Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Возвращение Матарезе

   Оказывается, мировая закулиса – понятие, применимое не только к масонским ложам. Тайный клан потомков блистательного барона Матарезе предпринимает новую попытку захватить власть над миром. Финансы, промышленность, СМИ и, конечно, политика, – все это уже почти под полным их контролем. Но только почти.
   Двадцать лет назад на пути международного заговора встал специальный агент Брендон Скофилд, и на последнем этапе дело сорвалось. И вот, Матарезе предпринимают новую атаку. Но Скофилд уже давно оставил службу…
   Удастся ли разыскать супершпиона на пенсии и уговорить его вернуться? ЦРУ поручает это Камерону Прайсу, достойному преемнику «гениального скандалиста».


Роберт Ладлэм Возвращение Матарезе

   Посвящается Карен
   Она пришла, смеясь, когда не было никого.
   И снова наполнила жизнь радостью.

Пролог

   Челябинск, крупный промышленный центр, удален от Москвы примерно на девятьсот миль. Несмотря на это, расположенный рядом с городом охотничий домик в свое время считался любимым местом отдыха у высшего руководства Советского Союза. На эту дачу приезжали круглый год: весной и летом она превращалась в праздник садовых и диких цветов у подножия гор, осенью и зимой становилась охотничьим раем. После крушения Политбюро новые правители сохранили дачу в неприкосновенности, выделив ее семье одного из выдающихся российских ученых, физика-ядерщика Дмитрия Юревича. Юревич, человек вне политики, был жестоко убит. Его заманили в чудовищную ловушку те, у кого гений Юревича, которым он хотел поделиться со всем человечеством, вызывал не уважение, а одну только бессильную ярость. И неважно, откуда пришли убийцы, – установить это так и не удалось, – ими двигала бесконечная злоба.
   Седая, лысеющая старуха лежала в кровати у огромного окна, из которого открывался вид на первый снег, выпавший необычно рано для этих мест. За двойным стеклом все было таким же белым, как ее волосы и сморщенная кожа. Под тяжестью первозданной морозной свежести гнулись ветви деревьев. Выглянувшее солнце наполняло весь мир ослепительным светом. Протянув руку, старуха с трудом взяла с ночного столика бронзовый колокольчик и позвонила.
   Через минуту в дверях появилась дородная женщина лет тридцати, темноволосая, с живыми карими глазами.
   – Да, бабушка, что я могу для тебя сделать? – спросила она.
   – Ты и так делаешь для меня все, что в твоих силах, дитя мое.
   – Может быть, принести чаю?
   – Чай потом, внучка, приведи ко мне священника, и неважно, какого.
   – Бабушка, тебе нужен не священник, тебе нужно основательно подкрепиться.
   – Боже мой, ты сейчас прямо вылитый дед. Тот тоже вечно спорил, всегда пытался докопаться до самой сути…
   – Вовсе я не спорю, – прервала старуху Анастасия Солатова, внучка Юревичей. – А ты действительно ешь меньше воробышка!
   – Да воробышек, пожалуй, каждый день съедает столько, сколько весит сам… Что-то у нас в доме сегодня слишком тихо. Где твой муж?
   – Пошел на охоту. Сказал, что по свежей пороше легко выслеживать дичь.
   – Боюсь, как бы он не отстрелил себе ногу. Да и съестного у нас достаточно, – заметила старуха. – Москва не обижает.
   – Пусть только попробовала бы!– усмехнулась Анастасия.
   – Не бойся, дорогая, нас не посмеют оставить без внимания.
   – Баба Маша, так о чем ты говорила?
   – О священнике. Приведи ко мне попа. Пора готовиться на тот свет.
   Настя сделала протестующий жест.
   – Иди же! – Внучка поняла, что на этот раз спорить с бабушкой бесполезно.

   Пожилой православный священник, облаченный в черную рясу, стоял у кровати. Симптомы не вызывали сомнений: ему уже много раз приходилось присутствовать при этом. Старуха умирала; ее дыхание становилось все более прерывистым и частым, и с каждой минутой дышать ей было все труднее.
   – Вы желаете исповедоваться в своих грехах, дочь моя? – спросил священник.
   – Да не в своих, осел! – ответила Мария Юревич. – Тот день был чем-то похож на сегодняшний – выпал свежий снег, охотники с ружьями за плечом… Он был убит в такой же день, как этот; его буквально разорвал на части разъяренный раненый медведь, которого натравили на него безумцы…
   – Да-да, мы наслышаны о вашей трагической потере, Мария Юрьевна…
   – Сначала утверждали, что это дело рук американцев, потом стали говорить, что за этим стоят недоброжелатели моего мужа из Москвы – его завистливые соперники, однако и первое, и второе объяснения не имеют ничего общего с истиной.
   – Мария Юрьевна, все это произошло так давно… Успокойтесь, господь вас ждет. Он примет вас в свои объятия и утешит…
   – Болван, истину нужно открыть. Позднее я узнала – мне звонили из всех уголков земного шара, ни одного написанного слова, все только устно, – что и я сама, и мои дети, и дети моих детей не доживут до следующего дня, если я только когда-нибудь заговорю о том, что мне рассказал мой муж.
   – И что же это было, Мария Юрьевна?
   – Мне трудно дышать! За окном темнеет!
   – Что это было? Говорите же.
   – На свете существует сила, более опасная, чем все воинственные террористические группировки на земле…
   – Что это за «сила», Мария Юрьевна?
   – Матарезе… высшее зло…
   Старуха уронила голову на подушку. Она была мертва.

   Огромная сверкающая белая яхта длиной больше ста пятидесяти футов от носа до кормы медленно подходила к причалу в Эстепоне, северной части роскошного испанского курорта Коста-дель-Соль, места, куда перебираются отошедшие от дел и удалившися на покой сильные мира сего.
   В фешенебельной каюте в обитом бархатом кресле сидел высохший старик, возле которого стоял личный слуга, не разлучающийся с ним на протяжении уже почти трех десятилетий. Слуга, давно ставший близким другом, готовил престарелого владельца яхты к самому важному совещанию за всю его жизнь, растянувшуюся на девять десятков лет. Свой истинный возраст старик хранил в тайне, ибо бо́льшую часть жизни он провел, сражаясь с теми, кто был гораздо моложе его. Зачем давать этим алчным индюкам лишний козырь – повод позлословить о том, что их оппонент впал в старческий маразм, который на самом деле представлял собой богатейший опыт нескольких поколений? Три пластические операции превратили лицо старика в безжизненную маску, но все это было лишь внешним, обманчивым обликом, вводящим в заблуждение многочисленных противников, которые при малейшей возможности попытались бы прибрать к рукам его финансовую империю.
   Империю, которая больше ничего не значила. Этот бумажный колосс стоимостью свыше семи миллиардов американских долларов – семь тысяч раз по миллиону – был построен на деятельности давно забытой организации. Началось все с предвидения, осенившего одного человека; впоследствии подручные, которые не видели дальше собственного носа, извратили великое начинание, наполнив его сатанинской жестокостью.
   – Антуан, как я выгляжу?
   – Замечательно, мсье, – ответил слуга. Протерев подбородок и щеки старику мягким лосьоном после бритья, он убрал простыню, открыв строгий костюм-тройку, дополненный галстуком в полоску.
   – Не лишнее ли все это? – спросил элегантный старик, указывая на свой наряд.
   – Вовсе нет. Как-никак, сэр, вы председатель, и те, кого вы сейчас примете, должны будут сразу это почувствовать. Любое противостояние вам необходимо подавить в зародыше.
   – О, мой старый друг, никакого противостояния не будет. Я намереваюсь отдать распоряжение всем отделениям своей корпорации готовиться к деструктуризации. Я собираюсь щедро вознаградить всех тех, кто отдавал свои силы и время деятельности, о которой им, по сути дела, ничего не было известно.
   – Дорогой Рене, обязательно найдутся те, кто посчитает ваши распоряжения неприемлемыми.
   – Отлично! Наконец-то ты отбросил формальности. Надеюсь, сейчас ты скажешь мне что-то важное. – Оба негромко рассмеялись, и старик продолжал: – Должен честно признаться, Антуан, мне давно следовало бы назначить тебя главой какого-нибудь комитета. Не могу припомнить, чтобы твое суждение оказалось ошибочным.
   – Свои мысли я высказываю только тогда, когда вы об этом просите, и только в тех случаях, как мне кажется, когда я понимаю все обстоятельства. Я ни разу не высказывался по поводу ведения деловых переговоров, в которых абсолютно ничего не смыслю.
   – Ты разбираешься только в людях, правильно?
   – Скажем так, Рене, я стараюсь не дать вас в обиду… Ну а теперь позвольте помочь вам перебраться в кресло-каталку…
   – Ни в коем случае, Антуан! Возьми меня под руку, и я сам войду в зал заседаний… Кстати, что ты имел в виду, сказав, что найдутся те, кто будет не рад моим распоряжениям? Я щедро отблагодарил всех. Все те, кто на меня работал, до конца своих дней не будут ни в чем испытывать недостатка.
   – Друг мой, обеспеченность в жизни – это совсем не то же самое, что и активное участие. Разумеется, простые рабочие будут счастливы, но вот высшее руководство, возможно, отнесется к вашему решению иначе. Берегитесь, Рене, – к этой категории относится кое-кто из тех, кто будет присутствовать на предстоящем совещании.
   Просторный обеденный зал яхты представлял собой точную копию одного знаменитого парижского ресторана, только потолки были ниже. На стенах, расписанных в духе импрессионистов, были изображены виды Сены, Триумфальной арки, Эйфелевой башни и других достопримечательностей французской столицы. Рядом с круглым столом из красного дерева стояли пять кресел, из которых четыре были заняты, а одно оставалось свободным. За столом сидели четверо мужчин в строгих деловых костюмах; перед каждым стояло по бутылке минеральной воды, пепельнице и пачке сигарет «Голуаз». Две пепельницы использовались по назначению, остальные были решительно отодвинуты в сторону.
   Дряхлый старик вошел в зал в сопровождении своего преданного слуги, с которым не расставался уже двадцать восемь лет. Все присутствующие уже знали Антуана по предыдущим встречам. После обмена приветствиями слуга усадил старика в председательское кресло, а затем сам устроился у него за спиной, у самой переборки. Никто не возражал против этого; впрочем, никто и не смог бы ничего возразить, потому что это была традиция, освященная временем.
   – Итак, здесь собрались все мои поверенные. Mon avocat[1] в Париже, ein Rechtstanwalt[2] в Берлине, mio avvocato[3] в Риме и, разумеется, наш корпоративный юрист в Вашингтоне. Мне очень приятно снова видеть всех вас. – Присутствующие молча закивали; старик продолжал: – По вашей бурной реакции видно, что вы не в восторге от нашего совещания. Что достойно сожаления, потому что мои распоряжения будут выполнены, нравится вам это или нет.
   – Вы позволите, герр Мушистин? – заговорил поверенный из Германии. – Мы получили ваши зашифрованные распоряжения, которые в настоящий момент надежно заперты в наши сейфы, и, надо признаться, мы пришли в ужас! Мало того, что вы намереваетесь продать ваши компании вместе со всеми их активами…
   – Разумеется, за вычетом весьма крупных сумм, причитающихся вам за ваши профессиональные услуги, – резко и твердо прервал его Рене Мушистин.
   – Мы очень признательны вам за вашу щедрость, Рене, однако нас беспокоит не это, – сказал поверенный из Вашингтона. – Нельзя не думать о том, что последует дальше. На многих фондовых рынках начнется паника, стоимость акций взлетит до небес… и обязательно возникнут неприятные вопросы! Не исключено, кое-кто потребует провести тщательное расследование нашей деятельности… нам придется очень несладко.
   – Чепуха. Все вы только выполняли приказы неуловимого Рене-Пьера Мушистина, единоличного владельца всех предприятий. Малейшее неповиновение грозило вам немедленным увольнением. Господа, в кои-то веки скажете правду. Скажите правду, и вас никто пальцем не тронет.
   – Но, монсеньор, – воскликнул итальянский адвокат, – вы собираетесь продавать активы по ценам значительно ниже рыночных! С какой целью? Тем самым вы просто подарите миллионы и миллионы безликим «никто», не способным отличить лиру от немецкой марки! Вы что, вдруг прониклись идеями социализма и задумали изменить мир, при этом уничтожив тысячи тех, кто верил в вас, кто верил в нас?
   – Вовсе нет. Вы являетесь частью великого дела, которое началось за много лет до того, как вы появились на свет, начало которому положил наш великий хозяин барон Матарезе.
   – Кто? – переспросил французский адвокат.
   – Герр Мушистин, сказать по правде, я смутно помню, что уже слышал это имя, – признался немец. – Однако оно для меня ничего не значит.
   – В этом нет ничего удивительного. – Рене Мушистин быстро оглянулся на своего слугу Антуана. – Вы все – ничто, лишь паутина, сплетенная пауком, нанятая этим пауком, для того чтобы его деятельность внешне выглядела законной, ибо вы были представителями закона. Вы обвиняете меня в том, что я возвращаю миллионы проигравшим, – но откуда, по-вашему, происходят мои богатства? Мы превратились в обезумевшую алчность.
   – Мушистин, вы не можете так поступить! – крикнул американский юрист, вскакивая с места. – Меня схватят за шкирку и заставят отчитываться перед Конгрессом!
   – И меня! – подхватил адвокат из Берлина. – Бундестаг потребует провести парламентское расследование!
   – Я не собираюсь оправдываться перед Палатой депутатов! – воскликнул парижанин.
   – А я попрошу наших коллег из Палермо убедить вас пересмотреть свое решение, – угрожающим тоном произнес поверенный из Рима. – И вам придется согласиться с их доводами.
   – Почему бы вам не сделать это самому? Или вы боитесь немощного старика?
   В бешенстве вскочив на ноги, итальянец сунул руку за пазуху сшитого на заказ пиджака. Но это было все, что он успел сделать. Фьють! Одна пуля из пистолета с глушителем, выпущенная Антуаном, разнесла ему лицо. Адвокат из Рима упал, пачкая пол кровью.
   – Да вы с ума сошли! – в ужасе завопил немец. – Он только собирался показать вам газетную статью, в которой утверждалось о связях кое-каких из ваших компаний с мафией, что, кстати, соответствует действительности. Вы просто чудовище!
   – Странно слышать это именно от вас, особенно если вспомнить Освенцим и Дахау.
   – Да меня тогда еще на свете не было!
   – Почитайте историю… Антуан, а ты что скажешь?
   – Это была оправданная самооборона, мсье. Как старший осведомитель французской тайной полиции «Сюрте», я упомяну об этом в своем отчете. Этот человек попытался достать оружие.
   – Проклятие! – заорал адвокат из Вашингтона. – Ты нас подставил, сукин сын!
   – Вовсе нет. Я просто хотел убедиться, что вы в точности выполните мои распоряжения.
   – Но мы не можем! Во имя всего святого, неужели вы это не понимаете? Это же будет конец для всех нас…
   – Для одного из вас определенно, но мы избавимся от трупа, бросим его за борт на корм рыбам.
   – А вы действительно сумасшедший!
   – Все мы лишились рассудка. Но начинали мы нормальными людьми… Антуан, берегись! Иллюминаторы!
   За маленькими круглыми иллюминаторами внезапно появились лица, закрытые резиновыми масками. Неизвестные один за другим разбили своим оружием стекла и открыли ураганный огонь без разбора по всему, что находилось в каюте. Антуан, не обращая внимания на простреленное плечо, увлек Мушистина под сейф, который стоял у переборки. Однако у его господина и друга грудь была продырявлена в нескольких местах. Преданный слуга понял, что человек, которому он отдал почти тридцать лет своей жизни, уже не жилец на этом свете.
   – Рене, Рене, – запричитал Антуан. – Дышите глубже, дышите во что бы то ни стало! Эти люди уже ушли! Я отвезу вас в больницу!
   – Нет, Антуан, слишком поздно. – Мушистин поперхнулся, отхаркиваясь кровью. – С адвокатами все кончено, и я не сожалею о своем конце. Я жил во зле и умираю, отвергая его. Быть может, где-нибудь для кого-нибудь это будет иметь какие-то последствия.
   – О чем это вы, mon ami[4], мой дорогой друг, самый близкий на земле человек?
   – Разыщи Беовульфа Агату.
   – Кого?
   – Наведи справки в Вашингтоне. Там должны знать, где он. Василий Талейников погиб, это так, но Беовульф Агата остался в живых. Он знает правду.
   – Какую правду, мой самый ближайший друг?
   – Матарезе! Они вернулись. Каким-то образом они проведали про это совещание. Мои зашифрованные распоряжения не имеют никакого смысла без ключа. Матарезе должны были остановить меня, поэтому ты должен остановить их!
   – Но как?
   – Веди с ними войну не на жизнь, а на смерть! Скоро ее пламя разгорится повсюду. Идет зло, предвещанное архангелом преисподней, носителем добра, который стал прислужником сатаны.
   – Я вас не понимаю. Я ничего не смыслю в Священном Писании…
   – В этом нет необходимости, – прошептал умирающий Мушистин. – Мысль обладает большей движущей силой, чем соборы и храмы. Она живет тысячелетия, дольше, чем камень.
   – Черт побери, о чем это вы?
   – Разыщи Беовульфа Агату. Он – ключ к разгадке.
   Рене Мушистин судорожно дернулся вперед, но тут же обмяк, уронив голову назад на переборку. Его последние слова, произнесенные шепотом, прозвучали отчетливо:
   – Матарезе… воплощение зла.
   Старик, хранивший страшную тайну, умер.

Глава 1

   За шесть месяцев до этого

   В корсиканских горах, неподалеку от города Порто-Веккио на Тирренском море, затерялись развалины поместья, бывшего когда-то величественным и роскошным. Наружные каменные стены, построенные на века, сохранились в основном нетронутыми, но вся внутренняя обстановка была уничтожена пожаром еще несколько десятков лет назад. Дело близилось к вечеру; черные тучи, затянувшие небо, предвещали неминуемый проливной дождь – это вдоль побережья надвигался со стороны Бонифачо зимний шторм. Вскоре воздух и земля промокнут насквозь, повсюду разольется жидкая грязь, а по заросшим, едва различимым тропинкам, которые окружают громадный особняк, придется не ходить, а передвигаться вброд.
   – Padrone[5], я бы посоветовал поторопиться, – сказал коренастый широкоплечий корсиканец в куртке с капюшоном. – Дорога до аэродрома в Сенетозе трудна и в хорошую погоду, – добавил он с сильным акцентом по-английски – по молчаливой договоренности разговор велся именно на этом языке.
   – Сенетоза подождет, – ответил худощавый мужчина в дождевике, чья речь выдала его нидерландское происхождение. – Все подождет до тех пор, пока я не доведу до конца начатое!.. Будь добр, дай мне план северной части поместья.
   Сунув руку в карман, корсиканец достал лист плотной бумаги, сложенный несколько раз. Он протянул его человеку из Амстердама, и тот, быстро развернув план, прижал его к каменной стене и принялся изучать. То и дело отрываясь от листа бумаги, голландец оглядывался по сторонам, и на какое-то мгновение окружающий вид полностью пленял его. Начался дождь, и холодная морось быстро переросла в сплошной ливень.
   – Сюда, padrone, – воскликнул провожатый из Бонифачо, указывая на арку в каменной стене. Служившая входом в давно заброшенный сад, она выглядела очень необычно, поскольку при ширине чуть больше четырех футов имела толщину почти шесть футов. Похожая на тоннель странная арка заросла диким плющом, который, вскарабкавшись по стенам, словно закрывал вход от непрошенных гостей. Тем не менее здесь можно было укрыться от непогоды.
   «Pаdrone», мужчина лет сорока с небольшим, нырнул в тесное укрытие и снова тотчас же прижал развернутый план к расползающейся паутиной листве; достав из кармана дождевика красный фломастер, он очертил большой круг.
   – Вот здесь, – крикнул голландец, перекрывая стук дождя по каменным стенам. – Этот участок нужно отгородить, запечатать, так, чтобы ни один посторонний не мог попасть сюда! Это понятно?
   – Если таков ваш приказ, можете считать, дело сделано. Но, padrone, речь идет о сотне с лишним акров.
   – Это имеет значение? Мои представители будут постоянно проверять, как приказ выполняется.
   – Сэр, в этом нет необходимости. Я сделаю все так, как вы скажете.
   – Очень хорошо. В таком случае, выполняй.
   – Ну а насчет остального, grande signore?[6]
   – Мы все обсудили в Сенетозе. Все должно быть в точности воспроизведено по оригинальному плану, составленному двести лет назад, который хранится в Бастии, – разумеется, дополненному с учетом современных удобств. Любые материалы и оборудование, которые потребуются, будут по первому требованию доставлены кораблями и транспортными самолетами из Марселя. У тебя есть номера и коды моих телефонов и факсов, которые не значатся ни в одном справочнике. Выполни то, о чем я прошу – что я требую, – и ты сможешь удалиться на покой обеспеченным человеком, не заботясь больше о будущем.
   – Padrone, это огромная честь – служить вам.
   – И ты понимаешь, что все это необходимо хранить в строжайшей тайне.
   – Naturalemente, padrone![7] Вы – необыкновенно богатый чудак из Баварии, которому вздумалось поселиться в этих восхитительных горах в окрестностях Порто-Веккио. Это все, что будут знать люди.
   – Отлично. Замечательно.
   – Но позвольте обратить ваше внимание, grande signore, когда мы остановились в деревне, вас увидела старуха, хозяйка той убогой таверны. Так вот, она рухнула на колени на кухне и возблагодарила Спасителя за ваше возвращение.
   – Что?
   – Если помните, нам долго не подавали завтрак, и я, отправившись на cucina[8], застал старуху на коленях. Обливаясь слезами, она громко причитала, что узнала вас по глазам, по лицу. «Барон Матарезе вернулся», – снова и снова повторяла она. – Корсиканец произнес титул на итальянский манер, «barone di Mataresa». – Старуха благодарила Господа за ваше возвращение, повторяя, что вместе с вами в здешние горы вернутся счастье и величие.
   – Это происшествие должно быть начисто стерто из твоей памяти, это понятно?
   – Разумеется, сэр. Я ничего не слышал.
   – Вернемся к восстановительным работам. Они должны быть полностью завершены через шесть месяцев. Не жалей средств, мне нужен конечный результат.
   – Я сделаю все, что в моих силах.
   – Если твоих сил окажется недостаточно, ты не сможешь удалиться на покой ни богатым, ни каким бы то ни было, capisce?[9]
   – Понятно, padrone, – сглотнул комок в горле корсиканец.
   – А что касается старухи из таверны…
   – Да?
   – Прикончи ее.

   Прошло шесть месяцев и двенадцать дней, наполненных истеричной суетой, и величественное поместье семейства Матарезе было восстановлено в первозданном виде. Результат получился впечатляющим, чего можно добиться, лишь вложив миллионы долларов. Огромный особняк с просторным обеденным залом снова предстал таким, каким его замыслил в начале восемнадцатого века архитектор, создатель первоначального проекта, – только массивные бронзовые канделябры сменились хрустальными люстрами, и вообще в дом пришли современные удобства, такие, как водопровод, канализация, кондиционеры и, естественно, электричество.
   Территория поместья была расчищена; на пустыре перед особняком, заросшим сорняками, зазеленел ухоженный газон поля для крокета. Длинная грунтовая дорога, отходящая от шоссе на Сенетозу, была асфальтирована, и вдоль нее появились спрятавшиеся в траве светильники, горящие всю ночь. Все машины, которые подъезжали к мраморным ступеням парадного подъезда, встречали слуги в дорогой униформе. Вот только посетители не догадывались, что каждый слуга являлся профессиональным телохранителем, за плечами у которого была служба в войсках специального назначения армий самых разных стран. У каждого был спрятан в руке электронный сканер, способный на расстоянии трех метров обнаруживать оружие, фотоаппараты и звукозаписывающую аппаратуру.
   Приказ, полученный охранниками, был предельно ясным. Любого посетителя, который попытается пронести вышеперечисленные предметы, следует задержать и, если потребуется, с применением силы, отвести в специальную комнату, где ему предстоит ответить на несколько вопросов. Если же ответы покажутся неудовлетворительными, в комнате имелось оборудование, как электронное, так и механическое, предназначенное для того, чтобы добиваться более приемлемых ответов. Матарезе вернулись во всей своей сомнительной славе и могуществе.
   Смеркалось. Горы в окрестностях Порто-Веккио озарялись последними лучами заходящего солнца. Именно в этот час и начали съезжаться лимузины. Охранники в костюмах от Армани почтительно встречали гостей, любезно помогали им выходить из машин, при этом незаметно ощупывая и обыскивая их. Всего длинных роскошных машин приехало семь: семеро гостей, и больше не будет. Шесть мужчин и одна женщина, все в возрасте от тридцати до шестидесяти, уроженцы разных стран, которых объединяло одно: все были несказанно богаты. Гости поднимались по мраморным ступеням парадного крыльца виллы Матарезе, где каждого встречал отдельный охранник, который провожал новоприбывшего в обеденный зал. Посреди просторного помещения стоял длинный стол, перед ним – семь кресел с визитными карточками, четыре справа и три слева, на расстоянии не меньше пяти футов одно от другого. Во главе стола стояло еще одно пустое кресло; перед ним была установлена небольшая кафедра. Два официанта в ливреях расторопно обошли гостей, принимая заказы на напитки и закуски. Перед каждым креслом появились изящные хрустальные вазочки с белужьей икрой, зал наполнился негромкими чарующими звуками фуги Баха.
   Поскольку никто из гостей не догадывался о целях этого странного собрания, общий разговор никак не вязался. Однако и здесь обнаружился общий знаменатель: все присутствующие владели английским и французским. Поэтому были задействованы оба языка, но вскоре и этот небольшой перечень был сокращен до одного английского, поскольку двое американцев, говоривших по-французски медленно и сбивчиво, не чувствовали себя в достаточной степени уверенно, когда разговор велся на этом языке. Беседовали ни о чем: обычная великосветская болтовня о том, кто с кем знаком и какая восхитительная погода в Сан-Тропе, на Багамах, Гавайях и в Гонконге. Никто не осмеливался задать главный вопрос: «Зачем мы собрались здесь?» Шесть мужчин и одна женщина никак не могли избавиться от страха. И у них были на то причины. У каждого в прошлом имелось нечто такое, о чем не хотелось вспоминать в настоящем.
   Внезапно музыка умолкла. Огромные люстры погасли, а на ограждении балкона вспыхнул небольшой прожектор, выхвативший своим ярким лучом кафедру во главе стола. Появившийся из алькова худощавый мужчина из Амстердама медленно прошествовал в полумраке к залитой светом кафедре. В луче прожектора его приятное, хотя и неброское лицо казалось бледным, но его глаза притягивали к себе взгляд. Бурлящие жизнью и проницательные, они поочередно на краткий миг задерживались на лицах присутствующих. Хозяин кивнул гостям, здороваясь с ними.
   – Благодарю вас за то, что вы приняли мое приглашение, – начал он, и в его голосе прозвучала странная смесь льда и сдержанного жара. – Надеюсь, в дороге вы имели возможность насладиться тем комфортом, к которому привыкли. – Последовали утвердительные восклицания, которые, однако, никак нельзя было назвать полными воодушевления. – Я прекрасно понимаю, – продолжал человек из Амстердама, – что мне пришлось нарушить привычное течение вашей жизни, как деловой, так и светской, однако выбора у меня не было.
   – Зато теперь он у вас есть, – холодно прервала его единственная присутствующая женщина. Лет тридцати с небольшим, она была в дорогом черном платье, украшенном нитью жемчуга стоимостью не меньше пятидесяти тысяч долларов. – Вот мы здесь, так что извольте объяснить, зачем мы собрались.
   – Приношу свои извинения, мадам. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что вы направлялись на ранчо «Мираж» в Палм-Спрингс на встречу с партнером вашего нынешнего супруга по брокерской фирме, которая на самом деле занимается чистой воды вымогательством. Не сомневаюсь, вам можно опасаться, что в ваше отсутствие произойдут какие-либо неприятности, поскольку без финансирования с вашей стороны не было бы самой фирмы.
   – Прошу прощения!..
   – Пожалуйста, мадам, не надо, я чувствую себя очень неуютно с попрошайками.
   – Что касается меня, – заговорил лысеющий португалец средних лет, – я здесь, потому что вы пригрозили мне серьезными неприятностями в том случае, если я проигнорирую ваше приглашение. Полагаю, я правильно истолковал ваши двусмысленные аллегории.
   – На самом деле, в моей телеграмме было лишь упомянуто название «Азоры». Судя по всему, этого оказалось достаточно. Возглавляемый вами консорциум погряз в коррупции, от взяток, которые вам приходится переправлять в Лиссабон, пахнет откровенной уголовщиной. В том случае, если вам удастся прибрать к рукам Азорские острова, вы получите контроль не только над неоправданно завышенными тарифами авиаперевозок, но и над акцизными сборами с туристов, которых приезжает больше миллиона ежегодно. Должен признать, очень продуманный ход.
   Присутствующие в зале заговорили разом, намекая на различные деловые предприятия сомнительного характера, которыми, возможно, и объяснялся приезд семерых гостей в это уединенное поместье, затерявшееся в горах в окрестностях Порто-Веккио.
   – Достаточно, – повысив голос, остановил их человек из Амстердама. – Вы ошибаетесь, гадая о причинах вашего появления здесь. О каждом из вас мне известно больше, чем знаете о себе вы сами. Это мое наследие – а наследниками являетесь все вы. Мы – потомки Матарезе, источника происхождения ваших состояний.
   Пораженные гости умолкли, оглядывая друг друга так, словно их связали невидимые узы.
   – Смею предположить, мы никогда не используем и не упоминаем эту фамилию, – наконец сказал англичанин, облаченный в костюм от лучших лондонских портных. – Ни моя жена, ни дети никогда ее не слышали, – тихо добавил он.
   – Зачем воскрешать все это? – подхватил француз. – Матарезе больше нет – все давно умерло и забыто, остались лишь смутные воспоминания, которые нужно поскорее похоронить.
   – Разве вы умерли? – удивленно спросил голландец. – Разве вас нужно поскорее похоронить? Мне кажется, нет. Ваше огромное состояние позволило вам достичь вершин финансового влияния. Все вы возглавляете, лично или через подставных лиц, крупнейшие корпорации и конгломераты, которые и составляют суть философии Матарезе. И вы, все до одного, избраны мной, для того чтобы воплотить эту философию в жизнь, что предначертано судьбой.
   – Какой судьбой, черт побери? – спросил один из американцев, чье произношение выдало уроженца Юга. – Вы что, новоявленный Хьюи Лонг?[10]
   – Едва ли, однако тот интерес, который вы проявляете к казино, расположенным в нижнем течении Миссисипи, заставляет подумать то же самое про вас.
   – Вся моя деятельность чиста перед законом как стеклышко, приятель!
   – Мне очень нравится ваша образная речь…
   – Какой еще судьбой? – вмешался второй американец. – Фамилия Матарезе никогда не появлялась ни в одном юридическом документе, связанном с недвижимостью, которую получила в наследство наша семья.
   – Если бы дело обстояло наоборот, сэр, я был бы в ужасе. Вы являетесь одним из ведущих юристов крупнейшего банка Бостона, штат Массачусетс. У вас за плечами юридический факультет Гарвардского университета, magna cum lauda…[11] при этом вы – самый активный деятель пронизанной коррупцией и взяточничеством организации, которая вымогает деньги, добывая компрометирующие материалы на чиновников всех уровней, как избираемых, так и назначаемых. Должен вас поздравить: в своем деле вы не имеете равных.
   – Вы ничего не сможете доказать…
   – Господин советник, не вынуждайте меня делать то, о чем потом пожалеете. Однако я собрал вас в Порто-Веккио не для того, чтобы лишь похвастаться тем, насколько доскональными были мои исследования, хотя, должен признаться, они являются неотъемлемой частью общего замысла. Если так можно выразиться, «кнут и пряник»… Первым делом, позвольте представиться: я – Ян ван дер Меер Матарейзен. Не сомневаюсь, моя фамилия говорит вам о многом. Я являюсь прямым потомком барона Матарезе; если точнее, он приходится мне родным дедом. Не знаю, известно вам или нет, но барон держал свои любовные связи в строжайшем секрете, и то же самое можно сказать про плоды этих связей. Однако этот великий человек никогда не забывал про свои обязанности. Все его многочисленные отпрыски были распределены по лучшим семействам Италии, Франции, Великобритании, Португалии, Америки и, как это видно на моем примере, Нидерландов.
   И снова ошеломленные гости молчали. Затем, медленно, осторожно, они обвели взглядом остальных собравшихся – украдкой, исподтишка, словно опасаясь открыть какую-то страшную тайну.
   – Черт побери, на что вы намекаете? – наконец не выдержал широкоплечий здоровяк из Луизианы. – Вываливайте все начистоту, дружище!
   – Согласен, – присоединился человек из Лондона. – К чему вы клоните, старина?
   – Полагаю, кое-кто из вас уже наслышан обо мне, – позволив себе тень улыбки, сказал Ян ван дер Меер Матарейзен.
   – В таком случае, говорите же, голландец! – потребовал предприниматель из Лиссабона.
   – Ну хорошо, слушайте. Как и я, вы все являетесь детьми детей барона Матарезе. Как выразился бы старинный английский бард, все мы побеги одного корня. Каждый из вас – наследник по прямой барона Матарезе.
   Все присутствующие как один повскакивали с мест. Зал огласился гневными восклицаниями вроде: «Мы слышали о Матарезе, но это что-то из ряда вон выходящее!» и «Это какой-то абсурд! Моя семья сама нажила свое состояние!» и «Только взгляните на меня! Я же натуральная блондинка, во мне нет ничего от смуглых уроженцев Средиземного моря!». Протестующие крики продолжались до тех пор, пока гости не выдохлись. Наконец Ян Матарейзен, освещенный лучом прожектора, поднял руки, и в зале снова наступила полная тишина.
   – Я могу конкретно ответить на все ваши возражения, – спокойным тоном произнес он, – если вы только пожелаете меня выслушать… Надо признать, ненасытные аппетиты барона Матарезе были весьма разнообразными. Ваших бабушек доставляли к нему, словно к капризному арабскому шейху; однако ни одна из них не подверглась насилию, ибо все они сразу же признавали в бароне человека выдающегося, великого. Но я, и только я один являюсь законным наследником барона Матарезе в глазах церкви. Он обвенчался с моей бабушкой.
   – В таком случае, кто такие мы? – заорал американец из Нового Орлеана. – Ублюдки во втором поколении?
   – Сэр, ваша семья хоть когда-нибудь испытывала недостаток в средствах? Вы не смогли получить надлежащее образование, вам приходилось терпеть нужду?
   – Нет… ничего подобного не было.
   – А ваша бабушка была – и остается по сей день – женщиной поразительной красоты. Недаром в прошлом ее снимки украшали обложки таких журналов, как «Vogue» и «Kosmopolitan», не так ли?
   – Полагаю, вы правы, хотя бабушка не слишком распространяется об этом.
   – Ей это ни к чему. Она быстренько вышла замуж за сотрудника страховой компании. Дела компании тотчас же пошли в гору, а сотрудник этот вскоре стал ее президентом.
   – Вы не просто предполагаете – вы утверждаете, что все, кто здесь присутствует, являются родственниками! – воскликнул юрист из Бостона. – Какие у вас имеются доказательства?
   – В северо-восточной части поместья на глубине шести футов был закопан маленький железный сундук, а в нем лежал пакет, завернутый в промасленную бумагу. Мне потребовалось пять месяцев на то, чтобы его отыскать. В этом пакете хранился список с именами всех детей барона, с указанием новой родины каждого. Надо отдать должное, барон был педантичен во всем… Да, мой дорогой гость из Бостона, мы все – родственники. Двоюродные братья и сестры, нравится вам это или нет. И мы являемся наследниками Матарезе.
   – Невероятно… – сдавленным голосом пробормотал англичанин.
   – О го-осподи-и! – протянул американец-южанин.
   – Но это же какой-то бред! – воскликнула блондинка из Лос-Анджелеса.
   – На самом деле, это дешевая комедия, – поправил ее человек из Рима в облачении служителя церкви. Кардинал из Ватикана.
   – Вы правы, – согласился Матарейзен. – Я так и думал, что от вас не укроется скрытая ирония всего этого. Вот вы, священник-изгой, пользуетесь расположением его святейшества, однако Святая коллегия вас ненавидит.
   – Нам необходимо вести церковь в двадцать первый век. Я не делаю никаких поблажек.
   – Однако вы делаете большие деньги, управляя банками, которые принадлежат папскому престолу, разве не так?
   – Действительно, я принимаю участие в решении важнейших вопросов финансовой деятельности, однако, подчеркиваю, лично я не получаю от деятельности ватиканских банков никакой выгоды.
   – Если судить по моим источникам, это весьма спорное утверждение. Разумеется, я имею в виду особняк на берегах озера Комо.
   – Этот особняк принадлежит моему племяннику!
   – Который тот получил, вторично женившись, после того как вы незаконно расторгли его первый брак. Ну да ладно, не будем останавливаться на этом. Поверьте, у меня нет ни малейшего желания стыдить кого-либо из вас. В конце концов, мы – одна семья… Вы здесь, потому что все вы уязвимы, а самым уязвимым, несомненно, являюсь я сам. Раз все ваши не совсем чистые начинания удалось раскопать мне, это смогут сделать и другие. В конечном счете все сводится к вопросу времени, желания и любопытства, не так ли?
   – Вы говорите чертовски много, но так ни черта и не сказали! – возбужденно произнес американец с Юга. – Что у вас в повестке дня, приятель?
   – «Повестка дня». Мне это нравится. Это вполне вяжется с вашим образованием. Вы ведь защитили диссертацию в области бизнеса и финансов, если не ошибаюсь?
   – Не ошибаетесь. Вы можете называть меня грубым, простоватым южанином, и это будет недалеко от истины. Но глупцом я никогда не был. Продолжайте.
   – Хорошо. Повестка дня – наша повестка дня заключается в том, чтобы довести до конца дело Матарезе, воплотить в жизнь пророчество нашего великого деда Гийома де Матарезе.
   Взгляды всех собравшихся были прикованы к голландцу. Не вызывало сомнений, что, несмотря на внешнюю сдержанность, все семеро наследников были заинтригованы – хотя и предпочитали соблюдать осторожность.
   – Поскольку, судя по всему, вы знакомы гораздо лучше нас с этим «пророчеством Матарезе», не могли бы вы выражаться яснее? – неуверенно спросила блондинка.
   – Как вам прекрасно известно, в настоящее время завершается глобальная интеграция мировой финансовой системы. То, что происходит с американским долларом, обязательно сказывается на немецкой марке, английском фунте стерлингов, японской йене и остальных мировых валютах, которые, в свою очередь, также влияют друг на друга.
   – Разумеется, это нам прекрасно известно, – подтвердил португалец. – Полагаю, многие из вас неплохо греют руки на колебаниях обменных курсов.
   – Но вам ведь приходилось и нести убытки, разве не так?
   – Незначительные по сравнению с выигрышем, как выразился бы мой «кузен» из Америки, приводя в пример прибыли своих казино по отношению к тому, что теряют игроки.
   – Тут вы совершенно правы, кузен…
   – По-моему, мы отклоняемся от темы, – вмешался англичанин. – Предлагаю вернуться к повестке дня, вы не возражаете?
   – Наша главная цель – контроль над мировыми рынками, регулирование международных финансов. Именно к этому стремился великий прорицатель, известный как барон Матарезе. Передать деньги в руки тех, кто сумеет ими распорядиться, – не правительствам, которые умеют только тратить, сталкивая одно государство с другим. Весь мир и так объят войной, непрерывной экономической войной, однако кто в этой войне победитель? Помните, тот, кто контролирует экономику государства, контролирует его правительство.
   – И вы хотите сказать… – подался вперед португалец.
   – Да, – остановил его Ян Матерейзен. – Мы это сможем. Наше суммарное состояние превышает триллион долларов – этих денег для начала достаточно, причем в географическом плане наши деньги распределены по всем мировым финансовым центрам. Наше влияние будет стремительно распространяться вместе с каждой переброской многих миллионов долларов с одного финансового рынка на другой. Действуя вместе, мы обладаем силой, способной создать экономический хаос или поднять мир из руин – на благо всех вместе и каждого в отдельности.
   – Это будет славная игра! – воскликнул предприниматель из Нового Орлеана. – Мы не можем проиграть, поскольку у нас все козыри!
   – За исключением нескольких, – уточнил внук Матарезе. – Как я уже говорил, вы были избраны, потому что я нашел у вас слабые места, которые были мне на руку, – кажется, я назвал это «кнутом и пряником». Я пытался найти подходы и к другим, возможно, при этом раскрыв больше, чем следовало бы. Все они высказались категорически против моих предложений, пригрозив немедленно предать огласке любые действия, которые предпримут наследники Матарезе… Их трое, двое мужчин и одна женщина, ибо всего у барона десять внебрачных внуков. Так что от глобального переходим к отдельным личностям. К этим троим очень влиятельным людям, готовым нас уничтожить. Следовательно, мы должны нанести удар первыми. И здесь все вы можете оказаться полезны… Господа и милая дама, этих людей необходимо устранить до того, как мы начнем действовать. Но сделать это надо изобретательно, так, чтобы не оставить следов, ведущих к нам. Был еще один человек, не нашей крови, древний старик, однако настолько могущественный, что легко уничтожил бы любого из нас. К счастью, он больше не является для нас препятствием; но остались другие. Они единственные, кто стоит у нас на пути. Итак, предлагаю перейти к конкретным вопросам. Или среди вас есть те, кто хочет покинуть этот зал прямо сейчас?
   – Мне почему-то кажется, что эти бедняги, если они и найдутся, не смогут добраться и до шоссе на Сенетозу, – задумчиво произнесла женщина.
   – Вы приписываете мне больше, мадам, чем я приписываю себе сам.
   – Продолжайте, Ян ван дер Меер Матерейзен, – усмехнулся кардинал. – Пророчества – это моя епархия.
   – В таком случае, ваше преосвященство, представьте себе вот что, – сказал Матарейзен. – У нас есть жесткие временны́е рамки, если угодно, последний срок. С сегодняшнего дня начинается неумолимый обратный отсчет. До начала нового года осталось всего несколько месяцев. К этому времени мы должны установить глобальный контроль, контроль Матарезе.

Глава 2

   Хэмптонс, Нью-Йорк, 28 августа

   Восточная часть Лонг-Айленда находится меньше чем в часе пути от Манхэттена, в зависимости от типа частного самолета, на котором лететь. «Хэмпс» навеки останется в памяти как вымышленный округ, созданный воображением писателя Ф. Скотта Фитцджеральда, – как место, где живут те, кто летает на частных самолетах. Это богатый, ухоженный район, застроенный солидными особняками, которые окружены тщательно постриженными лужайками, сверкающими голубой гладью бассейнами, теннисными кортами и дикой красотой английских садов, буйствующих цветами под жарким летним солнцем. За последние десятилетия богатые выскочки заметно потрепали аристократическую заносчивость здешних мест. В наши дни самыми уважаемыми жителями Хэмптонса являются евреи, итальянцы, латиноамериканцы и чернокожие, которых раньше сюда не подпускали на пушечный выстрел. А сейчас они мирно сосуществуют с до сих пор не пришедшими в себя белыми англосаксами протестантского вероисповедания, наследниками родовых владений.
   Всех уравнивают деньги. Суммы членских взносов различных клубов существенно уменьшились вследствие обильного притока тех, кто желает в них вступить; а их щедрые пожертвования, идущие на модернизацию различных объектов недвижимости, принимаются с огромной признательностью.
   Здесь навечно поселился Джей Гэтсби[12], со своей Дейзи или без нее, и с Ником, олицетворением совести своей эпохи.

   Игра в поло в охотничьем клубе «Грин-Мидоу» была в разгаре. Лошади и всадники обливались по́том, неистово колотили по земле копыта, а стремительно мелькающие длинные клюшки пытались попасть по юркому белому мячу, который то опасно скрывался под брюхами гарцующих скакунов, то летел через все зеленое поле. Внезапно один из игроков пронзительно вскрикнул. В пылу борьбы он потерял шлем. Голова его была залита кровью; судя по всему, у него был проломлен череп.
   Игра немедленно прекратилась. Всадники, спешившись, устремились к упавшему игроку. В их числе оказался врач, аргентинский хирург. Заставив остальных расступиться, он опустился на колено перед распростертым на земле телом. На него устремились выжидающие взгляды.
   Наконец врач поднял взгляд.
   – Он мертв, – объявил он.

   – Ну как такое могло произойти? – воскликнул капитан «Красного отряда», команды, за которую выступал умерший игрок. – Я могу понять, что деревянная клюшка оглушила его, – видит бог, всем нам пришлось пройти через это, – но раскроить череп – это что-то немыслимое.
   – Это был удар не деревянным предметом, – возразил аргентинский врач. – Я бы сказал, это было что-то гораздо тяжелее – железо или, быть может, даже свинец. – Они стояли в углу огромных конюшен, куда были приглашены два полицейских в форме и местная бригада «Скорой помощи». – Обязательно должно быть вскрытие, и в первую очередь нужно будет сосредоточить внимание на черепно-мозговой травме, – продолжал врач. – Пожалуйста, подчеркните это в своем отчете.
   – Хорошо, сэр, – ответил один из полицейских.
   – Луис, к чему вы клоните? – спросил другой наездник.
   – Все совершенно ясно, – ответил полицейский, что-то записывая в блокнот. – Он хочет сказать, что мы, возможно, имеем дело не с несчастным случаем, я правильно вас понял, сэр?
   – Это решать не мне, сержант. Я врач, а не полицейский. Я лишь делюсь своими наблюдениями.
   – Как фамилия погибшего и есть ли у него здесь жена или другие родственники? – вмешался второй полицейский, выразительно кивая своему напарнику с блокнотом.
   – Джанкарло Тремонте, – ответил один светловолосый наездник, чей говор говорил о классическом образовании старой школы.
   – Это имя мне знакомо, – заметил первый полицейский.
   – Вполне вероятно, – продолжал светловолосый игрок. – Семейство Тремонте из Милана известно в мире. У них серьезные интересы в Италии и во Франции и, разумеется, у нас в стране.
   – Нет, я имел в виду именно Джанкарло, – прервал его полицейский с блокнотом.
   – Да, его имя часто мелькало в газетах, – подтвердил капитан «Красного отряда». – Причем не всегда в уважительном тоне, хотя репутация у него безукоризненная – была безукоризненной.
   – В таком случае, почему же его имя часто упоминалось в газетах? – спросил второй полицейский.
   – Полагаю, потому что он был несказанно богат, постоянно появлялся на светских и благотворительных мероприятиях и любил женщин. – Предводитель «Красного отряда» бросил на полицейского многозначительный взгляд. – Сержант, третьеразрядных журналистов хлебом не корми – дай только написать про таких людей, однако едва ли это можно считать грехом. В конце концов, бедняга Джанкарло не выбирал себе родителей.
   – Да, вы правы, но, похоже, сами о том не догадываясь, вы только что ответили на один из моих вопросов. Жены нет, а подружки если и были, то они поспешат срочно унести отсюда ноги. Естественно, чтобы ускользнуть от третьеразрядных журналистов.
   – Тут я ничего не могу вам возразить.
   – Я был уверен в этом, мистер… мистер?..
   – Альбион, Джеффри Альбион. Мой летний домик в Галл-бей, на самом берегу… И, насколько мне известно, в здешних краях у Джанкарло никаких родственников нет. Я так понимаю, он приехал в Штаты для того, чтобы блюсти здесь интересы семейства Тремонте. Когда Джанкарло снял поместье Веллстоун, мы, разумеется, с радостью приняли его в «Грин-Мидоу». Он очень способный игрок в поло… был им… Вы позволите нам перенести его тело?
   – Сэр, мы накроем его простыней, однако не будем ничего трогать до тех пор, пока не прибудет наше начальство и судебные медики. Лучше все оставить как было.
   – Вы хотите сказать, нам придется оставить беднягу на земле, на глазах у зевак? – недовольно произнес Альбион. – Если так, я буду возражать. Уже от одного того, что вы оградили желтой лентой то место, где упал Джанкарло, пахнет безвкусицей.
   – Мы просто выполняем свою работу, сэр. – Первый полицейский убрал блокнот в карман. – Страховые компании в таких случаях бывают очень дотошными – особенно когда несчастный случай приводит к увечью или гибели. Они стремятся изучить все.
   – Кстати, – добавил второй полицейский, – нам будут нужны клюшки игроков обеих команд – всех, кто был на поле.
   – Они висят на стене, вот здесь, – объяснил светловолосый наездник. У него было безукоризненно поставленное произношение, хотя он и говорил слегка в нос. Во всю стену, на которую он указал, тянулись разноцветные вешалки, на которых, подобно столярным инструментам, были развешаны деревянные клюшки. – Сегодня был матч с участием игроков красной секции, это крайняя вешалка слева, – продолжал светловолосый игрок. – Конюхи окатили их из шланга, но они все на месте.
   – Окатили из шланга?.. – Первый полицейский снова достал блокнот.
   – Надо же смыть грязь и пыль, старина. Клюшки должны храниться в чистоте. Видите, с некоторых до сих пор капает вода.
   – Да, вижу, – тихо подтвердил второй полицейский. – Значит, клюшки просто поливают водой из шланга, да? Не отмачивают в моющих средствах, ничего подобного?
   – Нет… но вы подбросили отличную идею. – Еще один наездник сначала покачал головой, затем закивал.
   – Обождите минутку, – остановил его полицейский, подходя к стене и внимательно разглядывая клюшки. – Сколько их должно быть в красной секции?
   – Все зависит… – снисходительно ответил Альбион. – Игроков восемь: четыре на поле и резерв, плюс запасные клюшки. Вот этот передвижной желтый колышек отделяет тех, кто принимает участие в матче, от тех, кто сегодня свободен. За всем этим следят конюхи.
   – Это и есть тот желтый колышек? – уточнил полицейский, указывая на ярко-желтый круглый деревянный бочонок.
   – Он ведь не красный, не так ли?
   – Да, не красный, мистер Альбион. И с начала сегодняшнего матча его не передвигали?
   – А почему его должны были передвигать?
   – Быть может, вам следовало бы спросить, почему его не передвинули? Здесь недостает двух клюшек.

   Теннисный турнир в Монте-Карло с участием знаменитостей собрал десятки звезд кино и телевидения. В основном, американцев и англичан, которые собрались помериться силами с высшим светом Европы – второстепенными членами королевских фамилий, состоятельными немцами и греками, несколькими увядающими французскими писателями и парой испанцев, которые притязали на давно забытые титулы и требовали, чтобы перед их фамилиями ставилось слово «дон». Собственно теннис оставался на втором плане: каждый вечер устраивались праздничные ужины, участники наслаждались мгновениями славы – разумеется, под бдительными объективами телекамер, – и поскольку все мероприятие щедро оплачивалось правящим княжеским домом Монако, благотворительность сочеталась с веселым времяпрепровождением.
   Огромный буфет был устроен под лестницей в просторном саду дворца, выходящего фасадом на причал. Прекрасный оркестр владел всеобщим вниманием, исполняя музыку самых разных стилей, от оперной до ностальгического ретро, а певцы, обладающие международной известностью, сменяли друг друга, развлекая собравшихся. Каждый после окончания своего выступления удостаивался бурных оваций: элегантная публика поднималась из-за элегантно накрытых столиков и рукоплескала в блуждающих лучах прожекторов.
   – Мэнни, я хочу, чтобы ты устроил мне выступление в «Шестидесяти минутах», ты все понял?
   – Все понял, малыш, будет сделано!
   – Сирил, что я здесь делаю? Я же не играю в теннис!
   – Ты забыла, что здесь собрались ведущие шишки всех киностудий? Встань и прочти что-нибудь своим нежным голоском, не забывая поворачиваться налево и направо. Чтобы показать всем свой профиль, девочка!
   – Эта долбаная стерва украла у меня песню!
   – Дорогая, но у тебя же нет на нее авторских прав. А ты спой «Дым попал тебе в глаза», у тебя хорошо получится.
   – Но я же не знаю слов!
   – Ну тогда промычи что-нибудь и ткни этим ребятам сиськами в лицо. Не забывай, здесь есть и люди с фирм грамзаписи!
   И так далее, и тому подобное.
   В этом скоплении знаменитостей, почти знаменитостей, незнаменитостей и совсем не знаменитостей затерялся один тихий и скромный мужчина, обладающий солидным состоянием, но начисто лишенный тщеславия. Он был ученый-медик, посвятивший свою жизнь изучению раковых заболеваний, и в Монте-Карло он приехал в качестве щедрого спонсора. Мужчина попросил анонимности, однако, по мнению организационного комитета, это абсолютно исключалось ввиду размеров его пожертвования. И он согласился от имени своего благородного испанского семейства выступить перед гостями с кратким приветственным обращением.
   Мужчина стоял за кулисами устроенной во дворе сцены, готовый выйти и произнести речь, и тут объявили его фамилию.
   – Я очень волнуюсь, – обратился он к помощнику распорядителя, который стоял рядом с ним, готовый тронуть его за плечо, когда подойдет время. – У меня плохо получается выступать на людях.
   – Говорите коротко, поблагодарите всех, больше от вас ничего и не ждут… Вот, возьмите стакан воды, а то у вас в горле пересохло.
   – Gracias[13], – поблагодарил мужчина, по праву носящий имя Хуан Гарсия Гуайярдо.
   Он выпил воду и по пути на сцену рухнул без чувств. К тому моменту как он умер, помощника распорядителя и след простыл.

   Алисия Брюстер, указом королевы произведенная в пэры Англии, вышла из своего «Бентли» перед фамильным особняком в лондонском квартале Бельгравия. Леди Алисия была худощавой женщиной среднего роста, однако энергичная походка и волевое лицо делали ее представительнее, превращая в силу, с которой необходимо считаться. Она поднялась на украшенное колоннами крыльцо особняка в эдвардианском стиле, где ее встретили двое ее детей, которых срочно вызвали из частных пансионов: высокий юноша атлетического телосложения с точеными чертами лица и такая же привлекательная девушка, ростом чуть пониже брата. Юноше было уже около двадцати, девушка была моложе; оба сейчас заметно волновались, были чем-то обеспокоены, даже напуганы.
   – Приношу свои извинения за то, что мне пришлось вызвать вас домой, – сказала мать после того, как быстро обняла обоих детей. – Я просто подумала, что так будет лучше.
   – Значит, все так серьезно, да? – спросил юноша.
   – Да, Роджер, серьезно.
   – А я скажу, давно пора, – заявила девушка. – Ты же знаешь, мне он никогда не нравился.
   – О, знаю, Анджела, прекрасно знаю, – печально улыбнувшись, кивнула Алисия Брюстер. – Но, понимаешь, мне казалось, что детям обязательно нужен мужчина в доме…
   – Мама, едва ли его можно было считать удачным приобретением, – прервал ее юноша.
   – Ну, как говорится, ему пришлось нелегко в чужих башмаках. Ваш отец был человеком выдающимся, вы не согласны? Знаменитым, удачливым во всех начинаниях, определенно, очень динамичным.
   – Во многом благодаря тебе, мама, – сказала дочь.
   – Гораздо в меньшей степени, чем ты думаешь, дорогая. Дениэл был очень самостоятельным. Я зависела от него в значительно большей мере, чем он от меня. Я никак не могу избавиться от мысли, что самое печальное в его смерти – это ее прозаичность, можно даже сказать, банальность. Он умер во сне от сердечного приступа. Да от одной мысли о такой смерти отец, ругаясь, побежал бы в тренажерный зал.
   – Мама, для чего ты нас пригласила? – поспешно спросил Роджер, словно стремясь прервать поток болезненных воспоминаний.
   – Сама точно не знаю. Наверное, для моральной поддержки. Как и у большинства слабых мужчин, у вашего отчима весьма буйный нрав…
   – Пусть лучше держит себя в руках, – строго заметил рослый юноша. – Если он только посмеет повысить на тебя голос, я сверну ему шею.
   – И со стороны Роджа это не пустая угроза, мама. Ты этого не знаешь, но он чемпион Средних графств по вольной борьбе среди выпускников школ.
   – О, помолчи, Анджи, у меня даже не было достойных соперников.
   – Я имела в виду не рукоприкладство, – остановила детей Алисия. – Джеральд не из таких. У него все сводится к истеричным крикам. Просто это бывает очень неприятно.
   – В таком случае, мама, почему ты не предоставила заниматься всем этим своему поверенному?
   – Потому что я должна знать, почему.
   – Что почему? – спросила Анджела.
   – Для того чтобы чем-то занять Джеральда и, я надеялась, поднять его в собственных глазах, я ввела его в финансовый комитет нашей Ассоциации дикой природы, даже больше того, сделала его председателем. И тотчас же начались разные странные вещи, ссылки на несуществующие проекты и тому подобное… Последней каплей явилось то, что Джеральд похитил у ассоциации больше миллиона фунтов.
   – Господи Иисусе! – воскликнул сын.
   – Но почему? С тех пор как он женился на тебе, у него никогда не было недостатка в деньгах! Кстати, а почему ты вышла за него замуж?
   – Джеральд был таким обаятельным, таким живым – с виду у него было так много общего с вашим отцом, однако все это оказалось лишь красивой оболочкой. И, нужно взглянуть правде в глаза, я тогда была в страшной депрессии. Мне показалось, в Джеральде есть сила, которая на поверку оказалась фальшивой бравадой… Ну где же он?
   – В библиотеке наверху, мама. Боюсь, он пьян.
   – Да, я так и предполагала. Понимаете, в каком-то смысле я все-таки воспользовалась помощью своего поверенного. Пропавшую сумму я возмещу, однако мне нельзя предъявлять Джеральду официальные обвинения – это здорово подпортит репутацию нашей ассоциации. Джеральду предложили собрать вещички и после встречи со мной убираться отсюда на все четыре стороны. Я категорически потребовала это. Ну а теперь я иду наверх.
   – Я пойду с тобой.
   – Нет, дорогой, в этом нет необходимости. Когда Джеральд спустится вниз, проводи его до машины. Если окажется, что он слишком пьян для того, чтобы садиться за руль, попроси Коулмена отвезти Джеральда туда, куда он скажет. Кажется, его новая подружка обитает в Верхнем Холборне. Их роман сейчас как раз в самом разгаре.
   Алисия быстрым, решительным шагом поднялась по лестнице – валькирия, жаждущая мщения, желающая получить ответы. Подойдя к библиотеке второго этажа, бывшему личному кабинету Дениэла Брюстера, она распахнула дверь.
   – Ну-ну! – воскликнул развалившийся в черном кожаном кресле Джеральд. Он был изрядно навеселе; на столике перед ним стояла бутылка виски, в руке покачивался стакан. – А вот и наша богатенькая дамочка, которая вздумала строить из себя сыщика! Прости меня за все, старушка, но, видишь ли, ты стареешь, и теперь ты уже не такая соблазнительная.
   – Почему, Джерри, почему? Я давала тебе до последнего шиллинга все, что ты просил! Ну почему ты пошел на такое?
   – А тебе когда-нибудь приходилось быть на положении бесполезного придатка к богатой сучке, которая даже не пожелала взять мою фамилию? Нет, разумеется, потому что ты и есть эта самая богатая сучка!
   – Я объяснила тебе, почему хочу оставить фамилию Брюстер, и ты согласился, – сказала леди Алисия, подходя к креслу. – Не только ради детей, но и в память о Дениэле. Далее, я никогда ни в чем тебя не унижала, и ты это прекрасно знаешь. Ты болен, Джеральд, но я все равно готова помочь тебе, если ты ищешь помощи. Возможно, это моя вина, ибо когда-то в твоем обществе мне было так приятно, тебя так трогало мое горе… Я не могу это забыть. Ты помог мне, Джерри, когда мне была нужна помощь, и я помогу тебе сейчас, если ты только согласишься принять мою помощь.
   – Господи, я терпеть не могу святых. Ну чем ты можешь мне сейчас помочь? Я проторчу несколько лет за решеткой, и что дальше?
   – Нет, ты не отправишься в тюрьму. Я возмещу растраченные средства, а ты покинешь Англию. Отправляйся в Канаду или Америку, где ты сможешь начать новую жизнь, но в этом доме ты больше не останешься. Вот что я тебе предлагаю, Джерри, и это мое последнее слово.
   Алисия склонилась над мужем, с мольбой глядя на него. Внезапно Джеральд вскочил с кресла, схватил подол ее юбки и задрал ее выше пояса. У него в руке оказался шприц. Зажав Алисии рот, Джеральд вонзил иглу в затянутое чулком бедро. Руку свою он не отнимал до тех пор, пока леди Алисия, обмякнув, не упала на пол. Мертвая.
   Абсолютно трезвый убийца снял трубку с телефона, стоявшего на столе. Он набрал кодовый номер во Франции, откуда связь была переключена на Стамбул, затем в Швейцарию и, наконец, затерявшись в компьютерах, в Нидерланды.
   – Да? – ответил человек из Амстердама.
   – Дело сделано.
   – Хорошо. А теперь разыграйте роль убитого горем мужа, раскаявшегося человека, полного сознания своей вины, и уходите оттуда. Запомните, вам нельзя уезжать на своем «Ягуаре». Вас ждет совершенно обычное на вид лондонское такси. Вы его узнаете по желтому платку, который высунет в окно водитель.
   – Вы меня защитите? Вы обещали!
   – Вы будете жить в роскоши до конца своих дней. Там, где вас не достанет рука закона.
   – Видит бог, я это заслужил после стольких лет, прожитых с этой стервой!
   – Ну конечно. А теперь поторопитесь.
   Прилежно всхлипывая, второй супруг леди Алисии выбежал из библиотеки. Едва не споткнувшись, он слетел вниз по полукруглой лестнице, по-видимому, ослепленный слезами. При этом Джеральд не переставал причитать:
   – Что я наделал! Что я наделал! Как мне теперь жить?
   Оказавшись в просторном холле, он пробежал мимо юноши и девушки к входной двери. С грохотом распахнув ее настежь, Джеральд выбежал на улицу.
   – Похоже, мама сурово его отчитала, – заметил Роджер Брюстер.
   – Мама просила тебя проследить за тем, как он будет садиться в свою машину. Ты должен убедиться в том, что ему можно доверить руль.
   – Сестренка, пошел он к такой-то матери. Ключ от его «Ягуара» у меня. Этого ублюдка здесь больше нет, и это главное.
   У тротуара стояло такси, из опущенного водительского окна висел желтый платок. Лихорадочно пытаясь отдышаться, Джеральд плюхнулся на заднее сиденье.
   – Гони! – крикнул он. – Меня не должны видеть здесь!
   И только теперь обратил внимание на сидящего рядом человека.
   Не было произнесено ни слова; прозвучали лишь два выстрела из пистолета с глушителем.
   – Поезжай к литейному заводу к северу от аэропорта «Хитроу», – сказал человек, остававшийся в тени. – Печи там горят всю ночь.

Глава 3

   В штаб-квартире Центрального разведывательного управления, в Лэнгли, штат Вирджиния, в кабинете стратегического планирования, куда вход посторонним категорически воспрещен, за большим столом для конференций друг напротив друга сидели двое. Более старшим по возрасту был первый заместитель директора ЦРУ Фрэнк Шилдс, младшим – опытный оперативный работник Камерон Прайс, ветеран нового «холодного мира», в чьем послужном списке значились посты в Москве, Риме и Лондоне. Прайс, обладающий прирожденной способностью к языкам, свободно владел русским, а также французским, итальянским и немецким. Этот тридцатишестилетний молодой мужчина окончил Джорджтаунский университет, где защитил диссертацию на звание бакалавра, затем Академию иностранных дел Максвелла в Сиракузах, где ему присвоили звание магистра, и, наконец, поучился в Принстонском университете в надежде после окончания защитить докторскую диссертацию, однако из последнего учебного заведения он ушел после второго курса. Работу над докторской диссертацией пришлось прервать, поскольку Прайса пригласили в Лэнгли.
   Почему? Потому что Камерон Прайс в тезисах своей будущей диссертации дерзко и непреклонно предсказал распад Советского Союза за четыре месяца до судьбоносной встречи лидеров советских республик в Беловежской Пуще. Таким умам в Лэнгли знали цену.
   – Ты ознакомился с этим совершенно секретным досье? – спросил заместитель директора Фрэнк Шилдс, бывший аналитик, невысокий полный мужчина с высоким лбом, который, казалось, постоянно косил глаза.
   – Да, ознакомился, Фрэнк, и, честное слово, я не делал никаких записей, – ответил Прайс, высокий, сухопарый мужчина, чьи резкие черты лица можно было назвать в лучшем случае относительно привлекательными. Мягко улыбнувшись, он продолжал: – Но, разумеется, вам это известно. За мной бдительно следили ваши гномы, которые прятались за этим жуткими репродукциями на стенах. Неужели вы полагали, что я собирался написать книгу?
   – Такое уже случалось с другими, Камерон.
   – Вы имеете в виду Снеппа, Эйджи, Борстейна[14] и некоторых других доблестных мужей, которые нашли определенные аспекты нашей деятельности не слишком привлекательными… Это не моя стихия, Фрэнк. Я заключил союз с дьяволом, когда вы выплатили за меня мои студенческие займы.
   – Мы на это рассчитывали.
   – Только не слишком обольщайтесь. Я и сам смог бы со временем расплатиться со всеми долгами.
   – На жалование ассистента профессора? Но тогда у тебя ничего не осталось бы на то, чтобы завести жену, детей и уютный домик в студенческом городке, обнесенный оградой из белого штакетника.
   – Проклятие, об этом вы тоже позаботились. Все мои связи были быстротечными и непостоянными, и детей, насколько мне известно, у меня нет.
   – Давай покончим с биографическим вздором, – предложил заместитель директора. – Какие выводы ты сделал на основании этого досье?
   – Или эти события никак не связаны между собой, или тут нечто значительно более серьезное. Или то, или другое, и ничего посредине.
   – Выскажи свое компетентное предположение.
   – Не могу. Были убиты четверо очень богатых людей, известных во всем мире, вместе с менее значительными смертными. Во всех случаях следы никуда не привели, убийцы скрылись, бесследно исчезли. Я не смог найти ничего общего: ни общих деловых интересов, ни даже простых светских контактов. Впрочем, было бы удивительно, если бы они оказались. Мы имеем дело с англичанкой благородных кровей, признанным филантропом, с испанским ученым из состоятельной мадридской семьи, с молодым итальянским повесой из Милана и с древним французским финансистом, который, несмотря на множество особняков в разных странах, предпочитал жить в плавучем дворце. Единственной общей нитью является необычность этих убийств, полное отсутствие улик и наводок, а также то обстоятельство, что все они были совершены в течение временно́го промежутка продолжительностью меньше сорока восьми часов. Если быть точным, двадцать восьмого и двадцать девятого августа.
   – Если между этими убийствами и есть какая-то связь, она может крыться именно в этом, не так ли?
   – Я только что сказал то же самое, однако это все, чем мы располагаем.
   – Нет, есть кое-что еще, – прервал его заместитель директора.
   – Что?
   – Сведения, которые мы изъяли из досье.
   – Но почему, во имя всего святого? Оно и так помечено грифом особой важности, вы же сами это сказали.
   – Иногда такие досье могут попасть в чужие руки, разве не так?
   – Не могут, если соблюдать правила обращения с ними… боже милосердный, если вы говорите серьезно, значит, все это очень серьезно.
   – Очень-очень серьезно.
   – В таком случае, Фрэнк, так нечестно. Вы попросили меня проанализировать информацию, которая является неполной.
   – Ты получил правильные ответы. Полное отсутствие улик и временной интервал.
   – Ну, на моем месте это сделал бы любой.
   – Сомневаюсь, что так же быстро, но любой нам не нужен, Камерон. Нам нужен ты.
   – Немного лести, щедрая премия и увеличение средств на непредвиденные расходы – и мое внимание всецело принадлежит вам. Ну, о какой еще пакости вы умолчали?
   – Все это будет только устно, на бумаге ничего.
   – Вижу, это крайне серьезно…
   – Боюсь, ты прав… Во-первых, необходимо вернуться к одной пожилой женщине, которая несколько месяцев назад умерла естественной смертью за тысячу миль от Москвы. Священник, присутствовавший при последних минутах ее жизни, после долгих мучительных колебаний все-таки отправил письмо в российские компетентные органы. В своем письме он сообщил, что эта женщина, вдова видного советского физика-ядерщика, которого, как считалось, на охоте задрал разъяренный раненый медведь, рассказала, что в действительности ее муж был убит неизвестными, сначала подстрелившими медведя, а затем натравившими его на ученого. Сделав свое дело, эти люди бесследно исчезли.
   – Подождите минутку! – остановил его Прайс. – Я тогда был еще мальчишкой, но я помню, что читал об этой трагедии или слышал по телевизору. Такое событие прочно отпечатывается в памяти подростка – знаменитый человек, разорванный на части огромным свирепым животным. Да, я помню это.
   – А мои ровесники помнят это еще лучше, – подтвердил Шилдс. – Я тогда как раз только начинал работать в Управлении, но в Лэнгли всем было известно, что Дмитрий Юревич активно выступал против разработок новых видов ядерного вооружения. Мы скорбели по поводу его гибели; кое-кто даже ставил под сомнение правдивость официальных сообщений о его смерти – так, ходили слухи, что Юревич на самом деле погиб не в когтях медведя, а был застрелен, – но в этом случае возникал вопрос, зачем Москве понадобилось устранять своего самого выдающегося физика.
   – И каков же был ответ? – спросил оперативный сотрудник ЦРУ.
   – Мы его так и не нашли. Никаких других объяснений нам придумать не удалось, поэтому в конце концов мы были вынуждены принять сообщение ТАСС.
   – Ну а теперь?
   – Теперь в уравнении появилась новая переменная. Эта старуха на смертном одре возложила вину в смерти, в убийстве своего мужа на некую организацию под названием «Матарезе», которая, по ее собственным словам, является «высшим злом». Камерон, в этом для тебя нет ничего знакомого?
   – Абсолютно ничего. Разве что рисунок один и тот же: полное отсутствие улик.
   – Хорошо. Именно это я и хотел услышать. А теперь снова возвращаемся к Рене-Пьеру Мушистину, французскому финансисту, который был расстрелян на собственной яхте.
   – Вместе с четырьмя видными адвокатами из четырех разных стран, – вмешался Прайс. – Ни отпечатков пальцев, из чего можно сделать вывод, что нападавшие были в резиновых перчатках, ни стреляных гильз, которые можно было бы проследить, потому что было использовано самое распространенное оружие, и ни одного свидетеля, потому что на время совещания весь экипаж яхты был отправлен на берег.
   – Ни свидетелей, ни улик – неразрешимая загадка.
   – Совершенно верно.
   – Извини, тут ты ошибаешься.
   – Вы подготовили для меня еще один сюрприз, Фрэнк?
   – И в высшей степени приятный, – ответил заместитель директора. – Один человек, почти тридцать лет бывший личным слугой Мушистина и его близким другом, сумел связаться с нашим послом в Мадриде. Тот согласился с ним встретиться, и этот человек, некий Антуан Лавалль, сообщил ему в обстановке строжайшей секретности определенные сведения, которые нужно было срочно переправить руководству крупнейшего разведывательного ведомства в Вашингтон. К счастью, эта информация, минуя Сенат, попала напрямую к нам.
   – Хотелось бы на это надеяться, – заметил Камерон.
   – У нас, в Вашингтоне, надежда является чем-то неуловимым, – сказал Шилдс. – Но, благодаря мощным компьютерам, проверившим все перекрестные ссылки, нам снова повезло. И опять всплыло название «Матарезе». Смертельно раненный Мушистин перед смертью сказал Лаваллю, что «Матарезе вернулись». По словам Лавалля, его господин был в этом уверен, потому что этой организации или этим людям было известно о совещании на борту яхты, и они должны были во что бы то ни стало его не допустить.
   – Почему?
   – Судя по всему, Мушистин собирался расстаться со своей огромной финансовой империей, завещав ее международным благотворительным фондам. Этим решением он отказывался от экономического могущества своего глобального конгломерата, которым он железной рукой правил через региональные отделения, руководимые преданными поверенными.
   – Кто возглавит международные компании после смерти Мушистина?
   – Все это настолько запутано, что потребуются многие месяцы, а то и годы, чтобы во всем разобраться.
   – Но, если я правильно вас понял, где-то в финансовых пещерах могут притаиться Матарезе?
   – Никаких достоверных фактов нет, но мы так думаем. Все настолько аморфно, черт побери, что ухватиться за ниточку никак не удается.
   – И что вы хотите от меня?
   – Это было выражено последними словами Мушистина: «Найди Беовульфа Агату».
   – Кого?
   – Беовульфа Агату. Под этим кодовым именем в КГБ и восточно-германской разведке «Штази» проходил Брэндон Скофилд, наш самый опытный агент внедрения времен «холодной войны». По прихоти судьбы ему в конечном счете пришлось работать в паре с человеком, которого он ненавидел, который ненавидел его, – это произошло после того, как они оба вышли на след Матарезе на Корсике.
   – На Корсике? Это же полудикий остров!
   – Настоящее имя этого человека было Василий Талейников; у нас он проходил под кодовым именем Змея. Этот агент КГБ снискал себе дурную славу. Именно он подстроил смерть жены Скофилда, а Скофилд, в свою очередь, убил младшего брата Талейникова. Они оставались заклятыми врагами до тех пор, пока оба не столкнулись с врагом более страшным и могущественным.
   – Вы имеете в виду Матарезе?
   – Да, Матарезе. В конце концов Талейников пожертвовал собой, спасая жизнь Беовульфу Агате и еще одной женщине, которая впоследствии стала женой Скофилда.
   – Господи, это очень напоминает древнегреческую трагедию.
   – Во многих отношениях это действительно было так.
   – И?
   – Найди Беовульфа Агату. Выясни у него все, что он может рассказать. Это станет отправной точкой; никто не знает Матарезе лучше Скофилда.
   – А разве он не представил подробный отчет о проделанной работе?
   – Скофилд не горел желанием сотрудничать. Он настаивал на том, что операция успешно завершена и возвращаться к ней нет смысла. Древняя история не сможет преподать никаких уроков. Все действующие лица мертвы. Сам Скофилд хотел только как можно скорее выйти из игры.
   – Согласитесь, весьма странное поведение.
   – С его точки зрения, оно было оправданным. Видишь ли, был момент, когда Скофилда считали «безвозвратно потерянным».
   – Вы хотите сказать, было принято решение его устранить? – переспросил пораженный Прайс. – И это решение приняло руководство Скофилда?
   – Считалось, что он представляет опасность для наших сотрудников по всему миру. Скофилду были известны все наши секреты. Президент лично вынужден был отменять приказ о его ликвидации.
   – Начнем с того, был ли такой приказ вообще?
   – Я же только что объяснил, что Скофилд стал ходячей бомбой с часовым механизмом. Он объединился с врагом; они с Талейниковым стали действовать вместе.
   – Против Матарезе! – с жаром возразил Камерон.
   – Это мы выяснили позже, когда уже едва не стало слишком поздно.
   – Пожалуй, мне следует поближе познакомиться с нашим президентом… Ну хорошо, я постараюсь разыскать Скофилда. С чего начать?
   – Сейчас он живет в полном уединении на одном из островов Карибского моря. Мы уже навели кое-какие справки, но пока что ничего определенного. Ты получишь все, что у нас есть.
   – Премного благодарен. Это огромный район, в котором великое множество островов.
   – И помни, если Скофилд жив, ему сейчас уже за шестьдесят, так что он, скорее всего, здорово отличается от фотографии из личного дела.
   – Беовульф Агата. На мой взгляд, очень глупое имя.[15]
   – Не знаю, по-моему, оно ничуть не хуже имени Змей, которое мы дали Талейникову. Да, кстати, когда ты работал в Ташкенте, твое кодовое имя в переводе с узбекского было Распределительный Вал, Котенок.[16]
   – О, Фрэнк, только не это.

   Гидросамолет совершил посадку на водную гладь порта Шарлотта-Амалия на острове Сент-Томас, самом крупном из цепочки принадлежащих Соединенным Штатам Виргинских островов. Он подрулил к заставе береговой охраны на левой стороне пирса, и Камерон Прайс спустился по шаткому трапу на причал. Его встретил молодой начальник заставы в белоснежном мундире.
   – Добро пожаловать в Шарлотту-Амалию́, ударение на последний слог, – сказал офицер-моряк, пожимая ему руку, – и если вы хотите, чтобы вас здесь считали своим, произносите это название именно так.
   – Я на вашей стороне, лейтенант. С чего мне начинать?
   – Ну, во-первых, вам отведено место в домике номер 1869, это отсюда прямо вверх. Ресторан у нас чертовски хороший, и парень, которому он принадлежит, в прошлом работал в вашем ведомстве, так что он будет держать язык за зубами.
   – В прошлом – это не внушает мне особого доверия…
   – Положитесь на мое слово, сэр. Он был нашим представителем от Агентства международного развития[17] во Вьентьяне, и Управление за былые заслуги осы́пало его деньгами с ног до головы. Как вы полагаете, на какие средства он купил гостиницу?
   – В таком случае, ему цены нет. У вас есть что-нибудь для меня?
   – Несколько лет назад Скофилд свернул здесь свое небольшое дело – у него было судно, которое он фрахтовал, – и перебрался на британскую Тортолу. Там он тоже долго не продержался, но у него по-прежнему остается на Тортоле почтовый ящик.
   – Из чего следует, что он регулярно наведывается туда за почтой.
   – Или присылает человека с ключом. Скофилд ежемесячно получает чек от пенсионного фонда и, предположительно, запросы на свои услуги, если таковые приходят.
   – Значит, он до сих пор выходит в море?
   – Но только под новым названием, «Карибская Тортола». Если хотите знать мое мнение, сделано это для ухода от налогов, что на самом деле довольно глупо, потому что за последние двадцать пять лет Скофилду не начислили ни цента налогов.
   – Ребята, привыкшие работать в глубоком подполье, с годами не меняются. Где он сейчас?
   – А кто знает?
   – Его никто не видел?
   – Нет. Хотя мы поспрашивали людей. Разумеется, осторожно, не привлекая внимания.
   – Но кто-то же должен забирать почту…
   – Послушайте, сэр, ваш запрос пришел всего восемь дней назад. У нас есть друзья на Тортоле, – продолжал лейтенант береговой охраны, – но и у них нет никаких зацепок. Тортола – крошечный островок площадью около двадцати квадратных миль с населением примерно десять тысяч человек, в основном местных и англичан. Главное почтовое отделение находится в Роуд-Тауне; корреспонденцию туда доставляют от случая к случаю, и почтовые работники бо́льшую часть времени на службе просто спят. Я не в силах изменить привычки, рожденные жизнью в тропиках.
   – Не заводитесь, я просто задал вопрос.
   – Я и не завожусь, просто меня охватывает отчаяние от собственного бессилия. Если бы я смог помочь вам чем-либо существенным, это благоприятно отразилось бы в моем послужном списке и, возможно, мне удалось бы выбраться из этой про́клятой богом дыры. Но я бессилен. Какими бы ни были мои устремления, этот сукин сын Скофилд просто исчез.
   – Об этом не может быть и речи, лейтенант, раз у него есть почтовый ящик. Весь вопрос только в том, чтобы за ним наблюдать.
   – Прошу меня простить, мистер Прайс, но никто не позволит мне покинуть заставу и торчать на Тортоле.
   – Это слова офицера и джентльмена, молодой человек. Но вы могли бы кого-нибудь нанять для этой цели.
   – На какие шиши? Бюджет у нас такой скудный, что мне приходится звать на помощь добровольцев, когда эти чертовы катамараны не могут самостоятельно выбраться на берег!
   – Прошу прощения, я забыл. Эти решения принимают бюрократы. Вероятно, они считают, что Сент-Томас – это владения католической церкви на Тихом океане… Поостыньте, лейтенант, у меня есть свои рычаги давления на тех, кто сидит в кабинетах и носит костюмы с галстуками. Вы поможете мне, и я помогу вам.
   – Каким образом?
   – Устройте мне перелет на Тортолу, но только так, чтобы никто не задал никаких вопросов.
   – Это будет проще простого.
   – Я еще не кончил. Направьте один из своих катеров к причалу Роуд-Тауна, и прикажите капитану выполнять мои распоряжения.
   – А вот это уже будет очень сложно.
   – Я получу все необходимые разрешения. А для вашего послужного списка это будет совсем неплохо.
   – Будь я проклят…
   – Будете, если откажетесь мне помочь. За работу, лейтенант! Нам нужно развернуть свою лавочку. Организовать связь и позаботиться об остальном дерьме.
   – Вижу, вы настроены серьезно.
   – Молодой человек, иначе в нашем деле нельзя. Не забывайте об этом, особенно сейчас.
   – Что именно вы здесь ищете?
   – Некоего человека, которому известна вся правда об одной старой истории, получившей продолжение, – и это все, что нужно знать вам.
   – Да, черт возьми, из ваших слов я мало что понял.
   – Лейтенант, уверяю, мне известно ненамного больше, чем вам. И все так и останется, если я не разыщу Скофилда. Помогите мне.
   – Разумеется, я сделаю все возможное. Если хотите, я могу доставить вас на Тортолу на одном из наших катеров.
   – Нет, благодарю покорно. За всеми причалами внимательно следят, иммиграционные службы работают достаточно дотошно – это все следствие ухода от налогов, о чем вы сами говорили. Не сомневаюсь, вы сможете подсказать мне какой-нибудь грунтовый аэродром или участок побережья, пригодный для высадки, которые находятся вдали от торных путей.
   – Раз уж об этом зашла речь, смогу. И мы, и англичане пользуемся ими для перехвата наркокурьеров.
   – Что ж, воспользуйтесь ими и сейчас.

   Заканчивался третий день наблюдения. Солнце клонилось к горизонту, и Прайс лежал в гамаке, натянутом между двумя толстыми пальмами, растущими у самого берега. Облаченный в тропический наряд, состоящий из шлепанцев, шорт и гавайской рубашки, он с виду ничем не отличался от дюжины с небольшим других туристов, которые нежились на вечернем песке. Различие заключалось в содержимом его «пляжной сумки». В то время как у всех остальных сумки были заполнены солнцезащитными кремами, мятыми журналами и пустыми книжонками в мягком переплете, у Прайса в сумке, во-первых, лежал портативный телефон, настроенный на то, чтобы поддерживать прямую связь с Сент-Томасом, а также катером береговой охраны, стоявшем у причала Тортолы. Уже оттуда сигнал менее таинственным способом переправлялся на спутник. Помимо этого жизненно необходимого устройства, в сумке было оружие – полицейский пистолет «стар» 45-го калибра с пятью запасными обоймами в кобуре и охотничий нож в ножнах, – фонарик, бинокль ночного видения, подробная карта Тортолы и соседних островов, аптечка первой помощи, пузырек с антисептиком и две фляжки, одна с родниковой водой, другая с выдержанным бурбоном «Маккенна». Опыт научил Прайса, что в случае непредвиденного развития событий может пригодиться каждый из этих предметов.
   Прайс уже был готов провалиться в дрему в сводящем с ума зное, когда сквозь водонепроницаемую ткань сумки до него донесся тихий зуммер телефона. Протянув руку, он расстегнул «молнию» и достал аппарат, сделанный по последнему слову техники.
   – Да?
   – Наконец-то рыбка клюнула, да! – послышался голос одного из чернокожих обитателей Тортолы, которых лейтенант береговой охраны завербовал в отряд наблюдения. Он звонил из почтового отделения Роуд-Тауна.
   – Почтовый ящик?
   – Почты было совсем немного, но она забрала все.
   – Она?
   – Белая дама, да. Среднего возраста, лет сорок или пятьдесят, точно сказать трудно, потому что солнце сделало ее такой же черной, как мы.
   – Волосы? Рост?
   – Темные, наполовину седые. Довольно высокая, ладони на три-четыре выше пяти футов.
   – Это была его жена. Куда она направилась дальше?
   – Села в джип, да, без номеров. Думаю, она поехала на Мыс.
   – На какой мыс?
   – Названий у него много, но дорога туда только одна. Я поеду за ней на своем мопеде. Мне надо поторопиться, да.
   – Черт побери, держи со мной связь!
   – А вы свяжитесь с катером. Скажите, чтобы они плыли на восток к Большой скале, они поймут.
   Переключив канал, Камерон Прайс вызвал капитана катера береговой охраны.
   – Причальте к берегу, я поднимусь на борт. Вам известно одно место, какой-то мыс, который называется Большая скала?
   – А также Высокая скала, Большой камень и Черный ангел?.. Разумеется, известно. А название зависит от того, в какой именно части Тортолы вы живете. По ночам это излюбленное место стоянок контрабандистов. Старики из местных утверждают, что там обитает «обейа», что-то вроде злого духа.
   – Вот туда мы и направимся.
   Когда катер медленно, лениво завернул за выступающую оконечность острова, на воды Карибского моря уже легли длинные тени, отброшенные уходящим за горизонт оранжевым солнцем.
   – Вот он, сэр, – сказал офицер-моряк, младший лейтенант, возрастом еще моложе командира пограничной заставы на Сент-Томасе. – Это и есть Большая каменная мать, – добавил он, указывая на огромную отвесную скалу, которая словно поднялась со дна моря.
   – Еще одно название, лейтенант? «Большая каменная мать»?
   – Так прозвали этот мыс мы. Не нравится нам ходить в этих водах, тут слишком много отмелей.
   – В таком случае, держитесь подальше от берега. Если появится лодка, мы ее обязательно заметим.
   – Справа по борту курс норд-норд-вест «сигарета»! – вдруг донесся из переговорного устройства возбужденный голос.
   – Проклятие! – выругался молодой капитан.
   – Это еще что за чертовщина? – спросил Прайс. – Какая еще «сигарета»?
   – На нашем жаргоне – гоночный скутер, сэр. Наш катер ходит быстро, но с таким нам тягаться бесполезно.
   – Пожалуйста, лейтенант, выжмите максимальную скорость.
   – Об этом и речь. Скорость. «Сигареты» – излюбленное средство передвижения по воде наркоторговцев. Они способны уйти от любого судна. Вот почему мы, заметив такую, вызываем помощь с воздуха. Однако с наступлением темноты от всей нашей техники становится толку мало. «Сигареты» слишком маленькие и слишком проворные.
   – А я думал, все так же просто, как наши легкие.
   – Вот глупый… прошу прощения, сэр. Если ваша цель даст полный газ, мы ее потеряем. Ни перехватить ее, ни подняться на борт мы не сможем.
   – Лейтенант, я не собираюсь никого перехватывать и тем более подниматься на борт.
   – В таком случае, сэр, позвольте поинтересоваться, какого черта мы тут торчим?
   – Я хочу узнать, куда именно направляется цель. Это-то вы хоть сможете определить?
   – Скорее всего. По крайней мере, довести ее до суши, до одного из островов. Но их здесь тьма, и если он подойдет к одному из них, мы возьмем пеленг радара, а он уйдет к другому, мы в пролете!
   – Она, лейтенант, она.
   – Вот как? Ого, а я и не догадывался.
   – Ладно, берите пеленг, а дальше я положусь на везение.
   Островок, о котором шла речь, на картах был обозначен просто номером 26 во Внешней гряде. Необитаемый; точное состояние растительного покрова неизвестно; предположительно, долговременные поселения отсутствуют. Островок представлял потухший вулкан площадью четыре квадратные мили, поднявшийся из океанских глубин. Его вершина защитила растительность от щедрого тропического солнца, притягивая дождевые тучи, которые по вечерам проливались непродолжительными, но обильными ливнями, и пышная зелень сползла по склонам до самой воды. Хотя когда-то островок считался частью Карибской цепи, принадлежавшей Испании, в новейшей истории никто не предъявлял на него свои права. Он был сиротой в море незаконнорожденных детей, и никому до него не было дела.
   Камерон Прайс стоял на полубаке в «мокром» гидрокостюме, которым его снабдила береговая охрана. Перед ним начинался трап, спускавшийся к надувной резиновой лодке с крошечным подвесным мотором мощностью всего три лошадиные силы, которой предстояло доставить его до берега. В левой руке Прайс держал водонепроницаемую сумку с необходимым снаряжением.
   – Сэр, мне чертовски неудобно просто так оставлять вас здесь, – сказал молодой капитан пограничного катера.
   – Не переживайте, лейтенант, именно ради этого я сюда и прибыл. К тому же я ведь смогу в любой момент с вами связаться, так?
   – Разумеется. Как вы и распорядились, мы будем оставаться здесь, на удалении пяти миль от берега, вне зоны прямой видимости.
   – Когда рассветет, держитесь со стороны солнца. Старые кино про индейцев и ковбоев на этот счет не обманывают.
   – Так точно, сэр, то же самое говорится в нашем боевом уставе. Удачи вам, мистер Прайс. Желаю хорошо поохотиться на ту дичь, которая вам нужна.
   – Да уж, удача мне не помешает. – Агент ЦРУ спустился по трапу в качающуюся на волнах лодку.
   Тихонько заворчал мотор, и надувная лодка устремилась к берегу, нельзя сказать, чтобы слишком быстро. Прайс направил ее туда, где в свете луны виднелось что-то, похожее на маленькую бухточку. Берега были покрыты густыми зарослями, пальмы склоняли к воде свои длинные листья. Спрыгнув на берег, Прайс протащил лодку между камней на песок и привязал ее к стволу пальмы. Достав свою водонепроницаемую сумку, он забросил ее на правое плечо; настало время охотиться, и Прайс надеялся, что ему будет сопутствовать удача.
   Он знал, что ему нужно искать в первую очередь: свет. Костер или электрическое освещение от аккумуляторов, но что-то должно было быть обязательно. Ибо без этого двум людям, живущим на необитаемом острове, будет не только неудобно, но и опасно. Прайс повернул направо, осторожно продвигаясь по каменистому берегу, постоянно всматриваясь в плотную листву слева от себя. Но не было никаких признаков ни света, ни вообще жизни. Прайс шел больше двадцати минут, встречая на своем пути только безжизненную темноту, пока наконец не увидел то, что искал. Но это оказался не свет и не жизнь, а лишь слабый металлический отблеск лунного сияния. Из земли торчало несколько коротких шестов с зеркалами сверху, обращенными к небу. Приблизившись, Прайс достал из сумки фонарик и увидел провода, уходящие влево и вправо, которыми были соединены шесты. Их было много, несколько десятков, выстроившихся полукругом на усыпанном камнями песчаном берегу. Фотоэлектрические элементы! Которые ловили солнечные лучи с восхода до полудня и дальше до самого заката. Пошарив лучом фонарика в темноте, Прайс отыскал толстый главный кабель, уходящий в тропические заросли. Он собирался уже направиться вдоль него, но тут у него за спиной прозвучал голос, суровый, отчетливый, говоривший по-английски без акцента.
   – Вы кого-то здесь ищите? Если да, то ведете вы себя как дилетант.
   – Полагаю, вы мистер Скофилд.
   – Поскольку мы не в Африке и вы не Генри Стэнли, ваше предположение, возможно, верно[18]. Держите руки над головой и идите прямо. Следуйте за кабелем и светите под ноги фонариком, потому что, если вы оборвете кабель, я размозжу вам голову. Проложить его стоило мне огромных трудов.
   – Я пришел с миром, мистер Скофилд, и я не собираюсь открывать кому бы то ни было ваше местонахождение, – начал Прайс, осторожно продвигаясь вперед. – Нам понадобилась кое-какая информация, предоставить которую, полагаем, можете только вы.
   – Давайте подождем с этим до тех пор, пока не дойдем до дома, мистер Камерон Прайс.
   – Вам известно, кто я такой?
   – Естественно. Вас считают лучшим из лучших; возможно, вы даже лучше, чем был в свое время я… Вы можете опустить руки; пальмовые листья хлещут вам по лицу.
   – Благодарю вас.
   – Не стоит. – Внезапно Скофилд громко крикнул: – Все в порядке! Зажигай свет, Антония. У него хватило ума нас разыскать, так что откупоривай бутылку вина.
   Поляна в лесу внезапно озарилась светом двух прожекторов, открывшим просторную одноэтажную хижину и естественную лагуну справа.
   – Господи, как же здесь красиво! – воскликнул агент ЦРУ.
   – Нам потребовалось много времени, чтобы найти это место, и еще больше – чтобы его благоустроить.
   – Вы сделали все сами?
   – Нет, черт возьми. Замысел моей жены, а рабочих я привозил на лодке с Сент-Киттса и других островов. Поскольку половину обещанного вознаграждения я выплачивал вперед, никто не возражал против того, что перед отплытием с Тортолы им завязывали глаза. Простая предосторожность, молодой человек.
   – Молодой, но не очень, – с улыбкой произнес Камерон.
   – Все зависит от того, откуда вы, приятель, – сказал Скофилд, выходя на залитую светом поляну. Его узкое, худое лицо обрамляла короткая седая бородка и довольно длинные редкие седые волосы, но глаза за стеклами очков в стальной оправе светились молодостью. – Нам здесь нравится.
   – Вы живете в полном одиночестве…
   – Не совсем. Мы с Тони частенько мотаемся на Тортолу, оттуда на рейсовом корабле до Пуэрто-Рико, а потом самолетом в Майами или даже в Нью-Йорк. Как и у вас, если, конечно, ваша голова наполнена мозгами, у меня полдюжины паспортов на разные имена, которые помогают мне разъезжать по всему свету.
   – Похоже, моя голова наполнена не мозгами, – вынужден был признать Прайс.
   – Так обзаведитесь ими. Быть может, придет день, когда выяснится, что это все, что у вас есть. Правда, предварительно желательно присвоить несколько сотен тысяч долларов из фонда накладных расходов. Разумеется, разместив их в офшорных банках.
   – И вы это сделали?
   – А вы представляете, что можно позволить себе на нашу пенсию? В лучшем случае, маленькую квартирку где-нибудь в Ньюарке, да еще не в самом престижном районе. Лично я не собирался довольствоваться этим. Я заслужил большего.
   – Матарезе, – тихо произнес Камерон. – Они вернулись.
   – Я уже покинул эту орбиту, Прайс. Мне позвонил один старый друг из Вашингтона и предупредил, что ты будешь меня искать. – Скофилд перешел на «ты» так естественно, что Прайс на это даже не обратил внимания. – Да, у меня есть такой же телефон, как у тебя, и тоже защищенный, но вам не удастся втянуть меня назад в преисподнюю.
   – Сэр, мы никуда не собираемся вас втягивать; мы только хотим узнать правду, такой, какой она известна вам.
   Скофилд ничего не ответил. Когда они подошли к короткой лестнице, ведущей в хижину, он сказал:
   – Заходи в дом и снимай с себя этот наряд. В нем ты похож на человека-паука.
   – У меня в сумке есть одежда.
   – Когда-то и я тоже носил такую. Рубашка, брюки и удавка, легкая куртка и два пистолета, еще, наверное, смена белья и охотничий нож. И виски, виски я никогда не забывал.
   – У меня есть бурбон…
   – В таком случае, ребята из Вашингтона правы. У тебя есть перспективы.
   Внутри хижины – точнее, не хижины, а дома средних размеров, – почти все было белым. Эту белизну подчеркивали настольные лампы. Белые стены, белая обстановка, белые арки, ведущие в соседние помещения, – все было предназначено, чтобы отгонять жару беспощадного солнца. А рядом с белым плетеным креслом-качалкой стояла жена Скофилда. Как и сказал тот обитатель Тортолы, следивший за ней от почтового отделения, она была высокая, плотно сбитая, но не полная. Сочетание темных и седых волос выдавало ее возраст. Лицо миссис Скофилд было изящным, но в то же время сильным; за красивым фасадом чувствовался недюжинный ум.
   – Примите мои поздравления, мистер Прайс, – приветствовала она Камерона по-английски с едва заметным акцентом. – Мы были предупреждены о вашем появлении, однако я не думала, что вам удастся нас найти. За мной один доллар, Брэй.
   – Ставлю еще один, что этот я никогда не увижу.
   – Разыскать вас, миссис Скофилд, оказалось совсем нетрудно.
   – Разумеется, всему виной явился почтовый ящик, – вмешался в разговор бывшая звезда оперативной работы. – Это наше слабое место, без которого, увы, никак не обойтись. Мы по-прежнему выходим в море, по-прежнему занимаемся перевозками: это дает возможность заработать несколько долларов и просто пообщаться с людьми… Знаете, мы вовсе не враги человеческого общества. Больше того, от общения с большинством людей мы получаем удовольствие.
   – Ваш дом, сэр, расположенный в полном уединении, говорит об обратном.
   – Если подходить поверхностно, полагаю, вы правы, но ведь очевидное порой может оказаться обманчивым, не так ли, молодой человек? Мы не отшельники, и такой образ жизни мы выбрали из сугубо практических соображений. Ваше появление здесь служит тому хорошим примером.
   – Прошу прощения?
   – Известно ли вам, мистер Прайс, – вмешалась Антония Скофилд, – сколько разного народа пыталось втянуть моего мужа обратно в его ремесло? Помимо Вашингтона, к Брэю обращались еще английские МИ-5 и МИ-6, французское Второе отделение, итальянская Секретная служба и вообще разведки всех стран – членов НАТО. Он постоянно отказывается, но эти люди упорно не желают «оставить его в покое», как выразились бы вы, американцы.
   – Ваш муж считается блестящим специалистом…
   – Я был, был таким… и то еще под вопросом! – воскликнул Скофилд. – Но мне больше нечего предложить. Господи Иисусе, я не у дел вот уже почти двадцать пять лет! За это время изменился весь мир, и у меня нет ни малейшего интереса разбираться в нем. Ну да, тебе удалось меня разыскать; если бы мы поменялись ролями, мне потребовалось бы ничуть не больше времени, чтобы разыскать тебя. Но ты поразишься, узнав, насколько эффективно такое незначительное препятствие, как островок, не нанесенный на большинство карт, и почтовый ящик с дурацким названием, останавливает любопытных. И хочешь узнать, почему?
   – Да, хотелось бы.
   – Да потому, что у них сотни других проблем, и они не желают возиться с трудностями. Гораздо проще доложить начальству, что установить мое местонахождение не удалось. Только подумайте о том, какие средства нужны для оплаты авиабилетов и командировочных; затраты стремительно разрастаются подобно снежному кому, и в конце концов те, кому я был нужен, опускают руки. Так значительно проще.
   – Но вы только что признались, что вам сообщили о моем предстоящем приезде. Вы могли бы возвести дополнительные преграды, хотя бы просто на время не пользоваться почтовым ящиком. Однако вы этого не сделали. Не попытались защититься.
   – Молодой человек, в проницательности тебе не откажешь.
   – Мне странно слышать, как вы употребляете по отношению ко мне это выражение. Точно так же я обращался к лейтенанту береговой охраны на Сент-Томасе.
   – Вероятно, он был вдвое моложе тебя, как и ты вдвое моложе меня. И что с того?
   – Да, в общем-то, ничего, и все же, почему вы не предприняли такую попытку? Не постарались защитить свое уединение?
   – Это решение было принято совместно, – ответил Скофилд, бросив взгляд на жену. – Сказать по правде, на нем настояла Антония. Нам хотелось посмотреть, хватит ли у тебя терпения, выдержки томиться в полном бездействии, перед тем как сделать шаг. Час превращается в день, день превращается в месяц; всем нам пришлось через это пройти. Ты с честью выдержал испытание; в прямом смысле слова спал на пляже. Потрясающая подготовка!
   – Вы так и не ответили на мой вопрос, сэр.
   – Да, я не попытался спрятаться от тебя, потому что знал, зачем ты меня ищешь. Только одна причина могла заставить меня вернуться из добровольного изгнания, и ты ее назвал. Матарезе.
   – Расскажи ему, Брэй, расскажи все, что тебе известно, – заговорила Антония Скофилд. – Ты в долгу перед Талейниковым, мы оба обязаны Василию жизнью.
   – Знаю, дорогая, но, может быть, нам сначала все же следует чего-нибудь выпить? Я готов остановиться и на вине, хотя мне бы хотелось бренди.
   – Дорогой, если хочется, можешь выпить и того, и другого.
   – Теперь ты понимаешь, почему я живу с ней уже столько лет? Женщину, которая называет тебя «дорогой» после четверти века совместной жизни, надо держать обеими руками.

Глава 4

   – Нам придется вернуться в начало этого века, точнее, в конец предыдущего, – начал Скофилд, качаясь в плетеном кресле на огороженной веранде, освещенной свечами, которая была пристроена к уединенному домику на предположительно необитаемом острове, обозначенном на картах только как номер 26 во Внешней гряде. – Точных дат нет, поскольку архивы пропали или уничтожены, но можно предположить, что Гийом, барон Матарезе, родился около 1830 года. По корсиканским меркам семья была состоятельной; основным ее богатством была недвижимость. Земли и баронский титул были получены от Наполеона, хотя это остается под вопросом.
   – Почему? – спросил Прайс. Переодевшись в шорты и футболку, он зачарованно слушал седовласого, седобородого бывшего сотрудника разведки, чьи глаза дерзко плясали за стеклами очков в стальной оправе. – Должны же быть документы о праве собственности, о наследстве.
   – Как я уже говорил, все оригинальные документы были утеряны, поэтому пришлось составлять новые. Нашлись те, кто утверждал, что они поддельные, состряпанные по заказу того самого молодого Гийома, что Матарезе в глаза не видели ни одного Бонапарта, ни Третьего, ни Второго, и уж тем более Первого. Так или иначе, к тому времени, как появились эти сомнения, семейство уже стало настолько могущественным, что все вопросы отпали сами собой.
   – И как оно добилось могущества?
   – Гийом Матарезе был настоящим финансовым гением, ничуть не меньше, и, подобно большинству этих деятелей, он знал, когда и где среза́ть углы, оставаясь в рамках закона. К тому времени, как Гийому исполнилось тридцать лет, он уже стал самым богатым и самым влиятельным землевладельцем на Корсике. Его семейство в буквальном смысле распоряжалось всем островом, и французское правительство не могло ничего с этим поделать. Матарезе правили, руководствуясь собственными законами: они получали процент доходов от всех основных морских портов Корсики, подношения и взятки от производителей сельскохозяйственной продукции, которым приходилось использовать дороги острова. Считается, что Гийом Матарезе стал первым корсо – это корсиканский эквивалент «черной руки», мафии. В сравнении с ним «крестные отцы» мафии двадцатого столетия кажутся жалкими слизняками, шаловливыми детьми. Конечно, имели место и насилие, и жестокость, но масштабы этого были минимальные, зато эффективность – максимальная. Барон правил за счет страха перед наказанием, поэтому ему почти не приходилось карать провинившихся.
   – Неужели официальный Париж не мог заставить его замолчать или просто вышвырнуть с острова?
   – Центральные власти поступили еще хуже – они уничтожили двух сыновей барона. Оба умерли страшной смертью, и после этого барон уже никогда не был таким, как прежде. Именно вскоре после их гибели Гийом замыслил свое так называемое «пророчество». Международный картель, ничего подобного которому Ротшильдам и не снилось. В то время как Ротшильды открыто распространяли свою банковскую сеть по всей Европе, Гийом пошел в противоположном направлении. Он вербовал могущественных людей себе в союзники. Все эти люди в прошлом обладали огромным состоянием, полученным в наследство или нажитым лично, которого лишились, – и, подобно барону, жаждали мщения. Эти первые члены Матарезе держались в тени, избегали любой публичной известности, предпочитая распоряжаться своими богатствами издалека. Для этой цели они нанимали подставных лиц, разного рода адвокатов и поверенных, и, снова возвращаясь к Бонапартам, они использовали тактику, провозглашенную Наполеоном Первым. Тот как-то сказал: «Дайте мне достаточное количество медалей, и я одержу победу в любой войне». Точно так же первые Матарезе раздавали титулы, высокие должности и баснословные жалования, словно Рокфеллер – гривенники[19]. И все это ради единственной цели: они стремились оставаться полностью анонимными. Видите ли, Гийом понимал, что его план создания всемирной финансовой сети осуществится только в том случае, если ключевые игроки будут выглядеть абсолютно чистыми перед законом, будут выше подозрений в нечистоплотности.
   – Боюсь, это не совсем соответствует той информации, которую я получил, готовясь приступить к этой работе, – сказал оперативный сотрудник ЦРУ. – Больше того, полностью противоречит.
   – О, вот как?
   – Да, сэр. Два человека, оживившие наш интерес к Матарезе, – вот почему я здесь – описали эту организацию как зло. Первый назвал ее «высшим злом», второй – «воплощением зла». Поскольку оба эти заявления были сделаны престарелыми людьми, которые стояли на пороге смерти, к их словам прислушались бы даже в суде… Вы же описываете нечто другое.
   – Вы правы, и в то же время вы ошибаетесь, – сказал Скофилд. – Я описал «пророчество» Гийома так, как замыслил его он сам, и пойми правильно, святым этого человека никак нельзя было назвать. Барон стремился к полной и абсолютной власти, но гений его заключался в том, что он признавал практические и философские императивы…
   – Очень мудреное выражение, – прервал его Прайс.
   – Зато очень точное, – поправил его бывший сотрудник ЦРУ, – и очень уместное. Если задуматься над этим, Матарезе почти на столетие опередили свое время. Барон хотел создать то, что впоследствии получило название «Всемирный банк», «Международный валютный фонд» и даже «Трехсторонняя комиссия». Для того чтобы достичь этой цели, его сподвижники должны были выглядеть кристально чистыми перед законом.
   – В таком случае, если предположить, что меня ввели в курс дела правильно, что-то случилось, что-то изменилось.
   – И это действительно так, тут ты прав. Матарезе превратились в чудовищ.
   – Как это произошло?
   – Гийом умер. Одни говорят, он скончался в объятиях женщины, которая была моложе его на пятьдесят лет, а ему самому тогда уже было под девяносто. Другие в этом сомневаются. Так или иначе, его наследники – так их называл барон – накинулись на его финансовую империю, словно пчелы на мед. Механизм был отлажен, Матарезе разрослись по всей Европе и Америке, деньги и, что гораздо важнее, конфиденциальная информация перетекали еженедельно, а то и ежедневно. Организация превратилась в невидимого осьминога, который бесшумно следил за многими десятками предприятий, национальных и международных, угрожая обнародовать их грязные делишки и незаконную прибыль.
   – По сути своей – своеобразный аппарат, осуществляющий полицейский контроль над самим собой во всем, что связано с финансовой деятельностью – как на внутреннем, так и на международном уровне, я правильно понял?
   – Лучшего определения мне слышать не приходилось. В конце концов, кому как не продажной полиции лучше всех знать, как нарушить закон, охранять который она призвана? Наследники не упустили момент. Конфиденциальная информация, которая текла между различными отделениями Матарезе, перестала использоваться только для шантажа; она стала продаваться. Размеры прибыли взлетели до небес, и последователи Гийома потребовали свою долю многократно увеличившихся доходов. Черт побери, Матарезе расползлись по всем континентам и превратились в подпольный культ – в буквальном смысле этого слова. Подобно коза ностре, новых членов заставляли приносить торжественную клятву, а высшее руководство даже украшало свое тело особой синей татуировкой, говорившей об их высоком ранге.
   – Да это же похоже на какое-то безумие!
   – А это и было настоящим безумием, но только в высшей степени эффективным. Успешно пройдя испытание, новый член Матарезе мог больше ни о чем не беспокоиться до конца дней своих: финансовая стабильность, иммунитет от законов, свобода от стрессов обычной жизни; главное – он должен был беспрекословно повиноваться своему руководству, выполнять любые приказы.
   – Отказ выполнить приказ был равносилен смертному приговору, – сказал Прайс.
   – Разумеется.
   – Итак, насколько я понимаю, вы описали нечто похожее на мафию или корсо.
   – Боюсь, мистер Прайс, ты снова ошибаешься – ошибаешься в самой сути.
   – Поскольку я пью бренди у вас дома, наслаждаюсь вашим гостеприимством, о котором даже не мечтал, почему бы вам не обращаться ко мне Камерон, или, еще лучше, просто Кам, как это делают все мои близкие друзья?
   – Как ты уже понял со слов моей жены, я – Брэй. Моя младшая сестра не могла выговаривать имя Брэндон лет до четырех, поэтому она звала меня Брэем. Так это имя и осталось за мной.
   – Ну а мой младший брат не мог выговорить имя Камерон. У него получалось «Крамром» или, что еще хуже, «Комаром», поэтому он в конце концов остановился на сокращении Кам. И это имя также осталось за мной.
   – Брэй и Кам, – усмехнулся Скофилд, – чем-то напоминает название провинциальной юридической фирмы.
   – Я буду очень рад – нет, сочту за честь, если наши имена будут упоминаться вместе. Я ознакомился с вашим послужным списком.
   – Почти весь он – бессовестное преувеличение; это делалось, для того чтобы выставить в благоприятном свете мое начальство и аналитиков. Так что знакомство со мной едва ли благоприятно отразится на твоей карьере. В конторе слишком многие считают меня просто психом, которому повезло, а то и чем-то похуже. Гораздо хуже.
   – Это мы пропустим. Так почему я снова ошибся? Ошибся в самой сути?
   – Потому что Матарезе никогда не набирали в свои ряды головорезов; по иерархической лестнице поднимались не за количество «мокрых дел». О, разумеется, если им приказывали, они убивали. Но никаких кровавых расправ и пальбы на улицах; как правило, и никаких трупов. Если же совет Матарезе, а был и такой, принимал решение осуществить показную жестокость, для этой цели специально нанимались громилы, причем проследить, кто именно сделал заказ, оказывалось невозможно. Но своих членов для такого рода работы Матарезе никогда не использовали. Они были руководителями.
   – Они были алчными ублюдками, присосавшимися к дикому вепрю.
   – Точно подмечено, – усмехнулся Скофилд, потягивая бренди. – Это была элита, Камерон, которая стояла высоко над обычными людьми. По большому счету, это были лучшие из выпусников университетов как по эту сторону Атлантики, так и Европы, самые светлые умы промышленности и финансов. Эти люди давным-давно сами для себя решили добиться небывалых успехов в жизни, и Матарезе должны были стать кратчайшей дорогой, ведущей к этой цели. Однако, попав в организацию, они оказались на крючке, и кратчайшая дорога превратилась для них в мир, из которого они больше не могли вырваться.
   – А как же насчет чувства ответственности? Понятий добра и зла? Вы хотите сказать, что эта армия лучших и умнейших была начисто лишена морали?
   – Не сомневаюсь, мистер Прайс… извини, Камерон, среди Матарезе встречались те, кто не до конца растерял моральные принципы, – заговорила Антония Скофилд. Скользнув под белой аркой, она вышла на веранду, освещенную свечами. – И также не сомневаюсь, что, если они осмеливались высказать вслух свои суждения, их самих и их родственников ждала страшная участь… в основном они становились жертвами несчастных случаев.
   – Какая дикость!
   – Так действовали возрожденные Матарезе, – добавил Брэндон. – Мораль сменило отсутствие выбора. Понимаешь, все приходило последовательно, и прежде чем человек успевал сообразить, что к чему, оказывалось, что обратного пути уже нет. Эти люди жили совершенно особой, ни на что не похожей жизнью, при этом внешне все выглядело нормально: семья, дети, хороший вкус. Кам, ты получил общее представление, что к чему?
   – Настолько отчетливое, что становится страшно… Мне кое-что известно – очень немногое – о том, как вы с Василием Талейниковым объединились в борьбе против Матарезе, однако ваш отчет о случившемся был не слишком подробным. Не желаете немного просветить меня?
   – Разумеется, он все расскажет, – заговорила жена Скофилда. – Не так ли, дорогой?
   – Ну вот, снова она за свое, – подхватил Скофилд, бросив на Антонию теплый взгляд. – Мой отчет был поверхностным, потому что в то время еще была в разгаре холодная война, и у нас в руководстве оставались клоуны, которые стремились во что бы то ни стало выставить Василия, нашего советского врага, с самой плохой стороны. Я же не желал принимать в этом участия.
   – Василий сознательно пошел на смерть ради того, Камерон, чтобы мы остались в живых, – продолжала Антония, опускаясь в плетеное кресло рядом с мужем. – Он обрек себя на страшные мучения и бросился на врагов, дав нам возможность спастись. Если бы не его жертва, мы оба были бы расстреляны, убиты.
   – Из заклятых врагов – в союзников, даже в друзей, готовых отдать друг за друга жизнь?
   – Так далеко я бы все-таки не заходил, а я размышлял над этим долгие годы. Мы ни на минуту не забывали о том, какое зло совершили в прошлом друг другу, но, полагаю, Василий в конце концов решил, что его преступление было более тяжким. Он убил мою жену, я убил его брата… Это было, и от этого никуда не деться.
   – Меня ввели в курс дела, – сказал Прайс. – Мне также сказали, что вы были признаны «безвозвратно потерянным». Не желаете ничего сказать по этому поводу?
   – А о чем тут говорить? – тихо промолвил Скофилд. – Что было, то было.
   – Как это о чем тут говорить? – переспросил пораженный сотрудник ЦРУ. – Во имя всего святого, собственное ведомство, ваше начальство распорядилось вас устранить!
   – Как это ни странно, я никогда не считал этих людей своим «начальством». И даже наоборот.
   – Вы прекрасно поняли, что я имел в виду…
   – Да, понял, – прервал его Скофилд. – Кто-то сложил числа, но получил неверный результат, и поскольку я знал, кто именно совершил ошибку, я решил его убить. Однако затем я рассудил, что меня обязательно схватят, а этот человек того не стоил. Вместо этого я перестал злиться и постарался с ним сквитаться. Я разыграл те карты, что были у меня на руках, и они оказались не такими уж и плохими.
   – Вернемся к Талейникову, – сказал Камерон. – С чего начались ваши отношения?
   – А ты парень шустрый, Кам, – одобрительно заметил Скофилд. – Ключ всегда находится в самом начале – первая дверь, которую нужно отпереть. Не открыв эту дверь, никогда не дойдешь до других.
   – Лабиринт с дверями?
   – Причем с бессчетным количеством. А начало… Все началось с одной головоломки, в которой оказались замешаны мы оба. Были совершены два необычайных убийства, две расправы. С нашей стороны жертвой пал генерал Энтони Блэкберн, председатель объединенного комитета начальников штабов, а с советской стороны – Дмитрий Юревич, ведущий физик-ядерщик.
   – Заместитель директора Шилдс упоминал про него, да и у меня самого в памяти что-то сохранилось. Знаменитый русский ученый, погибший в лапах разъяренного медведя.
   – Да, в то время это была самая расхожая версия. Однако этого медведя подстрелили те самые люди, которые затем натравили его на Юревича. На свете нет ничего страшнее огромного раненого медведя, в чьих ноздрях стоит запах собственной крови. Учуяв охотников, он набросился на них и рвал на части, пока его не пристрелили… Погоди-ка. Фрэнк Шилдс? Моих лет, бульдожье лицо с глазами, скрытыми складками кожи? Он еще работает в конторе?
   – Шилдс очень высокого мнения о вас.
   – Возможно, с годами он пришел к этому, оглядываясь назад, однако когда мы с ним работали вместе, все было иначе. Фрэнк Шилдс – блюститель чистоты, он всегда не мог терпеть таких людей, как я. Однако аналитикам нередко приходится переступать через себя…
   – Извините, – прервал Скофилда Прайс, – вы говорили про два убийства.
   – Здесь мне придется немного отклониться в сторону, Камерон. Тебе когда-нибудь приходилось слышать выражение «обыденность зла»?
   – Разумеется.
   – И что оно для тебя значит?
   – Ну, полагаю, имеется в виду, что если жуткие события повторяются достаточно часто, к ним все привыкают – они становятся обыденными.
   – Очень хорошо. Именно это и произошло с Талейниковым и со мной. Понимаешь, в те времена считалось, что в области черных операций мы с Василием являемся ведущими игроками по части подобных убийств. Однако это был миф, имеющий мало общего с действительностью. На самом деле помимо того, что мы с Талейниковым сделали друг с другом, на нашем общем счету более чем за двадцать лет было всего четырнадцать убийств, получивших достаточный резонанс: восемь совершил Василий и шесть – я. Едва ли нас можно поставить в один ряд с Карлосом Шакалом[20], однако мифы живут собственной жизнью, стремительно разрастаются и завоевывают особую убедительность. Мифы – это страшная штука.
   – Кажется, я начинаю понимать, к чему вы клоните, – сказал Прайс. – Обе стороны обвиняли в убийстве предполагаемого ведущего специалиста противника по подобного рода делам – то есть вас и Талейникова.
   – Совершенно верно, однако ни я, ни Василий не имели к этим убийствам никакого отношения. Все было подстроено так, как будто мы разве что не оставили свои визитные карточки.
   – Но как вы встретились? Не могли же вы просто снять трубку и позвонить друг другу?
   – Да, вот было бы смешно! «Алло, коммутатор КГБ? Говорит Беовульф Агата, будьте добры, свяжитесь с товарищем Талейниковым, кодовое имя Змей, и передайте, что я хочу с ним поговорить. Не сомневаюсь, он согласится немного поболтать. Видите ли, нас обоих решили „убрать“, однако на самом деле произошла страшная ошибка. Какая глупость, вы не находите?»
   – Кодовое имя Беовульф Агата… для того чтобы придумать такое, нужно иметь богатое воображение, – отметил сотрудник ЦРУ.
   – Да, я всегда считал, что без вдохновения тут не обошлось, – согласился Скофилд. – Причем в этом имени есть что-то неповторимо русское. Наверное, тебе известно, что русские частенько обращаются к человеку, используя его имя и имя его отца, не упоминая фамилию. Что-то вроде наших первого и второго имени.
   – Брэндон Алан… Беовульф Агата. Вы правы. Ну да ладно. Поскольку вы не звонили в КГБ, как же вы все-таки встретились?
   – С чрезвычайными мерами предосторожности, опасаясь, что противная сторона, выражаясь банально, без размышлений откроет огонь на поражение. Первый ход в нашей смертельной шахматной партии сделал Василий. Для начала он должен был выбраться из Советского Союза, потому что ему грозил расстрел. Причины этого слишком запутанные, чтобы в них вдаваться. Ну а во-вторых, всемогущий председатель КГБ, умирая, рассказал ему о Матарезе…
   – Не вижу связи, – вмешался Прайс.
   – А ты подумай хорошенько. У тебя есть пять секунд.
   – Боже всемогущий, – прищурившись, тихо прошептал Камерон. – Матарезе! Это они стояли за обоими убийствами? Юревича и Блэкберна?
   – В самую точку, агент Прайс.
   – Но зачем?
   – Потому что их щупальца проникли в военные ведомства обеих сторон, и какая-то горячая голова посчитала устранение Блэкберна и Юревича отличным ходом, если только удастся осуществить это так, чтобы не оставить следов. Убийства осуществили Матарезе, поставив об этом в известность считаных людей в Вашингтоне и Москве. Причем умышленно были подброшены улики, которые указывали на Василия и меня.
   – Все так просто? Но опять же, зачем?
   – Потому что Матарезе занимались этим на протяжении многих лет. Поставляя обеим сверхдержавам информацию о новейших образцах вооружения, созданных противником, вынуждая отвечать тем же, и в конце концов гонка вооружений приобрела гигантские масштабы. А тем временем Матарезе получали миллиарды от производителей оружия, которые с радостью делились с ними своей сверхприбылью.
   – Все это слишком быстро, я не успеваю разобраться… Итак, первый шаг сделал Талейников?
   – Он отправил мне короткое сообщение из Брюсселя. «Или мы убьем друг друга, или встретимся и поговорим». Каким-то образом ему удалось добраться до Бельгии, и после нескольких встреч, в ходе которых мы, черт побери, едва не прикончили друг друга, мы наконец заговорили. Мы пришли к выводу, что кто-то, используя наши имена, наши образы, если угодно, подвел наши страны к самой грани войны, и только вмешательство советского генсека и американского президента остудило горячие головы. Главам государств удалось убедить друг друга в том, что обе сверхдержавы непричастны к этим убийствам, что ни я, ни Талейников даже близко не подходили к местам преступлений.
   – Если можно, чуточку помедленнее, – снова прервал его Камерон, в свете свечей поднимая правую руку. – Как я уже сказал, у меня в памяти отложилась гибель Юревича, потому что она была такой зловещей, но я ничего не помню про убийство генерала Блэкберна – возможно, потому, что я тогда еще был слишком мал. Для десятилетнего мальчишки председатель объединенного комитета начальников штабов мало что значит.
   – Ты ничего не вспомнил бы, даже если в то время был вдвое старше, – усмехнулся Скофилд. – В средствах массовой информации было сообщено, что Энтони Блэкберн умер от острой сердечной недостаточности, читая Священное Писание в библиотеке у себя дома. Очень милая подробность, если учесть, как все обстояло в действительности. Блэкберн был убит в роскошном нью-йоркском борделе, в тот момент, когда занимался особо извращенными любовными утехами.
   – Почему он стал жертвой покушения? Только потому что возглавлял объединенный комитет начальников штабов?
   – Блэкберн был не просто администратором, он был блестящим стратегом. В каком-то смысле Советы знали его даже лучше нас; они внимательно присматривались к нему в Корее и во Вьетнаме. И им было известно, что главной целью Блэкберна является мировая стабильность.
   – Ну хорошо, кажется, я начинаю понимать. Итак, вы с Талейниковым встретились и обо всем поговорили. Но как это вывело вас на Матарезе?
   – Тот престарелый председатель КГБ, Крупсков – или что-то в таком роде, – в него стреляли, рана оказалась очень тяжелой, он вызвал к себе Василия. Он рассказал Талейникову, что тщательно проанализировал отчеты об убийстве Юревича и Блэкберна и пришел к выводу, что в обоих случаях это дело рук тайной организации под названием Матарезе, которая зародилась на Корсике. Крупсков объяснил Василию, что Матарезе распространились по всему свету и, шантажируя высших государственных чиновников, приобрели небывалое могущество в странах Свободного мира и Восточного блока.
   – Этот Крупсков работал на них – на Матарезе? – спросил Прайс.
   – Он сказал, что этим занимались все на протяжении многих лет. Время от времени посылались условные сигналы и устраивались встречи в лесу или в поле, подальше от любопытных взоров: одни люди, держащиеся в тени, встречались в полной темноте с другими такими же. Заключались черные сделки: «Убей этого человека, и мы тебе заплатим».
   – И как такое могло сходить с рук?
   – Сходило, и с обеих сторон, – ответил Скофилд. – Щупальца Матарезе были повсюду. У них были выходы на различные экстремистские террористические группировки, и те обеспечивали результат, причем так, чтобы нельзя было вычислить заказчика.
   – Но как производилась расплата? Должна же была вестись какая-то финансовая отчетность?
   – Все тайные операции осуществлялись в обстановке строжайшей секретности – из соображений национальной безопасности. Это очень удобная формулировка, которая позволяет купить то, что не удается получить законным путем – или хотя бы в рамках определенных моральных принципов. Разумеется, у Советов с этим было меньше проблем, но и мы далеко от них не отставали. Говоря откровенно, формально наши государства не находились в состоянии войны, однако мы воевали друг с другом. Это была кровавая заварушка, и обе стороны действовали, не подчиняясь никаким законам.
   – Вам не кажется, что вы чересчур циничны?
   – А как же иначе? – Антония Скофилд, сидевшая в белом плетеном кресле-качалке, подалась вперед. – Такие люди, как мой муж и Василий Талейников, были настоящими убийцами, которые отнимали жизнь у тех, кто был готов убить их самих! Но ради какой цели? Пока сверхдержавы изображали дружбу и под гром фанфар провозглашали «разрядку» или как там еще это называлось, тайным агентам вроде Брэндона Скофилда и Василия Талейникова поступали заказы на убийство. Где же логика, Камерон Прайс?
   – Ответа на это у меня нет, миссис Скофилд… прошу прощения, Антония. То было другое время.
   – А каково твое время, Кам? – спросил Беовульф Агата. – Какие приказы получаешь ты? С кем ты воюешь?
   – Ну, наверное, с террористами. Среди которых, вероятно, самыми страшными являются эти Матарезе, потому что тот террор, который сеют они, принципиально новый.
   – Совершенно верно, молодой человек, – согласился Скофилд. – И пусть они не убивают ни в чем не повинных людей и не взрывают дома – для такого рода дел они нанимают ничего не знающих психопатов, поддающихся внушению, – но они пойдут на все, если это потребуется для достижения их целей.
   – И какие же у них цели?
   – Подумай сам. Речь идет о международном картеле, который стремится к неограниченному финансовому могуществу.
   – Для того чтобы приблизиться к этой цели, Матарезе потребуется полностью устранить конкуренцию, повсеместно избавиться от соперников.
   – По этой части главный специалист Косоглазый, – вынужден был признать Беовульф Агата. – У него нюх на всевозможные пробелы. Он искал общие закономерности и, не найдя их, стал искать уже что-то другое.
   – И в данном случае что-то другое – это и есть Матарезе. Все убийства были совершены в течение сорока восьми часов, убийцы исчезли, не оставив никаких следов, никаких улик…
   – Это соответствует методам Матарезе, – прервал его Скофилд.
   – И почему оказалось так сложно проследить происхождение состояний этих людей? – продолжал Камерон. – Говоря об этом, Фрэнк Шилдс использовал определение «аморфный»; полагаю, он имел в виду, что найти концы невозможно.
   – Не сомневаюсь в этом. – Бывший сотрудник разведки, седовласый мужчина в годах, тихо рассмеялся. – Среди твоих знакомых миллионеров многие согласились бы добровольно раскрыть свои портфели с акциями, особенно если источники их доходов могут породить неприятные вопросы даже по прошествии многих лет?
   – Если честно, ни с одним миллионером я не знаком, по крайней мере, лично.
   – Ну, со мной ты уже познакомился.
   – Вы хотите сказать…
   – Достаточно об этом, больше ни слова. Надеюсь, ты понял, что я хотел сказать?
   – Лучше бы не понял, но в свете вашего послужного списка я буду считать это премиальными, выплаченными при выходе в отставку… С чего нам начать? С чего мне начать?
   – Ты же сам сказал – с денег. Это и есть след, – ответил Скофилд. – Фрэнк Шилдс – толковый парень, но он аналитик. Он привык щелкать числа, работать с бумагами, с диаграммами и графиками, распечатанными на компьютере, с отчетами и досье, составленными людьми ответственными и безответственными, причем в некоторых случаях проследить авторов невозможно. Ты же работаешь с людьми, а не их электронными представлениями.
   – Мне уже приходилось этим заниматься, – сказал Прайс, – и я уверен в том, что это самый эффективный метод работы. Новые технологии способны преодолевать границы, смотреть и слушать, но они не могут просто побеседовать с человеком. И тут замены нам нет. Но вернемся к следу, оставленному деньгами. С чего мне начать?
   – Я бы сказал, – задумчиво произнес Беовульф Агата, – поскольку найти убийц ты не в силах, надо начать с самих жертв. Присмотрись внимательнее к их родственникам, адвокатам, банкирам, быть может, даже к близким друзьям и соседям. Ко всем, кому известно хоть что-нибудь про них, про то, что они могли говорить о себе. Понимаю, это чертовски нудное занятие, но, если повезет, ты сможешь открыть в лабиринте еще одну дверь.
   – Почему эти люди должны согласиться говорить со мной?
   – Черт побери, это будет проще простого. У Управления есть связи, у Фрэнка тоже есть связи. Тебя снабдят необходимыми рекомендациями – видит бог, мы постоянно откликались на просьбы наших друзей. Итак, ты предстанешь хорошим парнем, который пытается установить, кто убил этих уважаемых, всеми любимых людей. Объединенное разведывательное сообщество даст тебе зеленый свет.
   – Даст «зеленый свет»? Что это значит?
   – Это наш профессиональный жаргон. Я хотел сказать, что ты просто получишь официальное право задавать вопросы.
   – Какое право?
   – А кому до этого дело? Все необходимые бумаги у тебя будут.
   – Неужели все так просто…
   – Молодой человек, простота для тайного внедрения – лучше материнского молока. Я очень сожалею о том, что вынужден напоминать об этом.
   – Я вас понимаю, но в то же время не понимаю.
   – В таком случае, подумай еще немного.
   Вдруг на веранду вбежала взволнованная Антония Скофилд.
   – Брэй, – воскликнула она, – я вышла на крыльцо, чтобы погасить свет, и увидела на горизонте зарево пожара! Кажется, там были взрывы.
   – Немедленно загаси свечи! – распорядился Скофилд. – Прайс, ты идешь со мной!
   Подобно двум пехотинцам, пробирающимся через джунгли, Скофилд и Прайс побежали сквозь густые заросли. Скофилд указывал дорогу, петляя по едва различимой тропинке. Когда Камерон увидел, что Скофилд, перед тем как выбежать из дома, схватил со стола квадратный предмет, обтянутый кожей, у него хватило присутствия духа захватить с собой свою сумку. Продираясь через растительность, которая неумолимо вставала перед ними сплошной стеной, они добежали до усыпанного камнями берега, где были расставлены фотоэлементы, ловившие лучи карибского солнца.
   – Ложись! – приказал старший из двоих. Раскрыв кожаную коробку, он достал прибор ночного видения.
   Расстегнув сумку, Прайс последовал его примеру. Они всмотрелись в линию горизонта. Вдалеке над водой светилось мерцающее зарево, которое время от времени озарялось более яркими вспышками.
   – Что ты думаешь по этому поводу? – спросил Скофилд.
   – Через минуту скажу, – ответил Камерон, доставая из сумки рацию. – Но уже сейчас у меня в груди образовалась пустота.
   – Наполненная болью, так?
   – И еще какой, мистер Скофилд.
   – Я тоже прошел через это. Увы, такая у нас работа.
   – Господи! – воскликнул Прайс. – Полная тишина! Никто не отвечает!
   – Лодка, на которой ты приплыл?
   – Катер береговой охраны. Он взорван. И эти ребята… совсем еще мальчишки… все погибли.
   – Весьма вероятно, они пожалуют сюда…
   – Они? Кто?
   – Те, кто потопил катер, – холодно ответил Скофилд. – Наш островок является частью небольшого архипелага, рядом еще шесть или семь таких же, но они могут выйти на нас.
   – Что вы имеется в виду? Не хотите ли вы сказать, что этим людям нужен я? Это же чистейшей воды безумие! Я спустился в воду с левого борта, когда катер шел на запад… дождался, чтобы небо затянула солидная туча. С моря меня никто не мог заметить. Меня можно было увидеть только с берега – как это сделали вы.
   – Нет, Камерон Прайс, этим людям нужен не ты. Тебе удалось сделать то, что, как я искренне считал, не сможет сделать никто: ты затянул меня обратно в ад. У этих людей есть точные карты. Если и не сегодня, то рано или поздно они меня обязательно найдут.
   – Поверьте, я сожалею! Кажется, я предусмотрел каждый свой шаг, чтобы ничем вас не выдать!
   – Не кори себя напрасно. Каким бы опытом ты ни располагал, ты не готов иметь дело с ними. Таких людей на всем свете – раз, два и обчелся. Но, если все произойдет сегодня, их будет ждать сюрприз, который припас для них тот, кто был готов.
   – Что?
   – Объясню позже. Оставайся здесь. Я вернусь минут через пять, а то и быстрее. – Бывший оперативник ЦРУ поднялся на ноги.
   – Кто такие эти «они»? – спросил Прайс.
   – Неужели мне нужно это объяснять? – ответил Скофилд. – Разумеется, Матарезе, молодой человек.

Глава 5

   Превозмогая отчаяние, смешанное с яростью, Камерон постарался сохранить хладнокровие. Твердой рукой он навел прибор ночного видения. Пульсирующее свечение, разрывавшее мрак, бледнело и, наконец, угасло совсем. Море поглотило огонь; все, что оставалось на волнах, исчезло. Прайс медленно поводил биноклем вслед за лунным светом, который пробивался в разрывы между тучами, – влево, вправо, дальше от того места, где полыхало пламя, затем ближе, на тот случай, если какому-то судну удалось подкрасться к берегу, скрываясь под покровом темноты.
   И вот наконец! Крохотный черный силуэт, озаренный тусклым сиянием луны. Похоже, неизвестное судно направлялось прямо к острову 26 Внешней гряды – впрочем, так ли? И где Скофилд?
   Словно в ответ на его немой вопрос послышался шорох листвы; из пальмовых зарослей появился Беовульф Агата, за которым следовала его жена Антония. Оба тащили что-то тяжелое. Это была труба длиной три фута: ручной гранатомет калибра четыре дюйма. А в большой брезентовой сумке, которую волокла по земле Антония Скофилд, судя по всему, лежали реактивные гранаты.
   – Ну, что у нас тут нового? – спросил Брэй. Забрав у жены сумку, он положил гранатомет на торчащий из песка камень.
   – Быстроходное судно, слишком далеко, чтобы его разглядеть, но, по-видимому, направляется сюда.
   – Мы с обеих сторон окружены клочками суши, которые и островами-то нельзя назвать. Весьма вероятно, что тот, кто стоит за штурвалом, сначала направится к первому с краю – а мы третьи.
   – Слабое утешение…
   – Этого может оказаться достаточно, – остановил Прайса Скофилд. – Я хочу взглянуть, какое оборудование имеется на борту судна.
   – Какое это имеет значение?
   – Ну, такое, что это поможет мне решить, взрывать ли эту посудину ко всем чертям. Мощная антенна, спутниковые тарелки, решетка радиолокатора – о, поверь мне на слово, это может иметь очень большое значение.
   – Если судно бросит якорь у берега, нам придется его уничтожить.
   – Помилуй бог, ты подал мне блестящую идею! – воскликнул Скофилд, поворачиваясь к жене.
   – Если это именно то, о чем я подумала, то ты с ума сошел, – сказала Антония Скофилд, опускаясь на колени рядом с мужем. От ее слов повеяло холодом сухого льда.
   – Не совсем, – ответил Беовульф Агата. – Преимущество на нашей стороне, на нашей стороне все преимущества! Уже сейчас можно определить, что мы имеем дело с совсем небольшим суденышком. Сколько на нем может быть человек? Четыре, пять, шесть?
   – Милый, в логике тебе не откажешь, – скрепя сердце согласилась Антония. – В таком случае, я сбегаю в дом и принесу дополнительное оружие. – Поднявшись на ноги, она скрылась в густых зарослях.
   – Когда Тони на меня злится, я для нее превращаюсь из «дорогого» в «милого», – усмехнулся Скофилд. – Это означает, что я прав, но она не хочет это признавать.
   – А я вынужден признать, что понятия не имею, о чем вы говорите! И вы, и она.
   – Знаешь, Кам, временами мне кажется, что соображаешь ты медленно.
   – Прекратите! Что вы имели в виду?
   – Рассуждая как бывший профессионал, я прихожу к выводу, что было бы очень неплохо подняться на борт этой посудины, ты не согласен? Выражаясь точнее, захватить ее. Вероятно, мы сможем узнать много интересного, разве не так? Заманим ублюдков сюда, возьмем игру в свои руки и поменяемся ролями. И тогда уже они станут мишенями.
   – Ого, теперь я понимаю! – воскликнул Прайс. – Катер должен будет поддерживать связь с берегом. Мы захватываем тех, кто высадится на остров, показываем им гранатомет, нацеленный на судно, и даем понять, что один неверный ход – и хана.
   – В общих чертах – да.
   – Что нам принесет миссис Скофилд?
   – Мое предположение – три пистолета-пулемета «МАС-10». У них больше дальность выстрела, выше кучность. Кроме того, эти три оснащены сделанными на заказ глушителями: вместо громких выстрелов противник услышит отрывистые шлепки. Теоретически, если нам придется открыть огонь, мы сможем убежать, не раскрывая свое местонахождение.
   – И ваша жена разбирается в таких вещах?
   – Ничуть не хуже нас с тобой. Больше того, в отличие от меня, Антония продолжает поддерживать связь с тем миром, который я покинул. Она не может забыть, как долго нам приходилось скрываться от всех, – ей до сих пор кажется, что мы беглецы. По-моему, Антония запросто надела бы акваланг и взорвала эсминец, если бы возникла угроза для жизни любого из нас – или Талейникова.
   – Потрясающая женщина.
   – Да, потрясающая женщина, – согласился Беовульф Агата, и в его голосе прозвучала нежность. – Если бы не она, ни мне, ни Василию не бывать в живых… А вот и Тони!
   – Лично для себя я остановила выбор на «узи», – произнесла запыхавшаяся Антония. Раздвинув пальмовые листья, она вышла на опушку и бросила оружие. – Он полегче и более эффективен в ближнем бою. – Жена Скофилда сняла с плеча брезентовую сумку. – Я захватила по шестьдесят патронов на каждый «МАС»; они в пластмассовых коробках с красной полосой. Мои боеприпасы в синей… Ну, что теперь, дорогой?
   – Ага, она немного оттаяла! – воскликнул Скофилд. – Что, Аяччо или Бонифачо начинаются снова, не так ли, Тони?
   – Ублюдок, мне тошно от одного воспоминания об этом.
   – Но, Кам, как видишь, свое дело она знает. Я прав, старушка?
   – Старость я уж как-нибудь переживу. Но мертвой мне быть совсем не хочется.
   – Прайс, в твоей сумке с рождественскими гостинцами случайно не найдется фонарик?
   – Конечно, найдется.
   – Доставай. Включишь, затем беспорядочно помашешь лучом. На судно не направляй, но поводи вокруг. Нам нужно, чтобы наши будущие жертвы его обязательно заметили.
   – Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что делаете, – с тревогой произнес Камерон.
   – Говоря твоими словами, я и отдаю себе отчет, и не отдаю. Просто я знаю, что это поможет срезать угол, а мы ведь всегда ищем кратчайший путь, не так ли?
   – Тут я не спорю, – согласился Прайс. Включив мощный фонарик, он поводил лучом по ночному небу, затем резко описал дугу над силуэтом приближающегося судна вдалеке.
   – Ну вот, они изменили курс! – удовлетворенно отметил Скофилд. – До этого шли к острову номер 24, а теперь повернули к нам! Отлично сработано, мой юный друг.
   – Что теперь? – спросил Камерон.
   – Незваные гости направят к берегу лодку, – уверенно сказала Антония. – Я ухожу вдоль берега вправо от бухточки; ты, Кам, иди влево.
   – И что дальше?
   – Мы посмотрим, что за хлам выбросит на берег, – ответил Скофилд, устанавливая гранатомет среди скал. – Кроме того, я буду наблюдать за самим судном. Те, кто останется на борту, обязательно поднимутся на палубу… Тогда мы сможем точно определить, каков расклад.
   – Предположим, на судне есть то же самое, что есть у вас, – сказал Камерон. – Скажем, семидесятипятимиллиметровая пушка или что-нибудь еще? В этом случае наши друзья смогут взорвать к чертям весь островок!
   – Если пушка у них есть, я ее увижу, и как только к ней кто-нибудь приблизится, чертово корыто сразу же отправится на дно.
   Небольшое судно, судя по виду, рыболовецкий траулер, приближалось к острову номер 26 Внешней гряды. Когда до корабля было уже ярдов двести, затаившиеся на берегу смогли различить на носу крупнокалиберную автоматическую пушку, достаточно мощную для того, чтобы потопить катер береговой охраны. Однако весь немногочисленный экипаж – если быть точным, состоящий всего из трех человек, – был занят спуском на воду пластиковой шлюпки с подвесным мотором. Появившийся из рубки капитан крикнул какое-то приказание, – судя по всему, распорядился отдать якорь. Оставаясь на палубе, он поднес к глазам мощный бинокль; у него на поясе висела кобура со здоровенным пистолетом.
   – Это лицо мне знакомо! – воскликнул Прайс. – Этот человек – швед, Стокгольм считает его террористом номер один. Один из главных подозреваемых по делу об убийстве Пальме![21]
   – Похоже, он нашел себе «крышу», – пробормотал Скофилд. – Вот теперь мне уже по-настоящему хочется побывать на этой посудине.
   – Будь осторожен, милый.
   – Антония все еще на меня злится… Непременно, моя прелесть. Ты только зайди справа. Но, ради всего святого, не высовывайся, используй по максимуму наши скудные джунгли. Помни, прибор ночного видения есть не только у нас, но и у этого ублюдка.
   – Уже иду.
   – И ты тоже, Прайс, не тяни. Отправляйся влево. Возьмем наших гостей под перекрестный огонь. Но только помните, что если стрелять все же придется, первая пуля уходит над головой. Нам нужны пленные, а не трупы.
   – Будет исполнено, сэр!
   – Прекрати весь этот вздор с «сэрами»! Я тебе не наставник; я – несчастный случай.
   Пластиковая лодка с разбегу выскочила на песчаный берег меньше чем в двухстах футах от вооруженного гранатометом Скофилда. На правой стороне подковообразной бухточки в тени густых зарослей затаилась Антония, уверенно сжимая в руках «узи». Напротив нее, слева Прайс опустился на корточки за большим валуном, держа наготове «МАС-10». Первый из находившихся в лодке людей спрыгнул с носа на песок, сжимая в левой руке оружие, а в правой – веревку. Тот, что сидел в середине, последовал за ним, крепко схватив обеими руками большую автоматическую винтовку. Рулевой, разместившийся на корме, заглушил двигатель и последовал за своими товарищами; он также был вооружен. Втроем они обладали значительной огневой мощью.
   В редких проблесках лунного света, пробивающегося сквозь разрывы в облаках, все трое были похожи на обычных рыбаков. Неухоженные бороды двоих из них свидетельствовали о нежелании расходовать теплую воду и орудовать бритвой, свойственном для всех моряков; лицо третьего было гладко выбритым. Этот последний, управлявший моторной лодкой, внешне выглядел моложе остальных: ему было лет тридцать с небольшим, в то время как его товарищам, коренастым, закаленным, было уже далеко за сорок. Кроме того, одежду этого третьего лучше всего можно было описать выражением «небрежно дорогая». Белые джинсы в обтяжку, свободная синяя хлопчатобумажная куртка и бейсболка с козырьком – в отличие от поношенных рубашек и свободных брюк его спутников. У всех троих на шее висело по мощному фонарику на кожаном шнурке.
   – Эй, Джек! – крикнул самый молодой из троих, обращаясь к тому, кто высадился первым. – Вытащи лодку на берег и иди туда, – он указал в сторону, где укрылась Антония. – А ты, Гарри, осмотришь противоположную часть бухты. – Это была зона ответственности Прайса. – На острове кто-то есть, фонарь не мог светить из ниоткуда! – Предводитель маленького отряда говорил по-английски, однако язык этот не был ему родным. Акцент выдавал в нем уроженца Восточной Европы, славянина или прибалта.
   – Не знаю, приятель, – воскликнул Гарри. Он говорил на австралийском диалекте английского, который называется также «страйн». – На этих Карибских островах творится много всякой чертовщины. Свет отражается от чего угодно.
   – Сейчас мы определенно видели луч фонаря. Хватит разглагольствовать, пошли!
   – Если мы и вправду видели то, что нам показалось, – заговорил тот, кого звали Джеком, судя по всему, выходец из лондонских низов, – эти друзья не слишком стеснялись своего присутствия, я прав?
   – Не рассуждайте, а ищите. Ищите!
   – Мне платят не за то, чтобы мне раскроил башку какой-нибудь сумасшедший дикарь.
   – Гарри, ты не сто́ишь тех денег, которые тебе платят, так что поторопись! – Именно в это мгновение укрывшийся среди скал Скофилд увидел то, что надеялся увидеть. Предводитель высадившегося отряда достал из кармана куртки маленькую рацию и заговорил в нее: – На берегу никого нет, свет сквозь заросли не пробивается. Приступаем к осмотру острова; будем поддерживать радиосвязь.
   Он снял через голову шнурок и, зажав фонарик в левой руке, поводил лучом из стороны в сторону. Скофилд пригнулся за скалы, и луч света скользнул у него над головой. Снова наступила темнота, нарушаемая лишь редкими проблесками лунного света. Беовульф Агата с тревогой выглянул из-за неровной линии камней.
   Предводитель что-то увидел, и Скофилд сразу же понял, что именно: ряды маленьких фотоэлементов, источник электроэнергии, которой питался остров номер 26 Внешней гряды. Предводитель медленно двинулся вперед.
   В это время на правой оконечности бухточки его неопрятный подчиненный по имени Джек осторожно продвигался по песчаному берегу, беспорядочно водя по сторонам лучом фонарика. Когда он оказался в двух шагах от Антонии, та вышла из-за кустов и, приставив короткий ствол «узи» ему к спине, прошептала:
   – Если издашь хоть звук, отправишься на корм рыбам – кажется, так говорится. Брось оружие!
   На левом фланге Прайс, затаившийся за валуном, ждал, когда к нему приблизится австралиец с фонарем. Как только Гарри остановился совсем рядом, буквально касаясь плечом валуна, Камерон обошел камень с противоположной стороны и оказался в трех шагах за спиной незваного гостя.
   – Если ты хоть пикнешь, приятель, то попадешь прямиком в кенгуриный ад, – тихим, повелительным тоном произнес он.
   – В чем де…
   – Один раз я сказал! – свирепо оборвал его Прайс. – И повторять не буду. А ты превратишься в окровавленный труп.
   – За меня не беспокойся, приятель. Для такого дерьма я не нанимался.
   – А для какого нанимался… приятель?
   – Да я вообще… только ради денег… эти ублюдки платили за неделю столько, сколько я не зарабатывал и за два месяца!
   – Каким ветром тебя занесло так далеко от дома?
   – Сам я родом из Перта, работал в Индийском океане. Я берусь за любую работу, и моралью себя особо не обременяю, – понимаешь, что я имею в виду. Впрочем, все мы и так отправимся в преисподнюю.
   – Тебе известно, на кого ты работаешь?
   – Понятия не имею. Я не спрашивал, да и мне это по барабану. Наверное, контрабанда; скорее всего, наркотики. Мы встречали танкеры, которые направлялись в Дурбан и Порт-Элизабет.
   – А ты красивый.
   – Мои дети того же мнения. Как говорите вы, янки, рожей я вышел.
   – Держи голову ровно, австралиец, так будет совсем не больно.
   – Что…
   Осторожно положив пистолет-пулемет на землю, Камерон бесшумно приблизился к Гарри сзади, поднял обе руки вверх и резким, умелым движением опустил их на шею австралийского искателя приключений. Сонная артерия оказалась на мгновение пережата, но не порвана; Гарри пробудет без чувств как минимум два часа.
   Вдруг из темноты, которой была окутана середина бухточки, донесся голос, говоривший по-английски с сильным акцентом:
   – Джек, Гарри, нашел! Тут их столько, что не сосчитать. Несколько десятков тарелочек, подсоединенных к главному кабелю! Он здесь! Это его электричество!
   – А я нашел тебя, – произнес Скофилд, поднимаясь над погруженными в мрак скалами, сжимая в руке пистолет-пулемет с глушителем. – Предлагаю бросить твой «АК-47», а то я рассержусь и всажу тебе пулю в голову. Такое оружие мне не нравится: из него можно кого-нибудь убить.
   – О господи, это вы!
   – Что ты сказал?
   – Ваше кодовое имя – Беовульф Агата.
   – И ты это определил в такой темноте?
   – Я слышал записанный на пленку ваш голос.
   – Почему вам так хотелось меня найти? Хотя нельзя сказать, что сделать это было трудно.
   – До недавнего времени необходимости в этом не возникало. Беовульф Агата был забытой реликвией, человеком, который исчез.
   – И вот теперь я вернулся?
   – Причины этого прекрасно известны вам самому. Старуха из Челябинска, Рене Мушистин на яхте.
   – Ты прав, мне приходилось слышать об этих людях.
   – А почему еще к вам был направлен новый Беовульф Агата, гордость Управления Камерон Прайс?
   – Не имею ни малейшего понятия. Просвети меня.
   – Он лучший специалист в своем деле, а вы помните имена, которые остались в прошлом.
   – Если я и помнил что-то, то уже давно все забыл. Окружающий мир меня больше не интересует. Да, кстати, а как вы узнали про Прайса? Этой операции присвоены «четыре нуля», наивысший код секретности.
   – Наши методы, тоже секретные, являются очень эффективными. Более эффективными, чем методы Управления.
   – Под «мы» подразумевается Матарезе, разумеется.
   – Полагаю, это раскрыл вам специальный агент Прайс.
   – По правде сказать, в этом не было необходимости – если тебя это интересует.
   – Вот как?
   – Из чего следует, что мы получаем информацию от одного и того же источника. А вот это уже очень интересно, ты не находишь?
   – Однако это несущественно, мистер Скофилд. Те имена, что вы забыли, компании, которые они представляли, – несомненно, вы понимаете, что в настоящее время все это больше ничего не значит. Большинства этих людей уже нет в живых, компании поглотились другими корпорациями.
   – Ой, подумать только, я кое-что вспомнил. Все это было так давно, однако в памяти что-то сохранилось. Давайте-ка посмотрим, что у меня получится… Жил в советском городе Ленинграде некий человек по фамилии Ворошин, который стал крестным отцом компании «Верахтен», дочерней фирмы «Эссен», не так ли? Обе компании принадлежат государству, однако в действительности ими заправляет кто-то другой – что-то другое. Из американского города Бостон, штат Массачусетс, я не ошибаюсь?
   – Достаточно, мистер Скофилд.
   – Ну не будь же таким занудой. Память моя пробудилась – я не тревожил ее уже много лет. Была еще английская компания «Уэйверли индастриз»; руководство ею также осуществлялось из Бостона. Ну а компания «Скоцци-Паравачини»? Или она называлась «Паравачини-Скоцци»? Руководство ее размещалось в Милане, так? Но приказы тоже приходили из Бостона…
   – Я понял все, что вы хотели сказать…
   – Боже милосердный, как тут не вспомнить о безвременной, трагической кончине таких блестящих руководителей, как неповторимый Гильомо Скоцци, очаровательная Одиль Верахтен и упрямый Дэвид Уэйверли… Мне почему-то всегда казалось, что они чем-то провинились перед – осмелюсь произнести его имя вслух – Пастушонком.
   – Это все пепел, Скофилд. Повторяю, пустые слова. Ну а то имя, что вы вспомнили, это всего лишь псевдоним человека, давно умершего и всеми забытого.
   – Псевдоним? То есть прозвище, правильно понял?
   – Ваша образованность делает вам честь.
   – Пастушонок… В вашем тайном мире, в мире постоянного мрака, он остается легендой, которая насчитывает десятилетия. Легендой, о которой писали те, кого этот человек в конечном счете уничтожил. Если эти записи найти и слить воедино, они изменят историю международных финансов, не так ли?.. Или, возможно, станут планом действий на будущее.
   – Повторяю в последний раз! – задыхаясь от ярости, бросил предводитель высадившегося отряда. – Это бредовые россказни!
   – В таком случае, почему вы здесь? – спросил Скофилд. – Почему вам вдруг так понадобилось разыскать меня?
   – Мы выполняем приказ.
   – О, как мне нравится это выражение! Определенно, прикрываясь им, можно вершить самые черные дела, не так ли? Не так ли?
   – Ваши утверждения слишком часто заканчиваются вопросом.
   – Только так можно чего-нибудь узнать, ты не согласен?
   – Мистер Скофилд, позвольте мне быть откровенным…
   – Следует ли понимать тебя так, что ты до сих пор врал мне?
   – Пожалуйста, перестаньте!
   – Извини. Продолжай.
   – Сэр, с тех пор, как вы оставили службу в Управлении, прошло много лет. Сейчас мы живем в другую эпоху…
   – Ты хочешь сказать, я – ископаемое чудовище, потерявшее всякую связь с миром? – снова прервал его Скофилд.
   – Только в смысле современных технологий, – с заметным раздражением ответил выходец из Восточной Европы. – Базы данных постоянно совершенствуются, новые устройства в автоматическом режиме просматривают тысячи документов за час, преобразуют их в электронный вид и сохраняют в памяти, глубина исследований стала невероятной.
   – Из чего следует, что если я случайно упомяну кое-какие из этих имен заинтересованной стороне, это, возможно, позволит получить выход на новые имена – фамилии, названия компаний, ты это хочешь сказать? Поверь мне на слово, тогда придется заново переписать всю историю бостонских корпораций.
   – Я хочу сказать, мистер Скофилд, – стиснув зубы, произнес незваный гость таким тоном, словно пытался втолковать прописную истину человеку, впавшему в старческий маразм, – что мы готовы заплатить вам несколько миллионов долларов за то, чтобы вы исчезли снова. Латинская Америка, острова южной части Тихого океана – где пожелаете. Особняк, ранчо – лучшее из того, что приглянется вам и вашей жене.
   – Знаешь, на самом деле мы ведь так и не зарегистрировали наши отношения официально, просто пришли к определенному соглашению, которое удовлетворяет обоих…
   – Если честно, на это мне наплевать. Я просто предлагаю вам великолепную альтернативу тому, что у вас есть.
   – В таком случае, почему вы просто не расстреляли островок ко всем чертям из своей пушки? Вы могли бы запросто выкурить нас на открытое место, после чего прикончить – и проблема разрешилась бы сама собой.
   – Напоминаю, сюда привели следы специального агента Прайса. Силовое решение проблемы могло привести к ненужным осложнениям. Да, кстати, а где он?
   – Миссис Скофилд показывает ему наш остров; он восхитителен в лунном свете, даже несмотря на облака… Итак, вы отвергли не решение, а только его возможные последствия.
   – Точно так же в былые годы поступили бы вы сами. Беовульф Агата снискал себе славу самого прагматичного из агентов внедрения. Он убивал только тогда, когда считал, что без этого не обойтись.
   – Это не совсем так. Он убивал только тогда, когда это было необходимо. Предположения, догадки не имеют к этому никакого отношения.
   – Довольно! Итак, каков ваш ответ? Прожить остаток дней в великолепной роскоши или же прозябать в жалкой халупе на этом крошечном островке? И умереть на нем.
   – Боже милосердный, какое заманчивое предложение! – воскликнул Скофилд. Опустив дуло пистолета-пулемета на скалы, он прикрыл левой рукой глаза, изображая задумчивость, однако при этом продолжал следить за незваным пришельцем. – Моя жена была бы в восторге – хоть она с точки зрения закона мне на самом деле и не жена, но меня бы не переставало грызть сомнение… – Сквозь раздвинутые пальцы Беовульф Агата пристально следил за едва уловимыми движениями своего противника. Тот медленно опустил правую руку к распахнутой куртке… И вдруг сунул ее за пазуху и выхватил из-за пояса пистолет. Однако прежде чем предводитель успел выстрелить, Скофилд вскинул свой «МАС-10» и сделал одиночный выстрел. С окровавленной грудью Матарезе рухнул на песок.
   – Что это было? – ожила рация убитого. – Я слышал какой-то шум. Что это было?
   Подбежав к трупу, Скофилд быстро оттащил его в заросли и, достав из кармана куртки маленькую рацию, выключил ее. Затем, оставаясь в тени, негромко окликнул:
   – Судя по тишине с вашей стороны, мои затаившиеся голубки́, я заключаю, что вы выполнили свое задание. Будьте добры, с величайшими мерами предосторожности возвращайтесь к Деду Морозу.
   – Мой человек спит, – сказал Прайс, выходя из пальмовых зарослей. – Он проспит еще пару часов.
   – А вот и второй, стоит на четвереньках, – добавила Антония, выползая из зарослей вместе со своим пленником. – А где третий?
   – Он вел себя в высшей степени невежливо: попытался меня убить. Теперь раскаивается.
   – Что будем делать дальше, муженек?
   – А дальше все проще простого, старушка, – ответил Скофилд, всматриваясь в бинокль ночного видения. – Воздействуем на мочевой пузырь капитана этого так называемого траулера… Кам, в твоей чудо-сумке найдется веревка?
   – Боюсь, нет.
   – Непростительная забывчивость. В таком случае, снимай футболку, рви ее на полосы и связывай пленника Тони по рукам и ногам. То, что останется, запихнешь ублюдку в рот, и если ты ничего не имеешь против, физическая анестезия тоже придется кстати.
   – С удовольствием. – Прайс принялся за работу, и меньше чем за полторы минуты задание было выполнено.
   – А что делать мне, Брэй?
   – Подожди минутку, моя прелесть, – ответил Скофилд, не отрываясь от бинокля. – Так, вот наш капитан и не выдержал. Он спустился в трюм, скорее всего к радиостанции. За берегом он не смотрит, а кроме него, судя по всему, на борту больше никого нет.
   – Ну и что?
   – А то, что беги к дому и возьми сигнальные ракеты, четырех-пяти штук будет достаточно. Затем отбеги по восточной тропинке, скажем, футов двести-триста и запусти одну в воздух.
   – Помилуй бог, это еще зачем? Капитан же поймет, что мы здесь.
   – Дражайшая моя, он и так это уже знает. А нам сейчас необходимо сбить его с толку.
   – Каким образом?
   – А таким, что затем ты вернешься обратно к дому и побежишь по западной тропе, мимо лагуны, и оттуда запустишь вторую ракету. Запали первый шнур, скажем, через восемь минут, а второй – через одиннадцать, плюс-минус. Неужели ты не помнишь?
   – Кажется, я начинаю понимать, что ты задумал… Если быть точным, Италия, Ливорно.
   – Тогда это сработало, правда?
   – Да, сработало, дорогой. Уже бегу. – Антония скрылась в зарослях.
   – Поскольку в Ливорно я не был – точнее, мне приходилось там бывать, но не вместе с вами, – сказал Камерон, – вы не желаете просветить меня относительно того, что там произошло? И, раз уж об этом зашла речь, что буду должен делать я?
   – Ты плавать умеешь?
   – Да. Имею профессиональный сертификат погружения на глубину до трехсот футов, обладаю навыками обращения с самыми разными типами аквалангов.
   – В высшей степени похвально, однако у нас здесь нет кислородных баллонов, и у тебя нет времени облачаться в свой наряд человека-паука. Я имел в виду, умеешь ли ты просто плавать?
   – Разумеется.
   – Сколько сможешь проплыть под водой за один вдох? Без ласт?
   – Ну, минимум футов пятьдесят-семьдесят.
   – Надеюсь, этого будет достаточно. Плыви к траулеру, поднырни под него, вынырни с противоположной стороны, заберись на борт и возьми этого сукиного сына капитана, которого мы постараемся сбить с толку. Нож-то у тебя есть?
   – Спрашиваете!
   – Тогда трогайся, пока капитан сидит в трюме.
   Раскрыв сумку, Прайс достал охотничий нож в ножнах на ремне, опоясался и побежал к волнам, накатывающимся на песчаный берег. Прыгнув в воду, он уверенным брассом поплыл к траулеру, до которого было футов двести, не отрывая взгляда от палубы. Как только капитан поднялся из трюма, Камерон ушел под воду. Двадцать, тридцать, сорок футов, затем на мгновение на поверхность, чтобы сделать быстрый вдох, и снова под воду, и так до тех пор, пока он не доплыл до корпуса траулера. Набрав воздух, Прайс поднырнул под килем и вынырнул у правого борта.
   Подняв руку над водой, он взглянул на часы в водонепроницаемом корпусе. Светящийся циферблат сообщил, что ему потребовалось почти шесть минут на то, чтобы доплыть до траулера; меньше чем через две минуты в воздух взлетит первая сигнальная ракета. Прайс медленно пробрался вдоль борта к носу. Когда первая ракета озарит небо на востоке, капитан, несомненно, бросится на корму, обращенную к востоку. Камерон сознавал, что единственным его оружием является нож, и лезвие не идет ни в какое сравнение с пулями капитана.
   Вот она! Ночное небо слева от траулера взорвалось ослепительной вспышкой. Дрожащий огонек поднялся вверх, затем на мгновение завис в высшей точке, снова ярко вспыхнув, и, покачиваясь из стороны в сторону, начал медленно спускаться на тропические джунгли.
   – Михаил, Михаил! – послышался крик капитана, который, судя по всему, попытался связаться с предводителем высадившегося на остров отряда по рации. Затем раздался топот ботинок по палубе. – Что это было?.. Михаил, ответь! Где ты?
   Вынырнув из воды, Прайс протянул руку и нащупал продольное ребро, проходящее вдоль борта траулера, – не более чем выступ, но и этого было достаточно. Стиснув пальцами дерево, Камерон подтянулся и, подняв руку, ухватился за фальшборт. Перебравшись через ограждение, он рухнул на палубу. Распростертый на спине, Прайс учащенно дышал; его грудь высоко вздымалась. Через считаные мгновения воздух вернулся в легкие, бешеная частота сердцебиений уменьшилась. Все это время шведский террорист, капитан судна продолжал кричать в рацию, не получая ответа:
   – Михаил, если ты меня слышишь, предупреждаю, я открою огонь! Это будет сигналом немедленно возвращаться назад! С вами или без вас, я ухожу отсюда!
   «Ничего себе, – подумал Камерон. – Командир готов бросить своих подчиненных на произвол судьбы, только чтобы спасти собственную шкуру». И тотчас же Прайс напомнил себе, что ничего удивительного в этом нет. Скофилд недвусмысленно говорил о том же.
   Раздался второй хлопок! Далеко справа озарилось огнем небо: свет был более ярким, более ослепительным, – или же просто завеса облаков внезапно скрыла соперничающее лунное сияние? Камерон вскочил на ноги, и тотчас же оглушительно загрохотала пушка, проделав брешь в густых зеленых зарослях, скрывавших остров номер 26 Внешней гряды. Прайс осторожно прокрался вдоль стены рубки; из-за облаков снова выглянула луна. Капитан, на грани истерики, побежал на корму траулера и поднес к глазам бинокль ночного видения.
   «Премного благодарен, – мысленно произнес Прайс, бесшумно подкрадываясь сзади. – Гораздо проще, когда все просто». Стиснув левую руку в кулак, он с силой ударил шведа по пояснице, а правой схватил кобуру, вырывая из нее большой пистолет калибра 3,57. Взвыв от боли, капитан повалился на палубу.
   – Ну же, мистер Викинг, перестаньте притворяться. Подумаешь, синяк на пояснице. Если верить вашему новобранцу-австралийцу Гарри, вы устроились неплохо. Сам он убежден, что его, лондонца Джека и этого пижона Михаила собираются принести в жертву кровожадным дикарям-людоедам… Поднимайся, скотина! Ты только что потопил катер береговой охраны, погубил совсем молодых ребят! Если бы не надежда на то, что ты можешь оказаться полезен, я бы с радостью всадил тебе пулю в глотку. Встать, мразь!
   – Кто ты такой? – задыхаясь, выдавил капитан, осторожно поднимаясь на ноги. – И как ты попал на борт судна?
   – Можешь на досуге поломать над этим голову. Быть может, я ангел возмездия, сошедший на землю для того, чтобы заставить тебя заплатить за жизни этих парней. Но одно скажу точно: можешь готовиться к возвращению в Стокгольм.
   – Нет!
   – О да. У меня там слишком много друзей, чтобы рассматривать другие варианты… Будь добр, отдай свою рацию.
   – Ни за что!
   Капитан бросился вперед, выставив перед собой огромные лапищи. Отскочив в сторону, Камерон успел правой ногой заехать ему в пах. И снова шведский террорист рухнул на палубу, теперь зажимая рукой мужское достоинство.
   – Вам, ребята, очень нравится причинять боль другим, но вот сами ее терпеть вы не приучены. Впрочем, сто́ит ли этому удивляться? – Присев рядом с распростертым на палубе капитаном на корточки, Прайс достал из кармана его куртки рацию. Выпрямившись, он в лунном свете изучил панель управления, отыскал кнопку передачи и, нажав ее, произнес в микрофон: – Скофилд, вы меня слышите, или же мне придется кричать?
   – О, прекрасно слышу, моя божья коровка, и только что мне посчастливилось прослушать очень теплую беседу. Твой мешок дерьма оставил свою рацию включенной на передаче. Судя по всему, он очень нервничал или был сбит с толку.
   – Я все понял, сэр. Предлагаю вам обоим подняться на борт, и мы посмотрим, что к чему.
   – Можешь ли ты поверить, что я сам только что подумал о том же самом?
   – Я нахожу это вполне логичным.

   Загрузив в лодку двух оставшихся в живых пленников, надежно связанных по рукам и ногам, Скофилд и Антония подплыли к траулеру.
   – А как вы поступили с тем элегантным пижоном по имени Михаил? – крикнул им Прайс.
   – Он бесследно исчез, мой юный друг, – ответил Беовульф Агата. – Вот почему мы немного задержались.
   – Что вы хотите сказать? Если на судне есть радиостанция, наши координаты известны. Так что труп рано или поздно обнаружат!
   – Лично я нахожу это крайне маловероятным, – усмехнулся Скофилд. – Мы насыпали ему в карманы камней и бросили его в воду в Акульей бухте, где держим свою лодку. Как я уже говорил, именно поэтому мы немного задержались.
   – Что?
   – В этой бухте не купается никто, у кого в голове есть хоть капля мозгов. Поверь мне, от Михаила осталось одно воспоминание – благослови, господи, этих прожорливых рыбок.

   Каюта в трюме представляла собой святилище электронной аппаратуры. Вдоль правого и левого бортов сплошной стеной тянулись компьютеры.
   – Пусть меня повесят, если я смогу разобраться хотя бы в одном из этих ящиков, – пробормотал Скофилд.
   – И для меня все это остается тайной за семью печатями, – присоединилась к мужу Антония. – Определенно, для того чтобы заставить все это работать, нужно быть академиком.
   – Не совсем, – возразил Прайс, присаживаясь за одним из мониторов. – Это ключевые ступени, которые шаг за шагом приведут нас к достижению цели.
   – Если тебе не трудно, просвети нас, отставших от жизни, что тут к чему, – попросил Скофилд.
   – На это потребуется уйма времени, а вы умрете со скуки, – ответил оперативник ЦРУ. – Вот это устройство до сих пор находится в активном режиме, из чего следует, что им пользовались совсем недавно и собирались в самом ближайшем времени воспользоваться снова.
   – Для нас это хорошо?
   – Не просто хорошо, а замечательно, бесподобно. Можно запросить повтор и узнать, какое сообщение было отправлено. – Прайс ввел последовательность цифр и букв, и тотчас же на черном экране появилась ярко-зеленая надпись: «Введите пароль».
   – Проклятие! – вполголоса выругался Камерон. Поднявшись с кресла, он быстро направился к трапу, ведущему наверх. – Я сейчас вернусь, – добавил Прайс. – Я захвачу с собой капитана, и он откроет для нас эту машину, в противном случае ему придется присоединиться к бедняге Михаилу в акульем раю.
   Взбежав по короткому трапу, Прайс в прерывистом лунном свете осмотрел палубу. Увиденное его парализовало – это было совершенно невозможно. Капитана так называемого траулера на палубе не было: Прайс оставил шведа привязанным к кнехту, но теперь его там не было! Зато оба его приятеля плавали в луже крови; уроженец лондонских низов не подавал признаков жизни, а австралиец едва дышал: у него был раскроен череп, взгляд блуждал.
   – Что тут произошло? – проревел Прайс, хватая австралийца за плечи пропитанной кровью рубашки.
   – Этот долбаный ублюдок, мать его!.. – едва слышно прошептал смертельно раненный. – Вот кто он такой. Он долго извивался и выпутался из веревок, а потом сказал, что освободит нас. А сам вместо этого взял рукоятку лебедки и трахнул нас обоих по башке, сначала одного, потом второго, причем так быстро, что мы не успели опомниться… Надеюсь, мы с ним встретимся в преисподней! – на последнем издыхании произнес австралиец. Это были его последние слова; он умер.
   Камерон заглянул за борт: спасательный надувной плот с мотором исчез. Его новый рулевой сейчас мог направляться на любой из пяти или шести островков, расположенных поблизости. Единственная ниточка оборвалась. Прайс бегом вернулся в трюм.
   – Ублюдку каким-то образом удалось освободиться, он убил двоих своих подручных и бежал на спасательном плоту! – воскликнул он. – Без него компьютер мне не вскрыть.
   – Молодой человек, но обычный телефон здесь же есть, – напомнил Скофилд. – Согласен, это прошлый век, но я позвонил к нам домой и попал на автоответчик.
   – В наш век высоких технологий ты просто гений простоты, – с облегчением произнес Прайс, подбегая к телефонному аппарату, стоявшему рядом с компьютером. Быстро нажав нужные клавиши, он через спутник связи вышел на Лэнгли, штат Вирджиния, на оперативный отдел, святая святых Центрального разведывательного управления.
   – Да? – ответил ему ровный, бесстрастный голос.
   – Это Распределительный Вал, Карибское море. Мне необходимо срочно переговорить с заместителем директора Фрэнком Шилдсом.
   – Заместитель директора Шилдс час назад покинул управление, сэр.
   – В таком случае, переключите меня на его домашний номер.
   – Для этого мне понадобится дополнительная информация…
   – Попробуйте упомянуть кодовое имя Беовульф Агата! – резко оборвал его Прайс.
   – Прошу прощения, какое, сэр?
   – А мне казалось, это имя принадлежит мне, – послышался голос Скофилда.
   – Вы ничего не имеете против, если я им воспользуюсь?
   – Абсолютно ничего.
   – Беовульф Агата, – нетерпеливо повторил в трубку Прайс. Двадцать секунд спустя из телефона послышался голос Фрэнка Шилдса.
   – Брэндон, давненько я не имел счастья слышать тебя – лет двадцать, не меньше, так?
   – Это не Скофилд. «Распределительный Вал» и «Карибское море» никуда меня не привели, так что мне пришлось позаимствовать чужое имя. Его владелец ничего не имеет против.
   – Ты его нашел?
   – И больше того, Фрэнк, однако сейчас не время вдаваться в подробности. Мне срочно нужна информация. Надеюсь, ваш «Большой глаз» работает исправно?
   – «Большой глаз» и его братья и сестры не прекращают работу; они жужжат круглосуточно, но по большей части это мусор. Что ты хочешь получить?
   – В течение последнего часа из этой точки был сеанс связи, или по телефону, или через компьютер, через спутник. С кем – одному богу известно. Вы можете покопаться во всем том, что было перехвачено?
   – Разумеется. Как тебя устроит объем в десять-двадцать тысяч страниц?
   – Очень смешно. Я изучил карту. Сообщения, одно или несколько, были переданы из точки приблизительно со следующими координатами: шестьдесят пять градусов пятнадцать минут западной долготы, восемнадцать градусов двадцать минут северной широты, временной интервал с полуночи до двух часов ночи.
   – Должен признать, это существенно сужает круг поисков. Необходимо запросить информацию с нашей станции наблюдения в Майягуэсе, в Пуэрто-Рико. Что будем искать?
   – Полагаю, начнем с «Беовульф Агата». Скофилду сообщили открытым текстом, что за ним снова охотятся.
   – Матарезе?
   – Совершенно точно, если верить одному разодетому подонку, который, к счастью, больше не портит своим присутствием нашу планету.
   – Вижу, вы не сидели сложа руки.
   – Как и наши противники. Они шли за мной по пятам…
   – Но это же невозможно! Меры секретности были строжайшие!
   – Несомненно, кто-то из наших продался.
   – О господи!
   – Времени на то, чтобы звать на помощь всевышнего, у нас нет. Давайте займемся делом.
   – Откуда ты звонишь?
   – Мы находимся на борту траулера; это обычная телефонная линия. Но здесь есть компьютер.
   – Установи защищенную связь. Если наши ребята в Майягуэсе что-нибудь найдут, я попрошу их связаться с тобой напрямую. Они на тебя выйдут, даже если у них ничего не будет. Кроме того, я подкину им еще кое-какие зацепки.
   – Фрэнк, найдите хоть что-нибудь, – сказал Прайс. Включив компьютер, он запустил нужную программу, ввел пароль и передал Шилдсу всю необходимую информацию. – Эти ублюдки потопили катер береговой охраны вместе со всей командой, пятью молодыми ребятами. – Учащенно дыша, Камерон положил трубку и откинулся на спинку кресла.
   – Что будем делать теперь? – спросила Антония.
   – Ждать, старушка, – ответил Скофилд. – Если понадобится, до самого рассвета. Ребятам из Майягуэса придется перелопатить огромный объем информации, добытой в стратосфере, и то нельзя с уверенностью сказать, что им удастся что-нибудь обнаружить.
   – Точные координаты и временной промежуток всего в два часа должны существенно облегчить задачу, – напомнил Прайс. – Даже Шилдс вынужден был это признать.
   – Пусть теперь у Фрэнка высокая должность, – проворчал Скофилд, – но он в душе своей остается аналитиком. Он сидит в уютном кабинете в Вашингтоне; на месте работаешь ты. В подобных ситуациях его можно сравнить с заботливым доктором, который потчует больного обилием всевозможных лекарств. И главная его задача – делать так, чтобы хорошо чувствовало себя главное действующее лицо на сцене.
   – Какой же вы циник!
   – Я прожил достаточно долгую жизнь и пережил многих. Иначе быть не может.
   – В таком случае будем ждать.
   Потекли одна за другой долгие минуты. Все сидели, не отрывая взгляда от компьютера. Прошел почти целый час, прежде чем на экране появились яркие буквы.

   <MI>Передача в защищенном режиме. Перехват и дешифровка полностью исключаются. Основываясь на ключевых словах «Беовульф Агата» и дополнительных данных, полученных из Вашингтона, мы проверили весь объем информации и установили следующее. Указанным требованиям могут удовлетворять два сеанса связи, осуществленные из точки с данными координатами. Оба разговора велись по-французски. Приводим дословный перевод. Первый: «Дорогой ястреб прибывает в Буэнос-Айрес». Второй: «Морские наблюдатели оказали содействие в нейтральной зоне. Острова к юго-западу от британской Тортолы». Конец передачи. Адресаты сообщений устанавливаются. Круг поисков сужен до европейско-средиземноморских станций наблюдения.<W0>

   – Ого! – воскликнул Брэндон Скофилд, отошедший от дел оперативник ЦРУ. – Ну когда же эти ребята чему-нибудь научатся?
   – Что ты имеешь в виду? – спросила его жена.
   – Искусство кодировки сообщений они постигали по упаковкам кукурузных хлопьев, – продолжал Беовульф Агата.
   – Должен согласиться, смысл обоих сообщений совершенно очевиден, – подхватил Камерон.
   – И какой же он? – сказала Антония.
   – «Дорогой ястреб прибывает в Буэнос-Айрес», – ответил Скофилд. – В переводе дорогой ястреб, то есть охотник, это наш новый друг Прайс[22]. Ну а Буэнос-Айрес, Б. А., это, несомненно, Беовульф Агата, то есть ваш покорный слуга.
   – О, теперь понимаю, – сказала высокая, красивая и сильная женщина, вчитываясь в надпись зелеными буквами на экране компьютера. – Ну а остальное?
   – На это отвечу я, – в гневе сказал Камерон. – «Морские наблюдатели оказали содействие…» и нейтрализованы. Ублюдки потопили катер береговой охраны, будь они прокляты!
   – Во втором сообщении говорилось «Острова к юго-западу от британской Тортолы», – быстро вмешался Скофилд. – Не какой-то конкретный остров, а кроме Внешней гряды к югу и юго-западу от нас их еще не меньше двадцати. Давайте вернемся на наш Двадцать шестой и воспользуемся моим оборудованием – а заодно и выпьем чего-нибудь, что сейчас является крайне необходимым.
   – Но у вас же нет компьютера, – возразил Прайс.
   – А он мне и не нужен, парниша. Зато у меня есть телефон и выход на спутник связи. Пришлось выложить огромные деньжищи, но зато если у тебя друг хоть в Гонконге, можно до него дозвониться за считаные минуты.
   Внезапно вдалеке ночное небо разорвали отголоски грома, однако погода была тут ни при чем. Это было нечто другое.
   – Черт побери, что это такое? – встрепенулся Камерон.
   – Всем на палубу, живо! – заорал Скофилд. Схватив жену за руку, он потащил ее к трапу наверх, попутно хлопнув Прайса по плечу. – Убирайся отсюда!
   – В чем дело… почему?
   – Потому что, идиот, это скорее всего девятый вал! – крикнул вышедший в отставку агент. – Нас ищут! Как только судно заметят, нам крышка! Шевелитесь же, оба! Прыгайте за борт!
   Все трое сиганули за борт и как одержимые поплыли прочь от траулера. Появившийся из темноты реактивный самолет, спикировав, сбросил на судно две бомбы. Прогремели взрывы, высоко вверх взметнулось пламя – к ночному небу, откуда прилетел убийца. Расколовшись пополам, траулер мгновенно скрылся под волнами.
   – Тони, Тони, где ты? – закричал Скофилд, выныривая на бурлящую поверхность.
   – Здесь, дорогой! – ответила Антония, появляясь над волнами чуть дальше.
   – Прайс?.. Прайс, ты где, ты жив?
   – А то как же, черт побери! – послышался голос Камерона. – И собираюсь и дальше оставаться живым.
   – Плывем к нашему острову, – распорядился Камерон. – Нам нужно поговорить.

   – О чем нам говорить? – спросил Прайс, вытираясь полотенцем на крыльце погруженной в темноту хижины.
   – Эти ублюдки разрушили нашу жизнь, молодой человек, которую мы успели полюбить. Они отняли у нас счастье, свободу.
   – Тут я ничем не могу вам помочь, – ответил Камерон. Оба, полностью обнаженные, продолжали вытираться. – Как я уже говорил, я сделал все возможное, чтобы скрыть ваше местонахождение.
   – Однако всего возможного оказалось недостаточно, не так ли?
   – Не сваливай на меня чужие грехи. Ты сам признался, что разыскать вас было совсем нетрудно, – после всего пережитого Камерон чувтвовал себя вправе перейти на «ты» со Скофилдом. Отныне их связывало нечто большее, чем общие интересы.
   – Тебе – да, но не им. Если бы не одно обстоятельство, которое я не учел, хотя должен был бы. После всех этих лет в Управлении по-прежнему остается стукач. Причем этот сукин сын занимает очень высокое положение. Вам об этом известно?
   – Нет, мы ни о чем даже не подозревали. Ты же слышал, как я сказал Шилдсу, что кто-то из наших продался. Он был в бешенстве.
   – Я верю тебе и верю Косоглазому. Вот почему вы должны разнести по всему миру, что Беовульф Агата вернулся. Пусть все знают, что Беовульф Агата и Василий Талейников по кличке Змей вернулись, и мы не успокоимся до тех пор, пока от Матарезе не останутся одни воспоминания.
   – Ну а я, Скофилд?
   – А ты станешь нашим оружием… нашим клинком.
   – Нашим?.. Талейников убит. Его нет в живых!
   – Но только не для меня, Камерон Прайс. В моих мыслях он вечно живой.

Глава 6

   Они сидели на темной веранде, завешенной шторами. Единственным источником света была керосиновая лампа. Дрожащий на убранном до предела фитиле огонек едва освещал кнопки на радиотелефоне Скофилда. Беовульф Агата набрал последовательность цифр, установившую прямую линию связи с отделом оперативной работы Лэнгли.
   – Снимай трубку параллельного аппарата, – распорядился он, и Прайс отправился на ощупь вокруг стола, шаря в поисках телефона.
   – Да? – снова послышался в трубке бесстрастный механический голос.
   – Это опять Беовульф Агата, – сказал Скофилд. – Перекиньте-ка меня на Шилдса.
   – Одну минуту, сэр. – Линия, казалось, отключилась, но тотчас же бестелесный голос вернулся. – Боюсь, вы не Беовульф Агата. Спектральная характеристика ваших голосов не совпадает.
   – Спектральная характеристика голосов?.. Ради всего святого, Кам, возьми трубку и скажи этому преторианскому хранителю ключей, что это я Беовульф Агата, а ты – нет!
   – Я только что нашел аппарат; он был на полу, – сказал Прайс, снимая трубку. – Эй, ночной страж, послушайте хорошенько, спектральная характеристика голоса не имеет никакого значения. Главное – это кодовое имя, которым могут обладать несколько различных людей. А теперь – <I>шевелитесь!<W0>
   – Камерон? – послышался настороженный голос Фрэнка Шилдса.
   – Привет, Косоглазый, – сказал Скофилд.
   – Брэндон, это ты!
   – Как это ты догадался?
   – Ну, тут ничего сложного не было – взять хотя бы то оскорбительное прозвище, которым неизменно называешь меня ты. Как поживаешь, Брэй?
   – Поживал я в тысячу раз лучше до тех пор, пока в мою жизнь не вернулись вы, проклятые химеры из преисподней!
   – У нас не было выбора, старина. Не сомневаюсь, Прайс тебе все объяснил. Кстати, что ты о нем думаешь?
   – Знаешь, я не могу подробно рассказать, какой он осел, потому что он сейчас все слышит по параллельному телефону.
   – Да, я все слышу по параллельному телефону, – устало согласился Камерон. – Фрэнк, разрешите быстро ввести вас в курс дела. – Прайс вкратце рассказал о тех событиях, которые предшествовали появлению у острова незнакомого судна, высадке на берег отряда, захвате траулера, убийстве членов экипажа и бегстве капитана. – Судя по всему, ему удалось быстро добраться до своих друзей, которые находились где-то неподалеку, потому что через несколько минут из ниоткуда прилетел реактивный «Ф-какой-то-там» и разбомбил траулер в щепки. К счастью, и в этом полностью заслуга вашего бывшего коллеги, он вовремя услышал шум и первым догадался, что к чему. Если бы не Скофилд, сейчас я с вами не разговаривал бы. До сих пор не могу понять, как это ему удалось.
   – Просто все дело в том, Камерон, что он знает Матарезе.
   – Что верно, то верно, Косоглазый, – вмешался Скофилд. – Я должен поправить нашего юного друга: капитану-убийце не нужно было ни с кем связываться. Координаты лжетраулера засекли после первого же выхода на связь. Колеса пришли в движение, и первым отработанным материалом стал сам траулер вместе со своим экипажем. Матарезе никогда не оставляют после себя никаких следов – и даже намека на следы.
   – Вот и ответ на твой вопрос, Прайс, – сказал Шилдс, находящийся в двух тысячах миль к северу от британских Виргинских островов.
   – Черт побери, откуда прилетел этот самолет? – взорвался Камерон. – Это был реактивный истребитель-бомбардировщик, военный самолет, вооруженный бомбами, из чего следует, что он должен был прилететь с какой-то военной авиабазы! Господи, неужели Матарезе проникли в наши Военно-воздушные силы? Определенно, проникнуть в Управление им не составило никакого труда.
   – Мы над этим работаем, – помолчав, тихо произнес Шилдс.
   – Кам, весьма вероятно, ты ошибаешься, – вставил устроившийся в противоположном углу веранды Скофилд. – Взрывы нас ослепили; было очень темно, и мы думали только о том, как поскорее отплыть от траулера и спастись. Мы не можем с уверенностью сказать, что именно видели.
   – Благодаря вашему рыцарскому благородству, – вмешалась Антония, – я оказалась от траулера дальше, чем вы. И я попыталась рассмотреть самолет, когда летчик сделал круг, изучая свою работу.
   – В этот момент я нырнул, так как был уверен, что он откроет огонь из пулеметов на бреющем полете, – сказал Прайс.
   – Как и я, – присоединился Скофилд.
   – Боюсь, мне эта мысль не пришла…
   – И что ты увидела, любовь моя?.. Фрэнк, ты ее слышишь?
   – Прекрасно слышу, – ответил человек из Лэнгли.
   – Определенно, это был реактивный самолет, но я с таким типом незнакома, и на нем не было никаких опознавательных знаков. Крылья у него были какие-то странные, короткие, и внизу под фюзеляжем имелись большие выступы.
   – Это был «Харриэр», – с отвращением произнес Камерон Прайс. – Английский истребитель вертикального взлета и посадки. Способен подняться в воздух с крохотной бетонной площадки.
   – И купить такой на «черном рынке» можно без особых проблем, – добавил Беовульф Агата. – Ставлю два против одного, у этих ублюдков их несколько десятков, размещенных во всех стратегически важных точках.
   – Итак, вернемся к твоему предыдущему утверждению, – нетерпеливо прервал его Шилдс. – Говоря, что траулер засекли, ты на самом деле подразумевал, что «Харриэр» уже был на месте.
   – Ни минуты не сомневаюсь в этом. Когда вы у себя на последнем этаже[23] решили направить ко мне Прайса?
   – Дней шесть-семь назад, когда генеральное консульство на Сент-Томасе не смогло обнаружить ничего, кроме почтового ящика, в который, похоже, никто не заглядывал.
   – Времени достаточно, для того чтобы перебросить на один из здешних островов громадину «Боинг-747», не говоря про крошечный «Харриэр». В конце концов, Косоглазый, говорю без лишней скромности: меня считают очень ценной наградой, ты с этим не согласен?
   – Ты… ты… впрочем, не будем об этом. – Шилдс умолк; в трубке было слышно его громкое дыхание. – Я получил от наших европейско-средиземноморских станций новые данные о дальнейшей ретрансляции сообщения.
   – Это еще что за чертовщина? – спросил Скофилд. – Что-нибудь новенькое?
   – Вообще-то нет, Брэндон. Ты сам неоднократно прибегал к тому же самому – но только в твои времена это называлось по-другому. А сейчас на помощь телефонным линиям и радиоканалам пришли компьютеры и спутники связи. Помнишь, как ты звонил, скажем, из Праги в Лондон, но при этом набирал номер телефона в Париже?
   – А то как же. Такими маленькими шутками мы доводили КГБ и «Штази» до белого каления. Помнится, как-то раз по нашей милости чуть не расстреляли балетную студию, которую приняли за конспиративную квартиру МИ-6. К счастью, у русских не хватило духа открыть огонь по пуантам и кружащимся пачкам! Но нам пришлось отказаться от этого обходного пути, потому что хореограф, которого мы принимали за тощего «ля-ля» – надеюсь, ты меня понимаешь, – едва не вышиб дух из самого крепкого из английских агентов.
   – Очень хорошо, что у тебя такая прекрасная память. Так вот, сейчас речь идет о том же самом, но только поднятом на более совершенный технический уровень.
   – А вот теперь я уже перестаю что-либо понимать… Подожди-ка, кажется, до меня дошло! Мы называли этот способ «последовательной переправкой звонков», а по-вашему это будет «ретрансляция сообщений».
   – Потому что в данном случае пересылка данных происходит в обоих направлениях. Мы не только отправляем; теперь у нас есть возможность отслеживать получателей.
   – Потрясающе, Косоглазый!
   – Фрэнк, урок окончен, – вмешался Прайс. – Все остальное, что пожелает узнать ваш любопытный друг, я сообщу ему позже. Итак, что у вас?
   – Какое-то безумие, Камерон. Первое сообщение было переправлено сначала в Париж, затем в Рим, оттуда в Каир, потом в Афины, далее в Стамбул и, наконец, в итальянскую провинцию Ломбардия, а точнее, на побережье озера Комо. Там произошло ветвление…
   – Разделение на два направления! – нетерпеливо прервал Прайс. – Сообщение пошло в две разные стороны!
   – Точнее, в три, но самый сильный сигнал отправился в Гронинген в Нидерландах, где ниточка обрывается. Наши специалисты полагают, что последний этап был осуществлен по частной линии связи. Получатель находился или в Утрехте, или в Амстердаме, или в Эйндховене.
   – Речь идет о трех весьма больших городах, Фрэнк.
   – Да, понимаю. С чего хочешь начать? Я предупрежу наших агентов на местах, чтобы они оказывали тебе всяческое содействие.
   – Он ничего не начнет! – заорал в трубку Скофилд. – Он сделает то, что скажу ему я!
   – Уймись, Брэй, – невозмутимым тоном произнес Фрэнк Шилдс. – Тебя я не допущу до оперативной работы даже под страхом смерти. В противном случае, помимо всего прочего, от меня уйдет жена, с которой я прожил сорок лет. Она тебя просто обожает, и ты это прекрасно знаешь.
   – Передай Джани, что я ее тоже люблю. Она всегда была умнее и гораздо интереснее, чем ты. Но, сукин сын, если ты хочешь, чтобы я вернулся, произойдет это только на моих условиях.
   – До оперативной работы я тебя не допущу!
   – Это условие я принимаю. Глаз у меня по-прежнему дьявольски острый, но вот прыгать через заборы, как это бывало раньше, я уже не могу.
   – В таком случае, чего же ты хочешь?
   – Я хочу руководить операцией.
   – Что?
   – Я единственный человек, которому удалось проникнуть в логово Матарезе, я был там, когда они взорвались ко всем чертям. Однако до Армагеддона были лишь я и Талейников; нам двоим удалось раскопать, кто состоит в этой организации, как эти люди мыслят, какие ими движут фанатичные устремления – прикрытые сладкоголосыми рассуждениями, но конечная цель у них одна: весь мир должен маршировать под гулкий грохот их барабанов… Ты не можешь от меня отмахнуться, Фрэнк, я тебе не позволю! Я нужен тебе!
   – Повторяю, до оперативной работы я тебя не допущу, – спокойным тоном повторил заместитель директора Центрального разведывательного управления.
   – Да мне и самому этого не хотелось бы – я прекрасно понимаю ограничения своего возраста. Но я не дам тебе зеленый свет.
   – Что такое «зеленый свет»?
   – Проклятие, я только что объяснил это твоему сотруднику. Тебе же хорошо известно, Фрэнк, что мы выработали собственный жаргон.
   – Боюсь, Брэй, я тебя не понимаю. Что ты имел в виду?
   – Если этот мальчишка попадет в беду, я оставляю за собой право вмешаться.
   – Это совершенно неприемлемо. Ты под «неприятностью» понимаешь одно, для остальных это может быть что-то совершенно другое.
   – Скажем, его убьют?
   – Ого? – Шилдс снова замялся. – Над этим я не задумывался.
   – Но ведь такой оборот также надо принимать в расчет, не так ли?
   – Да замолчите же вы оба! – заорал в трубку Камерон Прайс. – Фрэнк, я сам могу за себя постоять!
   – Юноша, не пытайся стать героем, – произнес в параллельный аппарат Скофилд. – Да, героев награждают многочисленными медалями, которые, как правило, кладут вместе с ними в гроб.
   – Ну хорошо, Брэндон, что ты намереваешься делать дальше? – спросил Шилдс.
   – Вообще-то мы с Антонией собираемся когда-нибудь вернуться сюда, если только этот чудный островок не взорвут ко всем чертям, но пока что, полагаю, нам нужно на время перебраться в ваши владения.
   – Как хочешь. По этой части наш бюджет допускает самое вольное толкование.
   – Боже милосердный, сейчас ты говоришь совсем как Матарезе! Они только что предлагали мне пару миллионов и уютное местечко на Тихом океане.
   – Так далеко мы зайти не сможем, но несколько заманчивых вариантов мы тебе дадим. Разумеется, речь идет об охраняемых домах.
   – В таком случае, Косоглазый, за работу. Время не терпит.
   – Проклятие! – прокричал в трубку Камерон Прайс, так громко, что двое его собеседников, получив звуковой удар в ухо, болезненно поморщились. – Пусть я не ваш давнишний приятель, Косоглазый, но эту операцию по-прежнему веду я! Это я отыскал сукиного сына Беовульфа Агату, и я не допущу, чтобы меня сбросили со счетов!
   – Молодой человек, а никто и не собирается никуда тебя сбрасывать, – заверил его Брэндон Алан Скофилд. – Ты будешь делать все то, чем мне больше не следует заниматься, а сделать это, вне всякого сомнения, необходимо. Видишь ли, в этом уравнении есть один фактор, который не понимаешь ни ты, ни твое руководство в Вашингтоне. Пастушонок стерт с лица земли, однако его корона перешла к другому. И именно в этом ключ.
   – Пастушонок? Черт возьми, о чем это ты?
   – Я скажу это только тогда, когда, на мой взгляд, для этого наступит время.

   Четырехэтажное здание над водами канала Кайзерсграхт в Амстердаме является памятником, если не напоминанием о том величии, в котором этот портовый город купался в начале нынешнего столетия, в свои самые благодатные годы. Мебель викторианской эпохи была прочной, но изящной; в этом семействе, где дети рождались, окруженные богатством, все передавалось из поколения в поколение. Стены комнат с высокими потолками были увешаны бесценными гобеленами работы фламандских и французских мастеров, высокие окна закрывали велюровые шторы, солнечный свет пробивался сквозь тончайшие кружева. Крошечная кабинка лифта, отделанная красным деревом, с бронзовой решеткой вместо двери, управляемая вручную, скользила в средней части задней стены здания; она могла поднимать до пяти человек. Однако для того, чтобы попасть на четвертый, последний этаж, требовалось ввести с клавиатуры специальную кодовую комбинацию, которая изменялась ежедневно. Попытка ввода неверной комбинации приводила к немедленной остановке лифта и блокировке бронзовой решетки. Незваный гость, дерзнувший подняться наверх без соответствующего разрешения, оказывался в ловушке, и потом с ним разбирались в зависимости от обстоятельств.
   Далее, основной части каждого этажа отводилась какая-то определенная роль. Так, почти весь первый этаж занимала просторная гостиная, обстановку которой дополнял рояль «Стейнвей»; она прекрасно подходила для послеобеденных чаепитий, приемов с коктейлями, небольших собраний и, время от времени, чтения лекций. На втором этаже, куда можно было свободно подняться по лестнице, находился величественный обеденный зал, где с удобством могли разместиться шестнадцать человек. Кроме того, здесь имелась отдельная библиотека-кабинет, а в дальней части размещалась громадная кухня. На третьем этаже в основном располагались спальные комнаты: огромная спальня хозяев с ванной комнатой и три дополнительных гостевых спальни, все приличных размеров, также оснащенные всем необходимым. Лестница с витыми перилами заканчивалась здесь просторной площадкой; глухие стены, оклеенные роскошными обоями, не позволяли предположить наличие еще одного этажа.
   Однако тот, кто ввел бы правильный код в лифте, поразился бы, попав на четвертый этаж. То, что находилось здесь, напоминало не что иное, как военную ставку. Всю переднюю стену занимала подробнейшая карта мира, подсвеченная сзади, на которой случайным узором подмигивали крошечные разноцветные лампочки. Лицом к этой огромной карте стояли шесть белых компьютерных станций, по три с обеих сторон от прохода, который вел к расположенному на возвышении массивному письменному столу, своеобразному трону монарха, повелевавшего всем этим оборудованием.
   Самой примечательной чертой этой выставки новейших электронных технологий, которая так резко контрастировала с нижними этажами, наверное, было полное отсутствие окон. Снаружи окна имелись; внутри их не было и в помине. Подобно лестнице, обрывавшейся на третьем этаже, окна были заложены, и свет исходил только от карты мира потрясающих размеров и галогеновых ламп у компьютерных станций. И последний штрих, усугублявший зловещую атмосферу, царящую в этом штабе: шестеро мужчин, работавших за компьютерами, нисколько не походили на радостных молодых ребят с одухотворенными лицами, которые, как правило, ассоциируются с подобным оборудованием. Напротив, все до одного они были средних лет, не щуплые, не полные, с суровыми лицами успешных деловых людей, процветающих, но не допускающих легкомысленного поведения.
   В Амстердаме начинался вечер, что подтверждал голубой циферблат одних из часов над картой мира, соответствующих среднеевропейскому часовому поясу, в котором находятся Нидерланды. Все шесть компьютеров тихо гудели; операторы быстро печатали на клавиатурах, время от времени переводя взгляд на огромную карту. Отыскивая вспыхнувшие огоньки, они зрительно убеждались в том, что отправленная информация получена в заданной географической точке.
   Бесшумно отворилась массивная дверь в боковой стене, и в помещение вошел Ян ван дер Меер Матарейзен. Быстро и решительно пройдя к столу на возвышении, он сел и тотчас же включил свой компьютер. Нажав несколько клавиш, он всмотрелся в то, что появилось на экране. И сразу же послышался его голос, резкий, жесткий, обеспокоенный.
   – Номер Пять, какая последняя информация с Карибского моря? – спросил Матарейзен по-голландски. – Я не могу получить ничего, абсолютно ничего!
   – Я как раз собирался ее передать, – испуганно ответил лысеющий мужчина, который обслуживал компьютерную станцию номер пять. – Возникли кое-какие неприятности. Расшифрование заняло много времени, поскольку сообщение было отправлено в спешке и оборвалось на середине.
   – Что там происходит? Быстрее!
   – Наш летчик убежден, что его засек радар системы АВАКС с базы в Гуантанамо. Он совершил маневр, уходя с экранов локаторов, прекратил связь и повернул на юг.
   – В направлении?..
   – Неизвестно, сэр. Из слов летчика следует – точно сказать нельзя, поскольку связь оборвалась, – что он, оказавшись в безопасном месте, даст о себе знать «необычным» способом.
   – Необычный способ, – вмешался Номер Шесть, оператор станции, ближайшей к Матарейзену справа, – это значит, что летчик скорее всего выйдет на одно из наших отделений и попросит его связаться с нами.
   – Какой у него выбор?
   – Ближайшее наше отделение в Барранкуилле, в Колумбии, – ответил Номер Два, введя запрос с клавиатуры. – Есть еще точка в Никарагуа, а также на Багамских островах, но это уже чересчур опасно. В последнее время официальный Нассау слишком охотно идет на сотрудничество с Вашингтоном.
   – Одну минутку, господин! – воскликнул Пятый. – Сообщение. Переданное из Каракаса!
   – Наш летчик быстро соображает и быстро летает, – похвалил глава Матарезе. – В Венесуэле наши позиции сильны.
   «Очень сильны, – мысленно добавил он. – Наши люди входят в правление всех крупнейших нефтедобывающих компаний».
   – Расшифровываю полученное сообщение, сэр.
   – Быстрее!
   – Готово. «Аргонавт у Нептуна, наследников нет. Подробный отчет будет в ближайшее время».
   – Бесподобно, просто бесподобно! – воскликнул Матарейзен, вскакивая на ноги. – Возьмите на заметку: надо достойно отметить нашего летчика. Он потопил траулер так, что в живых не осталось никого… И я тоже должен подготовить отчет. – С этими словами ван дер Меер вернулся к массивной двери. Он приложил ладонь к специальному считывающему устройству, расположенному в углублении в стене. Послышался щелчок; Матарейзен повернул ручку, открыл дверь, доступ за которую был закрыт даже для ближайших помощников, и быстро закрыл ее за собой.
   Все шесть операторов как один облегченно вздохнули.
   – Как вы думаете, мы когда-нибудь узнаем, что там? – усмехнувшись, прошептал Номер Три.
   – Нам очень щедро платят за то, чтобы мы принимали объяснения нашего хозяина, – также шепотом ответил Номер Один. – Он утверждает, что там его личный кабинет, оснащенный оборудованием, которое превосходит даже то, на чем работаем мы, а у нас все самое лучшее.
   – Однако Матарейзен не подчиняется никому, он ясно дал это понять, – сказал Второй. – Кому он может готовить отчет?
   – Как знать? – продолжал Третий. – Но если в этом аппендиксе размещается центр связи, в нем должно быть не меньше двадцати-тридцати машин. Возможно, он чуть у́же этого зала, но в длину должен быть таким же.
   – Давайте не будем строить догадки, – примирительным тоном произнес Номер Один. – Мы получаем за свою работу столько, сколько нам и не снилось; мы должны принимать требования, которые нам предъявляют. Лично я бы ни за что не хотел вернуться в свою корпорацию, на жалованье, которое, каким бы большим оно ни было, не идет ни в какое сравнение с щедростью герра ван дер Меера.
   – И я тоже, – подхватил Четвертый. – Я являюсь партнером нескольких крупнейших бирж. Для того чтобы добиться этого, мне пришлось выложить кругленькую сумму, однако теперь меня считают за своего. Ни о чем подобном я не смел даже мечтать до тех пор, пока не устроился на работу сюда.
   – В таком случае, повторяю, – снова заговорил Первый, – не будем перемалывать слухи. Примем то, что имеем, и будем этому рады. Молодыми нас никак не назовешь, и через несколько лет можно уже будет удалиться на покой, имея на банковском счету несколько миллионов.
   – Не могу с вами не согласиться, – начал Номер Пятый. – Подождите! Срочное сообщение. На этот раз переправленное через Стамбул. – Он внимательно всмотрелся в экран компьютера.
   – Читайте же скорее, – сказал Четвертый. – Возможно, нам придется побеспокоить ван дер Меера.
   – Это сообщение от Орла…
   – Из Вашингтона, – вставил Шестой, – от нашего человека в Лэнгли.
   – Читайте же!
   – Дайте же мне его расшифровать, это займет несколько минут. – Прошло девяносто семь секунд, взгляды всех операторов были прикованы к Номеру Пятому. Наконец он заговорил: – Я транспонировал шифр и убрал все кодовые имена. В итоге получилось следующее: «Беовульф Агата остался жив. Они вместе с Ястребом – надо понимать, с Камероном Прайсом, – установили контакт с замдиректора Шилдсом. В настоящий момент Беовульф и его женщина летят в США, где они будут находиться под защитой Управления. Беовульф Агата берет на себя руководство операцией».
   – Немедленно предупредите ван дер Меера! – распорядился Четвертый.
   – Нам запрещено его беспокоить, когда он находится в своем личном кабинете.
   – Выполняйте, что я сказал!
   – А почему бы вам самому не связаться с ним?
   – Хорошо, я возьму ответственность на себя… Подождем несколько минут, на тот случай, если он вернется.

   Закрыв за собой массивную дверь, Ян ван дер Меер Матарейзен прошел в свой личный кабинет, навстречу последним лучам солнца, проникающим через окна, оставленные незаложенными. Просторное помещение предназначалось для того, чтобы создавать уют. Здесь не было ни намека на самое совершенное оборудование, оставшееся по ту сторону бетонной стены; зато тут имелось все, чем должна располагать роскошная гостиная: удобные кресла, обитые парчой, диван на гнутых ножках, накрытый бледно-желтым пледом из шерсти ламы, и снова бесценные гобелены. Один угол занимала бытовая электроника: большой телевизор и все виды звуковоспроизводящей аппаратуры; зеркальный бар ломился от самых дорогих сортов виски и коньяка. Это была обитель человека, привыкшего к самому лучшему.
   Ван дер Меер остановился перед широким зеркалом в позолоченной раме.
   – Это снова я, мистер Гуидероне. Я принес вам хорошие новости. – Он произнес это по-английски.
   – Новости, которых у вас не было пятнадцать минут назад? – послышался усиленный динамиком ответ. Эти слова также были произнесены по-английски, но с американским акцентом. Произношение образованного, состоятельного американца, которое невозможно привязать к какому-либо определенному уголку Соединенных Штатов.
   – Сообщение поступило только что.
   – Насколько оно важное?
   – Речь идет о Беовульфе Агате.
   – Об этом блистательном борове, – произнес голос невидимого Гуидероне. Послышался приглушенный смешок. – Я сейчас подойду. Я разговариваю по телефону… Будьте добры, включите канал спутникового телевидения. Сейчас должна начаться передача с нью-йоркского ипподрома «Бельмонт-парк». Мне хочется услышать обе замечательные новости – вашу и оттуда. В первом и третьем заездах бегут мои лошади.
   Матарейзен сделал все так, как было сказано. Огромный экран заполнили породистые лошади, рванувшие от стартовых ворот, жокеи, стоящие в стременах, низко пригнувшись, напряженные, усердно работающие кнутом. В этот момент открылась дверь, и в комнату вошел Джулиан Гуидероне. Это был мужчина среднего роста, чуть ниже шести футов, не худой и не полный, опрятный, ухоженный, в клетчатой спортивной рубашке из итальянского шелка, наглаженных серых фланелевых брюках и штиблетах от Гуччи. Определить его возраст с первого взгляда было непросто – хотя не вызывало сомнений, что мужчина уже далеко не молод. В его седых волосах еще кое-где проглядывали светло-русые пряди, которые позволяли предположить, какого цвета волосы были в молодости; однако лицо с острыми чертами спутывало все попытки определить, сколько Гуидероне лет. Лицо это было красивое, быть может, даже чересчур безукоризненно пропорциональное, чересчур симметричное. Загорелая кожа казалась слегка выцветшей, что нередко происходит, когда туристы с севера слишком охотно подставляют себя тропическому солнцу. Вероятно, при беглом взгляде подобная мелочь оставалась незамеченной; все внимание притягивал смуглый загар. Однако стоило всмотреться в привлекательное морщинистое лицо, и нарушение пигментации начинало бросаться в глаза, как и небольшая, едва уловимая хромота на левую ногу.
   – Между прочим, старина, – сказал Гуидероне, – я пробуду здесь еще три дня и уеду так же, как и приехал, – в три часа утра. Отключи́те на это время сигнализацию.
   – В ближайшее время мне ждать вашего возвращения?
   – Только если вы дадите свое «добро». Разумеется, у вас свои планы, и именно из них и надо исходить в первую очередь, не так ли?
   – Ни за что на свете, мистер Гуидероне, я не доставлю вам неудобства.
   – Оставьте это, ван дер Меер. Командуете парадом вы, это ваша игра. Через два года мне исполнится семьдесят; надо уступать дорогу молодым. Я при вас всего лишь советник.
   – Ваши мудрые советы не имеют цены, – поспешил заверить гостя Матарейзен. – Вы работали здесь тогда, когда я еще был неоперившимся юнцом. Вам известно то, что мне никогда не постичь.
   – С другой стороны, ван дер Меер, вы способны делать то, что мне уже не по силам. Мне говорили, что несмотря на ваши совсем невнушительные габариты, ваши ноги и руки являются смертельным оружием. Случалось, вы за считаные секунды разделывались с теми, кто был значительно крупнее и тяжелее вас… В былые времена я поднимался на Маттерхорн и на Эйгер, но сейчас я сомневаюсь, что мне покорится склон для начинающих альпинистов.
   – Какими бы ни были мои физические и интеллектуальные способности, они не сравнятся с вашим опытом.
   – Сомневаюсь, и все же спасибо за комплимент…
   – Расскажите мне об этом Скофилде, о Беовульфе Агате, – вежливо, но твердо остановил собеседника Матарейзен. – Я беспрекословно выполнил все ваши распоряжения и, позвольте заметить, при этом шел на определенный риск. Естественно, мне любопытно. Вы назвали Скофилда «блистательным боровом». Почему?
   – Потому что он жил среди свиней, общался со свиньями – своими собственными американскими свиньями, которые пытались его убить. Официальная формулировка гласила «казнить за предательство».
   – Теперь мое любопытство не знает границ! Американцы хотели расправиться с ним?
   – Скофилд об этом проведал и, вместо того чтобы отомстить тем, кто отдал приказ, обратил ситуацию в свою пользу и стал в прямом смысле неприкасаемым.
   – Прошу прощения?
   – На протяжении двадцати пяти лет он шантажировал всех остальных свиней.
   – Но как?
   – Скофилд предупредил, что у него есть документальные подтверждения того, что нам удалось подорвать изнутри все основные государственные ведомства Соединенных Штатов и что мы были близки к тому, чтобы усадить своего человека в президентское кресло. И это правда. Если бы не Беовульф Агата и Змей, мы осуществили бы величайший переворот в истории цивилизованного мира.
   – Змей?
   – Сотрудник советской разведки по фамилии Талейников… Но это все, что вам нужно знать, мой дорогой ван дер Меер. Талейников умер страшной смертью, и теперь мы должны привести в исполнение смертный приговор в отношении Беовульфа Агаты, вынесенный его собственным начальством.
   – Уже привели. В этом и состоит моя новость. Траулер «Альфа» был взорван и потоплен. Достоверно известно, что Скофилд находился на его борту. Он мертв, мистер Гуидероне.
   – Примите мои поздравления, ван дер Меер! – воскликнул советник главы Матарезе. – Вы действительно по праву унаследовали этот пост! Я непременно сообщу обо всем Совету в Бахрейне. Если Скофилд и оставил какие-либо обличительные документы, мы к ним готовы. Бредовые домыслы мертвого безумца, с позором уволенного со службы, не имеют ничего общего с истиной. С этим мы справимся. И снова вы сработали отлично, Матарейзен! Теперь можно переходить к следующему уровню. Как продвигаются дела? Чего вы действительно достигли?
   – Мы готовы пройтись по всей Европе, странам Средиземноморского бассейна и Соединенным Штатам. Полным ходом ведутся секретные переговоры советов директоров; мы повсюду внедрили своих людей, и теперь нам не составит труда провести любое нужное решение.
   – Разумный подход, – одобрительно заметил Гуидероне. – Вам нужны голоса.
   – Они у нас есть. Мы поглотим компании посредством перераспределения пакетов акций, уже имеющихся у нас в руках, а также через процедуры банкротства с последующим выкупом, которые будут спровоцированы требованиями срочно погасить кредиты со стороны принадлежащих нам банков. И, разумеется, повсюду, где только возможно, будут происходить слияния и дружественные поглощения. Одновременно мы выбросим огромную денежную массу на валютные рынки, что приведет к их обрушению, при этом занижая данные о стоимости и эффективности наших новых корпораций.
   – Браво! – пробормотал советник, с восхищением глядя на своего младшего товарища. – Это будет настоящий хаос! – тихо добавил он.
   – Если все эти действия будут осуществлены в короткий срок, последствия станут катастрофическими, – согласился Матарейзен. – Сначала лишатся работы десятки тысяч человек, затем счет пойдет уже на миллионы…
   – Причем происходить это будет повсюду, – прервал его Гуидероне. – Региональные кризисы сольются в единую глобальную депрессию, которая поразит как экономическую, так и социальную сферу. И что дальше?
   – Что еще? Во-первых, банки. Мы полностью контролируем или имеем сильное влияние в трехстах с лишним крупных европейских банках, и плюс еще шестнадцати в Великобритании, если считать ее отдельно. Также нам удалось здорово продвинуться на этом направлении в Израиле и государствах арабского мира, обещая поддержку обеим противоборствующим сторонам. Однако здесь мы вынуждены ограничиться только влиянием, надеяться на полный контроль не приходится, особенно в Саудовской Аравии и Объединенных Арабских Эмиратах. В этих странах все кредитно-финансовые учреждения принадлежат исключительно членам правящих семейств.
   – Ну а в Америке?
   – Поразительный прорыв. Один из наших людей, известный на всю страну юрист из Бостона – насколько мне известно, вашего родного города, – ведет в настоящее время переговоры о слиянии крупнейших банков Нью-Йорка и Лос-Анджелеса с европейским финансовым конгломератом. Как только эта сделка будет совершена, через филиалы образовавшегося супербанка мы получим контроль над восемью с лишним тысячами кредитных учреждений Соединенных Штатов и Европы.
   – Главным для вас является понятие «кредитный», я прав?
   – Естественно.
   – И что потом?
   – Это и есть краеугольный камень нашего успеха, мистер Гуидероне. Восемь тысяч банковских филиалов, открывших самым обычным образом кредиты десяти с лишним тысячам крупнейших компаний в основных городах, – это очень мощный рычаг.
   – Вы имеете в виду угрозу прекращения кредитования, я прав, Матарейзен?
   – Нет, неправы.
   – Неправ?
   – Никаких предварительных угроз не будет. Раз – и точка; будут одновременно заморожены все кредитные линии. В Лос-Анджелесе закроются киностудии, остановится производство кинофильмов и телепередач. В Чикаго, лишившись живых денег, в заднице окажутся мясоперерабатывающие предприятия, спортивные арены, строительные подрядчики. Но самый сильный удар будет нанесен по Нью-Йорку. Вся швейная промышленность, которая живет исключительно за счет кредитов, будет разорена, как и молодые, агрессивные владельцы новых гостиниц, имеющие также интересы в казино соседнего Нью-Джерси. Весь этот бизнес финансируется банковским кредитованием. Как только оно прекратится, всему настанет крышка.
   – Но это же чистейшей воды безумие! Возмущение вспыхнет в десятках городов – чистейшей воды безумие!
   – По моим оценкам, меньше чем через шесть месяцев правительства всех пораженных стран столкнутся с серьезным кризисом; безработица выйдет из-под контроля. Парламентам, съездам, советам и свободным федерациям придется иметь дело с катастрофой. Мировые рынки рухнут, повсюду люди начнут вопить во весь голос, требуя лучших условий жизни.
   – Не надо уклончивых абстракций, ван дер Меер, – люди потребуют перемен. И вы хотите сказать, что наши помощники готовы – повсюду?
   – Естественно. От всего происходящего они только выиграют, как и правительства их стран, без которых они не могут существовать и процветать.
   – Ван дер Меер, а вы воистину гений! Добиться таких ошеломляющих результатов в столь короткие сроки!
   – На самом деле тут нет ничего особенно сложного, господин. Богатые мира сего жаждут еще больших богатств, в то время как низы хотят, чтобы это богатство обеспечивало их работой. Так учит история. Достаточно только проникнуть в одну или в другую прослойку, предпочтительно сразу в обе, и убедить этих людей в том, что, как говорят американцы, их беззастенчиво «трахают». В прошлом Советский Союз взывал к рабочим, у которых нет опыта. Экономические консерваторы пытаются достучаться до предпринимателей, которые, как правило, лишены чувства социальной ответственности. Мы же обратимся и к тем и к другим.
   – В таком случае мы должны будем добиться полного контроля, – согласился Гуидероне. – Именно об этом мечтал барон ди Матарезе, именно в этом заключалось его пророчество. Это единственный путь к успеху. Но подчинить правительства – об этом речь не шла; все должно было ограничиться только мировыми финансами.
   – Барон Матарезе принадлежал к другому времени, а времена меняются. Мы должны иметь контроль над правительствами. Разумеется, последователи Матарезе это сознавали… Помилуй бог, вы хотели сделать своего ставленника президентом Соединенных Штатов? И это могло получиться?
   – Наш человек должен был вихрем ворваться в Белый дом, – тихо промолвил Гуидероне, и в его голосе прозвучало что-то похожее на транс. – Остановить его было нельзя – и он был нашим. Матерь божья, он был нашим! – Повернувшись лицом к последним лучам солнца, проникающим в окна, пожилой мужчина продолжал голосом, холодным от ненависти: – Но его все-таки остановили – и сделал это тот самый «блистательный боров».
   – Если когда-нибудь вы сочтете это возможным, мне бы хотелось услышать эту историю.
   – Мой юный друг, я никогда не смогу рассказать об этом никому, даже вам, а на свете нет другого человека, которого я ценил бы так же высоко, как вас. Ибо если эта история, как вы ее назвали, когда-либо будет обнародована, ни одно правительство не будет больше пользоваться доверием со стороны тех, кем оно должно править. Я скажу вам только вот что, ван дер Меер: держитесь своего курса. Он приведет вас к победе.
   – Я ценю вашу похвалу, мистер Гуидероне.
   – И правильно делаете, – усмехнулся элегантный пожилой мужчина, поворачиваясь обратно к Матарейзену. – Ибо в то время как вы являетесь внуком барона ди Матарезе, я – сын Пастушонка.
   Яну ван дер Меерзу Матарейзену показалось, что его поразила молния, взорвавшаяся раскатом оглушительного грома у него в голове.
   – Я просто поражен! – наконец вымолвил он, широко раскрыв глаза от потрясения. – Утверждалось, что этот человек был убит…
   – Да, он действительно «был убит», однако не умер, – едва слышно прошептал Гуидероне. Его глаза зажглись весельем. – Но это тайна, которую вы должны будете унести с собой в могилу.
   – Ну конечно, ну конечно! Однако ведь Совет… я хочу сказать, в Бахрейне… его члены ведь должны знать правду.
   – А, вот вы о чем! Сказать честно, тут я несколько преувеличил. Да, я много времени живу в Бахрейне, но в действительности я один и есть Совет, а остальные его члены – всего лишь алчные марионетки. Но пусть моя тайна вас не пугает, дорогой ван дер Меер, я буду вам просто советником.
   Послышался тихий зуммер устройства внутренней связи, установленного на стене. Гуидероне, испуганно вздрогнув, сверкнул глазами на Матарейзена.
   – Я полагал, когда вы здесь, никто не смеет вас беспокоить! – произнес он голосом, проникнутым животным страхом.
   – Должно быть, произошло что-то чрезвычайное. Никто не знает о том, что вы здесь, – клянусь небом, это мое личное крыло, полностью звукоизолированное. Стены и пол имеют в толщину восемь дюймов. Я просто не могу себе представить…
   – Отвечайте же, глупец!
   – Да, естественно. – Ван дер Меер, подобно человеку, очнувшемуся от кошмарного сна, подскочил к переговорному устройству и сорвал трубку. – Да? Я же говорил никогда не… – Услышав то, что сказал ему звонивший, он осекся и побледнел как полотно. Молча выслушав сообщение, Матарейзен повесил трубку и посмотрел на Джулиана Гуидероне. – Сообщение из Вашингтона, от Орла, – едва слышно произнес он.
   – Да, это из Лэнгли. И что в нем?
   – Скофилд не погиб на потопленной шхуне. Он остался жив и в настоящее время направляется в Штаты вместе со своей женщиной и Камероном Прайсом.
   – Убейте его, убейте всех! – стиснув зубы, приказал сын Пастушонка. – Если Скофилда не взяли ракеты, он набросится на нас обезумевшим медведем – с чего все и началось. Его нужно заставить умолкнуть навеки; задействуйте всех своих людей в Америке! Убейте его, прежде чем он остановит меня снова!
   – Остановит снова?.. – К полному изумлению, не покидавшему Матарейзена после откровения его гостя, теперь добавился безотчетный ужас. Ошеломленный, он уставился на Джулиана Гуидероне. – Так это были вы, это вы были нашим самым мощным оружием! Это вам предстояло стать президентом Соединенных Штатов!
   – Это должно было стать естественным шагом, остановить меня не могло ничто – если бы не этот боров!
   – Так вот почему у вас столько паспортов на разные имена, вот почему вы всегда и везде путешествуете тайно.
   – Буду с вами откровенен, ван дер Меер. У нас различные подходы к своему долгу. Никто не станет искать человека, которого объявили мертвым почти тридцать лет назад, но этот человек, этот миф остается живым, чтобы вести за собой свои легионы по всему земному шару. Он восстает из могилы, чтобы стать их знаменем, живым человеческим существом, богом, сошедшим на землю, которого можно видеть, слышать, трогать.
   – Не опасаясь разоблачения, – прервал своего гостя голландец, внезапно взглянув на Гуидероне в совершенно ином свете.
   – Вы, напротив, – продолжал сын Пастушонка, – действуете в темноте, остаетесь невидимым, неосязаемым, неслышимым. Где ваши солдаты? Вы их не знаете, вы только отдаете им приказы.
   – Я предпочитаю действовать изнутри, – возразил Матарейзен.
   – Черт побери, что это значит?
   – Я ставлю задачи и не выставляю себя напоказ. Я не кинозвезда – я мозг, который стоит за всем звездным скоплением. И это признают все.
   – Почему? Из-за денег, которые вы распределяете?
   – Этого достаточно. Без меня эти люди ничто!
   – Умоляю, мой блистательный молодой друг, одумайтесь. Если кормить животное слишком обильно, оно становится враждебным своему хозяину, – таков закон природы. Его необходимо гладить, оно должно ощущать прикосновение своего хозяина, слышать его голос.
   – Мистер Гуидероне, вы поступайте так, как считаете нужным вы, я же буду поступать так, как считаю нужным я.
   – Молю бога о том, ван дер Меер, чтобы мы с вами не столкнулись.

Глава 7

   Неприступный особняк на берегу Чесапикского залива в прошлом принадлежал одному из богатейших семейств Восточного побережья Мериленда. Затем он был сдан в аренду разведывательному ведомству за символическую плату один доллар в год, а за это Налоговая инспекция выбросила в мусорное ведро гору счетов на незаплаченные налоги, которые образовались в результате финансовых махинаций, в открытую признанных противозаконными. В итоге правительство одержало победу в этом сражении и в войне в целом. Для того чтобы приобрести, взять в аренду или хотя бы просто отреставрировать подобное здание, которое к тому же обладало таким удобным местоположением, денег потребовалось бы значительно больше.
   За конюшнями и полями начинались непроходимые болота, настоящие топи, порожденные неукрощенными речками и ручьями, которыми изобиловала эта часть побережья. Перед особняком, воздвигнутым еще до Гражданской войны, простиралась огромная ухоженная лужайка, спускавшаяся к доку и длинной пристани, от которой отходил в ласковые воды залива узкий причал. Правда, ласковыми воды эти были только тогда, когда Атлантический океан пребывал в миролюбивом настроении; в противном случае они становились опасными. У причала качались на волнах два судна, шлюпка и моторная лодка, которые использовались для связи с тридцатишестифутовой яхтой, стоявшей на якоре в сотне футов от берега. А в доке, скрытый от постороннего взора, притаился приземистый катер на подводных крыльях, способный развивать скорость до сорока узлов.
   – Яхта здесь для того, чтобы вам было на чем пройтись под парусом, если возникнет такое желание, – объяснил заместитель директора Фрэнк Шилдс, встречая самолет военно-морской авиации, на котором прилетели на аэродром в Глен-Берни Прайс, Скофилд и Антония.
   – Это же просто маленькая прелесть! – воскликнул Брэндон, когда они, приехав в особняк, прогуливались по лужайке. – Но разумно ли нам выходить в море?
   – Разумеется, нет, однако во всех поместьях на побережье имеется яхта, а то и две, так что ее отсутствие показалось бы странным.
   – Наверное, также покажется странным то, что эта яхта никогда не снимается с якоря, – заметил Камерон Прайс.
   – Это понятно, – согласился его начальник. – Следовательно, яхту можно использовать для непродолжительных прогулок по морю, если соблюдать определенные условия.
   – И какие же, мистер Шилдс? – спросила Антония.
   – За час до предполагаемого выхода в море необходимо предупредить патрули, сообщив им точный маршрут; они будут следовать за яхтой по берегу. Кроме того, на яхте будут находиться двое телохранителей, и все будут одеты в специальное снаряжение.
   – Вижу, Косоглазый, ты подумал обо всем.
   – Брэндон, мы хотим, чтобы тебе было удобно, но беспечность твоя никому не нужна, – сказал Шилдс. В его глубоко посаженных глазах, скрытых полуопущенными веками, при упоминании обидного прозвища мелькнуло недовольство.
   – Если учесть это Окефеноки[24] на севере и целую роту горилл из Управления, в том числе взвод сил особого назначения, не говоря уже про систему безопасности, позаимствованную в Форт-Ноксе[25], кто, черт побери, сможет хотя бы приблизиться к нам?
   – Доверять нельзя никому.
   – И, кстати, раз уж речь зашла о мерах безопасности, – продолжал Скофилд, – есть какой-нибудь прогресс в поисках того стукача, который так любезно помогает Матарезе?
   – Пока никакого. Вот почему даже самые строгие меры безопасности не будут лишними.
   Размещением всего персонала, графиком патрулирования и связью с Лэнгли занимался лично Шилдс. Все отпечатанные материалы, если в таковых возникнет необходимость, могли появиться только в двух экземплярах, поскольку специальную бумагу с добавлением ртути не принимало никакое известное на этот день копировальное оборудование. После прохождения через такое оборудование от исходного документа останется лист с размазанными линиями, и такой же будет копия. А при попытке переснять документ на фотоаппарат бумага пожелтеет, показывая, что применялась вспышка.
   Далее, всем имеющим удостоверение на право пребывания в лагере было категорически предписано постоянно иметь его при себе и предъявлять по первому требованию. Кроме того, ни один человек не имел права покинуть пределы лагеря ни по каким причинам, чем, отчасти, объяснялось то, что все за исключением высшего командного состава были холостые и незамужние. И, наконец, было четко оговорено, что все телефонные разговоры будут прослушиваться и записываться на магнитофон.
   Фрэнк Шилдс ничего не оставил на волю случая. До сих пор в деле выявления человека Матарезе в Лэнгли не было достигнуто никаких успехов. Расследование велось в обстановке строжайшей секретности. Тщательной проверке подверглись все, от высшего руководства до простых сотрудников и обслуживающего персонала. Под пристальное внимание попадало все, от банковских счетов до пустяковых привычек. Прошлое каждого из тех, кто работал в Управлении, проверялось и перепроверялось. В этом доме второй Олдрич Эймс[26] завестись не мог.
   Самым мучительным во всем этом было то, что немногие избранные, занимавшиеся проверкой, не имели понятия, зачем все это делалось. «Холодная война» осталась в прошлом, страшного русского врага больше нет, никакая террористическая организация не названа целью, вообще ничего определенного – просто приказ искать все. Ради всего святого, что именно? Дайте хоть какую-нибудь наводку!
   Любые отклонения от нормы! Странное поведение, особенно применительно к тем, кто получил хорошее образование. Привычки и увлечения, выходящие за рамки официальных доходов; членство в клубах или союзах, которое требует больших расходов; дорогие автомобили; драгоценности, подаренные женам и возлюбленным, – из каких средств все это оплачивается? Если дети учатся в дорогих частных школах, кто платит за обучение? Всё, всё, всё!
   – Дайте нам хоть что-нибудь, от чего можно было бы оттолкнуться! – воскликнул один из следователей. – Под ваше определение попадает половина клоунов с последнего этажа! Одни обманывают своих жен, и что в этом нового? Другие за бесценок приобретают недвижимость и машины, устраивают детей в престижные школы, и в этом им помогают удостоверения Лэнгли: эти запаянные в пластик карточки являются отличным убедительным доводом. Многие слишком много пьют, и, признаюсь честно, я, наверное, тоже этим грешу, но только не в такой степени, чтобы себя компрометировать. Какая у нас конечная цель, кто нам нужен? Назовите имя, задачи, все, что угодно.
   – Не могу, – ответил начальнику следственной бригады заместитель директора Шилдс.
   – Знаете, Фрэнк, я скажу вам вот что: если бы такую задачу поставил нам кто угодно, кроме вас, я бы пошел к директору и заявил, что этот человек спятил.
   – И директор скорее всего согласился бы с вами, однако все равно распорядился бы выполнять мои приказы.
   – Вы отдаете себе отчет, что пятно будет брошено по меньшей мере на триста-четыреста порядочных людей, чья единственная вина заключается в том, что они неправильно зашнуровывают ботинки?
   – Я ничего не могу с этим поделать.
   – Фрэнк, это очень грязная работа.
   – Что поделаешь, но мы имеем дело с очень грязными людьми – и они здесь. Речь идет о человеке, который хорошо разбирается в компьютерах и имеет прямой или косвенный доступ к нашим самым секретным материалам…
   – В таком случае, круг поисков сужается где-то до ста пятидесяти человек, – сухо остановил Шилдса начальник следственной бригады, – если только не относиться чересчур серьезно к слову «косвенный»… Во имя всего святого, именно с этого мы и начали! В радиусе ста шагов от высшего руководства нет ни единой души, которую мы не просветили бы рентгеном до мозга костей.
   – В таком случае, поднимитесь на новый уровень и попробуйте магниторезонансную томографию, потому что этот человек есть здесь.
   Следственная бригада из трех человек зашла в тупик; между собой следователи всерьез обсуждали состояние рассудка заместителя директора Шилдса. Им уже приходилось сталкиваться со случаями мании преследования, и воспоминания об этом были еще свежи. В анналы спецслужб вошел классический пример Дж. Эдгара Гувера, главы ФБР, а затем и директора ЦРУ, по фамилии Кейси, который занимался строительством своей собственной разведывательной сверхорганизации, которая не подчинялась никому, и уж конечно же не Лэнгли, не президенту и не Конгрессу. История хранила немало примеров мании преследования, однако Фрэнк Шилдс этим не страдал. Что доказала первая же ночь, которую Скофилд провел на Восточном побережье Мериленда.

   Камерон Прайс заметался по подушке. Вдруг он открыл глаза; он и сам не смог бы сказать, что его разбудило. Затем до него смутно дошло: скрип, приглушенный скрежет и короткая вспышка света. Что это было, где это произошло?
   Стеклянные двери, выходящие на узкий балкон? Комната Прайса находилась на втором этаже трехэтажного особняка, Скофилд и Антония расположились прямо над ним. И он определенно что-то слышал; сетчатка его глаз определенно подверглась раздражению со стороны какого-то источника света. Может быть, отблеск прожектора какого-нибудь судна в заливе? Может быть… А может быть, и нет. Подняв руки над головой, Прайс потянулся и зевнул. За окном черный бархат океана, тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь пелену туч; все это слишком напоминало ночь на острове номер 26 Внешней гряды. С тех пор не прошло и двадцати часов.
   Как все это странно, размышлял Прайс, снова уютно устраиваясь на подушке. Обычному гражданскому человеку жизнь сотрудника специальных служб представляется одним сплошным подвигом, непрерывной чередой событий, в которых ему, для того чтобы остаться в живых, приходится применять все свое мастерство. Растиражированное кино, телевидением и шпионскими романами, это принимается как непреложный факт. Конечно, какая-то доля правды здесь есть: для такой работы требуется специальная подготовка; однако подобные неприятные события случаются нечасто, и, следовательно, когда они все-таки приходят, то приносят с собой крайнее напряжение и тревогу. И страх.
   Кто-то сказал, что цель плавания с аквалангом заключается в том, чтобы остаться в живых. Камерон Прайс, опытный аквалангист, смеялся над этим определением до тех пор, пока у побережья Коста-Браво не оказался вместе со своей подругой заперт на дне стаей молодых акул.
   Нет, жизнь разведчика состоит в том, чтобы, выполняя приказы, избегать любых неприятных инцидентов настолько, насколько это в человеческих силах. Ну а если эти приказы родились в голове человека, насмотревшегося боевиков и начитавшегося приключенческих романов, их нужно отбрасывать. Если ожидаемые результаты являются жизненно важными, а риск – разумным, тогда все в порядке. Работа есть работа – это верно для любой профессии. Но, как и в любой другой профессии, надо следить за тем, чтобы не переусердствовать, и в данном случае сдерживающим фактором был страх. Камерон Прайс не собирался заплатить собственной жизнью за карьерный рост какого-нибудь аналитика.
   Снова шорох! Скрежещущий звук… прямо за стеклянными дверями. Он не приснился, это происходило наяву. Но как такое возможно? Всю территорию лагеря, включая лужайки и террасы внизу, патрулируют часовые; никто, ничто не сможет пройти мимо них. Схватив фонарик и пистолет, лежавшие рядом с подушкой, Прайс медленно встал с кровати и приблизился к изящным двустворчатым дверям, ведущим на узкий балкон. Бесшумно распахнув левую стеклянную створку, он всмотрелся в темноту, в первую очередь опустив взгляд вниз.
   Проклятие! Камерон и без фонарика различил два неподвижных тела, распростертых на земле, в темных лужах крови, продолжавшей вытекать из перерезанных шей. По сути дела, оба часовых были обезглавлены! Включив фонарик, Прайс повел ослепительным лучом света над собой.
   По отвесной стене особняка ползла фигура в черном гидрокостюме, цепляясь за гладкий камень присосками, закрепленными на руках и коленях. Неизвестный уже успел добраться до балкона комнаты Скофилда. Увидев фонарик в руке Прайса, он оторвал от стены присоску на правой руке, выхватил из-за пояса пистолет-пулемет и открыл огонь. Камерон нырнул под защиту своей спальни, укрываясь от стального ливня. Многие пули, отразившись рикошетом от чугунной ограды балкона, свернули в комнату и завязли в оклеенных обоями стенах. Прайс ждал; наконец наступило короткое затишье. Убийца вставлял в оружие новый магазин. Сейчас! Выскочив на балкон, Камерон быстро выстрелил несколько раз в облаченную в черное фигуру на стене. За долю секунды нападавший превратился в труп, непристойно приклеенный к стене присосками на коленях и левой руке.

   Труп спустили на землю, останки двух часовых перенесли в подвал. На теле убийцы не было обнаружено никаких документов.
   – Мы снимем у него отпечатки пальцев, – сказал один из часовых, облаченный в камуфляжную форму армейского образца. – И узнаем, что это был за сукин сын.
   – Не трудитесь напрасно, молодой человек, – остановил его Брэндон Скофилд. – Если вы взглянете на подушечки его пальцев, то увидите ровную, гладкую кожу. Кожа была сожжена, вероятно, с помощью кислоты.
   – Вы шутите!
   – И не думаю. Вот так действуют эти люди. Когда платишь лучшие деньги, получаешь все самое лучшее, в том числе и полную анонимность.
   – Но остаются еще зубы…
   – Подозреваю, они подверглись значительному изменению: коронки и временные мосты, причем все выполненные за границей, так что этот след также никуда не приведет. Не сомневаюсь, коронер со мной согласится.
   – Согласится с вами? Но кто вы такой, черт побери? – спросил армейский офицер.
   – Тот, кого вы должны охранять, полковник. А со своей задачей вы справляетесь не ахти как, не так ли?
   – Я ничего не понимаю, этого же просто не может быть! Каким образом этому ублюдку удалось пройти сквозь нас?
   – Полагаю, великолепная подготовка. На наше счастье, у оперативного сотрудника Прайса, также прошедшего великолепную подготовку, очень чуткий сон. Впрочем, это ведь тоже входит в его подготовку, правда?
   – Успокойся, Брэй, – сказал Камерон, проходя сквозь кольцо часовых на залитый светом прожекторов пятачок, где лежал труп. – Нам повезло, но и этот ротозей вовсе не отличался хорошей подготовкой. Шумел он так, что разбудил бы и пьяного матроса.
   – Благодарю, дружище, – с признательностью в голосе тихо промолвил полковник.
   – Не стоит, – таким же тоном ответил Прайс. – Но ваш вопрос был в самую точку. Как этому типу удалось пройти мимо вас, особенно через болото, единственный возможный путь?
   – Часовые расставлены через каждые двадцать футов, – сказал представитель Управления. – Периметр освещен прожекторами яркостью по тридцать люменов, плюс обнесен витой колючей проволокой. На мой взгляд, дороги сюда нет.
   – Единственный способ попасть сюда – это дорога, – продолжала армейский офицер, женщина лет тридцати с небольшим, одетая в темные джинсы и черную кожаную куртку. Как и у остальных, у нее на голове было форменное кепи с вышитой над козырьком эмблемой; из-под кепи виднелись светлые волосы, забранные над висками назад. – В дополнение к воротам, оснащенным электрическим замком, в ста пятидесяти футах перед основным пропускным пунктом мы установили дополнительный, со стальным шлагбаумом. Там постоянно несут дежурство двое вооруженных часовых.
   – А что с другой стороны? – спросил Камерон.
   – Самая непроходимая часть болот, – ответила женщина. – Дорога построена на насыпи, усиленной пластами железобетона на глубину семь футов. Очень напоминает взлетно-посадочную полосу аэродрома.
   – Пластами?
   – Если хотите, слоями. Блоками высокопрочного бетона, уложенного в соответствии с профилем дороги.
   – Я знаю, что такое пласты железобетона, мисс… мисс…
   – Подполковник Монтроз, мистер Прайс.
   – О, вам известно, кто я такой?
   – Только самое необходимое, сэр. Наша задача состоит в том, чтобы охранять лагерь и защищать… – Женщина резко осеклась.
   – Понятно, – быстро произнес Камерон, разряжая неловкое положение.
   – Подполковник Монтроз является моим первым заместителем, – запнувшись, вставил полковник.
   – Вы возглавляете подразделение коммандос? – скептически спросил Прайс.
   – В программу нашего обучения входят элементы подготовки сил специального назначения, однако мы не коммандос, – возразила подполковник Монтроз, сняв кепи и тряхнув пепельно-белыми волосами. – Мы – СБР.
   – Кто?
   – Силы быстрого реагирования, – ответил за нее Скофилд. – Даже я это знаю, юноша.
   – Твоя эрудиция меня радует, старик. Где Антония?
   – Она захватила с собой одного из ребят из Управления и отправилась на охоту.
   – И на кого она собирается охотиться? – встревожилась Монтроз.
   – Понятия не имею. Моя жена – женщина независимая.
   – Как и я, мистер Скофилд! Все перемещения по территории лагеря возможны только в сопровождении одного из наших людей!
   – Очевидно, у этого правила есть исключения, мисс… прошу прощения, подполковник. Моя жена самым тщательнейшим образом изучила местность. Ей уже приходилось заниматься подобными вещами.
   – Мне известны ваши былые заслуги, сэр, и я отношусь к ним с уважением, и все же это я отвечаю за вашу безопасность.
   – Ну же, подполковник, не кипятитесь, – вмешался Камерон. – Пусть наши ребята из Управления не носят форму, но дело свое они тоже знают. Я говорю так, потому что сам один из них.
   – Ваша самоуверенность меня не впечатляет, мистер Прайс. Передвигаться только в сопровождении военных – это непреложное требование.
   – Вот склочная баба, ты не находишь? – проворчал Брэндон.
   – Стерва, если вам так угодно, мистер Скофилд. Я и это стерплю.
   – Леди, я этого не говорил.
   – Довольно! – воскликнул Камерон. – Ради всего святого, нам надлежит сотрудничать, а не соперничать.
   – Я просто хотела напомнить о том, что мы прошли специальное обучение и, что немаловажно, умеем обращаться с оружием.
   – А я бы на вашем месте, подполковник Монтроз, не стал бы заострять на этом внимание, – заметил Прайс, аккуратно кивнув на окровавленный труп, распростертый на земле.
   – Но я по-прежнему ничего не понимаю! – воскликнул полковник СБР. – Как ему это удалось?
   – Ну, сынок, – сказал Скофилд, – нам известно, что этот человек не боялся высоты, из чего, как правило, следует, что он не боялся и глубины.
   – Черт побери, что это значит? – спросил Прайс.
   – Точно не могу сказать, но именно так утверждают многие психологи. Тот, кто прыгает с парашютом, обычно чувствует себя в своей тарелке под водой. Что-то связанное с обратным эффектом гравитации. Я где-то читал об этом.
   – Огромное спасибо, Брэй. Так на что же ты намекаешь?
   – Быть может, проверить береговую линию?
   – Постоянно проверяется, перепроверяется и переперепроверяется, – твердо заявила Монтроз. – Это первое соображение, которое мы приняли во внимание. Мы не только патрулируем зону почти в тысячу ярдов по обе стороны от причала, но и установили вдоль берега лазерные лучи. Этим путем пройти невозможно.
   – И убийца должен был об этом догадываться, не так ли? – спросил Скофилд. – Я имею в виду, это же совершенно естественное предположение.
   – Возможно, – согласилась подполковник.
   – Были ли в течение последних нескольких часов сигналы о попытке проникновения на территорию лагеря?
   – Вообще-то были, но все они оказались ложными. Местная детвора, гулявшая в поле, несколько заблудившихся пьяных, пара рыбаков, неумышленно заплывших в частные владения. Все эти люди были остановлены и выдворены за пределы лагеря.
   – Вы сообщали о случившемся остальным часовым?
   – Естественно. Нам ведь могла потребоваться помощь.
   – Значит, на какое-то время внимание было отвлечено, не так ли? Неумышленно, а может быть – умышленно.
   – Это слишком общее утверждение и, по правде сказать, весьма маловероятное.
   – Вы сказали, маловероятное, подполковник Монтроз? – уточнил Брэндон Скофилд. – Но ведь возможное.
   – Что вы хотите сказать?
   – Ничего не хочу, мадам, я просто рассуждаю.
   Внезапно из-за стены ослепительного света прожекторов послышался голос Антонии.
   – Мы их нашли, дорогой, мы их нашли! – В рассеянном свете прожекторов, пробивающихся сквозь туман, показались силуэты жены Скофилда и ее сопровождающего из ЦРУ. Вбежав в круг часовых, они бросили на землю то, что принесли с собой: тяжелый кислородный баллон, маску для глубоководного плавания, подводный фонарик с голубым лучом, рацию в водонепроницаемом корпусе и ласты. – Все это лежало в грязи на берегу болота, чуть ниже главных ворот, – продолжала Антония. – Только так неизвестный мог проникнуть на территорию лагеря.
   – Почему вы так решили? – спросила подполковник Монтроз. – Почему вы утверждаете это с такой уверенностью?
   – Береговая линия надежно охраняется, эту часть периметра можно считать непреодолимой. А болота, хотя и патрулируются часовыми, остаются открытыми. Достаточно только отвлечь внимание где-нибудь в другом месте.
   – Что?
   – Все случилось в точности так же, как нам рассказывал Талейников, помнишь про то, как он тайно уходил из Севастополя, правильно, любимая? – ласково вмешался Скофилд.
   – Память у тебя превосходная, милый.
   – «Милый»? Чем я опять провинился?
   – Ты об этом не подумал. Что предпринял Василий, чтобы пройти через Дарданеллы?
   – Разумеется, совершил отвлекающий маневр. Использовал лодку с фальшивым днищем, которую должны были обнаружить. И действительно, советские пограничники ее обнаружили, а потом чуть не сошли с ума, потому что она оказалась пустой!
   – Совершенно верно, Брэй. А теперь перенеси все это на сушу.
   – Ну конечно же! Отвлечь внимание, увести поиски по ложному следу в противоположную сторону, а затем в считаные секунды сделать дело!
   – Вот для чего нашему приятелю была нужна рация, милый.
   – Браво, любимая!
   – О чем это вы? – раздраженным тоном спросила подполковник Монтроз.
   – Я бы посоветовал вам выяснить, что это были за пьяные, которые забрели на территорию лагеря, – сказал Камерон Прайс. – А также скорее всего и те двое рыбаков.
   – Зачем?
   – Потому что или у одних, или у других, а может быть, у тех и других сразу были портативные рации, настроенные на ту же частоту, что и вот эта, которая сейчас валяется на земле. Рядом с трупом убийцы.

   Ее звали Лесли Монтроз. Подполковник армии Соединенных Штатов, дочь генерала, выпускница военной академии Вест-Пойнт, а под суровой внешностью кадрового офицера скрывалась приятная женщина. По крайней мере, так размышлял Камерон, когда он, Монтроз и ее непосредственный начальник полковник Эверетт Брэкет сидели за столиком на кухне и, попивая кофе, анализировали события минувшей ночи. О прошлом Монтроз ему рассказал Брэкет, который, не вызывало сомнения, крайне неохотно согласился взять ее своим заместителем.
   – Не поймите меня превратно, Прайс, дело не в том, что она женщина, – сказал Брэкет, когда Монтроз отлучилась на улицу, чтобы поставить задачу своим подчиненным. – Лесли мне очень нравится – черт побери, она нравится моей жене, но просто я считаю, что женщины не должны служить в Силах быстрого реагирования.
   – А что думает по этому поводу ваша жена?
   – Скажем так: она не полностью разделяет мое мнение. А с моей семнадцатилетней дочерью и того хуже. Но им не приходилось бывать в настоящем бою, когда становится жарко. А мне приходилось, и я считаю, что женщинам там не место! Черт возьми, бывает, солдаты попадают в плен, это реальность войны, и я не могу не думать, что такое может случиться с моими женой и дочерью.
   – Многие мужчины согласятся с вами, полковник.
   – А вы нет?
   – Конечно же, соглашусь, однако нам никогда не приходилось сражаться на своей территории, на своей родной земле. А вот израильтянам приходится постоянно, и у них в армии много женщин. То же самое можно сказать и про арабов, женщины у них служат в действующих и резервных боевых войсках, но еще большее значение они имеют в военизированных террористических формированиях. Как знать, быть может, мы оба переменим свое мнение, если неприятель вторгнется на побережье Калифорнии или Лонг-Айленда.
   – Не думаю, что я когда-либо отступлюсь от своей точки зрения, – решительно произнес Брэкет.
   – Быть может, поменять ее вам помогут женщины. В конце концов, именно женщины, матери помогли всем нам пережить эпоху Великого оледенения. В животном царстве самка наиболее яростно защищает потомство.
   – Ого, какой у вас странный взгляд на жизнь! С чего вы это взяли?
   – Основы антропологии, полковник… Но скажите мне вот что. Подполковник Монтроз носит такое же кепи, как и вы, но эмблема у нее другая. Как это объяснить?
   – Мы ей разрешили, вот как.
   – Не понимаю. Игрок нью-йоркских «Янкиз» не наденет бейсболку бостонских «Ред сокс».
   – Это эмблема эскадрильи ее мужа. Эскадрильи, в которой он служил.
   – Прошу прощения?
   – Муж Лесли был летчик-истребитель. Во время «Бури в пустыне» его сбили в небе над Басрой. Говорят, ему удалось катапультироваться, но от него так и не было никаких известий после завершения боевых действий – чего не должно было быть!
   – Это случилось много лет назад, – задумчиво промолвил Прайс. – И подполковник Монтроз осталась в армии?
   – Разумеется, осталась. Причем, могу добавить, проявила в этом настойчивость. Мы с женой пытались ее отговорить – советовали начать новую жизнь. С ее подготовкой Лесли взяли бы на работу в крупнейшие компании. У нее великолепная деловая хватка, она прекрасно разбирается в компьютерах, одним словом, обладает всем тем, что говорится про армию в телевизионных рекламных роликах, и лучшим подтверждением тому был ее стремительный карьерный рост – в то время она уже дослужилась до майора. Но Лесли не хотела нас слушать.
   – Мне это кажется странным, – заметил Камерон. – Не сомневаюсь, что в частном бизнесе она смогла бы зарабатывать гораздо больше.
   – Раз в десять, а то и в двадцать. Кроме того, она работала бы в окружении гражданских ребят, причем, при ее высоком классе, скорее всего богатых. Общалась бы с ними, понимаете, что я хочу сказать?
   – Догадаться нетрудно. Но она отвергла ваше предложение?
   – Наотрез. Вероятно, из-за малыша.
   – Из-за малыша?
   – У них с Джимом родился сын, ровно через восемь месяцев и двадцать дней после того, как они окончили Вест-Пойнт, и Лесли, рассказывая об этом, всегда хохотала до слез. Сейчас мальчишке лет четырнадцать-пятнадцать, и он боготворит своего отца. На наш взгляд, Лесли боится, что если она уйдет из армии, сын от нее отвернется.
   – Поскольку сейчас она находится здесь и полностью отрезана от окружающего мира, где ее мальчик?
   – В одной из частных школ Новой Англии – Джим был парень небедный, да и Лесли как-никак генеральская дочь. И мальчик прекрасно понимает фразу: «Твоя мать выполняет важное задание».
   – Это нормально для детей профессиональных военных.
   – Наверное. Правда, мои ребята этого не признают. А вот он все понимает.
   – Вы – не герой, павший смертью храбрых, – возразил Прайс, – так что им не нужно вас боготворить.
   – Благодарю за утешение, шпион. Хотя, вероятно, вы правы.
   – И тем не менее, неужели подполковнику Монтроз так и не удалось найти в армии того, кого она сочла бы относительно приемлемым? В конце концов, она ведь достаточно молода.
   – Вы думаете, мы с женой не старались? Если бы вы видели всех тех ребят, которым мы устроили смотр… Но Лесли неизменно прощается – в нашем доме, крепко пожимает руку… в общем, никаких шансов на продолжение знакомства… А если вы обнюхиваете почву, мистер Тайный Агент, забудьте обо всем. Лесли прекрасно обходится без мужчин.
   – Ничего я не обнюхивал, полковник. Я просто хочу ближе познакомиться с теми, с кем столкнула меня судьба. Именно в этом и заключается моя работа.
   – В вашем распоряжении есть личные дела всех, кто служит здесь. Их двадцать семь человек.
   – Прошу прощения, но я только что провел на Карибском море пять дней почти без сна, из которых два последних – совсем без сна. У меня руки не дошли до этих личных дел.
   – Вы останетесь довольны, ознакомившись с ними.
   – Не сомневаюсь в этом.
   Дверь на кухню распахнулась, прерывая разговор Прайса и полковника Брэкета, и вошла подполковник Монтроз.
   – Все в полном порядке, и я направила дополнительные патрули к побережью океана, – доложила она.
   – Зачем? – спросил Камерон.
   – Потому что для него это логичный путь отхода. Я имела в виду, для убийцы.
   – «Отхода»? Полагаю, вы хотели сказать бегства.
   – Естественно. Болото находится под постоянным наблюдением.
   – Не согласен. Вы сами говорили, что все побережье оснащено лазерной системой защиты, уходящей вглубь от моря. По сути дела, это электронный забор, наглухо скрывающий лагерь. Скажите честно, неужели вы думаете, нападавшему это не было известно?
   – К чему вы клоните, мистер Прайс? – раздраженно спросила Лесли Монтроз. – Каким путем он еще мог отсюда уйти?
   – Тем же, каким он сюда попал, подполковник. Но только жена Скофилда обнаружила акваланг. Я бы посоветовал вам отправить патруль на запад до ближайшей дороги, идущей с севера на юг. Постарайтесь произвести как можно меньше шума и посмотрите, не ждет ли там кто-нибудь. Естественно, эти люди будут в машине с погашенными фарами, так что вам также нужно двигаться без света.
   – Это же бред какой-то! Убийца никуда не уйдет. Он мертв.
   – Совершенно верно, подполковник Монтроз, – согласился Камерон. – Но если только среди нас нет предателя с рацией, о котором нам ничего не известно…
   – Это невозможно! – воскликнул Брэкет.
   – Мне тоже хочется в это верить, – невозмутимо продолжал Прайс. – А если его среди нас нет, то тот, кто ждет возвращения убийцы, не знает, что он мертв… Шевелитесь, подполковник Монтроз, это приказ.
   Прошел почти целый час. Брэкет спал, уронив голову на стол. Камерон, борясь из последних сил со сном, отправился на кухню и поливал лицо водой так, что воротник и грудь рубашки промокли насквозь. Наконец дверь медленно отворилась, и вошла подполковник Лесли Монтроз, такая же измученная и обессилевшая, как и Прайс.
   – Машина там действительно была, – тихо сказала она, – но я дорого отдала бы, чтобы ее там не было.
   – Почему? – с трудом поднял налитые свинцом веки Прайс, вставая со стула.
   – Они убили одного из моих людей…
   – О господи, только не это!
   Восклицание Камерона разбудило Брэкета.
   – Увы. Убить должны были меня, но мой капрал столкнул меня с дороги, при этом подставив под пули себя. Он был еще совсем мальчишка, самый молодой в отряде. Он отдал за меня свою жизнь.
   – Я сожалею, я очень сожалею!
   – Мистер Прайс, кто эти люди? – спросила Лесли Монтроз, и в ее голосе прозвучала отчаянная решимость.
   – Один человек назвал их воплощением мирового зла, – тихо ответил Камерон. Подойдя к залившейся слезами Монтроз, он неуклюже обнял ее на мгновение за плечи.
   – Их нужно остановить! – резко воскликнула Монтроз, вскидывая голову. В ее глазах, мокрых от слез, сверкнуло бешенство.
   – Согласен, – подтвердил Прайс.
   Отпустив ее, он отступил назад, а ошеломленный полковник Брэкет медленно опустился на стул.
   «Интернешнл геральд трибьюн»
   (первая полоса)

   Поразительный шаг гигантов авиационной промышленности

   Париж, 30 сент. – Заявление, одновременно сделанное в Лондоне и Париже, о слиянии английской корпорации «Аэронавтика» и французской компании «Компани дю сьель» в единую структуру шоковой волной раскатилось по авиастроителям Европы и Соединенных Штатов. Слияние этих двух гигантов, располагающих буквально неограниченными ресурсами, надежными государственными и частными контрактами, производственными мощностями, а также доступом к экономически благоприятным рынкам рабочей силы, делает новую корпорацию самым крупным и могущественным производителем авиационной техники в мире. Финансовые аналитики по обе стороны Атлантики сошлись во мнении, что «Скай Уэйверли», как будет называться новая корпорация, станет столпом авиационной промышленности. Говоря словами Клайва Лоуса, делового обозревателя лондонской «Таймс», «они будут выбивать ритм, под который придется шагать всем остальным».
   Использование в названии корпорации фамилии Уэйверли является данью сэру Дэвиду Уэйверли, основателю компании «Уэйверли индастриз», которая больше четверти века назад была поглощена англо-американскими деловыми кругами.
   Неподтвержденные детали сделки, в том числе данные о распределении акций и первых возможных шагах нового объединенного совета директоров, приводятся на стр. 8. Приводится подробный анализ слияния огромных трудовых ресурсов и исключения дублирующих органов управления. В заключение остается только перефразировать часто цитируемую фразу из одного американского фильма пятидесятых годов: «Пристегните ремни безопасности, впереди нас ждет ухабистая дорога».

Глава 8

   На Восточном побережье Мериленда было утро; ослепительное осеннее солнце карабкалось к зениту, отбрасывая сверкающую рябь на воды Чесапикского залива. Прайс присоединился к Скофилду и Антонии, стоявшим на просторном закрытом крыльце, выходящем на море. Для всех, кто разместился в особняке, был накрыт завтрак; остальные питались в тех трех домиках для гостей, в которых жили.
   – Присаживайся, Камерон, – сказала жена Скофилда. – Налить тебе кофе?
   – Нет, спасибо, – вежливо поблагодарил Прайс, направляясь к кофеварке. – Я сам себе налью.
   – Плохой ход, – проворчал Брэндон. – Напрасно ты воспитываешь в ней дурные привычки.
   – Ты ведь еще ненастоящий, ты это знаешь? – спросил Камерон, и в его голосе прозвучал сон, точнее, отсутствие такового. – Еще слишком рано, чтобы ты был настоящим.
   – И вовсе не рано, черт побери, – возразил Скофилд, – сейчас уже почти десять часов. Проклятие, где все остальные?
   – Понятия не имею. Я даже не знаю, кто это такие.
   – Полковник и подполковник, майор, один младший офицер, тот приятель из ЦРУ, который сопровождал Тони прошлой ночью – или сегодня утром, как тебе больше нравится, и человек Фрэнка Шилдса, смотрящий на меня как на прокаженного.
   – Несомненно, Фрэнк рассказал ему о тебе все. – Налив себе кофе, Прайс вернулся к столу и сел.
   Заговорила Антония:
   – Полковник Брэкет и подполковник Монтроз находятся в своих комнатах в западном крыле, как и Юджин Денни, человек директора Шилдса. Ну а мой «приятель», как ты его назвал, дорогой, живет рядом с нами чуть дальше по коридору… Как только ты захрапел, нам с ним не пришлось ходить далеко, чтобы встретиться снова.
   – Ха! – просиял Брэндон. – Колыбели нужны для того, Кам, чтобы похищать тех, кто в них лежит, и чем моложе, тем лучше!
   – За такие слова, дорогой, я разрешаю тебе съесть свои собственные яйца.
   – Не хочу яйца. Ты постоянно твердишь, что они мне вредны.
   – Кстати, а кто приготовил эти яйца? – прервал перепалку Прайс.
   – А что, ты боишься, они отравленные?
   – Конкретно я ничего не утверждаю, но мысли мои движутся приблизительно в этом направлении.
   – Как же витиевато ты выражаешься, молодой человек.
   – Хорошо, я тебе отвечу, – заговорила Антония, снова демонстрируя владение информацией. – Вся еда готовится на кухне в Лэнгли, герметично упаковывается, пломбируется и каждый день в шесть часов утра и в шесть часов вечера доставляется сюда вертолетом.
   – Я слышал гул, – вмешался Камерон, – но я решил, что это прикрытие с воздуха или же к нам в гости прилетели какие-то большие шишки… Тони, откуда тебе все это известно? Я хочу сказать, про еду, про то, кто где спит…
   – Я задаю вопросы.
   – Получается это у тебя хорошо.
   – Меня научил Брэй. Оказавшись в вынужденном бездействии, нужно задавать вопросы – мило, невинно, как будто из чистого любопытства. Брэй утверждает, что у женщин это получается лучше, чем у мужчин, вот я этим и занимаюсь.
   – Твой Брэй – просто прелесть. Вот только он забыл упомянуть, что при этом у тебя также гораздо выше вероятность получить пулю.
   Скофилд прыснул.
   – Слушай, тебе нужно думать каждый раз перед тем, чтобы пошевелить челюстями. – Затем он стал серьезным. – Мы слышали про капрала СБР, погибшего этой ночью. Ублюдки!
   – От кого?
   – Можно сказать, от полковника Брэкета. Он пришел к Денни, чтобы сообщить ему эту новость, и поднялся страшный шум – если тебе так больше нравится, посыпались взаимные обвинения. Мы с Тони проснулись и навострили уши.
   – Какие еще обвинения?
   – Да так, сплошной бред, ничего существенного.
   – Нет уж, выкладывай все.
   – Не надо, Кам, – вмешалась Антония. – Мистер Денни, как выразились бы вы, американцы, просто спятил.
   – И что он сказал?
   – Он хотел знать, кто разрешил Монтроз покинуть пределы лагеря на машине, – ответил Скофилд. – А Брэкет ответил, что как первый заместитель отряда СБР она не должна ни у кого спрашивать разрешения.
   – Точнее, он сказал, что он сам ей разрешил, – добавила его жена.
   – Это неправда, – возразил Прайс. – Это я отдал приказ Монтроз, под свою ответственность, как опытный оперативный работник, проведя анализ обстановки и сделав логичные выводы. К сожалению, я оказался прав… Но что позволил себе этот Денни? За кого, черт побери, он себя принимает?
   – Я являюсь представителем заместителя директора Шилдса в этом лагере и в его отсутствие несу на себе полную ответственность за все, что здесь происходит. – Эти слова сказал появившийся в дверях стройный мужчина среднего роста, с большой залысиной и молодым лицом, которое никак не вязалось с поредевшими волосами. Голос у него был тихий и монотонный. – И с этой ответственностью, – продолжал мужчина, – приходит и власть.
   – Вы не просто спятили, Денни, – вскочив с места, Камерон повернулся к представителю Шилдса лицом, – вы совсем спятили, черт вас побери! Слушайте меня, самозванец! Я что-то не слышал ваших ответственных заявлений вчера ночью, когда мертвый убийца свалился со стены на землю рядом с двумя часовыми, чьи горла были перерезаны от уха до уха. Я даже не помню, что вы при этом вообще присутствовали!
   – Я там был, мистер Прайс, хотя и совсем недолго – ничем конкретным в данных обстоятельствах я помочь не мог. Вместо этого я счел своим долгом немедленно связаться с заместителем директора Шилдсом. Мы с ним довольно долго проговорили по телефону, обсуждая все возможные пути утечки информации, в том числе и через экипажи вертолета… Он прилетает сюда в полдень.
   – Для того чтобы допросить экипажи вертолетов? – поинтересовался Брэндон.
   – Да, сэр.
   – И все же, по какому праву, на каких основаниях вы подвергаете сомнению решение командира СБР, мое решение?
   – По-моему, это очевидно. Погиб человек.
   – В нашем ремесле такое случается, мистер Денни. Мне это не нравится, вам это не нравится, нам всем это очень не нравится. Но такое случается.
   – Послушайте, Прайс, быть может, я действительно сорвался…
   – Вот тут вы попали в самую точку! – прервал его Камерон.
   – Но я здесь для того, чтобы следить за тем, чтобы все шло гладко, а это ведь была первая ночь. Понимаю, я показал себя дураком, человеком некомпетентным…
   – Предотвратить случившееся было не в ваших силах, и, не сомневаюсь, вы сами это понимаете, – сказал Прайс. Несколько успокоившись, он жестом пригласил Денни подсесть к столику.
   – Быть может, вы правы, если говорить о гибели двух часовых и попытке покушения на вас, но, вероятно, я бы никому не позволил покидать пределы лагеря в данной ситуации. Если бы знал об этом.
   – Вот как? – Голос Прайса снова наполнился враждебностью. – И почему же?
   – Потому что существовал лучший способ проверить ваши подозрения – если предположить, что убийцу на Старой Чесапикской дороге действительно ждали сообщники.
   – Если, во имя всего святого! Вы хотите лично позвонить родным этого парня?
   – Я использовал априорную гипотезу…
   – А он говорит еще более витиевато, чем ты, – прервал его Скофилд.
   – Так же говорит и сам Шилдс, но я достаточно времени вращался в обществе этих клоунов и научился понимать, что они хотят сказать, – ответил Камерон. – И как же поступили бы вы, сэр Аналитик, – вы ведь аналитик, я прав?
   – Да, вы правы, и я бы послал своих вооруженных людей на специальной машине в поле к северу от подъездной дороги. Возможно, им удалось бы напасть на сообщников убийцы с той стороны, откуда те их бы не ждали.
   – Каких еще людей? – Прайс, продолжавший стоять, теперь перешел на крик. – На какой еще машине?
   – Они несут дежурство. Восьмичасовыми сменами.
   – Какого хре… какого черта нам о них ничего не известно?
   – Не стесняйся, Камерон, слово «хрен» мне знакомо, – успокоила его Антония, но в ее голосе прозвучала сдержанная ярость, – и несмотря на твою учтивость, я считаю, что сейчас оно было бы к месту… Мистер Денни, почему нам ничего не сказали про этих людей?
   – Помилуй бог, да у меня просто не успели руки дойти до этого! Первая ночь, ну что может случиться в первую ночь?..
   – Именно в первую ночь и следует ждать неприятностей, – ответил Скофилд, и в его голосе внезапно прозвучали повелительные нотки. – Впрочем, виноваты в этом не вы, а Шилдс – причем случается такое с ним не впервой. Еще во время самого первого инструктажа он должен был сообщить нам обо всех имеющихся в нашем распоряжении средствах – это прописная истина. Никаких сюрпризов, никаких запасных вариантов, о которых мы даже не подозреваем, никаких недомолвок и иносказаний, это понятно, парень?
   – Сэр, в данном сценарии возможны вариации.
   – Дай мне хотя бы одну, сукин сын!
   – Пожалуйста, Брэй, – вмешалась его жена, положив руку ему на плечо.
   – Нет, я хочу услышать ответ! Ну, давай, говори, аналитик!
   – Мне кажется, мистер Скофилд, вы сами прекрасно все понимаете, – ответил Денни по-прежнему тихим, спокойным голосом. – Вы уже давно знакомы с заместителем директора Шилдсом.
   – То есть Л-фактор, я прав?
   – Да, – едва слышно подтвердил представитель Шилдса.
   – Помилуй бог, это еще что? – спросил окончательно сбитый с толку Прайс.
   – Ты очень кстати упомянул имя всевышнего, – заметил Скофилд. – Л-фактор, согласно Святому Шилдсу Непорочному, знатоку Библии, это Священное Писание. Под «Л» понимается Левит, это из Пятикнижия, третья книга Ветхого Завета. Кое-что я еще помню.
   – О чем это ты, муж мой?
   – Шилдс всегда верил, что ответы на большинство проблем и загадок, с которыми сталкивается человечество, можно найти в Библии. Не обязательно религиозные аспекты, но в повествованиях, как мифических, так и исторических.
   – Фрэнк религиозный фанатик? – спросил пораженный Камерон.
   – Не знаю, это ты сам у него спроси. Но Библию он знает, это точно.
   – И все же этот Л-фактор, этот Левит, что это такое? – не сдавался Прайс.
   – В двух словах, не доверяй первосвященнику. Он может оказаться крысой.
   – А чуть поподробнее можно? – Камерон медленно опустился на стул, глядя на Скофилда так, словно вышедший в отставку разведчик сошел с ума.
   – Не уверен, что смогу изложить все складно. В общем, в Левите сказано, что первосвященниками могли быть исключительно сыновья Леви или Аарона, кажется. Только они заправляли делами в храме и приказывали всем остальным. Но затем несколько честолюбивых братьев, не входящих в число избранных, подделали кое-какие генеалогические документы и обманом проникли в этот закрытый клуб. В результате они получили реальный политический голос, перекрывающий глас народа.
   – Ты что, с ума сошел? – широко раскрыв глаза, воскликнул Прайс. Он был вне себя от отчаяния. – Это же полный вздор, не имеющий никакого отношения к Библии!
   – Тут вы не совсем правы, – вмешался Юджин Денни. – Мистер Скофилд правильно привел основные факты, хотя и вырванные из контекста.
   – Ладно, забудем об избыточности, – сдался Прайс. – И все же, о чем он говорит?
   – В книге Левит говорится о том, как нескольких левитов, сыновей Леви, провозгласили верховными жрецами главного храма Иерусалима, в котором была сосредоточена вся власть. Впоследствии, когда их количество возросло, они стали наследниками Аарона. Как всегда бывает там, где власть, в храме процветала коррупция – должен заметить, по более поздним меркам минимальная, – но коррупция была, и, естественно, находились те, кто хотел изменить эту закостенелую систему, – опять же должен заметить, их стремление было совершенно оправданным. В конце концов, согласно легенде, на которую есть ссылки в Числах и Второзаконии, верховным жрецом стал один зелот, и это продолжалось до тех пор, пока не вскрылось, что он изменник и вовсе не потомок Аарона.
   – Благодарю за урок, святой отец, – натянуто произнес Камерон, – но, черт побери, какое отношение все это имеет к нам?
   – А такое, – снова заговорил Скофилд, едва сдерживая переполняющую его ярость, – что заместитель директора вовсе не уверен, можно ли доверять мне.
   – Что? – Прайс гневно повернулся к представителю Шилдса.
   – Видишь ли, юноша, – продолжал Брэндон, – по мнению Косоглазого, голова которого забита библейскими сюжетами, этот лагерь является Чесапикским храмом, и, вопреки тому, что думаете вы, два осла, полномочий и у одного, и у другого в этой операции не больше, чем у кастрированной мухи. Полномочиями здесь обладаю один только я. Таковым было основополагающее условие моей сделки с Шилдсом – можете это проверить, мистер Денни.
   – Мистер Скофилд, я в курсе вашего соглашения, и не мне вмешиваться в эти вопросы.
   – Естественно. Ты у Фрэнки служишь мальчиком на побегушках, и я готов поставить свое левое яйцо, что ты постоянно поддерживаешь связь со «своими вооруженными людьми на специальной машине» на тот случай, если мне и моей жене взбредет в голову смыться из этого притона, предварительно взорвав его ко всем чертям!
   – О чем это ты, Брэй? – изумилась Антония.
   – И я готов поставить свое правое яйцо, – не останавливаясь, продолжал Скофилд, – что часовые у ворот имеют приказ немедленно связаться с вами, как только я пройду мимо них, на что я имею полное право, поскольку являюсь здесь высшей властью.
   – Дорогой, ты говоришь полную ерунду…
   – Черта с два ерунду! Это пресловутый Л-фактор, долбаный Левит! Я – тот самый верховный жрец главного храма, который, может статься, окажется крысой. Ну как, я прав, аналитик?
   – Имели место и другие соображения, – тихим голосом подтвердил Денни.
   – Если имели, то почему нас – почему меня не поставили в известность о твоем чертовом отряде? Да это же вопрос первостепенной важности – меня с самого начала должны были предупредить о таком раскладе на тот случай, если бы вам пришло в голову принять какие-то решения, которые я не позволил бы вам принимать!.. Нет-нет, проклятие, это одна из хитроумных штучек Косоглазого!
   – Существовала возможность внезапного, массированного нападения на лагерь…
   – И двое или трое ваших «вооруженных людей» смогли бы его отразить? – прервал Денни взбешенный Беовульф Агата. – Господи Иисусе, за кого вы меня принимаете?
   – На этот вопрос я не могу дать ответ, сэр. Я лишь выполняю приказы.
   – Знаешь, сынок, за последние тридцать часов я уже второй раз слышу эти слова, и я тебе скажу то же самое, что я ответил тому сукиному сыну, который отправился на корм акулам. Меня этим не купишь!
   – Эй, Брэй, успокойся, – вмешался Камерон Прайс. – Быть может, Фрэнк был прав – я имею в виду, насчет нападения.
   – Малыш, это ведро полно дыр. Если бы Косоглазый действительно опасался чего-либо подобного, он разместил бы здесь целую бригаду, и я стал бы первым, кто узнал бы об этом. Нет, твой начальник ждал, что я совершу какой-нибудь непредсказуемый шаг. Господи, да он просто гений, мать его!
   – А какой непредсказуемый шаг ты собирался совершить? – воскликнул Камерон.
   – Дорогой, право, я ничего не понимаю…
   – В нашу эру высоких технологий невозможно связаться с кем-либо, кто находится за пределами лагеря, ни по радио, ни тем более по телефону, потому что все разговоры прослушиваются. Единственный способ – это личный контакт, причем тайный. После этой заварушки с тем ублюдком, который убил часовых и собирался замочить меня, – Кам, спасибо за то, что превратил его в решето, – я пришел к тому же выводу, что и ты. Я ждал, когда Тони заснет, после чего собирался выйти отсюда, своим путем, а это значит, не через ворота и не на гребанной машине. И моя вылазка оказалась бы куда более успешной.
   – Господа, ему уже не раз доводилось проделывать нечто подобное, – сказала Антония, пожимая мужу руку. – В Европе, когда нам приходилось бежать, спасая жизнь, бывало, что я просыпалась утром и заставала Брэндона и Талейникова преспокойно попивающими кофе. И на все мои вопросы они отвечали только, что проблемы, наводившей на нас ужас, – врагов, которые держали нас на прицеле, – больше нет.
   – И ты сравниваешь то время с тем, что произошло прошлой ночью? – спросил Скофилда Прайс.
   – Да, в определенном смысле, – подтвердил бывший разведчик. – Но только Фрэнк перевернул все с ног на голову. Я вовсе не собирался установить тайный контакт с Матарезе, которые, как я сказал Косоглазому, предлагали мне миллионы за то, чтобы я исчез. Я собирался перебить всех ублюдков. Или, если бы у меня хватило терпения, взять долбаных козлов живыми.
   – В таком случае, почему ты только что назвал Шилдса гением? – раздраженно спросил сбитый с толку Камерон.
   – Потому что в данных обстоятельствах я сделал бы или одно, или другое. А Фрэнк предусмотрел все.
   – Но считать тебя изменником, предателем! – воскликнул Прайс. – Одного этого достаточно, чтобы у тебя возникло желание уложить Шилдса в гроб!
   – Нет-нет, никогда, – возразил Скофилд. – Как только Косоглазый в полдень прилетит сюда, я ему все выскажу, но и только.
   – Почему?
   – Позволь вернуться лет на тридцать назад. Я тогда работал на нелегальном положении в Праге, и со мной на связи работал человек, которого я считал просто блестящим, лучшим из лучших, самым неуловимым нашим агентом в Москве. Однажды мы с ним условились встретиться ночью на берегу реки Влтавы. И вот, буквально за несколько минут до того, как я собрался выходить из своей квартиры, поступило срочное сообщение из Вашингтона, из Лэнгли – от Фрэнка Шилдса. Я его расшифровал, и в нем говорилось: «Не ходи на встречу сам, отправь кого-нибудь не из наших, например, какого-нибудь наркодельца». И тот торговец кокаином был изрешечен пулями, предназначавшимися для меня. Фрэнк Шилдс заманил моего связного в его же собственную ловушку. Мой блестящий агент оказался мясником из КГБ.
   – А теперь то же самое он попытался провернуть с тобой, – сказал Прайс. – Неужели ты спокойно это стерпишь?
   – А почему бы и нет? Шилдс предусмотрел все, и он мог оказаться прав. В конце концов, за долгие годы службы от своего правительства я получил лишь скудную пенсию да премию, на которую смог купить себе катер. Я запросто мог не устоять перед соблазнительным предложением Матарезе.
   – Но ведь Шилдс прекрасно знает тебя!
   – Ни один человек не знает никого, кроме себя, Кам. Бывает, нам удается проникнуть под кожу, но мы никогда не можем заглянуть в мозг, разобраться в множестве возможных вариантов, из которых будет выбран один-единственный. Разве тебе известно, кто я такой на самом деле или кто такая Тони?
   – Во имя всего святого, мы же откровенно беседовали в течение нескольких часов о самых разных вещах. Я тебе верю!
   – Ты еще очень молод, мой новый друг. Но берегись, доверие строится на оптимизме, а это сплошные плоские тени. Как ни старайся, объема им не придать.
   – Но надо же от чего-то отталкиваться! – воскликнул Прайс, глядя Скофилду в глаза. – Весь этот бред из Левита, о верховном жреце, который может оказаться предателем, – какое отношение, черт побери, он может иметь к нам?
   – Добро пожаловать в наш мир, Камерон. Вероятно, ты думаешь, что уже бывал там, но на самом деле ты лишь начал спуск в преисподнюю. И наш чистюля мистер Денни не подозревает о существовании этого ада, потому что он, подобно Косоглазому, просиживает штаны за своими компьютерами и принимает абстрактные решения. Иногда их решения оказываются правильными, частенько они ошибочные, но в любом случае компьютеры не способны воспроизвести человеческие взаимоотношения. В конечном счете, машины не могут разговаривать с машинами.
   – По-моему, эту тему мы уже закрыли, – заметил Прайс. – Я имею в виду прошлую ночь, ночь, которую я никогда не забуду. Так где же мы находимся?
   – Ну, полагаю, первый урок заключается в том, что о линейности можно забыть – ничто не движется по прямой. А второй урок – впереди нас ждет геометрия, линии будут расходиться во все стороны, и наша задача заключается в том, чтобы как можно больше сузить вероятности.
   – Я говорю о прошлой ночи – о сегодняшнем утре!
   – А, вот ты о чем. Тут я ничем не могу тебе помочь. Через час сюда прилетит Косоглазый, и мы спросим его.
   – На этот вопрос вам отвечу я, – заговорил представитель Шилдса Денни. – Заместитель директора Шилдс собирается скрытно перебазировать весь лагерь в одно место в Северной Каролине.
   – Это как раз то, что нельзя делать ни в коем случае! – воскликнул Скофилд.
   – Но, сэр, наше местонахождение уже обнаружено…
   – Ты совершенно прав, черт побери, и я жалею о том, что об этом нельзя раструбить во всех газетах… нет, наверное, это явилось бы ошибкой, пусть все остается под завесой секретности. В конце концов, все, кому нужно, и так всё знают.
   – Право, сэр, заместитель директора настойчиво потребовал от нас начать собирать вещи…
   – В таком случае, пришли этого заместителя ко мне, и я отменю его приказ! Судя по всему, вы, идиоты, не знаете, что пчелы слетаются на мед. Это старинная корсиканская пословица.
   «Уолл-стрит джорнел»
   (первая полоса)

   Три крупнейших международных банка образуют союз
   Нью-Йорк, 1 окт. – Как еще одно доказательство новой глобализации финансовых институтов, стирающей государственные границы, следует рассматривать слияние трех крупнейших международных банков. Речь идет о хорошо известных банках: «Юниверсал Мерчантс» из Нью-Йорка, лос-анджелесском «Бэнк ов Пасифик» и мадридском «Банко Иберико», самом богатом банке Пиренейского полуострова, имеющем обширные интересы во всем Средиземноморье.
   Воспользовавшись сложным сочетанием международных законов, банки образовали горизонтальный порядок разделения ответственности, что позволит максимально повысить эффективность работы в соответствующих сферах влияния. Новейшие технологии, обеспечивающие мгновенную связь между двумя любыми точками земного шара, задействованные для финансовых переводов, создадут поистине новую систему банковского дела, «станут фактическим ренессансом», согласно Бенджамину Вальбергу, широко известному банкиру, старейшине финансового мира, который выступал от имени нового конгломерата, получившего название «Юниверсал Пасифик Иберия». «Мы приближаемся к эпохе, когда общество не будет знать, что такое наличный расчет, – продолжает мистер Вальберг. – Это позволит сэкономить миллиарды и миллиарды во всем мире. Корпоративные и индивидуальные счета станут подтверждаться пластиковыми карточками; лежащие на них суммы будут изменяться по миллионам электронных линий; оплаты за любые покупки, погашение кредитных задолжностей будут производиться исключительно безналичным путем. И мы, банк „Юниверсал Пасифик Иберия“, хотим быть на передовой этого экономического ренессанса, от которого захватывает дух; мы готовы инвестировать значительные средства в то, чтобы помочь его расцвету».
   По оценкам специалистов, новый финансовый конгломерат ЮПИ, обладающий тысячами отделений, станет ведущим кредитным учреждением Соединенных Штатов, стран Тихоокеанского региона, Южной Европы и Средиземноморья от Гибралтара до Стамбула.
   Правда, некоторых международных обозревателей беспокоит вопрос контроля над такими огромными финансовыми потоками. В телефонном разговоре с нашим корреспондентом мистер Вальберг на этот вопрос ответил так: «Контроль будет неотъемлемой составляющей эволюции. Ни один уважающий себя экономист или банкир не станет против этого возражать».
   Вертолет снизился и опустился на круглую взлетно-посадочную площадку Чесапикского лагеря. Открылась сверкающая белизной дверца, и вышедший из вертолета заместитель директора Фрэнк Шилдс, чьи спрятавшиеся в щелочки глаза были чуть ли не плотно зажмурены, защищаясь от солнечного света, подвергся словесному нападению со стороны Брэндона Скофилда, за спиной которого стоял Камерон Прайс. К счастью, бо́льшая часть гневных криков бывшего сотрудника разведки потонула в реве вращающегося несущего винта, а к тому моменту как эти двое покинули область оглушительного шума и присоединились к Прайсу, Скофилд уже успел порядком выдохнуться.
   – Раз уж ты догадался, что и зачем я делаю, почему это тебя удивило, не говоря уж о том, что разозлило? – обиженно спросил заместитель директора.
   – Косоглазый, это самый наитупейший вопрос, который ты задал за всю свою жизнь, черт возьми! – проревел Скофилд.
   – Почему?
   – Прекрати повторяться!
   – Эй, Брэндон, это ты страдаешь такой дурной привычкой, а не я. И взгляни на все вот с какой стороны. Поскольку ты, несомненно, понимал, что я могу воспользоваться Л-фактором, и экзамен ты выдержал, ты чист, а мне не нужно гадать, не упустил ли я чего-нибудь.
   – Всему виной ведь было то предложение, которое сделали мне Матарезе, не так ли? Миллионы и ранчо в тихом уголке…
   – Это замечание было брошено мимоходом, – прервал его Шилдс, – но на какое-то время оно все-таки засело. И вспомни, двадцать пять лет назад ты сам заставил президента Соединенных Штатов заплатить тебе отступные. Так что мой ответ – да.
   – Почему ты был так уверен, что я не принял это предложение?
   – Потому что в противном случае ты ни за что не заговорил бы об этом с Денни во всех подробностях.
   – Ты просто невыносим!
   – Возможно, но вспомни Прагу. Кстати, а где Денни?
   – Я приказал ему оставаться в стороне до тех пор, пока не разберусь с тобой, поскольку, как мы согласились, командую парадом я. У меня ведь есть такие полномочия, правда?
   – Ну как, Брэндон, ты со мной разобрался? – вместо того чтобы ответить на вопрос Скофилда, спросил заместитель директора.
   – Проклятие, нет! О своей идее закрыть это место и перебраться в Северную Каролину можешь забыть! Мы остаемся здесь.
   – Да ты просто сумасшедший! Матарезе известно, где мы находимся – где находишься ты. Им известно, что тебе удалось спастись с потопленного траулера; а прилетев сюда и присоединившись к нам, ты бросил им перчатку. Они не остановятся до тех пор, пока тебя не убьют.
   – А скажи мне, Косоглазый, почему Матарезе так хотят расправиться со мной?
   – По тем же самым причинам, по которым мы хотели тебя разыскать, – ради того, что может сохраниться в твоей железобетонной голове. Тот отчет, который ты представил много лет назад, был крайне скудным в познавательном плане, однако, говоря твоими же словами, тебе известно о Матарезе больше, чем кому бы то ни было из наших.
   – Так что же мешает мне изложить все, что я знаю, на бумаге?
   – Ровным счетом ничего, но существуют законы, и мы имеем дело с очень могущественными интересами, с очень богатыми и влиятельными людьми, как в правительстве, так и за его пределами.
   – Ну и что?
   – А то, что письменные заявления, показания давно умершего, обесчещенного агента, запятнавшего себя чудовищными злоупотреблениями служебным положением, включая неподчинение, выдачу заведомой дезинформации и постоянную ложь начальству, едва ли можно считать доказательствами, которые можно представить в суде и тем более на слушаниях в Конгрессе.
   – Так порвите мое досье в клочья, сожгите его дотла! Все это уже давным-давно стало историей, которая не имеет никакого отношения к настоящему.
   – Ты слишком долго был оторван от жизни, Беовульф Агата. Сейчас на дворе конец девяностых. Досье теперь хранятся не аккуратно уложенными в папки из плотного картона; они перенесены на компьютеры, и любой высокопоставленный чиновник, имеющий коды доступа к архивам разведывательных служб, может с ними ознакомиться. Не сомневаюсь, кое-кто уже ознакомился с тем, что есть на тебя.
   – Ты хочешь сказать, что допросить мой хладный труп нельзя, а все остальное, что сохранилось обо мне, – это летопись необходимых действий, предпринятых мной, за которые я снискал себе славу непредсказуемой стихии.
   – Именно это я и хотел сказать. Ты станешь эксгумированной тухлятиной, в которую безжалостно вопьются острые клыки Матарезе. – Помолчав, Шилдс жестом предложил Скофилду и Прайсу отойти вместе с ним подальше от притихшего вертолета и суетящегося вокруг него экипажа. – Послушай меня, Брэндон, – снова заговорил он, когда они остались втроем, – я знаю, что Камерон прокрутил тебя через мясорубку, выжимая всю правду, и я сделаю то же самое. Но, прежде чем мы пойдем дальше, я хочу поговорить с тобой начистоту. Между нами не должно быть никаких секретов.
   – Старина Косоглазый хочет исповедоваться мне? – насмешливо произнес Скофилд. – Не думаю, что у нас, доисторических динозавров, остались еще какие-то секреты, о которых сто́ит говорить.
   – Я совершенно серьезно, Брэндон. Это объяснит тебе, как далеко я зашел, – по крайней мере, мне так кажется, – и, возможно, даже принесет тебе определенное облегчение, если у тебя остаются какие-то сомнения.
   – Я с нетерпением жду.
   – Когда ты много лет назад ушел из конторы, осталось множество вопросов без ответов, загадок, которые ты просто отказался прояснить…
   – И у меня были на то чертовски веские основания, – резко прервал его Скофилд. – Эти клоуны, которые выслушивали мой отчет, из кожи лезли вон, только чтобы повесить всех собак на Талейникова. Они повторяли слова «враг» и «ублюдок-коммуняка» настолько часто, что меня так и подмывало замочить их всех до одного. Им хотелось выставить Василия олицетворением империи зла, хотя в действительности все было совсем наоборот.
   – То были лишь горячие головы, Брэндон, лишь горячие головы. Все остальные, и я в том числе, ничего подобного не говорили и не верили в эти бредни.
   – В таком случае, вы, те, кто похолоднее, должны были их поостудить! Когда я пытался их убедить, что Талейников вынужден был бежать из Москвы, потому что его руководство вынесло ему смертный приговор, они мне упрямо твердили: «провокатор», «двойной агент», а также другие глупые штампы, в которых ни хрена не смыслили!
   – Но ты ведь должен был понимать, что если бы сказал всю правду, Талейников вошел бы в историю как безумец, который поставил две сверхдержавы на грань ядерной катастрофы.
   – Я не совсем тебя понимаю, Косоглазый, – осторожно промолвил Скофилд.
   – Да нет, прекрасно ты все понимаешь. Нельзя же было записать ни в одном официальном документе, что президентом Соединенных Штатов Америки едва не был избран наследник самой зловещей и жестокой преступной организации в мире после нацистов. Но только это был не коммунистический Гитлер, а неуловимый человек-невидимка, о котором лишь перешептывались в геополитических подворотнях. Сын Пастушонка…
   – Что за черт… – задыхаясь, выдавил Брэндон, поворачиваясь к ошеломленному Прайсу, но тот лишь покачал головой. – Откуда тебе это известно? – продолжал он, обращаясь к Шилдсу. – Я никогда ни словом не упомянул про сына Пастушонка. Он мертв, вся эта проклятая свора мертва! Да, ты прав, одной из причин, по которым я хранил молчание, действительно был Талейников. Но, хочешь верь, хочешь не верь, была и другая причина. Наша страна, вся наша система государственного управления стала бы посмешищем всего цивилизованного мира. И все же, как тебе удалось это узнать?
   – Фактор Левита, мой старый друг. Помнишь, что я тебе как-то говорил об этом?
   – Да, помню. Ты сказал: «Глядя на жреца, гадай, не скрывается ли под его облачением изменник». И все-таки, как тебе удалось догадаться?
   – Этот разговор мы продолжим на воде. Где-то здесь затаился другой предатель, а на электронные системы безопасности я больше не полагаюсь… Те ребята, которые сейчас высадились из вертолета, входят в бригаду специалистов по антитеррористической деятельности. Они привезли с собой приборы и инструменты, с помощью которых можно будет выявить всех «жучков», как бы хорошо они ни были спрятаны.
   

notes

Примечания

1

   Мой адвокат (фр.).

2

   Поверенный (нем.).

3

   Мой адвокат (итал.).

4

   Друг мой (фр.).

5

   Хозяин (итал.).

6

   Достопочтенный господин (итал.).

7

   Естественно, хозяин! (итал.)

8

   Кухню (итал.).

9

   Понятно (итал.).

10

   Американский политический деятель начала ХХ века, популист, в 1932—1935 годах – фактически единовластный правитель штата Луизиана. (Здесь и далее прим. пер.)

11

   Диплом с отличием (лат.).

12

   Главный герой романа Ф. Фитцджеральда «Великий Гэтсби», человек, поднявшийся из низов до вершин богатства.

13

   Спасибо (исп.).

14

   Снепп, Фрэнк Уоррен – американский журналист, выпустил книгу с разоблачением методов работы ЦРУ во время войны во Вьетнаме. Эйджи, Филип Бернет Франклин – бывший сотрудник ЦРУ, написал книгу, в которой подверг резкой критике деятельность ЦРУ в Латинской Америке. Джон Борстейн – генерал-майор американской армии, персонаж детективных романов Тома Клэнси.

15

   Беовульф – герой одноименной эпической поэмы, созданной англосакскими бардами в конце VII века.

16

   Английское слово camshaft – «распределительный вал» – созвучно имени Камерон.

17

   Независимое федеральное ведомство, занимается оказанием прямой экономической и технической помощи развивающимся странам на основе двусторонних соглашений.

18

   Знаменитый американский исследователь, журналист Г. М. Стэнли, отправившийся в Африку на поиски пропавшего там миссионера Д. Ливингстона, через три года обнаружил его на берегу озера Танганьика, единственного белого человека в тех краях, и обратился к нему со словами: «Полагаю, вы доктор Ливингстон». Фраза приобрела широкую известность как знак невозмутимости, хладнокровия и уверенности в себе.

19

   Знаменитый американский миллиардер Дж. Рокфеллер прославился, в частности, тем, что в последние годы жизни гулял по улицам и раздавал всем встречным детям десятицентовые монетки.

20

   Ильич Рамирес Санчес, он же Карлос, он же Шакал – знаменитый венесуэльский террорист, считался террористом номер один в мире.

21

   Пальме, Улоф – премьер-министр Швеции, убит в 1986 г. Преступление до сих пор остается нераскрытым.

22

   Фамилия Прайс созвучна английскому слову price – «цена».

23

   На последнем этаже штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли размещаются кабинеты высшего руководства Управления.

24

   Окефеноки – огромное непроходимое болото на границе штатов Джорджия и Флорида; объявлено национальным заповедником.

25

   Форт-Нокс – военная база в штате Кентукки; с 1935 года здесь находится хранилище золотого запаса Министерства финансов США.

26

   Эймс, Олдрич – сотрудник контрразведывательного отдела ЦРУ, в 1994 году осужден за шпионаж в пользу СССР и России.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать