупки.
   Для того чтобы летнее солнце, сияющий желтый шар, опускающийся за горы, не слепило его, ему пришлось притормозить машину и опустить переднюю шторку. Очень скоро солнце исчезнет совсем, уступая место сумеркам, предвестникам ночи. Ее-то и ждал Джейсон Борн. Она была его другом и союзником, под ее покровом он передвигался быстро и уверенно, находясь настороже и легко огибая любые встречные препятствия. Когда, много лет назад, он жил в джунглях, они приветствовали и принимали его, потому что он уважал их и становился их частью. Он не боялся их, знал и понимал их, и они помогали ему, везде и во всем, какой бы ни была его цель. С джунглями он был на «ты». Так же близко предстояло ему сойтись и с густым лесом, окружающим поместье генерала Нормана Свайна.
   Основное здание поместья располагалось чуть в стороне от дороги, на расстоянии, равном длине двух футбольных полей. Кирпичный забор разделял входные и выходные железные ворота и продолжался справа и слева от них. Ворота в виде вытянутой буквы U перекрывали подъездную дорогу, пересекающую внутреннюю часть владения генерала. Кирпичный забор имел естественное продолжение из зарослей деревьев и кустарника. Около входных и выходных ворот были видны небольшие домики для охраны.
   Борн мысленно перенесся в Китай, в окрестности Пекина, где на территории заповедника редких птиц Дзинь Шан он выслеживал убийцу, выступающего в роли Джейсона Борна, то есть его самого. Так же, как здесь, там ему запомнились домики охраны около ворот. Густой лес заповедника прочесывался вооруженными патрулями. Во главе засевшей в лесу армии убийц находился безумный кровожадный мясник, и именно он и был фальшивым Джейсоном Борном. Тогда, проникнув в это жуткое место, настоящий Джейсон Борн первым делом пропорол покрышки всех автомашин на стоянке. Затем начал углубляться внутрь заповедника, ликвидируя встречающиеся ему в лесу патрули, до тех пор, пока на освещенной факелами поляне не обнаружил необходимого ему маньяка в окружении группы преданных фанатиков.
   Медленно объезжая поместье Свайна в третий раз и впитывая глазами все, что мог рассмотреть, Борн спрашивал себя, сумел бы он совершить что-либо подобное сегодня. Теперь, когда после событий в Париже прошло уже тринадцать лет? Ему нужно было реально оценить свои силы. Он уже не был таким молодым мужчиной, каким был в Париже, или зрелым мужем, каким был в Гонконге, Макао и Пекине. Ему было пятьдесят, и он чувствовал груз каждого года прожитой жизни.
   Достаточно! Он не должен особенно раздумывать на эту тему. Ему есть над чем ломать голову, над гораздо более насущным. В конце концов, двадцать восемь акров земли Свайна вряд ли могут сравниться с девственным лесом Дзинь Шан, где правила только первобытная сила. Так же как тогда, в Пекине, он свернул с дороги и, сколько смог, проехал по поляне в сторону опушки леса, остановился среди высокой травы. Он вышел из машины и тщательно укрыл ее ветками и пучками травы. Быстро опускающиеся сумерки довершат маскировку, а с их наступлением он примется за работу. После разговора с Конклином Борн прошел в мужскую комнату при бензозаправке и переоделся. Сейчас на нем были черные брюки, черный пуловер в обтяжку и черные кожаные ботинки на толстой рифленой подошве. Таким был его рабочий костюм. Предметы, которые он разложил в порядке на земле, были его снаряжением. Большую их часть он приобрел перед тем, как покинуть Джорджтаун. Он взял длинный и широкий охотничий нож в ножнах и повесил его на пояс. Затем укрепил под мышкой пластиковую кобуру с газовым пистолетом с усыпляющим и парализующим зарядом, предназначенным для обезвреживания сторожевых собак, например, таких, как питбули. Две особые вспышки могли быть использованы для ослепления водителей в приближающихся машинах. Вместе со вспышками, на специально приспособленном для этой цели поясе он укрепил цейссовский бинокль ночного видения, потайной фонарь, моток тонкого капронового шнура и небольшие кусачки, на случай проволочной изгороди. Экипировку завершил предоставленный Управлением автоматический пистолет. С наступлением темноты Борн углубился в лес.

   Белая широкая полоса прибоя около кораллового рифа казалась неподвижно висящей над темной голубизной Карибского моря. Был предзакатный час раннего вечера. Остров Транквилити купался в теплых цветах тропического вечера, насыщенного густыми разнообразными оттенками света и тени, непрерывно изменяющимися вслед за мало-помалу склоняющимся к горизонту, налитым оранжевым светом солнцем. Длинная полоса пляжа, на котором были расположены здания «Транквилити Инн», была зажата между массивным естественным коралловым молом и отвесными прибрежными скалами.
   Два ряда розовых коттеджей с балкончиками и ярко-красными терракотовыми крышами примыкали к центральному зданию гостиницы, цилиндрическому сооружению из тяжелого камня и толстого стекла. Весь комплекс нависал над морем, между коттеджами змеились белые бетонные тропинки с низко подстриженными живыми изгородями и рядами фонариков по обочинам. Официанты в желтых форменных смокингах катили по дорожкам сервировочные столики, доставляя коктейли и закуски постояльцам «Транквилити Инн», большая часть которых расположилась в шезлонгах на балкончиках коттеджей и наслаждалась прелестями тропического заката. После того как сумерки сгустятся, а тени почернеют и оформятся, на соседних пляжах и далеко выступающих в море волнорезах появятся неприметные фигуры людей. Они не относятся ни к гостям, ни к обслуге гостиницы. Одетые в темно-коричневую тропическую униформу люди, вооруженные автоматами «МАС-10», которые они старались не выставлять особенно напоказ, были охраной. Почти все они имели при себе бинокли ночного видения и непрерывно исследовали с их помощью окружающие скалы и море. Владельцы «Транквилити Инн» всеми силами старались, чтобы атмосфера вокруг их владения тоже была по высшему классу.
   На полукруглом балконе, за высоким окном гостиной ближайшего к центральному зданию коттеджа в кресле-каталке полулежала изнеможенная пожилая женщина. В руке она держала бокал «Шато Карбоне» 78-го года и время от времени делала маленькие глотки, впитывая вместе с ними великолепие заката. Она то и дело нервно дотрагивалась до завитков своих не очень ловко выкрашенных волос, прислушиваясь к голосам, доносящимся изнутри дома. В гостиной ее муж разговаривал с их новой служанкой. Наконец их беседа закончилась, и женщина в кресле-каталке услышала легкие шаги мужа, выходящего к ней на балкон.
   – Господи ты боже мой, – сказала она по-французски, – наверное, я сойду с ума от этой красоты.
   – А почему бы и нет? – ответил ей посланец Шакала. – Это место как нельзя лучше подходит для такой цели. Я до сих пор смотрю вокруг и не могу поверить своим глазам.
   – Ты до сих пор не сказал мне, зачем монсеньор послал тебя, нас, сюда?
   – Я уже говорил тебе. Я привез известие от него, и ничего более.
   – Я не верю тебе.
   – Прошу тебя, поверь. То, что я сделал, было важно для него, но совсем не обременительно для нас. Наслаждайся, моя милая.
   – Ты всегда называешь меня так, когда других объяснений у тебя нет.
   – Тогда твой же собственный опыт должен подсказать тебе, что не стоит задавать вопросы, не правда ли?
   – Но это не так, дорогой. Я умираю…
   – Чтоб я больше не слышал ничего подобного!
   – Так или иначе, это правда, и ты не можешь скрывать ее от меня. Моя печаль не обо мне, моя боль ушла. Я волнуюсь за тебя. Ты всегда был лучше своего окружения, Мишель… О нет, ты Пьер Фонтейн, я не должна этого забывать… Понимаешь, я не могу не думать о тебе. Это место, эти необыкновенные покои, это внимание. Я думаю, тебе придется заплатить ужасную цену, дорогой.
   – Почему ты так думаешь?
   – Все окружающее нас столь величественно. Чересчур величественно. Это ненормально.
   – Ты слишком глубоко пытаешься вникнуть в ситуацию.
   – Нет, это ты пытаешься лгать сам себе. Мой брат Клод всегда говорил, что ты слишком много делаешь для монсеньора. Однажды он предъявит тебе счет.
   – Твой брат Клод – старый мухомор с трухой в голове. Поэтому монсеньор дает ему самые простые и незначительные поручения. Его можно послать с бумагами в Монпарнас, а он приедет в Марсель и сам не будет знать, как там оказался, потому что…
   Внезапно в комнате раздался телефонный звонок, оборвав посланца Шакала на полуслове. Он обернулся на звук.
   – Наш новый друг обо всем позаботится, – заявил он.
   – Она очень странная, – сказала женщина. – Я не доверяю ей.
   – Она работает на монсеньора.
   – Действительно?
   – Я не говорил тебе? Она должна передать мне инструкции от монсеньора.
   В балконных дверях появилась служанка, одетая в черное платье, белый передник и белую наколку. Ее светло-каштановые волосы были собраны сзади в тугой узел.
   – Мсье, это Париж, – сообщила она.
   Напряжение в ее широко открытых серых глазах подчеркивало важность звонка, скрываемую в тихом, невыразительном голосе.
   – Спасибо.
   Посланец Шакала в сопровождении служанки прошел в комнату к телефону. Она подняла трубку и подала ее старику.
   – Это Жан-Пьер Фонтейн.
   – Благость да снизойдет к тебе, сын божий, – произнес голос человека, находящегося за тысячу миль, на другом континенте. – Вы хорошо устроились?
   – Более чем, – ответил пожилой человек. – Все это… так величественно, мы не заслужили такого.
   – Вы заработали это.
   – Чем я могу служить вам?
   – Ты должен следовать инструкциям, которые передаст тебе служанка. Следуй им неукоснительно и не отступай ни на шаг, понятно?
   – Конечно.
   – Благословляю тебя.
   Раздался щелчок, и голос в трубке пропал. Фонтейн опустил трубку и повернулся к служанке, но ее уже не было рядом. Она находилась на противоположной стороне комнаты и отпирала ящик массивного письменного стола. Он подошел к ней и взглянул на содержимое ящика. Его взгляд замер, упав на ужасные предметы. В ящике лежали пара хирургических перчаток, пистолет с цилиндрическим глушителем на стволе и опасная бритва со сложенным лезвием.
   – Это ваши инструменты, – сказала служанка, одновременно передавая ему ключи. Ее серые спокойные глаза пристально изучали его лицо. – Ваша цель – последний коттедж в этом ряду. Прежде всего вы должны ознакомиться с местом. Для этой цели рекомендуются продолжительные прогулки по дорожкам мимо коттеджей для моциона, что обычно в ходу у пожилых людей. Затем вы их убьете. Надев перед этим хирургические перчатки. Необходимо выпустить по пуле в каждую голову. Обязательно в голову. После этого вы всем им перережете горло…
   – Мать Мария, и детям?
   – Таков приказ.
   – Но это варварство!
   – Вы желаете, чтобы я сообщила о вашем мнении в Париж?
   Фонтейн бросил взгляд на балкон, где в кресле-каталке находилась его женщина.
   – Нет, нет, конечно, нет.
   – Я тоже так думаю… И наконец, последнее. Кровью из любого тела, все равно чьего, вы напишете на стене: «Джейсон Борн, брат Шакала».
   – О боже мой… Меня схватят, без сомнения?
   – Это зависит от вас. Поставьте меня в известность о сроке казни, и я присягну, что славный воин Франции в данное время находился в своем коттедже.
   – Срок?.. Когда это нужно будет совершить?
   – В течение последующих тридцати шести часов.
   – А затем?
   – Вы можете оставаться здесь до тех пор, пока ваша жена не умрет.

Глава 9

   Сюрпризы преследовали Брендана Патрика Пьера Префонтейна. Он снова был крайне удивлен. Несмотря на то что предварительного заказа у него не было, у стойки регистрации «Транквилити Инн» его приняли как долгожданную знаменитость, а едва он заикнулся о том, что желает снять коттедж, ему немедленно сообщили, что коттедж ему уже забронирован. После этого на удивление чуткий клерк поинтересовался:
   – Как прошел перелет из Парижа?
   За этим последовала небольшая заминка – оказалось, что служащие гостиницы никак не могут найти хозяина. Префонтейну сообщили, что в кабинете его нет, и если он отправился проверять прибрежную полосу, то связаться с ним прямо сейчас вряд ли удастся. В конце концов клерк витиевато извинился, сопровождая слова красноречивыми жестами, и бывшего судью из Бостона отвели в предоставленные ему апартаменты: маленький и очень милый домик с видом на море. Совершенно случайно, по крайней мере так казалось окружающим, судья сунул руку не в тот карман, в результате чего услужливость клерка была вознаграждена пятидесятидолларовой купюрой. Префонтейн прекрасно исполнял роль человека из своего круга. Он то и дело прищелкивал пальцами и похлопывал себя ладонями по животу. Ничего не скажешь, роскошный прием для неизвестного человека, впервые прибывшего на остров на гидроплане с Монтсеррата… Судья догадывался, что не что иное, как его имя было виной тому, что весь штат за стойкой «Транквилити Инн» пришел в движение при его появлении. Могут ли подобные совпадения продолжаться вечно?.. Если это следствие заблуждений губернаторского подручного по иммиграции, то по крайней мере он помог ему заполучить коттедж.
   Но, однажды начавшись, безумие продолжалось с новой силой. Как только он успел развесить весь свой курортный гардероб в шкафу, в двери вежливо постучали, и ему были доставлены бутылка охлажденного «Шато Карбоне», букет свежесрезанных цветов и коробка бельгийских шоколадных конфет. И все это без малейшего намека на сомнение в его персоне или на то, что перепутали его коттедж с одним из соседних выше или ниже по дорожке.
   – Это вам, сэр!
   Судья переменил костюм на пару бермуд, содрогнувшись при виде своих тощих ног, и свободную спортивную рубашку. Белые теннисные туфли и белое парусиновое кепи завершили его тропический наряд. Темнело, и ему не терпелось прогуляться. По разным причинам.

   – Я знаю, кто такой Жан-Пьер Фонтейн, – сказал Джон Сен-Жак, перечитав регистр, лежащий на стойке. – Он тот самый, о ком мне звонили из офиса губернатора. Но кто такой, черт возьми, Б. П. Префонтейн?
   – Известный судья, прибывший из Соединенных Штатов, – ответил ему с четко выраженным британским акцентом высокий негр, управляющий гостиницы. – Мне звонил по поводу этого человека мой дядя, помощник губернатора по иммиграционной службе. Он позвонил мне около двух часов назад, прямо из аэропорта. К сожалению, в момент прибытия судьи я был наверху, но наши сотрудники все сделали как нужно.
   – Судья? – переспросил хозяин гостиницы, но управляющий потянул его за рукав и отвел в сторону от стойки и толпящихся за ней клерков.
   – Так что тебе сказал твой дядя?
   – Все, что касается двоих наших именитых гостей, должно носить оттенок полной приуатносси.
   – Почему? В чем дело?
   – Мой дядя был очень краток, но сообщил мне, что он видел, как достопочтенный судья прошел к стойке межостровного сообщения и приобрел билет. Это подтвердило его более ранние догадки. Судья и герой Франции родственники, и им необходима конфиденциальная встреча по делу чрезвычайной важности.
   – Если это так, то почему твой судья не забронировал для себя номер заранее?
   – По этому поводу есть два объяснения, сэр. По словам моего дяди, первоначально встреча должна была состояться в аэропорту, но приветственная церемония, организованная губернатором, помешала этому.
   – А второе?
   – Ошибка, допущенная в офисе судьи в Бостоне, штат Массачусетс. По словам дяди, судья жаловался ему на нерадивость своих сотрудников, совершивших оплошность при оформлении ему паспорта, и он обещал устроить им нагоняй по возвращении.
   – Похоже на то, что судьям в Штатах платят больше, чем их коллегам в Канаде. Ему здорово повезло, что у нас оказалось место.
   – Летний сезон, сэр. В течение этих месяцев у нас обычно есть свободные места.
   – А, да я и сам это знаю. Ладно, предоставим этим родственникам возможность выяснять отношения столь запутанным путем. Может быть, стоит позвонить судье и сказать ему, где находится коттедж Фонтейна? Или Префонтейна, черт их разберет…
   – Я обсуждал этот вопрос с дядей, сэр, но он был непреклонен. Он сказал, что нам не нужно совершенно ничего делать или говорить. По словам дяди, у всех великих людей есть свои секреты, и он не хотел, чтобы о его выводах узнал еще кто-нибудь, кроме участников встречи.
   – Что-то я не понял?..
   – Если мы позвоним судье, то он сразу поймет, что сведения о цели его приезда были получены от моего дяди, начальника иммиграционной службы Монтсеррата.
   – Ох, боже мой, делайте что хотите. У меня голова идет кругом… Кстати, я удвоил патрули на дорогах и на пляже.
   – Мы усилим внимание, сэр.
   – Кроме того, я собираюсь убрать номера с дорожек и коттеджей. Я и без того знаю, кто где, но мало ли кто заберется сюда.
   – У нас могут быть неприятности, сэр?
   Джон Сен-Жак покосился на управляющего.
   – Сейчас нет, – ответил он. – Я только что закончил осмотр пляжей и территории гостиницы, проверил каждый дюйм. Если вы не в курсе, то я и моя сестра с детьми живем в коттедже номер двадцать.

   Герой французского Сопротивления Жан-Пьер Фонтейн медленно шел по бетонной дорожке в сторону последнего в их ряду коттеджа, расположенного неподалеку от моря. Этот дом напоминал остальные, у него были такие же розовые стены и красная черепичная крыша, но лужайка вокруг была больше и живая изгородь по периметру лужайки выше и гуще. Этот коттедж обычно предоставлялся премьер-министрам и президентам, иностранным послам и сенаторам, людям высокого международного статуса, желающим отдохнуть в уединенном комфортабельном тропическом гнездышке. Фонтейн достиг конца дорожки, приведшей его к кирпичному забору, окружающему коттедж и упирающемуся в крутой склон холма, спускающегося вниз почти до пляжа. Забор огибал холм с обеих сторон, проходя как раз под балконами коттеджа, одновременно обозначая границу территории и охраняя ее от посторонних взглядов. Вход в коттедж номер двадцать перекрывали металлические ворота, надежно укрепленные в кладке забора и так же, как стены, выкрашенные в розовый цвет.
   Взглянув поверх ворот, пожилой человек увидел маленького мальчика, бегущего по лужайке в одних купальных трусиках. В проеме открытых дверей коттеджа появилась женщина.
   – Пора обедать! – крикнула она мальчику. – Джеми, иди сюда!
   – Мамочка, а Элисон поела?
   – Наелась и спит. Она не будет кричать на своего братика.
   – А в нашем доме мне больше нравилось. Мамочка, почему мы не можем вернуться обратно в наш дом?
   – Потому что дядя Джон хочет, чтобы мы оставались здесь… Тут есть лодки, Джеми. Вы с дядей сможете рыбачить и ходить по морю под парусом, как в прошлом году, в апреле, во время весенних каникул.
   – Но тогда мы жили в нашем доме.
   – Да, и папа был с нами…
   – А как здорово мы катались на грузовике, помнишь?
   – Обед, Джеми. Быстро домой.
   Мать и сын скрылись за дверью. Фонтейн вздрогнул и представил себе то, что от него требует Шакал, картину кровавой расправы, привести в исполнение которую он поклялся. Голоса ребенка и женщины все еще звучали в его ушах. «Мамочка, почему мы не можем вернуться обратно в наш дом?.. Но тогда мы жили в нашем доме». И ответ его матери: «Потому что дядя Джон хочет, чтобы мы оставались здесь… Да, и папа был с нами…» Только что подслушанному могло быть множество объяснений, но, несмотря на это, Фонтейн ощутил тревогу. Он всегда чувствовал опасность раньше других. Годы, наполненные ею, обострили его восприятие. Возникшее у него ощущение тревоги навело его на мысль совершить сегодня же вечером еще пару выходов из дома и пройтись возле этого коттеджа еще несколько раз.
   Он повернулся и зашагал по бетонной дорожке прочь от кирпичного забора. Погруженный в свои мысли, он почти столкнулся с другим постояльцем гостиницы, примерно одних с ним лет, в смешной белой кепочке и белых туфлях.
   – Прошу прощения, – сказал незнакомец, уступая дорогу Фонтейну.
   – Pardon, mousieur! [6] – воскликнул растерянный герой Франции, от неожиданности переходя на свой родной язык. – Je regrette [7]… то есть это моя вина. Это я должен перед вами извиниться.
   – О-о!
   При звуках французской речи глаза незнакомца широко распахнулись, но быстро сузились снова, как будто он только что узнал нечто, но пытается это скрыть.
   – Pardon, мы знакомы, мсье?
   – Не думаю, – ответил пожилой человек в чудной белой кепочке. – Но слухами земля полнится. Великий герой Франции среди нас.
   – Глупости. Война совпала с моей молодостью и горячностью, вот и все. Позвольте представиться. Жан-Пьер Фонтейн.
   – Меня зовут… Патрик, Брендан Патрик…
   – Приятно было познакомиться, мсье.
   Мужчины пожали друг другу руки.
   – Чудесная природа, не правда ли?
   – Красотища.
   И снова Фонтейну показалось, что незнакомец изучает его, но как-то странно, стараясь не встречаться с ним глазами.
   – Ну, мне нужно идти, – начал прощаться старичок в новеньких белых туфлях. – Врачи, знаете ли, рекомендуют гулять перед сном.
   – Moi aussi [8], – Жан-Пьер преднамеренно перешел на французский, и похоже было, что его новый знакомый понимает его. – Toujours le medecin а notre age, n’est-ce pas? [9]
   – Совершенно верно, – согласился старичок, кивнул и, приветливо помахав рукой, отправился дальше, смешно семеня тоненькими ножками в широких шортах. Фонтейн смотрел ему вслед, не сходя с места, и то, что, он знал, должно было произойти, произошло. Старичок остановился и медленно обернулся. С расстояния пять метров их взгляды встретились, и Жан-Пьеру этого было достаточно. Он улыбнулся в ответ и направился по дорожке в сторону своего коттеджа.
   Еще один знак, и на сей раз еще более серьезный, чем первый. Три вещи были совершенно очевидны: первое – старичок в смешной кепочке понимал по-французски, второе – он знал, что «Жан-Пьер Фонтейн» на самом деле не тот, за кого он себя выдает, и не случайно оказался здесь, и третье… в его глазах был след Шакала. Mon Dieu [10], как это похоже на монсеньора! Продумав и исполнив убийство и убедившись, что жертва мертва, он обычно убирал всех свидетелей, которые могли привести к нему или даже намекнуть на его участие. И для этого Шакал тоже использовал свою частную армию стариков. То, что, по словам служанки, он мог остаться в этом земном раю вплоть до последнего вздоха своей жены, еще ничего не означало. На самом деле щедрость Шакала никогда не заходила так далеко, и смерть его эмиссара и его жены последует вскоре после гибели женщины и детей.

   В кабинете Джона Сен-Жака раздался телефонный звонок. Он снял трубку.
   – Да?
   – Они встретились, сэр, – возбужденно воскликнул управляющий.
   – Кто они?
   – Великий Воин и его достопочтенный родственник из Америки, из Бостона. Я бы позвонил вам раньше, но…
   – О чем ты говоришь?
   – Несколько минут назад, сэр, я их видел из окна. Они беседовали на дорожке. Мой уважаемый дядя, помощник губернатора, был совершенно прав!
   – Просто отлично!
   – У губернатора оценят наши усилия и, может быть, даже поблагодарят нас, и тем более моего проницательнейшего дядюшку.
   – Ну, слава богу. Никто внакладе не останется, – с облегчением произнес Сен-Жак. – Надеюсь, теперь мы можем предоставить их самим себе, не так ли?
   – Не знаю, сэр… Прямо сейчас, когда мы с вами разговариваем, к конторе приближается судья. Он очень спешит. Уверен, он собирается войти.
   – Надеюсь, бить тебя он не будет. Наверно, он просто хочет поблагодарить нас. Помоги ему всем, чем сможешь. Со стороны Бас-Тер идет шторм, и нам может понадобиться помощь губернаторства, если телефонная связь опять прервется.
   – Я сам лично исполню все его пожелания, сэр.
   – Но не переусердствуй. Чистить ему зубы не обязательно.
   Брендан Префонтейн как вихрь ворвался в круговую галерею центрального здания со сплошной наружной стеклянной стеной. За несколько минут до этого, дождавшись, когда француз скроется в своем коттедже, судья бросился назад прямо к главному зданию гостиницы. Во все времена ему лучше всего думалось на ходу, и чем быстрее он двигался, тем лучше. Самые мудрые решения и объяснения связей явных и неявных событий приходили к нему на бегу. Только что он совершил одну глупейшую, но неизбежную ошибку. Неизбежную потому, что он не был готов к тому, что у стойки регистрации «Транквилити Инн» потребуется назвать имя и остальные личные данные, и поэтому не придумал ничего заранее. А глупую потому, что он только что, рекомендуясь герою Франции, назвал себя не своим привычным именем… Хотя, возможно, это было не так уж и глупо. Созвучность фамилий его и француза могла привести к нежелательным осложнениям, если бы после этого речь зашла о цели его визита на Монтсеррат. А цель его сводилась к элементарному вымогательству, так как он хотел узнать, что именно настолько перепугало Рэндольфа Гейтса, что его бывший студент нашел в себе силы расстаться с пятнадцатью тысячами долларов. Затем это знание можно было использовать в дальнейшем, чтобы заполучить еще больше. Нет, его поступок никак нельзя было назвать глупым. Однако следовало принять кое-какие меры предосторожности. Он стремительно пронесся к стойке, из-за которой ему приветливо улыбался высокий стройный чернокожий клерк.
   – Добрый вечер, сэр, – с готовностью воскликнул услужливый негр, обратив внимание на то, что судья начал оглядываться по сторонам и испытал видимое облегчение, заметив, что в холле нет никого из постояльцев.
   – Я попросил бы вас говорить чуточку потише, молодой человек.
   – Я буду говорить шепотом, – произнес клерк почти беззвучно.
   – Что вы сказали?
   – Чем я могу помочь вам? – спокойным тоном осведомился негр.
   – Не будем повышать голоса, хорошо?
   – Конечно. Для меня это большая честь…
   – Действительно?
   – Определенно так, сэр.
   – Ну что же, прекрасно, – сказал Префонтейн. – Могу я попросить вас об одном одолжении?..
   – Все, что угодно!
   – Тише!
   – Разумеется.
   – Как и многие другие люди преклонного возраста, я часто забываю некоторые вещи, вам понятно?
   – Люди с вашим умом и мудростью время от времени могут позволить себе это…
   – Что?.. Ну ладно. Я путешествую инкогнито, вы понимаете, что я имею в виду?
   – Несомненно, сэр.
   – Я записался у вас под фамилией Префонтейн…
   – Да, точно так, – перебил его клерк. – Я в курсе.
   – Это было ошибкой. В своем офисе я оставил наказ звонить мне сюда на имя мистера Патрика. Видите ли, это мое второе имя. Эта безвредная уловка должна была помочь мне получить столь необходимый для меня отдых.
   – Я понимаю, – проронил клерк весьма конфиденциальным тоном, при этом облокачиваясь о стойку и наклоняясь ближе к судье.
   – В самом деле?
   – Конечно. Такому знаменитому человеку и именитому гостю, как вы, мы просто обязаны пойти навстречу. Вам будет обеспечен желаемый вами покой. Так же как и он, вы можете рассчитывать на приуатноссь пребывания в нашей гостинице. Будьте покойны, я все понял.
   – Приуатноссь?.. Вот, черт возьми…
   – Я лично обо всем позабочусь, господин судья.
   – Судья? Я не говорил вам о том, что я судья.
   В глазах ошарашенного клерка мелькнул ужас.
   – Только лишь из желания угодить вам, сэр… – пролепетал он.
   – А «он» – это кто такой?
   – Уверяю вас, никто в гостинице, кроме меня и ее владельца, не в курсе причин вашего частного визита, сэр, – прошептал клерк, снова пригибаясь над стойкой ближе к судье. – Полная приуатноссь!
   – Дева Мария, это та черная задница из аэропорта…
   – Мой проницательный дядюшка, – продолжал клерк, пропуская тихое замечание Префонтейна мимо ушей, – сумел понять сам и объяснить нам, что нам выпала честь иметь дело со знаменитостями, желающими полнейшей конфиденциальности и секретности. Видите ли, он сразу же перезвонил мне после вашего отлета…
   – Ну ладно, ладно, молодой человек. Я понял, что вы имели в виду, и благодарен вам за вашу старательность. Прошу исправить мою фамилию на Патрик, и если кто-нибудь, будь то особа женского или мужского пола, станет спрашивать меня, называйте им именно эту фамилию. Мы поняли друг друга?
   – Я понял абсолютно все, дорогой сэр.
   – Ну, дай бог.
   Буквально уже через четыре минуты управляющему пришлось снова бежать к телефону и снимать трубку.
   – Стойка регистрации, – сказал он в микрофон поставленным голосом, как будто отпуская благословение.
   – Это мсье Фонтейн из коттеджа одиннадцать.
   – Да, сэр. Это большая честь для меня… для нас… для всех нас.
   – Merci [11]. Не могли бы вы помочь мне в одном деле? Примерно с четверть часа назад, во время прогулки по дорожкам вашего замечательного курорта, я встретил одного очаровательного американца в белом кепи, примерно одних со мной лет. Я хотел когда-нибудь пригласить его на коктейль, но, к сожалению, боюсь, не расслышал его имя.
   «Он проверяет меня, – подумал управляющий. – Великие люди не только имеют свои тайны, но еще и обеспокоены надежностью тех, кто призван охранять их».
   – Судя по вашему описанию, сэр, вы повстречались с очаровательным мистером Патриком.
   – Ах да. Кажется, так его и звали. Это ирландское имя, не американское, но сам он из Штатов, не так ли?
   – Это американский ученый, сэр. Из Бостона, штат Массачусетс. Он живет в коттедже четырнадцать, в третьем по счету после вашего. Вы можете позвонить ему сами. Просто наберите семь-ноль-один.
   – Да, конечно. Большое спасибо. Но если вы встретите мистера Патрика, прошу вас, не говорите ему о нашем разговоре. Вы знаете, моя жена плохо себя чувствует, и я должен специально выбрать время для приглашения, подходящее для нее.
   – Я никогда ничего не говорю понапрасну, сэр, если только меня об этом специально не попросили. Сейчас и потом во всем, касающемся конфиденциальности вашей персоны и мистера Патрика, мы будем следовать инструкциям губернатора Ее Величества.
   – Вы и вправду так поступите? Что же, весьма похвально. Adieu [12].
   «Отлично сработано!» – радостно подумал управляющий, вешая трубку. Великий человек понял скрытый смысл его слов, и замечательный дядя несомненно оценит проницательность и тактичность своего племянника. Не только его быструю реакцию в ситуации, когда потребовалось дать новое имя постояльцу из коттеджа четырнадцать, но и, что более важно, использование в разговоре слова «ученый», что может означать как просто высокообразованного человека в общем, так и судью в частности. И наконец, упоминание того, что он целиком и полностью следует инструкциям губернатора. Путем использования тонких и продуманных намеков и инсинуаций он сумел сказать великому человеку все, не нарушая при этом его конфиденциальности. От остроты сложившейся ситуации у молодого управляющего захватило дух. Он был доволен. Он должен немедленно созвониться со своим дядей и разделить с ним их общий триумф.

   Фонтейн молча сидел на краю кровати и баюкал на коленях телефон, глядя в сторону балкона на свою жену. Она по-прежнему сидела в кресле-каталке. Неподалеку от нее, на столике, стоял бокал с белым вином. Лицо ее было повернуто в профиль к нему, глаза закрыты, голова запрокинута на подголовную подушечку, будто в приступе боли.
   …Боль! Весь этот жуткий мир наполнен болью. Он сам был готов к ней, ожидал ее всегда и не желал пощады. Но его жена… Это другое. Она никогда не была частью их договора. Его жизнь – да, конечно, но не ее. До тех пор, пока в ее хрупком теле не угасло дыхание, она принадлежит только ему. Non, monseigneur. Je refuse! Ce n’est pas le contrat! [13] Итак, армия стариков Шакала перенеслась за океан. Что же, этого следовало ожидать. И этот американец ирландского происхождения, в смешной белой кепочке, ученый человек, по тем или иным причинам вступивший в клан террористов, должен стать их палачом. Этот человек, изучавший его и притворяющийся, что не знает французского, нес в своих глазах знак Шакала. «Во всем, что касается вашей персоны и мистера Патрика, мы будем следовать инструкциям губернатора Ее Величества». Губернатора, передавшего ему указания от его хозяина, мастера смерти из Парижа. Около пяти лет назад, после десяти более чем продуктивно проведенных под руководством монсеньора лет, ему было разрешено пользоваться, но только в случае крайних ситуаций, номером телефона в одном из парижских предместий. До сегодняшнего дня он звонил туда только однажды, но сейчас, видимо, пришла пора снова воспользоваться этим номером. Мужчина изучил в справочнике систему международной связи, снял трубку и набрал номер. После двухминутной паузы, наполненной писком соединительных сигналов, на другом конце линии сняли трубку и ровный мужской голос, на фоне приглушенной духовной музыки, произнес:
   – Le Coeur du Soldat [14].
   – Мне нужно поговорить с Черным Дроздом, – сказал Фонтейн по-французски. – Я – Париж Пять.
   – Если это будет возможно, то куда Дрозд сможет вам перезвонить?
   – Карибы.
   Фонтейн назвал код, телефонный и добавочный номер коттеджа одиннадцать. Затем повесил трубку и, совсем пав духом, остался сидеть на диване. Он отдавал себе отчет в том, что, возможно, в данный момент истекают последние часы жизни на земле его и его жены. Если это так, то он, они должны взглянуть в лицо своему божеству и услышать от него слова правды. Его убьют, сомнений в этом не было, но лично он никогда не причинил вреда ни одной невинной душе, а только тем, кто и сам был вовлечен в круг ужасных и кровавых преступлений. Исключение, вероятно, могли составлять пять или шесть человек, он не знал точно, случайных прохожих и зевак, погибших во взрыве около штаба немецких войск. Вся наша жизнь есть боль, разве не так сказано в Писании?.. Но, с другой стороны, что за бог допускает такую жестокость? Merde! Не сметь думать о таких вещах! Они вне нашего понимания.
   Раздался телефонный звонок. Фонтейн схватил трубку и припал к ней ухом.
   – Это Париж Пять, – сказал он.
   – Дитя господне, что же заставило тебя позвонить туда, куда ты до этого звонил только один раз за все время нашей связи?
   – Ваша щедрость безгранична, монсеньор, однако я хочу изменить условия нашего договора.
   – Каким образом?
   – Моя жизнь в ваших руках, и взять ее или оставить мне – это ваша воля или милосердие, но это не должно касаться моей жены.
   – Что?!
   – Этот человек, ученый из Бостона. Он следит за мной своими жадными глазами, где бы я ни был, и в этих глазах я читаю все его мысли.
   – Этот высокомерный глупец самолично прилетел на Монтсеррат? Он же ничего не знает!
   – Нет, уверяю вас, по нему видно, что он знает все. Я сделаю то, что вы приказали, но, прошу вас, позвольте нам вернуться в Париж… Умоляю вас. Позвольте ей умереть в мире, и я больше от вас ничего не попрошу.
   – Ты просишь меня об этом? Но ведь я дал тебе слово!
   – Но почему тогда этот ученый человек из Америки ходит за мной по пятам с непроницаемым лицом и острым, все замечающим взглядом, монсеньор?
   Глубокий, глухой кашель на другом конце линии был ему ответом. Отдышавшись, Шакал сказал:
   – Знаменитый профессор права теперь сам преступил закон, прикоснувшись к тому, что его не касалось. Считайте, что он покойник.

   Пройдя через холл их элегантного дома, находящегося на площади Луисбург в Бостоне, Эдит Гейтс, жена знаменитого адвоката и профессора права, бесшумно открыла дверь личного кабинета своего мужа. Он неподвижно сидел в своем любимом большом кожаном кресле перед камином, где весело и жарко трещали дрова. Несмотря на жару бостонского вечера за стенами дома и центральное отопление и кондиционеры внутри, он неукоснительно требовал, чтобы камин постоянно топился. Рассматривая неподвижную фигуру в кресле, миссис Гейтс опять ощутила болезненный укол от сознания того, что есть такие… вещи… касающиеся ее мужа, которые теперь стали недоступны ее пониманию. События и поступки в его повседневной жизни, ход мыслей, который она не могла понять или даже назвать, если бы ее кто-нибудь спросил. Время от времени ее муж испытывал невыносимые душевные муки, и он нисколько не пытался избавить себя от них или разделить с ней.
   Тридцать лет назад довольно привлекательная и достаточно обеспеченная молодая женщина вышла замуж за очень высокого, нервного, талантливого, но бедного выпускника юридического факультета, чья пылкость и талантливость были отвергнуты ведущими фирмами тех холодноватых и равнодушных пятидесятых. Способности к софистике, погоня за безопасностью и осторожность казались управляющим этих фирм значительно более ценными качествами по сравнению с достоинствами активного, ищущего молодого человека с пытливым умом, особенно потому, что этот ум скрывался внутри неопрятно подстриженной головы на теле, одетом в дешевую имитацию одежды от Джи Пресс и братьев Брукс. Плачевное состояние банковского счета молодого юриста не давало возможности ожидать в будущем перемен к лучшему в его внешности. Кроме того, очень малое число дешевых магазинчиков могло предоставить ему одежду нужного роста.
   Новоиспеченная миссис Гейтс, однако, имела ряд идей насчет того, как можно их совместными усилиями привнести прогресс в семейную действительность. Так, она предложила отложить до времени немедленное развитие карьеры действующего юриста – лучше ни с чем, чем с посредственными фирмами или, боже сохрани, частной практикой с кругом клиентов, которых он способен был привлечь в настоящее время, а именно теми, кто по финансовым причинам не мог позволить себе хорошего адвоката. Значительно лучше было на первых порах использовать его природные дарования, коими были внушительный рост и живой, хорошо впитывающий знания ум, что, совмещенное с напористостью, давало ему возможность с легкостью осваивать академические курсы. Черпая средства из своих скромных капиталов, Эдит внесла существенные поправки и в гардероб мужа, покупая одежду именно в тех магазинах, в каких надо, наняла преподавателя ораторского искусства из театральных сфер, натаскавшего Рэндольфа в драматической подаче и сценической аранжировке выступлений на публике. Нервный выпускник университета оказался достойным учеником и вскоре несказанно удивил всех внешним блеском Джона Брауна и изящной словесностью Линкольна. Кроме того, оставаясь в университете и занимаясь некоторую часть времени со студентами, он принялся прокладывать себе дорогу к вершинам юриспруденции, получая одну за другой разнообразные ученые степени и мало-помалу завоевывая славу абсолютного и неопровержимого эксперта в специфических областях применения законодательства. Постепенно он обнаружил, что фирмы, прежде отвергавшие его, теперь настойчиво ищут с ним контакта.
   Вся стратегия, от начала до появления первых конкретных результатов, заняла около десяти лет, и хотя первые успехи не были сногсшибательными, все-таки они представляли собой существенный прогресс. Юридические журналы, сначала среднего уровня, а затем и ведущие, начали публиковать его несколько спорные статьи как из-за их стиля, так и из-за содержания, отмечая цветистость, язвительность, привлекательность для читателя и вообще очевидный талант молодого ассистента в области печатного слова. Но известность в кругах финансовых деятелей принесли ему как раз скрытая острота и тревожность его мнений и высказываний, ранее не любимые многими. Сознание нации изменялось, покров благосклонного Высшего Света начал трещать, в салонных разговорах стали появляться ключевые словечки, запущенные в обиход «никсоновскими мальчиками», – такие, как «молчаливое большинство», «общественное благосостояние» и пресловутое – «Они». Новые понятия, подобно утреннему туману, поднимались от земли и распространялись повсеместно. Здесь не у дел оказался приличнейший Форд, начисто лишенный восприятия нового и получивший под занавес смертельную рану Уотергейта, а также и Картер, которого, несмотря на его необыкновенный личностный талант, погубила чрезмерная увлеченность благотворительными актами. Фраза «Что я могу сделать для моей страны?» вышла из моды, уступив место новому лозунгу: «Что я могу сделать для себя?».
   Доктор Рэндольф Гейтс ловко оседлал гребень проносящейся мимо него волны, имея в запасе сладкоречивый тон и лексикон, насыщенный модными терминами, как нельзя лучше соответствующими расцвету новой эры. В его слегка подрафинированных научных теориях, юридических, экономических и социальных, слово «огромный» было хвалебным понятием и «больше» было предпочтительнее перед «меньше». Выдаваемые им на-гор́а законы новейшей рыночной экономики целиком и полностью оправдывали удушение промышленными китами окружающей их мелюзги, из чего делался вывод о пользе роста индустриального развития для всех… ну, практически для всех. Мы живем в дарвинистском мире, и здесь выживает сильнейший и, нравится вам это или нет, наиболее приспособленный, – примерно такой была основная мысль его работ. При виде этакой милой откровенности финансовые манипуляторы дали знак, пружинка щелкнула, и во славу вознесенного на иконостас настоящего и живого ученого воспелись гимны, загрохотали барабаны и загромыхали цимбалы. Купи, надбавь свое и продай, и все это, конечно, для пользы остальных. Полный вперед!
   Рэндольф Гейтс был призван и с охотой и живостью отдался в новые руки, принявшись завораживать при помощи своей словесной гимнастики аудиторию за аудиторией. Он наконец нашел свое место, но его жена, Эдит Гейтс, не была уверена, что это именно то, о чем шел изначальный разговор. Она желала комфортабельного существования, что было естественно, но совсем не была готова к миллионам и частным полетам на реактивных самолетах через весь мир, от Палм-Спринг до Южной Франции. Особенно беспокойно она себя чувствовала, когда выступления и статьи ее мужа применялись для публичного оправдания некоторых действий и судебных эксцессов, поражающих своей очевидной наглостью и более того, в некоторых случаях – несправедливостью. Он отмахивался от ее тревожных вопросов, оправдываясь тем, что это не его вина и использованные им параллели с юриспруденцией просто были не так поняты. В довершение всего вот уже около шести лет они спали в разных кроватях и в отдельных спальнях.
   Войдя в кабинет, она растерянно остановилась у порога, заметив, что при звуке ее тихих шагов Гейтс вздрогнул и быстро повернул голову. Глаза его были широко открыты и тревожны.
   – Извини, я не хотела тебя пугать.
   – Ты всегда раньше стучала. Почему ты не постучала сейчас? Ты ведь знаешь, что я не люблю, когда мне мешают сосредоточиться.
   – Я же сказала – извини. У меня голова занята разными мыслями, и я не подумала…
   – А вот тут явное противоречие.
   – Не подумала о том, что нужно постучать, вот что я имела в виду.
   – Ну и чем занята твоя голова? – спросил титулованный юрист таким тоном, будто сомневался в присутствии таковой у своей жены.
   – Не нужно со мной так, прошу тебя.
   – Так в чем дело, Эдит?
   – Где ты был этой ночью?
   Гейтс насмешливо поднял брови:
   – Бог мой, ты что же, подозреваешь меня? Я говорил тебе, где я был. В отеле «Риц». На встрече с одним человеком, которого я знал много лет назад и не хотел бы принимать у нас в доме. Если в твоем возрасте тебе еще нужны доказательства, позвони в «Риц».
   Эдит Гейтс несколько секунд молча рассматривала своего мужа.
   – Дорогой мой, – наконец сказала она, – поверь, меня ни капли не волнует то, что ты, может быть, путаешься с самой похотливой шлюхой из самого дешевого борделя. Кто-то же должен угостить ее выпивкой, чтобы поддержать ее уверенность в себе.
   – Неплохо, сучка.
   – Навряд ли тебя принимают в их среде за жеребца, скотина.
   – Выходит, это и есть предмет нашей беседы?
   – Именно. Кроме того, с час назад, как раз перед твоим возвращением домой из офиса, к нам приходил один человек. Денис чистила серебро, поэтому открывала ему я. Должна сказать, его вид произвел на меня впечатление. Он был одет в вызывающе дорогой костюм и приехал сюда на черном «Порше»…
   – И что дальше? – нетерпеливо перебил ее Гейтс, нагибаясь в кресле вперед. Взгляд его вновь расширившихся глаз был ожидающим и взволнованным, если не сказать более.
   – Он сказал мне, что le grand profeseur [15] задолжал ему двадцать тысяч долларов и что тебя прошлой ночью не было там, где ты должен был находиться. Имелся в виду отель «Риц», не так ли?
   – Нет. Что-то выплыло наружу… О господи, он не так понял. Что он еще сказал?
   – Мне не понравился ни его тон, ни его манеры. Я ответила, что не имею никакого понятия о том, где ты был. Он знал, что я лгу, но более ничего не сказал.
   – Хорошо. Ложь – это то, в чем он разбирается.
   – Не думала, что двадцать тысяч станут для тебя проблемой…
   – Дело не в сумме, а в том, за что ее требуют.
   – Так за что же?
   – Ни за что.
   – Мне кажется, такие вещи ты и называешь противоречивыми, а, Рэнди?
   – Заткнись!
   Резко и требовательно зазвонил телефон. Гейтс вскочил с места и уставился на аппарат, не делая при этом ни малейшей попытки подойти к столу и снять трубку. Вместо этого он умоляюще посмотрел на жену и попросил внезапно охрипшим голосом:
   – Эдит, кто бы это ни был, скажи ему, что меня нет… Я уехал, меня нет в городе, и ты не знаешь, когда я вернусь.
   Эдит подошла к столу с телефоном.
   – Мало кто знает этот номер. Это твоя частная линия, – заметила она, снимая трубку после третьего звонка. – Резиденция профессора Гейтса, – сказала она.
   В течение последних лет отвечать по телефону стало ее основным занятием. Друзья узнавали ее по голосу, а остальным не было до нее никакого дела.
   – Да… да. Извините, он уехал, и я не знаю, когда он вернется.
   Миссис Гейтс удивленно посмотрела на телефонный аппарат и повесила трубку.
   – Звонили из Парижа. Я разговаривала с телефонисткой… Странно. Кто-то хотел с тобой поговорить, но она даже не спросила меня, где тебя можно найти. Просто повесила трубку. Сразу же.
   – О боже мой! – всхлипнул Гейтс. Его заметно била дрожь. – Что-то случилось… что-то не так, какая-то ошибка!
   После этого загадочного восклицания знаменитый юрист повернулся и рванулся к противоположной стороне комнаты, нащупывая что-то в кармане брюк. Он подошел к одной из книжных полок, занимающих всю стену от пола до потолка, в которую на уровне его груди был врезан в дерево небольшой стальной ящичек, напоминающий сейф. Внезапно запаниковав, как будто вспомнив о чем-то, что он выпустил из виду, он повернулся и яростно закричал, обращаясь к своей жене:
   – Убирайся отсюда! Убирайся, убирайся, убирайся!
   Эдит Гейтс медленно подошла к двери, но, перед тем как выйти из кабинета, повернулась и грустно и очень спокойно сказала:
   – Это связано с Парижем, ведь так, Рэнди? Семь лет назад в Париже. Это произошло там, правда? Ты вернулся оттуда насмерть перепуганный, но никому ничего не сказал.
   – Во-он! – заверещало светило юриспруденции, дико вытаращив глаза.
   Эдит вышла за дверь, прикрыла ее за собой, но не отпустила ручку, придержав ее так, чтобы язычок защелки остался утопленным в замке. Через минуту она снова приоткрыла дверь на несколько сантиметров и заглянула внутрь.
   То, что она увидела, поразило ее несказанно. Это было настолько невероятно, что она даже представить себе этого не могла. Мужчина, с которым она прожила более тридцати пяти лет, столп законности, чье отрицательное отношение к табаку и алкоголю стало притчей во языцех, трясущимися руками вводил себе в вену иглу блестящего шприца.

Глава 10

   Тьма опустилась на городок Манассас, штат Виргиния. Подлесок, окружающий «ферму» генерала Нормана Свайна, через который осторожно пробирался Борн, уже наполнился особыми, ночными звуками. Обеспокоенные его появлением, чуткие птицы зашумели в темных ветвях над головой. Проснувшиеся вороны постарались перебудить всех, кого только можно, но, как ни странно, очень быстро успокоились, будто по приказу своего тайного начальника.
   Переходя от дерева к дереву, осторожно ступая, Джейсон прикидывал, встретится ли это на его пути или нет. Но она была там, высокая изгородь, ограда из толстых перекрещивающихся стальных прутьев, укрепленных в зеленой пластиковой основе, со спиральными витками колючей проволоки, лежащих на наклонных металлических уголках, приваренных к верхней части. Вход воспрещен. Снова Пекин. Заповедник Дзинь Шан. Внутри азиатского уголка дикой природы было что скрывать, и на это указывали все писаные и физические преграды. Но что заставило генерала, по сути дела обыкновенного чиновника на государственной ставке, воздвигнуть вокруг своей «фермы» подобную преграду стоимостью в тысячи долларов? Забор не предназначался для препятствия проникновению животных, это сооружение было направлено против людей.
   Так же как в Китае, в прутьях не было охранной сигнализации, так как звери и птицы, то и дело касающиеся конструкций забора, сделали бы такую меру бесполезной. По тем же причинам вблизи забора не было скрытых инфракрасных детекторов. Их следовало ожидать на подступах к основному зданию. Борн достал из переднего кармана пояса кусачки и занялся нижними прутьями забора, находящимися около самой земли, перерезая их один за другим. С каждым новым прутом он убеждался в очевидном и неизбежном, и это подтверждалось участившимся дыханием и каплями пота, выступившими на лбу. Можно было старательно поддерживать свое тело в форме, регулярно занимаясь гимнастикой и бегом, но ему стукнуло пятьдесят, и возраст давал о себе знать. Черт, конечно, впредь нужно будет это учитывать. Но с каждым новым перерезанным прутом проблема уходила все дальше и дальше. Была Мари с детьми, и он должен будет сделать все, что от него потребуется. В душе у него не осталось и следа от Дэвида Вебба, там царил убийца и хищник Джейсон Борн. Он сделал это! Горизонтальные прутья были перекушены, за ними последовали вертикальные в нижнем ряду. Он ухватился за решетку обеими руками и начал отгибать ее внутрь, с трудом завоевывая каждый новый фут пространства. Протиснувшись через образовавшееся узкое отверстие за ограду, он мгновенно вскочил на ноги, настороженно бросая во все стороны испытующие взгляды, стараясь разглядеть в темноте возможного противника. Тьма не была полной, он видел окружающее его пространство, раскидистые ветви сосен, освещенные отдаленным светом, исходящим из большого дома. Медленно и осторожно ступая, он двинулся туда, где, по его расчетам, должна была находиться кольцевая объездная дорога. Достигнув края асфальта, он лег под ветви елей, переводя дыхание, собираясь с мыслями и осматриваясь. Неожиданно где-то справа от него, в конце ответвляющейся от основной дороги покрытой гравием аллеи, блеснул свет. В небольшом домике в конце аллеи открылась дверь. Яркий луч света исходил именно из нее. Из домика вышли двое мужчин и женщина. Они очень громко разговаривали друг с другом, нет, не просто разговаривали… они жарко спорили или даже ругались. Борн достал миниатюрный мощный бинокль и приложил окуляры к глазам. Голоса троицы становились все громче, оставаясь неразборчивыми, но в них совершенно явственно ощущались возбуждение и ярость. Быстро настроив бинокль и сфокусировав его на приближающихся к нему фигурах, Борн сразу же узнал в протестующем человеке среднего роста и телосложения с отличной выправкой, про таких говорят – будто аршин проглотил, пентагоновского генерала Свайна. Женщина с прямыми черными волосами и большим бюстом была женой генерала. Однако особенно заинтересовал и озадачил Джейсона третий человек, толстый и неуклюжий. Борн был уверен в том, что они знакомы. Джейсон не помнил, где и при каких обстоятельствах они познакомились, очевидно при самых обычных, но его внутренняя реакция на образ этого человека отнюдь не была обычной! Возникшее чувство можно было бы охарактеризовать как крайнюю степень отвращения, но в чем была его причина, он не понимал, так как никаких связей с прошлым при взгляде на этого человека ему на ум не приходило. Только омерзение и желание держаться от него подальше. Почему сейчас эти ощущения не сопровождаются никакими образами событий и ситуаций, обычно возникающими на внутреннем экране его сознания без особого напряжения памяти? Рассматривая через бинокль массивную фигуру, Борн не ощущал сейчас ничего такого. Единственное, что он знал наверняка, так это то, что перед ним враг.
   Внезапно толстяк сделал одну очень неожиданную и странную вещь. Он протянул левую руку к жене Свайна и обнял ее за плечи, одновременно правой рукой отодвинув генерала в сторону и выкрикнув ему что-то в лицо. Генерал реагировал на происшедшее со стоическим терпением, смешанным с деланым безразличием. Он повернулся по-военному кругом и зашагал через лужайку в сторону большого дома. Проследив за тем, как фигура Нормана Свайна скрылась в темноте, Борн перевел бинокль обратно к двум оставшимся силуэтам, четко выделяющимся на фоне освещенного прямоугольника дверного проема. Высокий тучный мужчина снял руку с плеча женщины и принялся что-то торопливо ей втолковывать. Выслушав его, она кивнула, быстро коснулась губами его губ и почти бегом бросилась вслед за мужем. Ее спутник прошествовал обратно к дверям домишка, вошел внутрь и с силой захлопнул за собой дверь. Кусок лужайки перед домиком снова погрузился во тьму.
   Джейсон спрятал бинокль обратно в чехол на поясе и постарался мысленно разобраться в том, что увидел. Действие, развернувшееся перед ним, напоминало немое кино без субтитров, однако с мимикой значительно более живой и без наигранной театральности. Имеющий место на территории, обнесенной забором, любовный треугольник был ясен без лишних слов, однако это отнюдь не объясняло присутствие самого забора. Тут было нечто иное, и именно это ему следовало выяснить.
   Каким-то шестым чувством он понимал, что тайны этого места неким образом связаны с массивной медведеобразной фигурой, только что в большом раздражении скрывшейся за дверью. Он должен будет пробраться в этот дом и добраться до этого человека, непонятным образом сочетающегося с выпавшим из памяти куском прошлой жизни. Борн осторожно поднялся на ноги и, перебегая от сосны к сосне, переместился к асфальтовой кольцевой дороге и оттуда, укрываясь за растущими вдоль нее деревьями, к узкому, покрытому гравием ответвлению.
   Внезапно, встревоженный новым звуком, не относящимся к монотонному шороху леса, он присел на корточки и замер. Хрустя камнями и разбрасывая их в стороны, где-то ехала машина. Он несколько раз перекатился по земле в сторону ближайшей сосны и укрылся в темноте под низкими разлапистыми ветвями, стараясь на слух определить направление источника звука.
   Через несколько секунд он увидел, как по кольцевой дороге пронесся силуэт машины, свернувшей в его сторону на боковую гравийную аллею. При ближайшем рассмотрении прокатившийся мимо механизм показался ему довольно странным. Автомобиль представлял собой нечто среднее между трехколесным мотоциклом и гольф-картом, с широкими и ребристыми шинами, подходящими для быстрой езды, а также дающими хорошую устойчивость на бездорожье. Машина, зловещей обтекаемой формы, имела полностью закрытую кабину водителя с пуленепробиваемыми стеклами. На задней части ее кузова торчала длинная гибкая антенна, из чего следовало, что, в случае внезапного нападения, водитель, укрывшись в кабине от пуль, мог вызвать по радио из большого дома подмогу. Машина затормозила в конце гравийной дороги, рядом с домиком. «Ферма» генерала Свайна оказалась изнутри даже более странной, чем это можно было предположить. Пугающей, если не сказать жуткой. Второй трехколесный механизм вынырнул из тени, отбрасываемой домиком. В свете фар домик оказался бревенчатой хижиной, наподобие охотничьих. Приоткрыв дверцы, оба водителя выглянули наружу. Резкие громкие слова из невидимого громкоговорителя заставили их одновременно, подобно роботам, повернуть головы в сторону зашторенных окон хижины, сквозь которые пробивался тусклый желтый свет.
   – Проверьте ворота и заприте их, – скомандовал усиленный динамиком голос. – Спустите собак и продолжайте патрулирование.
   Машины сорвались с мест, совершили изящный разворот, двигаясь в унисон, словно в хорошо отрепетированной хореографической композиции, и, форсируя двигатели, разъехались в противоположные стороны. Вскоре они исчезли за деревьями. При упоминании о собаках Борн инстинктивно выхватил из подмышечной пластиковой кобуры газовый пистолет и поспешно пополз под ветками сосен обратно к забору. Если собаки будут нападать группами, то выбора у него не будет. Ему придется забраться по ячеистой сетке на забор и перебраться через спирали колючей проволоки наружу. Двухзарядный газовый пистолет мог обезвредить только двух животных, времени для перезарядки не останется. Он присел около изгороди и принялся ждать, следя за куском леса, видимым под ветвями сосен.
   Неожиданно и бесшумно, как призрак, на гравийной дороге появился доберман. Зверь двигался уверенно, но явно не чуя чужого запаха и не имея целью преследовать кого-то, намереваясь лишь занять свое место. Появилась еще одна собака, на этот раз длинношерстый шеферд. Пес замедлил свой бег, скорее инстинктивно, чем преднамеренно. Собака была обучена охранять определенный кусок территории, регулярно совершая ее обходы и делая остановки в особых точках. Пес замер на дороге, принюхиваясь к ночным запахам. Борн рассматривал животное, стараясь не шевелиться и дышать как можно тише, постепенно понимая устройство охраны поместья генерала. В распоряжении Свайна была свора бойцовых и сторожевых собак, причем только кобелей. Каждый из них имел свой участок, отведенный ему дрессировщиком, который животное стерегло от соседей, ревностно помечая предоставленное владение мочой. Это был излюбленный и недорогой способ охраны, издавна практикующийся среди азиатских крестьян и мелких землевладельцев, высоко ценящих специально обученных для этой цели псов. Используя их, хозяева получали покой и уверенность в том, что урожай, без которого им не выжить в зимние месяцы, останется в целости и сохранности. Собаки надежно стерегли свои участки от воров, причем в случае опасности бросались друг другу на выручку. Азия. Вьетнам… «Медуза». Господи, он вспомнил! Расплывчатые неясные образы, тени. Молодой сильный мужчина в военной форме выходит из джипа и, теперь Борн видит все абсолютно ясно, начинает кричать на кучку хмуро слушающих его людей. Эти люди представляли собой остатки ударной группы, прикрывающей отход остальных под артиллерийским огнем северных вьетнамцев. Они попали в засаду во время неудачного рейда в район Тропы Хо Ши Мина. Этот же человек, постаревший и оплывший жиром, только что был в объективах его бинокля. Тогда, много лет назад, он должен был доставить им снаряжение. Амуницию, боеприпасы, гранаты, радиопередатчики. Но он ничего не привез! Только разнос от командования из Штаба в Сайгоне, что «вы, чертовы нелегалы, только и знаете, что объедать нас!». Но это было не так. По вине Сайгона, бюрократии в Штабе и проволочек в тот день погибло и попало в плен двадцать шесть бойцов «Медузы».
   Теперь Борн видел прошлое так ясно и отчетливо, как будто это случилось только час назад, минуту назад. Он выхватил из кармана пистолет и внезапно упер его стволом в лоб человека в американской военной форме:
   – Еще одно слово – и ты мертв, сержант.
   Этот человек был сержантом!
   – Ты доставишь нам все, что мы требовали, в район ноль-пять-сто к завтрашнему утру, или я самолично приеду в Сайгон и размажу твои мозги по стене твоего любимого борделя. Я ясно выражаюсь или мне все-таки придется навестить тебя? Откровенно говоря, после наших потерь я мог бы пустить тебя в расход прямо сейчас.
   – Вы получите все, что вам нужно.
   – Tres bien! [16] – одобрительно проронил самый старый член «Медузы», француз по национальности. Годы спустя он спас Борну жизнь в заповеднике около Пекина. – Tu es formidable, mon fils! [17]
   Как он был прав тогда и как мертв он теперь. Де Анжу, человек, о котором буквально ходили легенды.
   Воспоминания Джейсона были грубо прерваны. Длинношерстый бойцовый пес внезапно начал кружить на дороге, громко рыча, очевидно поймав ноздрями незнакомый человеческий запах. Через секунду животное определило направление, и его ярости уже не было предела. Пес прыжками помчался по листве, издавая низкое горловое рычание, весь объятый единственным желанием – убивать. Борн прижался спиной к забору, выставив вперед правую руку с газовым пистолетом, одновременно приготовив к быстрой контратаке левую. Одно неверное движение могло по меньшей мере испортить ему сегодняшний визит к генералу или… про это даже не хотелось думать. Объятое яростью животное прыгнуло и понеслось в воздухе, подобно торпеде, неудержимое и не видящее ничего, кроме своего врага. Борн дважды нажал на курок, выпустив по очереди оба заряда, затем, поймав под левую руку голову ослепшей собаки, резко повернул ее череп слева направо, ломая шейные позвонки, одновременно сокрушая ударом колена правой ноги ребра и лапы. Через мгновение, наполненное яростью, паникой и болью, все было кончено. Из горла пса не вырвалось ни звука. Вокруг поляны продолжал монотонно шуметь лес. Покрытое густой шерстью тело животного обмякло в руках Борна. Широко раскрытые глаза собаки замерли и остекленели. Джейсон осторожно опустил неподвижное тело зверя на землю и быстро снова встал в полный рост, прислушиваясь, готовый к отражению следующего нападения.
   Прошло несколько минут, но других собак не появилось. Разделенный изгородью лес продолжал жить спокойной ночной жизнью. Джейсон убрал газовый пистолет в кобуру и двинулся вперед, по направлению к гравийной дороге. Только сейчас он почувствовал, что все его тело покрылось потом. Капли соленой влаги скатывались по лбу, попадали в глаза и смачивали губы. Он слишком, слишком долго был не у дел. Лет десять назад заткнуть пасть такому псу не составило бы ему никакого труда – un exercise ordinare [18], как сказал бы Де Анжу, человек-легенда. Но сейчас это уже не было заурядной разминкой. Чувство, овладевшее им через минуту после схватки, сковывающее движения и мешающее мыслям, можно было назвать страхом. Чистейшим, неподдельным страхом. Почему же он не может снова стать тем человеком, каким был когда-то? Этот человек нужен ему здесь, сейчас, потому что Мари и дети в опасности. Так или иначе, он будет здесь, он обязан быть!
   Борн достал бинокль и снова приник к окулярам. Проносящиеся по небу облака то и дело закрывали луну, но света было вполне достаточно. Он, не торопясь, изучил полосу кустарника, растущего вдоль кирпичного забора между воротами. В конце концов он нашел то, что искал. Черный мускулистый доберман, похожий на рассерженную пантеру, возбужденно носился взад и вперед вдоль кирпичной кладки забора, останавливаясь то тут, то там, чтобы задрать лапу или сунуть свою вытянутую морду в кусты. Вышколенный пес строго придерживался своего маршрута, проходящего между двумя запертыми воротами, перекрывающими подъездную дорогу. В обеих конечных точках пес глухо рычал, тряс головой и вздрагивал, как будто от незаслуженного наказания в виде удара током. И снова метод дрессировки собак, восходящий к Вьетнаму. Солдаты натаскивали собак, охраняющих склады с оружием и амуницией, с помощью электрических разрядников с дистанционным управлением, жестоких устройств, вставленных в ошейник. Джейсон перевел бинокль к дальнему углу широкой лужайки перед большим домом. Там он обнаружил еще одно животное, третье по счету, массивного веймеренера, добродушную на вид собаку, но невероятно агрессивную и опасную при нападении. Пес шнырял по кустам, по всей видимости разыскивая белку или кролика. Собака молчала, следовательно, запах Борна до нее не доносился. В противном случае знаком к атаке стало бы приглушенное горловое рычание.
   Джейсон обдумал увиденное, прикидывая, как действовать дальше. Судя по общей площади поместья Свайна, вдоль всего забора и на территории могло быть рассредоточено от десяти до пятнадцати собак. Но почему так? Почему было не собрать собак в своры, что было бы более действенным и устрашающим способом охраны? Материальная сторона дела, беспокоящая азиатских землевладельцев, здесь вряд ли принималась во внимание… Неожиданно он все понял, объяснение было настолько очевидным, что даже сразу не бросалось в глаза. Он еще раз внимательно рассмотрел добермана и веймеренера, мысленно добавляя к ним хорошо запомнившегося ему немецкого шеферда. Эти звери не были обычными сторожевыми псами. Они явно были чем-то еще. Все животные являлись превосходными образцами своих пород, тщательно отобранными и заботливо выращенными. Выставка коллекции сверхпородистых собак днем и надежная охрана из безжалостных хищников ночью, вот в чем было дело! Конечно же! Собственность генерала, его «ферма», не была тайной, она часто и охотно посещалась его друзьями, соседями и коллегами, чья зависть, вызванная подобной роскошью, не могла не польстить Свайну. Гости любовались выхоленными чемпионами, запертыми в надежных клетках при дневном свете, не зная о том, чем эти животные были на самом деле. Генерал Свайн, сотрудник Пентагона, выходец из «Медузы», представлялся страстным любителем породистых собак, что подтверждалось чистотой кровей его питомцев. Содержание пород могло влетать ему в копеечку, но в военной этике не было ничего, возбраняющего подобное увлечение.
   Еще одна фальшивка. Если допустить, что этот аспект внешнего облика поместья был тщательно продуман и создан для отвода глаз, то и все остальное в этой «ферме» было поддельным, включая и сфабрикованное «наследство», позволившее легализовать это приобретение. «Медуза».
   Один из двух странных трехколесных механизмов выскочил из тени, отбрасываемой центральным зданием на противоположной стороне лужайки, и покатился по окружной дороге в сторону ворот. Борн направил бинокль в сторону машины и с удивлением заметил, что веймеренер повизгивал, увидев ее, и увязался следом, шаловливо наскакивая и взлаивая, пытаясь привлечь внимание водителя. Водитель. Водитель явно был дрессировщиком собак или, может быть, просто ухаживал и кормил их. Так или иначе, знакомый запах привел собаку в хорошее настроение. Анализ увиденного позволил сделать некоторые выводы, определившие дальнейшие шаги и тактику. Он должен пересечь поместье и добраться до бревенчатой хижины, а затем и до центрального здания. Сейчас это сделать затруднительно. Но если его будет сопровождать водитель, запах которого знаком собакам, то передвижение значительно облегчится. Для этого нужно захватить одну из двух патрульных машин. Борн поспешно вернулся к лазу в заборе.
   Обтекаемая машина, частично скрытая кустами, остановилась как раз посредине между двумя воротами. Джейсон направил на нее бинокль. Черный доберман, вероятно, был любимчиком водителя. Человек в машине открыл дверцу, и животное бросилось внутрь, взгромоздив передние лапы ему на колени. Водитель достал несколько лакомых кусочков, мясо или печенье, и сунул их в уродливую пасть, после чего почесал пса под подбородком и за ушами.
   Борн знал, что на размышление у него осталось буквально несколько минут. Он должен решить, как действовать дальше. Ему предстояло остановить патрульную машину и заставить водителя выйти, но так, чтобы не испугать его и не дать повода связаться по радио с остальными. Положить на дорогу тело мертвой собаки? Нет, не подходит. Водитель решит, что собаку подстрелили из-за забора, не станет покидать пуленепробиваемую машину и поспешит сообщить о случившемся начальству. Что делать? Он лихорадочно шарил глазами вокруг, взгляд тонул в темноте, чувство паники и безысходности росло. Внезапно его осенило.
   Широкая, тщательно ухоженная лужайка, аккуратно подстриженные кусты, идеальная окружная дорога – все это говорило о том, что чистота и порядок были возведены во владениях генерала в культ. Джейсон живо представил себе, как Свайн отдает команду своим садовникам, требуя «вылизать участок». Борн еще раз взглянул на собаку около машины. Водитель заигрывал с псом, пытаясь вытолкнуть его наружу и явно собираясь захлопнуть дверцу. Оставались считаные секунды! Ну, так что? Как же?
   Оглянувшись вокруг, он заметил неподалеку от себя очертания увесистого соснового сука, отломившегося от соседнего дерева под порывами ветра или отгнившего от старости. Борн сорвался с места, с усилием поднял сук, частично похороненный под слоем сосновых игл и грязи, и отнес его к краю асфальта. Перегораживать им дорогу от края до края не следовало, так как это чересчур напоминало засаду. Но перекрыть веткой часть дороги, в виде диссонанса с доходящей до извращения аккуратностью, – другое дело. Это будет резать глаз. Нарушение порядка потребует вмешательства, и лучше немедленно все исправить, чем потом, и не дай бог, если это безобразие попадется на глаза генералу, прогуливающемуся или проезжающему по дороге. Люди в подчинении Свайна, скорее всего, были младшими военнослужащими или по крайней мере бывшими солдатами. Но в любом случае они сохранили уважение к высшим чинам и дисциплину. Если это так, то водитель всеми силами постарается избежать выговора, особенно из-за такой ерунды. Несуразность заведенного порядка оказалась на стороне Джейсона. Он взял сук за толстый конец, примерился и бросил на дорогу с таким расчетом, чтобы футов пять дерева легло на асфальт. В ту же секунду он услышал, как дверца трехколесного механизма захлопнулась и водитель запустил мотор. Машина покатилась вперед, набирая скорость. Борн поспешно отступил к ряду сосен и укрылся в темноте.
   Заметив впереди себя в свете фар темную полоску на фоне серого асфальта, водитель резко свернул в сторону и объехал препятствие. Но, не проехав и десяти метров, машина остановилась и дала задний ход. Единственная задняя фара выхватила из темноты заинтересовавший водителя предмет на дороге, мешающий движению. Видимо, убедившись, что опасности обычный кусок дерева не представляет, водитель затормозил в полуметре от ветки и без колебаний выбрался наружу. Обогнув машину справа, человек присел на корточки.
   – Эх, Большой Рекс, ну и хреновая же ты псина, приятель, – вполголоса проворчал водитель, выговаривая слова на манер южан. – Неужели это ты притащил его сюда, скотина придурошная? Наша генеральская задница шкуру с тебя спустит, если узнает, что ты мусоришь в его помэстье!.. Рекс? Рекс, поди сюда, чертов мерзавец!
   Человек взял сук, встал во весь рост и, как следует размахнувшись, швырнул его под кроны ближайших сосен.
   – Рекс, ты что, не слышишь меня? Вот дерьмо ходячее, ленивый обжора.
   – Стой спокойно и вытяни руки прямо перед собой, – приказал водителю Джейсон Борн, выходя из тени на дорогу.
   – Срань господня! Кто ты такой?
   – Кое-кто, кому наплевать на то, жив ты или покойник, – спокойно произнес незнакомец.
   – Да у тебя пистолет! Точно, я вижу его!
   – У тебя тоже. Но твой в кобуре. А мой у меня в руке и смотрит тебе прямо между глаз.
   – А собака? Где эта чертова псина?
   – Ей немного нездоровится.
   – Что?
   – Похоже на то, что он хороший пес. И делал то, чему его научил инструктор. Так что не ругай собаку, а ругай людей, натаскавших ее.
   – О чем это ты говоришь?
   – Думаю, мысль мою можно выразить так, что я предпочту пристрелить человека, чем собаку.
   – Ничего не понимаю! Но мне бы не хотелось, чтобы меня застрелили.
   – Тогда давай поговорим. Что ты решил?
   – Жизнь у меня одна, мистер.
   – Опусти правую руку и достань пистолет, но только аккуратно и двумя пальцами.
   Охранник повиновался, вытащив оружие из кобуры при помощи большого и указательного пальцев.
   – Теперь, пожалуйста, передай его мне.
   Человек послушно протянул пистолет Борну. Он взял его и засунул за пояс.
   – Что происходит, можете вы объяснить? – взмолился охранник.
   – Мне нужна информация. И я здесь для того, чтобы добыть ее.
   – Я все вам расскажу, если только вы отпустите меня и разрешите уйти отсюда. В жизни больше не свяжусь с этим местом! Я так и знал: когда-нибудь, в один прекрасный день, это должно произойти, я так и говорил Барби Джо, хотите, можете спросить ее сами! Я говорил ей, что когда-нибудь сюда придут люди и начнут задавать вопросы. Но я никогда не думал, что это будет выглядеть вот так! Не думал, что мне ко лбу будут приставлять пистолет.
   – Барби Джо – это кто, твоя жена?
   – Да, вроде того.
   – Хорошо, начнем с того, почему «люди» должны были прийти сюда и начать задавать вопросы. Мои боссы желают это знать. Не переживай, тебя это не коснется, сам ты никого не интересуешь. Ты ведь просто охранник.
   – Именно так, мистер! – поспешно подтвердил насмерть перепуганный мужчина.
   – В таком случае почему ты говорил Барби Джо такие слова? Что сюда придут люди и начнут задавать всякие вопросы.
   – Черт, не знаю, как и сказать… Знаете, здесь много чего происходит, всякого странного.
   – Нет, не знаю. Проясни ситуацию.
   – Ну, взять хотя бы этого золотопогонного крикуна, генерала. Он ведь большая шишка, так? У него машины из Пентагона, и свои шоферы, и вертолеты прилетают за ним, когда он захочет, так?
   – И что дальше?
   – А то, что этот выскочка сержант, вшивый сержант, понимаете, командует генералом так, будто тот всего лишь начальник по нужникам. Понимаете? А эта его сисястая женка, она вовсю путается с толстяком и плевать хотела на то, видит кто это или нет. У них просто сумасшедшая семейка, понимаете меня?
   – Я вижу в этом только домашние неурядицы и не думаю, что кому-то следует совать в них нос. Так почему люди должны приходить сюда и задавать вопросы?
   – Тогда почему же вы здесь, а, мистер? Вы, наверное, думали, что сегодня вечером здесь будет съезд, ага?
   – Съезд?
   – Клевые лимузины с шоферами и великими шишками, ясно? Тогда вы выбрали не тот вечер. Сегодня собачки на свободе, а когда здесь съезд, они сидят в клетках.
   Борн помолчал немного, затем подошел к шоферу поближе и сказал:
   – Обсудим это в машине. Я сяду на пол, а ты будешь делать все, что я тебе прикажу, – добавил он тоном, не терпящим возражения.
   – Но вы должны пообещать, что отпустите меня!
   – Даю слово. Тебя и твоего приятеля из второй патрульной машины. Эти ворота – они на сигнализации?
   – Когда собаки спущены, то нет. Если эти людоеды заметят хоть кого, они мигом разорвут его в клочья.
   – Откуда включается сигнализация?
   – Из двух мест. Один пульт в домике у сержанта, а другой в особняке, в нижнем холле. Включить ее можно только тогда, когда ворота закрыты.
   – Собирайся, поехали.
   – Куда?
   – Начнем с собак.
   Двадцать минут спустя пять собак были пойманы, заперты по клеткам и все получили по хорошей порции снотворного. Борн отпер ворота и выпустил обоих охранников наружу. После этого он вручил каждому из них по триста долларов.
   – Это должно восполнить ваши потери из-за сегодняшней ночи, – пояснил он.
   – Эй, а моя машина? – взволнованно спросил второй охранник. – Она, конечно, не бог весть что, но ездить может. Мы с Вилли приехали на ней сюда.
   – Ключи у тебя с собой?
   – Конечно, в кармане. Она стоит прямо за собачьими клетками.
   – Заберешь ее завтра.
   – А почему я не могу взять ее сейчас?
   – Потому что будет слишком много шума и ты перебудишь всю округу. Мое начальство может прибыть в любой момент. И лучше будет, если они не увидят вас здесь, поверь мне.
   – Срань господня! Помнишь, что я говорил тебе, Джим-Боб? То же самое, что и Барби Джо. Это место ненормальное, понял, мужик?!
   – Разве три сотни не греют тебя, Вилли? Пошли, нам нужно поймать тачку. Еще не поздно, глядишь, кто-нибудь да и остановит… Эй, мистер, а кто присмотрит за псинами, когда они проснутся? До утренней смены их нужно будет выгулять и покормить. Если к ним сунется кто чужой, они мигом разорвут его в клочья.
   – А как же сержант? Он может с ними управляться?
   – Они особо его не жалуют, – ответил человек по имени Вилли, – но слушаются. Другое дело генеральша. Они ее любят, сволочи похотливые.
   – А сам генерал? – спросил Борн.
   – Он валится в обморок, увидев их еще издали, – усмехнулся Джим-Боб.
   – Благодарю за информацию. А теперь проваливайте, да пройдите немного вперед по дороге, прежде чем начнете ловить машину. Мое начальство приедет как раз с той стороны.
   – Знаете, – сказал второй охранник, искоса поглядывая на освещенного луной Джейсона, – эта самая безумная ночь в моей жизни. Я и представить себе не мог, что такое когда-нибудь со мной произойдет. Вы влезли сюда, как чертов террорист, да и одежда под стать, но говорите и обходитесь, как взаправдашний армейский офицер. И все время повторяете про это свое начальство, усыпили шавок и отстегнули нам по три сотни баксов. Я ничего не понимаю, знаете ли.
   – А тебе и не нужно понимать. Хотя, будь я террористом, ты, наверно, был бы уже мертв, не так ли?
   – Он прав, Джим-Боб. Давай, сваливаем отсюда.
   – А что нам отвечать, если нас спросят о сегодняшней ночи?
   – Кто бы ни спросил, говорите правду. Опишите все подробности. Можете добавить, что меня зовут Кобра.
   – О господи! – воскликнул Вилли, и оба охранника поспешно зашагали к дороге.
   Борн запер ворота, думая о том, что все происшедшее сегодняшним вечером вряд ли пойдет генералу и его друзьям из «Медузы» на пользу. То ли еще ждет Свайна в ближайшие часы! Вопросы, задаваемые ледяным тоном, и лихорадочные ответы. Что он узнает через час? Тайна, покрытая мраком.
   Борн вернулся к патрульной машине, забрался внутрь, завел мотор и покатил по аккуратной окружной дороге к гравийной аллее, ведущей к хижине сержанта.

   Он стоял около окна, почти прижавшись лицом к стеклу, и смотрел внутрь. Массивный, разжиревший сержант уставился в телевизор, восседая в большом кожаном кресле и взгромоздив ноги на оттоманку. Судя по звукам, проникающим сквозь стекло, быстрой, отрывистой скороговорке комментатора, помощник генерала был захвачен зрелищем бейсбольного матча. Джейсон осмотрел комнату, насколько это было возможно. Обстановка была довольно простой, но удобной, во всем, от мебели до занавесок в клеточку, доминировали коричневые и красные тона. Типичный загородный домик старого холостяка. Оружия в поле зрения не было, ни обычных для такого места антикварных охотничьих ружей над камином, ни генеральских автоматических пистолетов сорок пятого калибра. Кобура на ремне сержанта тоже отсутствовала. Ничего угрожающего не было заметно также и на столике около кресла. По всему чувствовалось, что сержант ощущал себя в полной безопасности. А почему бы и нет? Охрана в поместье Свайна была на высочайшем уровне: сплошной забор, ворота, патрули и свободно передвигающиеся сторожевые собаки по всему периметру. Борн внимательно посмотрел на сильное волевое лицо сержанта с хорошо развитой нижней челюстью. Какие секреты могут храниться в этой голове? Он должен выяснить это. Дельта Один должен выяснить это, даже если ему придется открутить эту голову напрочь. Джейсон отошел от окна, обогнул хижину, приблизился к двери и постучал в нее два раза костяшками левой руки. В правой он сжимал автоматический пистолет со спиленными номерами, предоставленный ему Алексом, кронпринцем «черных» операций.
   – Открыто, Рейчел! – ответили изнутри домика.
   Борн повернул дверную ручку и распахнул дверь настежь так, что она со стуком врезалась в стену. Обставив свое появление таким образом, он шагнул внутрь.
   – Господи Иисусе! – воскликнул сержант, поспешно снимая ноги с оттоманки и изымая свое тучное тело из кресла. – Ты!.. Чертов призрак! Ты же мертв!
   – Не угадал. Попробуй еще раз, – ответил Дельта. – Ты Фланнаган, не правда ли? Вспомнил все-таки, надо же.
   – Ты мертв! – повторил генеральский подручный, переходя на крик. – Ты остался в Гонконге. Тебя убили в Гонконге четыре… нет, пять лет назад!
   – Ого, похоже, ты делаешь пометки в календаре…
   – Но мы знали… Я знал…
   – Стало быть, связи у тебя там, где надо.
   – Ты Борн!
   – Не понимаю, о чем ты?
   – Поверить в это не могу!
   – А ты не верь, Фланнаган. Как раз о твоих «мы» я и собираюсь потолковать. О Снейк Леди, если быть точным.
   – Так, значит, это ты тот самый… тот самый, кого Свайн назвал Коброй.
   – Наверное, имея в виду, что я действую, как эта змея?
   – Я не ловлюсь на подобные штучки…
   – Какая жалость.
   – Ты один из нас?
   – Точно. Но меня обошли. Пустили побоку. А я взял и приполз обратно.
   Сержант растерянно посмотрел на дверь, а затем, озадаченно, на окна:
   – Да как ты пробрался сюда? Как же охрана, собаки? Господи! Да где же они?
   – Собаки спят в своих конурах, а охране я устроил выходной.
   – Устроил что?.. Собаки были спущены…
   – Теперь нет. Они отдыхают.
   – А охрана, где эта чертова охрана?
   – Мне удалось уговорить их оставить посты. Видишь ли, они ожидали, что когда-нибудь случится что-то подобное сегодняшнему вечеру.
   – Что ты сделал с ними… Чего ты хочешь?
   – Мне кажется, я уже говорил об этом, сержант. Мне страстно хочется побеседовать с тобой, сержант Фланнаган. Так приятно встретиться со старым товарищем.
   Испуганный сержант сделал несколько неуверенных шагов в сторону от кресла.
   – Ты тот самый маньяк по имени Дельта. Так тебя звали, пока ты не занялся собственным бизнесом, – страшным шепотом пробормотал он. – Я видел фотографию: ты лежишь на кровати, вся простыня прострелена и в крови, лицо не покрыто, глаза смотрят вверх, из раны на лбу течет кровь, а горло… Они спросили меня, кто ты такой, и я ответил им: «Он Дельта. Дельта Один из нелегалов». И тогда они сказали: «Нет, его зовут не так, это Джейсон Борн, убийца, наемный убийца». И я ответил им: «Тогда это один и тот же человек, потому что я знал Дельту, и это именно он». Они поблагодарили меня и сказали, чтобы я подождал за дверью с остальными.
   – «Они» – кто это такие?
   – Какие-то люди из Лэнгли. Тот, кто разговаривал со мной и заправлял всем, был хромой, у него еще была трость.
   – А «остальные» – те, к которым ты должен был присоединиться?
   – Наши из Сайгона, около двадцати пяти или тридцати человек.
   – Из Штаба?
   – Да.
   – А «нелегалы» – это те, кто работал со мной?
   – Да, в основном.
   – Когда это было?
   – Ради бога, я же говорил тебе! – начиная паниковать, воскликнул сержант. – Четыре или пять лет назад! Я сам видел фотографию – ты был мертв!
   – Одна-единственная фотография, – мягко проронил Борн, рассматривая сержанта. – А у тебя отличная память.
   – Ты держал пистолет у моего лба. В течение тридцати трех лет, трех войн, двадцати операций никто со мной никогда такого не делал, никто, кроме тебя… Такое не забывается.
   – Думаю, мы друг друга поняли.
   – Ну уж нет! Ни черта я не понял! Ты мертвец!
   – Это говоришь ты. Но я ведь живой, не так ли? Или, может быть, я только кажусь живым. Может быть, я – твой ночной кошмар, ниспосланный тебе за все годы обмана и лжи.
   – Что за ерунда? Что за…
   – Не двигайся!
   – И не думал.
   Неожиданно издалека донеся резкий, громкий звук. Выстрел! Джейсон повернулся и… инстинкты подсказали ему не останавливаться, а продолжать движение! Сержант бросился на него. Но два огромных кулака, похожих на две кувалды, только задели плечо Дельты, который, увернувшись от внезапного, но неуклюжего нападения, пнул генеральского подручного в почку, одновременно погружая рукоятку пистолета в толстые складки на его шее. Фланнаган повалился ничком и растянулся на полу. Для верности Джейсон еще раз пнул сержанта, на этот раз в голову, погружая его в бессознательное состояние.
   Где-то рядом с домиком пронзительно закричала женщина. Через секунду в хижину ворвалась жена генерала Нормана Свайна и замерла на пороге, пораженная представшим перед ней зрелищем. Силы покинули ее, и она поспешно оперлась о спинку ближайшего стула, дрожа от страха и паники.
   – Он мертв! – выкрикнула она, затем оттолкнула стул, сжалась и упала на колени рядом с телом сержанта, протягивая к своему любовнику руки. – Он застрелился, Эдди! О господи, он покончил с собой!
   Джейсон Борн с интересом посмотрел на картину естественного или очень хорошо сыгранного страдания, после чего прошел к двери домика и плотно закрыл ее. Довольно неожиданный поворот событий! Женщина принялась всхлипывать, все еще дрожа и стоя на коленях, но слезы, которые она проливала, вряд ли были вызваны печалью. Скорее всего, страхом. Сержант пришел в себя и несколько раз мигнул, поднимая с пола свою массивную голову. Единственным чувством, написанным на его скорчившейся от боли физиономии, была смесь крайнего удивления и ярости.

Глава 11

   – Ничего не трогать, – приказал Борн, когда Фланнаган и Рейчел, опередив его, торопливо вбежали в увешанный фотографиями кабинет генерала.
   При виде тела старого солдата, распластанного на стуле за письменным столом и все еще сжимающего в откинутой руке неуклюжий пистолет, и ужасных следов выстрела, разворотившего затылок генерала, его супруга содрогнулась и упала на колени, как будто ее тошнило. Старший сержант взял ее за руку, поднял с пола, неподвижно глядя на изуродованные останки генерала Нормана Свайна.
   – Чокнутый сукин сын, – напряженно и еле слышно прошептал Фланнаган.
   И, стоя все так же неподвижно, только желваки заходили на скулах, он закричал:
   – Ты, чертов сукин сын! Для чего ты это сделал? Зачем? Что нам теперь делать?
   – Вызовите полицию, сержант, – ответил Джейсон.
   – Что? – с криком обернулся помощник.
   – Нет! – пошатнувшись, взвизгнула миссис Свайн. – Мы не можем это сделать!
   – Не думаю, что у вас есть выбор. Вы не убивали его. Возможно, вы подтолкнули его к самоубийству, но вы не убивали его.
   – Что вы, черт возьми, хотите этим сказать? – грубо спросил Фланнаган.
   – Расследование кровавой семейной драмы лучше серьезного разбирательства, как вы считаете? Думаю, ни для кого давно не секрет, что вы двое любовники.
   – Его это не волновало, он давно об этом знал.
   – Он провоцировал нас при каждой возможности, – добавила Рейчел Свайн, нерешительно поправляя юбку и быстро обретая прежнее хладнокровие. Она обращалась к Борну, но ее глаза смотрели на любовника. – Он все время подталкивал нас друг к другу, иногда на протяжении дней… Нам необходимо здесь оставаться? Боже мой, я двадцать шесть лет была замужем за этим человеком! Я уверена, вы понимаете… это ужасное событие для меня!
   – Нам нужно кое-что обсудить, – произнес Борн.
   – Прошу вас, только не здесь. Пойдемте в гостиную, это напротив, через холл. Поговорим там.
   Неожиданно пришедшая в себя миссис Свайн вышла из кабинета; помощник генерала обернулся, посмотрел на залитое кровью тело, поморщился и последовал за женой самоубийцы.
   Джейсон наблюдал за ними. «Оставайтесь в прихожей, так, чтобы я вас видел, и никуда не уходите!» – крикнул он, подходя к столу; его глаза перебегали от предмета к предмету и отмечали все, что видел Норман Свайн в последние мгновения перед тем, как вставить в рот автоматический револьвер. Что-то здесь было не так. На правой половине большой зеленой папки лежал блокнот с символикой Пентагона, на котором под эмблемой армии Соединенных Штатов значилось звание и имя генерала Свайна. Рядом с блокнотом, слева от кожаного ободка папки, лежала золотая шариковая ручка с выдвинутым наружу острым серебристым кончиком стержня, как будто ею пользовались так часто, что владелец забывал убирать стержень внутрь. Борн перегнулся через стол в нескольких дюймах от мертвого тела, где в воздухе еще висел едкий дым от взорвавшейся гильзы и чувствовался резкий запах горелой плоти, чтобы поближе рассмотреть блокнот. Он был чист, но Джейсон аккуратно вырвал верхние страницы, сложил их и убрал в карман брюк. Что-то по-прежнему не давало ему покоя… что бы это могло быть? Он оглядывал комнату, и в тот момент, когда его взгляд бродил по мебели, в дверях появился старший сержант Фланнаган.
   – Чем вы там занимаетесь? – с подозрением спросил Фланнаган. – Мы ждем вас.
   – Вашей подруге, возможно, слишком тяжело здесь оставаться, но мне – нет. Я не могу позволить себе уйти сейчас, необходимо многое выяснить.
   – Мне показалось, что вы сказали, будто нам не следует здесь ничего трогать.
   – Смотреть – не значит трогать, сержант. Никто не узнает, что вы что-то трогали, если этого здесь уже не будет и вы ничего не переставили.
   Внезапно Борн подошел к изящному, покрытому чеканкой кофейному столику, какие часто можно увидеть на базарах Индии и Среднего Востока. Он стоял между двумя креслами перед небольшим камином; в центре стола лежала пепельница из граненого стекла, наполовину заполненная окурками сигарет. Джейсон нагнулся и взял ее; с пепельницей в руке он повернулся к Фланнагану:
   – Вот, к примеру, эта пепельница. Я до нее дотронулся, на ней остались мои отпечатки, но никто об этом не узнает, потому что я заберу ее с собой.
   – Зачем?
   – Затем, что я кое-что учуял – учуял на самом деле, носом, безо всякой интуиции.
   – О чем это вы?
   – О сигаретном дыме, вот о чем. Он остается в воздухе дольше, чем вы думаете. Спросите об этом того, кто пытался бросить курить больше раз, чем может вспомнить.
   – К чему вы клоните?
   – Давайте поговорим с женой генерала. Давайте все вместе поговорим. Вперед, Фланнаган, мы сейчас пойдем и все обсудим.
   – Пушка в кармане, что ли, придает вам храбрости, а?
   – Шевелитесь, сержант!

   Рейчел Свайн наклонила голову влево, откинув на плечи свои длинные темные волосы, и приняла на стуле величественную позу.
   – Это до крайности оскорбительно, – произнесла она, глядя на Борна широко раскрытыми глазами, в которых читалось обвинение.
   – Без сомнения, – кивнув, согласился Джейсон. – К тому же это правда. В пепельнице пять окурков, и все со следами помады.
   Борн сел напротив нее и положил пепельницу на маленький столик рядом со стулом.
   – Вы были там, когда он это сделал, когда он вложил пистолет в рот и спустил курок. Возможно, вы думали, что он этого не сделает или что это его очередная истеричная выходка, – в любом случае вы не сказали и слова, чтобы остановить его. Да и зачем? Для вас с Эдди это был логичный и вполне приемлемый выход.
   – Абсурд!
   – Знаете ли, миссис Свайн, откровенно говоря, на вашем месте я бы не употреблял таких слов. Они вам не идут, особенно когда вы пытаетесь меня убедить, что это «до крайности оскорбительно»… Рейчел, это не ваши выражения. Вы подражаете другим людям – вероятно, богатым и праздным клиентам, которые много лет назад на Гонолулу повторяли эти фразы перед молодой девушкой-парикмахершей.
   – Как вы смеете?..
   – Ну, хватит, Рейчел, это смешно. Даже не пытайтесь говорить «как вы смеете», это не сработает. Уж не собираетесь ли вы благородным прононсом огласить королевский указ, чтобы мне отрубили голову?
   – Отвали от нее! – заорал Фланнаган, стоявший рядом с миссис Свайн. – Ты прав, но не смей так говорить!.. Она хорошая женщина, она очень хорошая женщина, а над ней издевались все ублюдки этого города.
   – Неужели? Она ведь была женой генерала, хозяйкой дома, разве нет?
   – Ею пользовались
   – Надо мной смеялись, всегда смеялись, мистер Дельта! – закричала Рейчел Свайн, вцепившись в подлокотники стула. – Смеялись либо же роняли слюни от похоти. Как бы вам понравилось быть специальной закуской, которую предлагают на десерт очень важным персонам после выпивки и обеда?
   – Не думаю, чтобы мне это понравилось. Может быть, я бы даже отказался.
   

notes

Примечания

1

   DCI – Director of Central Intelligence – Директор Центральной разведки США; то же самое, что директор Центрального разведывательного управления (ЦРУ).

2

   Мои друзья (фр.).

3

   Дерьма (фр.).

4

   Он здесь, мой капитан (фр.).

5

   Господин директор (фр.).

6

   Простите, мсье (фр.).

7

   Я сожалею (фр.).

8

   Мне тоже (фр.).

9

   Обычная рекомендация врачей для нашего возраста, не так ли? (фр.)

10

   Боже мой (фр.).

11

   Благодарю (фр.).

12

   Прощайте (фр.).

13

   Нет, монсеньор. Я не согласен. Так не договаривались (фр.).

14

   Сердце солдата (фр.).

15

   Великий профессор (фр.).

16

   Очень хорошо! (фр.).

17

   Ты прекрасен, сын мой (фр.).

18

   Обычная разминка (фр.).
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать