Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Завещание Холкрофта

   Хотя Вторая мировая война закончилась много десятилетий назад, ее последствия проявляются по сей день. В борьбе за обладание легендарным золотом Третьего Рейха столкнулись организация бывших эсэсовцев ОДЕССА, загадочные «Дети Солнца» и другие тайные общества. Принимает участие в этой схватке и Ноэль Холкрофт, сын немецкого генерала – одного из тех троих нацистов, которые в 1945 году с риском для жизни переправили золото Рейха в Швейцарию. Он обязан во что бы то ни стало выполнить завет своего отца …


Роберт Ладлэм Завещание Холкрофта

Часть первая

Пролог

   Март 1945 года

   Подводная лодка была пришвартована к могучим сваям дока, словно завлеченное в ловушку морское чудовище, устремив обтекаемое длинное тело к забрезжившему на горизонте Северного моря рассвету.
   База располагалась на острове Шархёрн, в Гельголандской бухте, в нескольких милях от германского побережья, близ устья Эльбы. База являлась заправочной станцией, которую так и не обнаружила разведка сил союзников и о существовании которой в целях безопасности не поставили в известность даже высшие чины ставки верховного главнокомандования рейха. Подводные мародеры уходили и возвращались во тьме, всплывая на поверхность и погружаясь в пучину всего лишь в нескольких стах футах от причалов. Убийцы Нептуна прибывали сюда на краткий отдых и вновь уходили в море для нанесения своих смертных ударов.
   Этим утром, однако, замершая в доке подводная лодка выполняла совсем иную задачу. Для нее война уже закончилась, и ее миссия была впрямую связана с подготовкой к новой войне.
   На мостике рубки стояли двое: один в форме офицера германского военно-морского флота; другой, высокий штатский, в темном длинном пальто с поднятым воротником, спасавшим его от пронизывающего колючего ветра, который дул со стороны моря; он был без головного убора, как бы выражая свое презрение к североморской зиме. Оба смотрели на длинную вереницу пассажиров, которые медленно двигались по сходням к лодке. Когда очередной пассажир подходил к трапу, его имя сверялось по специальному списку, после чего его (или ее) пропускали (или вносили) на борт.
   Несколько пассажиров шли без провожатых, что было редким исключением. Это были самые старшие по возрасту – двенадцати – или тринадцатилетние.
   Остальные были еще совсем детьми. Грудных младенцев несли на руках няни с суровыми лицами и затем бережно передавали свою ношу судовым врачам. Дошкольники и младшеклассники сжимали в своих ручонках одинаковые походные саквояжики и, не отставая друг от друга, испуганно взирали на черную гору металла, которой в ближайшие несколько недель суждено было стать их домом.
   – Невероятно! – произнес офицер. – Просто невероятно.
   – Это только начало, – заметил штатский в пальто, и легкая улыбка тронула его непроницаемое, резко очерченное лицо. – Сведения поступают отовсюду. Из портов и с горных перевалов, с аэродромов по всему рейху. Они спасаются тысячами. И их развозят по всем уголкам земли. Их ждут. Везде.
   – В высшей степени странное мероприятие, – сказал офицер, качая головой в благоговейном изумлении.
   – Это лишь часть стратегического плана. Вся операция в целом – вот что самое поразительное.
   – Мне выпала большая честь принимать вас здесь.
   – Я как раз этого и хотел. Это ведь последняя группа. – Высокий штатский не спускал глаз с дока. – Третий рейх умирает. А они – надежда на его возрождение. Они – это Четвертый рейх. Их не тронула ржа посредственности и продажности. Это – «Sonnenkinder»[1]. Они рассеются по всему миру.
   – Дети…
   – Дети Проклятых, – прервал его высокий штатский. – Они – дети Проклятых, как и миллионы других. Но никто не будет похож на них. И они будут повсюду. Во всем мире.

Глава 1

   Январь 197… года

   – Attention! Le train de sept heures a destination de Zurich partira du quai numero douze.[2]
   Рослый американец в синем дождевике устремил взгляд к высокому, похожему на пещеру стеклянному куполу женевского вокзала, пытаясь отыскать спрятанные репродукторы. Его костистое лицо приняло удивленное выражение: объявление было сделано по-французски, а он на этом языке почти не говорил и мало что понимал. Тем не менее он уловил слово «Цюрих», что было сигналом. Надо действовать. Откинув прядь светло-каштановых волос, которые то и дело падали ему на глаза, он двинулся к северной части вокзала.
   Кругом толпились люди. Они обгоняли американца, со всех сторон торопясь к своим поездам, чтобы отправиться в путешествия по бесчисленным направлениям. Никто, похоже, не обращал внимания на гулко звучащие под сводами стеклянной крыши объявления, которые дикторы произносили металлическими монотонными голосами. Пассажиры, заполнившие женевский вокзал, прекрасно знали, куда им направляться. Был конец недели, только что выпал снег в горах, и воздух на привокзальной площади был свежим и морозным. Все были поглощены своими планами, предстоящими поездками и встречами, и каждая потерянная здесь минута была минутой, украденной у самого себя. Поэтому все спешили.
   Американец тоже спешил, ибо и ему предстояла намеченная встреча. Из прозвучавшего объявления он узнал, что цюрихский поезд отбывает от платформы двенадцать. В соответствии с планом он должен был спуститься по пандусу на платформу номер двенадцать, отсчитать семь вагонов с хвоста и зайти в вагон через заднюю дверь. В вагоне он должен найти пятое купе и дважды постучать. Если все в порядке, его впустит директор «Ла Гран банк де Женев» – и это будет кульминацией почти трехмесячных приготовлений. Приготовлений, состоявших из обмена шифрованными телеграммами и из трансатлантических телефонных переговоров, причем переговоры велись только по тем номерам, которые швейцарский банкир считал «чистыми». Все происходило в условиях строжайшей конспирации.
   Он не знал, что скажет ему директор женевского банка, но, кажется, знал, почему они действовали с такими предосторожностями. Звали американца Ноэль Холкрофт, правда, Холкрофт была его не настоящая фамилия. Он родился в Берлине летом 1939 года, и в родильном доме его зарегистрировали как Клаузена. Его отец, Генрих Клаузен, был одним из главных стратегов Третьего рейха, финансовым гением, который создал коалицию различных экономических сил, обеспечивших вознесение Адольфа Гитлера к власти.
   Генрих Клаузен обрел страну, но потерял жену. Альтина Клаузен была американкой, более того, это была решительная и умная женщина с собственными понятиями о морали и этике. Она рано уяснила, что национал-социалисты не обладали ни тем ни другим, что это кучка параноиков, возглавляемых маньяком и поддерживаемых финансистами, которых интересовала только прибыль.
   Однажды теплым августовским днем Альтина Клаузен поставила перед мужем ультиматум, потребовав от него выйти из игры. И, пока не поздно, противопоставить себя и этим параноикам, и этому маньяку. Не веря своим ушам, высокопоставленный нацист выслушал жену и, рассмеявшись, просто отмахнулся от ее ультиматума, посчитав его за нервический бред молодой матери. Или, возможно, за предвзятое суждение женщины, получившей воспитание в слабой и нежизнеспособной общественной системе, которая очень скоро будет растоптана сапогом «нового порядка».
   В тот же вечер молодая мать собрала вещи, взяла новорожденного и вылетела одним из последних рейсов в Лондон, чтобы затем отправиться дальше, в Нью-Йорк. На следующей неделе разразился «блицкриг» и пала Польша. Тысячелетний рейх начал свой победный марш, которому суждено было продлиться без малого полторы тысячи дней.
   …Холкрофт вышел из здания вокзала и спустился по пандусу к железобетонной платформе… «Четыре, пять, шесть, семь…» Дверь седьмого вагона была открыта. Под ближайшим к двери окном виднелся голубой кружок, обозначавший, что этот вагон обслуживается по более высокому разряду, чем первый класс: просторные купе этого вагона были пригодны для проведения в пути совещаний либо тайных собраний конфиденциального характера. Всем пассажирам была гарантирована полная изоляция от посторонних: у дверей обоих тамбуров стояли вооруженные охранники.
   Холкрофт вошел в вагон и повернул налево в коридор. Он проследовал мимо закрытых дверей и остановился у пятой. Дважды постучал.
   – Герр Холкрофт, – тихо произнес голос из-за деревянной панели, и, хотя в этих словах был сформулирован вопрос, говоривший произнес их без вопросительной интонации. Он твердо знал, кто за дверью купе.
   – Герр Манфреди? – отозвался Ноэль, неожиданно осознав, что на него устремлен взгляд через крошечный глазок в двери купе.
   У него возникло странное ощущение – он едва не рассмеялся. Усмехнувшись про себя, подумал, не будет ли герр Манфреди похож на типичного германского шпиона из английских фильмов тридцатых годов.
   Дверной замок дважды щелкнул, раздался звук отодвигаемого засова. Дверь отъехала вбок, и образ немца-шпиона из кинобоевика тут же померк. Эрнст Манфреди оказался низеньким плотным господином, которому на вид было много за шестьдесят. Он был абсолютно лыс, с приятным добродушным лицом, но взгляд голубых глаз, увеличенных стеклами очков в металлической оправе, обдавал холодом. Голубые холодные глаза.
   – Входите, герр Холкрофт, – сказал Манфреди с улыбкой. И тут же выражение его лица переменилось: улыбка растаяла. – Прошу простить меня. Мне бы следовало сказать «мистер Холкрофт». «Герр», возможно, звучит оскорбительно для вашего уха. Я приношу вам свои извинения.
   – Ничего страшного, – сказал Ноэль, переступив порог хорошо обставленного купе. Стол. Два кресла, кровати не видно. Обшитые деревянными панелями стены, на окнах плотные темно-красные бархатные шторы, заглушающие шум вокзала. На столе лампа с абажуром.
   – До отправления минут двадцать пять, – сказал банкир. – Времени достаточно. И не беспокойтесь – об отправлении объявят заблаговременно. Поезд не тронется, пока вы не покинете это купе. Вам не придется ехать в Цюрих.
   – Я никогда не был в Цюрихе.
   – Я убежден, что очень скоро вам представится случай там побывать, – сказал банкир загадочно, знаком приглашая Холкрофта занять кресло за столом.
   – Сейчас это к делу не относится, – сказал Ноэль; он сел, расстегнул дождевик, но не снял его.
   – Извините, если обидел вас. – Манфреди откинулся на спинку кресла. – Я еще раз приношу вам свои извинения. Мне хотелось бы взглянуть на ваши документы. Пожалуйста, покажите паспорт. И водительские права, а также все бумаги, в которых указаны ваши особые приметы, прививки – все в таком духе.
   Холкрофта обуял гнев. Помимо всех неудобств, которые он вынужден терпеть в связи с этим делом, его раздражал покровительственный тон банкира.
   – Зачем? Вы же знаете, кто я. Иначе вы бы не открыли мне дверь. У вас, вероятно, моих фотографий и информации обо мне больше, чем у государственного департамента…
   – Доверьтесь старику, сэр, – сказал банкир, пожимая плечами, и к нему вновь вернулись любезность и обходительность. – Сейчас вам все станет ясно.
   Ноэль нехотя полез в карман пиджака и достал кожаное портмоне, где лежали его паспорт, медицинский сертификат, международные водительские права и два рекомендательных письма, из которых явствовало, что он дипломированный архитектор. Он передал портмоне Манфреди:
   – Здесь все. Можете ознакомиться.
   С едва ли не большей неохотой банкир открыл портмоне.
   – Такое ощущение, что я подглядываю в замочную скважину…
   – Так оно и есть, – прервал его Холкрофт. – Я не просил об этой встрече. И, честно говоря, эта поездка в Женеву нарушила мои планы. Я бы хотел поскорее вернуться в Нью-Йорк.
   – Конечно, конечно, я понимаю, – тихо сказал швейцарец, изучая документы. – Скажите, какой был ваш первый проект вне Америки?
   Ноэль подавил раздражение. Он совершил столь длительное путешествие за океан, так что теперь не было смысла отказываться отвечать.
   – В Мексике, – ответил он. – Для треста гостиниц «Альварес». Работы производились к северу от Пуэрто-Вальярта.
   – А второй?
   – В Коста-Рике. Правительственный заказ. Здание почтового управления в 1973 году.
   – Какую сумму составил доход вашей нью-йоркской фирмы в прошлом году? Без издержек.
   – Это не ваше дело, черт возьми!
   – Уверяю вас, мне эта цифра известна.
   Холкрофт, сдаваясь, резко помотал головой.
   – Сто семьдесят три тысячи долларов с мелочью.
   – Учитывая стоимость аренды помещений, зарплату сотрудников, оплату оборудования и прочие расходы, цифра не очень-то впечатляющая. Вам не кажется? – спросил Манфреди, все еще внимательно рассматривая бумаги.
   – Это моя собственная компания. Там минимальный штат сотрудников. У меня нет партнеров, нет жены, нет долгов. Могло быть и хуже.
   – Но могло быть и лучше! – сказал банкир, взглянув на Холкрофта. – В особенности если принять во внимание ваш талант.
   – Могло быть и лучше.
   – Вот и я так думаю, – продолжал швейцарец. Он сложил документы обратно в портмоне, передал его Ноэлю и подался вперед. – Вы знаете, кто был ваш отец?
   – Я знаю, кто мой отец. Его зовут Ричард Холкрофт, родом из Нью-Йорка, муж моей матери. Он жив и здоров…
   – И на пенсии, – завершил Манфреди. – Он, как и я, банкир, но едва ли похож на наших швейцарских банкиров.
   – Он был уважаемым человеком. Его уважают.
   – За семейное состояние или за профессиональные достоинства?
   – За то и другое, я бы сказал. Я люблю его. Если у вас есть какие-то возражения, держите их при себе.
   – Вы преданны. Я уважаю это качество. Холкрофт появился на горизонте, когда ваша мать – женщина потрясающая, между прочим, – переживала тяжелейшие времена. Но давайте не будем лукавить. Забудем о Холкрофте. Я имею в виду вашего настоящего отца.
   – Разумеется.
   – Тридцать лет назад Генрих Клаузен сделал некоторые распоряжения. Он часто курсировал между Берлином, Женевой и Цюрихом – конечно, не ставя об этом в известность германские власти. Им был подготовлен один документ, против которого мы… – Манфреди сделал паузу и улыбнулся, – …как заинтересованные нейтралы, не могли ничего возразить. К документу прилагалось письмо, написанное Клаузеном в апреле 1945 года. Оно адресовано вам, его сыну.
   Банкир потянулся к лежащему на столе коричневому конверту.
   – Подождите! – сказал Ноэль. – Это были распоряжения финансового характера?
   – Да.
   – Тогда это меня не интересует. Передайте деньги благотворительным организациям. Он перед ними в долгу.
   – Вряд ли бы вы так легко отказались от этих денег, если бы вам стала известна сумма.
   – И какова же она?
   – Семьсот восемьдесят миллионов долларов.

Глава 2

   Холкрофт недоверчиво воззрился на банкира, почувствовав, как кровь отхлынула от лица. За вагонным окном звуки вокзала слились в какофонию приглушенных аккордов, едва доносившихся сквозь толстые стенки вагона.
   – Но не думайте, что вы можете завладеть сразу всей суммой, – сказал Манфреди, откладывая письмо на край стола. – Там есть некоторые условия, которые, впрочем, для вас не представляют никакой опасности. По крайней мере, насколько нам известно.
   – Условия? – Холкрофт понял, что говорит шепотом. Он попытался взять себя в руки. – Какие условия?
   – Они изложены очень четко. Эта огромная сумма денег должна быть потрачена на благо людей в разных уголках мира. Ну и, разумеется, какая-то часть денег предназначается лично для вас.
   – А что вы имели в виду, сказав, что в условиях нет ничего опасного… насколько вам известно?
   Увеличенные стеклами очков глаза банкира моргнули, он отвел на мгновение взгляд, и по его лицу пробежала тень тревоги. Манфреди полез в лежащий на столе кожаный «дипломат» и достал из него длинный тонкий конверт со странными пятнами на обратной стороне. Это были четыре круга, похожие на темные монеты, приклеенные к уголкам конверта.
   Манфреди положил конверт под лампу. Круги оказались не монетами, а восковыми печатями. Все печати остались нетронутыми.
   – Согласно инструкциям, данным нам тридцать лет назад, этот конверт – в отличие от письма вашего отца – нельзя было вскрывать. Он содержит нечто, не имеющее отношения к договору, который мы составили, и, насколько нам известно, Клаузен не знал о существовании этого конверта. Его письмо убедит вас в этом. Конверт попал к нам в руки спустя несколько часов после того, как курьер доставил нам письмо вашего отца – последнее, что мы получили от него из Берлина.
   – И что же здесь?
   – Неизвестно. Мы знаем, что здесь находится послание, написанное людьми, которые были в курсе дел вашего отца и которые свято верили в правоту его дела. Они считали его подлинным великомучеником Германии. Нам было поручено передать вам это письмо нераспечатанным. Вам следует прочитать его прежде, чем вы увидите письмо вашего отца.
   Манфреди повернул конверт лицевой стороной. Там было что-то написано от руки по-немецки.
   – Вы должны расписаться там внизу, чтобы засвидетельствовать, что вы получили его в надлежащем состоянии.
   Ноэль взял конверт и прочитал слова, смысл которых остался ему неясен:
   «Dieser Brief ist mit ungebrochener Siegel emplangen Worden. Neuaufbau oder Tod».[3]
   – Что здесь написано?
   – Что вы рассмотрели конверт и обнаружили, что печати не сломаны.
   – Я могу быть в этом уверен?
   – Молодой человек, вы говорите с директором «Ла Гран банк де Женев»! – Швейцарец не повысил голос, но в его интонации прозвучал упрек. – Вам должно быть достаточно моего слова. И в конце концов, какое это имеет значение?
   «Никакого», – подумал Холкрофт, и само собой разумеющийся вопрос заставил его встревожиться:
   – А что вы сделаете, когда я подпишу конверт?
   Манфреди некоторое время молчал, словно решая, отвечать или нет. Он снял очки, вытащил из нагрудного кармана шелковый платочек и протер стекла. Наконец он произнес:
   – Это особо важная информация…
   – Но и моя подпись – тоже особо важная, – прервал его Ноэль. – Особо важная!
   – Позвольте мне закончить! – возразил банкир, водружая очки на нос. – Я хотел сказать, что эта особо важная информация, возможно, уже более не является актуальной. Столько лет прошло! Конверт следует послать в абонентский ящик в Сесимбру. Это город в Португалии к югу от Лиссабона, на мысе Эспишель.
   – Почему эта информация может быть неактуальна?
   Манфреди соединил обе ладони.
   – Дело в том, что абонентский ящик, куда следует послать письмо, уже не существует. Письмо пролежит какое-то время в отделе невостребованной почты и вернется к нам.
   – Вы уверены?
   – Да, уверен.
   Ноэль полез в карман за ручкой и перевернул конверт, чтобы еще раз взглянуть на восковые печати. «Их не ломали, но, – подумал Холкрофт, – какое это имеет значение, в самом деле?» Он положил конверт перед собой и расписался.
   Манфреди поднял руку.
   – Вы понимаете – что бы ни содержалось в этом конверте, это не имеет никакого отношения к нашему участию в договоре, разработанном «Ла Гран банк де Женев». С нами никто не консультировался, и мы не были ознакомлены с содержанием этого конверта.
   – Вы как будто чем-то встревожены. По-моему, вы только что сказали, что это уже не имеет значения. Это же все так давно было.
   – Меня всегда тревожат фанатики, мистер Холкрофт. И ничто и никогда не заставит меня изменить мою точку зрения. Это, знаете ли, типичная банкирская предосторожность.
   Ноэль стал ломать печати. Воск от времени затвердел, и ему пришлось приложить немалые усилия. Он распечатал конверт, вытащил оттуда сложенный листок бумаги и развернул его.
   Долго пролежавшая в конверте бумага обветшала, из белой превратившись в коричневато-желтую. Текст на английском языке был написан крупными буквами готическим шрифтом. Чернила сильно выцвели, но разобрать буквы еще было можно. Холкрофт сразу взглянул на нижнюю часть листка, ища подпись. Подписи не было. Он начал читать.
   Написанное тридцать лет назад послание производило жуткое впечатление: это был какой-то горячечный бред. Можно было подумать, что оно родилось в воспаленном воображении людей с расстроенной психикой, которые собрались в темной комнате и по теням на стене и по собственным догадкам о характере не родившихся еще людей пытались предугадать будущее.
   С СЕГО МОМЕНТА СЫН ГЕНРИХА КЛАУЗЕНА ПОДВЕРГАЕТСЯ ИСПЫТАНИЮ. ЕЩЕ ЕСТЬ ТЕ, КТО МОЖЕТ УЗНАТЬ О ЖЕНЕВСКИХ ДЕЛАХ И КТО ПОПЫТАЕТСЯ ВОСПРЕПЯТСТВОВАТЬ ЕМУ. ИХ ЕДИНСТВЕННОЙ ЦЕЛЬЮ В ЖИЗНИ БУДЕТ СТРЕМЛЕНИЕ УБИТЬ ЕГО, ТЕМ САМЫМ ПОГУБИВ МЕЧТУ, ВЗЛЕЛЕЯННУЮ ТИТАНИЧЕСКИМ ВООБРАЖЕНИЕМ ЕГО ОТЦА.
   НО ЭТО НЕ ДОЛЖНО ПРОИЗОЙТИ, ИБО НАС – ВСЕХ НАС – ПРЕДАЛИ. И МИР ДОЛЖЕН УЗНАТЬ, КТО МЫ БЫЛИ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ, СОВСЕМ НЕ ТЕМИ, КЕМ НАС ВЫСТАВЛЯЮТ ПРЕДАВШИЕ НАС, ИБО ВСЕ ЭТО ЛЖИВЫЕ ИЗМЫШЛЕНИЯ ПРЕДАТЕЛЕЙ. ЭТО НЕ МЫ, И НЕ ГЕНРИХ КЛАУЗЕН В ОСОБЕННОСТИ.
   МЫ ЕДИНСТВЕННЫЕ ВЫЖИВШИЕ ИЗ «ВОЛЬФШАНЦЕ». МЫ НАДЕЕМСЯ, ЧТО НАШИ ИМЕНА ОЧИЩЕНЫ ОТ СКВЕРНЫ И НАША ЧЕСТЬ, КОТОРОЙ МЫ БЫЛИ ПРЕДАТЕЛЬСКИ ЛИШЕНЫ, БУДЕТ ВОССТАНОВЛЕНА.
   ПОЭТОМУ ЛЮДИ «ВОЛЬФШАНЦЕ» БУДУТ ЗАЩИЩАТЬ СЫНА ДО ТЕХ ПОР, ПОКА СЫН БУДЕТ СЛУЖИТЬ МЕЧТЕ ОТЦА И ПОКА ОН НЕ ВЕРНЕТ НАМ НАШУ СЛАВУ. НО ЕСЛИ СЫН ОТВЕРГНЕТ ЭТУ МЕЧТУ, ПРЕДАСТ ОТЦА И НЕ ВЕРНЕТ НАМ НАШУ ЧЕСТЬ, ОН ЛИШИТСЯ ЖИЗНИ. ЕГО ВЗОРУ ПРЕДСТАНУТ СТРАДАНИЯ ЕГО ЛЮБИМЫХ, ЕГО СЕМЬИ, ЕГО ДЕТЕЙ, НИКОМУ НЕ БУДЕТ ПОЩАДЫ.
   НИКОМУ НЕ ДАНО ПРАВА ВМЕШИВАТЬСЯ. ВЕРНИТЕ НАМ НАШУ ЧЕСТЬ. МЫ В СВОЕМ ПРАВЕ, И МЫ ТРЕБУЕМ.
   Ноэль встал, резко отодвинув стул.
   – Что это за ерунда?
   – Понятия не имею, – тихо ответил Манфреди. Говорил он спокойно, но в его холодных голубых глазах застыла тревога. – Я же сказал, что мы не в курсе…
   – Ну так будьте в курсе! – крикнул Холкрофт. – Читайте! Что это за шуты? Они что, писали это в сумасшедшем доме?
   Банкир начал читать. Не отрывая глаз от письма, он мягко сказал:
   – Да, они были на грани помешательства. Люди, которые утратили надежду.
   – Что такое «Вольфшанце»? Что это означает?
   – Так называлась ставка Гитлера в Восточной Пруссии, где была совершена попытка покушения на его жизнь. Это был заговор генералов: фон Штауфенберга, Клюге, Хепнера – все они участвовали в заговоре. И все были расстреляны. Роммель успел застрелиться.
   Холкрофт не сводил глаз с письма, которое читал Манфреди.
   – Вы хотите сказать, что это написали тридцать лет назад те самые люди?
   Банкир кивнул и чуть прищурил глаза.
   – Да, но только это довольно странный язык – для этих людей подобный стиль в высшей степени не характерен. Это же не что иное, как угроза – что само по себе нелепо. А это были здравомыслящие люди. С другой стороны, время тогда было такое нелепое. Достойнейшие люди, настоящие герои. Они волей-неволей были вынуждены преступить рамки здравомыслия. Они же прошли сквозь ад – нам теперь это даже вообразить невозможно.
   – Достойнейшие люди? – недоверчиво переспросил Ноэль.
   – Вы только подумайте, что тогда могло значить – быть участником заговора «Вольфшанце»? После была устроена настоящая кровавая баня, по всей Германии расстреливали тысячами, причем многие из расстрелянных понятия не имели о том, что такое «Вольфшанце». Это было очередное «окончательное решение»[4], предлог, с помощью которого были уничтожены в Германии все несогласные. То, что замысливалось как попытка избавить мир от маньяка, обернулось массовым истреблением ни в чем не повинных людей. Те из участников заговора «Вольфшанце», которые выжили, видели все это своими глазами.
   – Выжившие, – возразил Холкрофт, – которые очень долго служили маньяку верой и правдой.
   – Вы должны понять. И поймете. Это были отчаявшиеся люди. Их завлекли в ловушку, и для них это стало страшной трагедией. Мир, который с их помощью был создан, оказался совсем не тем, о чем они мечтали. Были разоблачены все преступления, о которых они и не помышляли, но снять с себя ответственность они все же не могли. Они ужаснулись тому, что предстало их взору, но им было уже поздно отказываться от той роли, которую они сыграли в истории Третьего рейха.
   – Благонамеренные нацисты! – сказал Ноэль. – Я уже слышал об этой странной породе.
   – Надо вернуться назад в историю, вспомнить об экономической катастрофе, о Версальском договоре, о пакте в Локарно, о большевистской угрозе, надо принять во внимание десятки прочих факторов, чтобы понять…
   – Я понимаю то, что я только что прочел, – ответил Холкрофт. – Эти ваши бедненькие, не понятые миром штурмовики, не задумываясь, смеют угрожать человеку, которого они даже не знают. «Он будет лишен жизни… никому не будет пощады… ни семье, ни друзьям, ни детям». Да это же пахнет убийством. Так что не говорите мне о благонамеренных убийцах!
   – Это вопль старых, больных, отчаявшихся людей. Теперь они утратили всякий смысл. Они просто излили собственную боль, страдания, потребность в искуплении… Их уже нет. Пусть они почиют в мире. А теперь прочитайте письмо отца…
   – Он не мой отец, – прервал его Ноэль.
   – Прочитайте письмо Генриха Клаузена. Тогда вам многое станет ясно. Прочитайте. Нам еще нужно кое-что обсудить, а времени остается мало.
* * *
   Мужчина в коричневом твидовом пальто и темной тирольской шляпе стоял у колонны напротив седьмого вагона. На первый взгляд в его внешности не было ничего примечательного, за исключением, пожалуй, бровей. Густые, черные с проседью, они походили на черно-серебряные арки, украшавшие верхнюю часть неприметного лица.
   На первый взгляд. Но, присмотревшись к нему, можно было отметить крупные, жесткие, хотя и не грубые черты, выдававшие в нем решительного и волевого человека. Невзирая на сильные порывы ветра, продувавшего насквозь всю платформу, он смотрел не моргая. Он не отрывал взгляда от седьмого вагона.
   «Американец выйдет из двери вагона, – думал стоящий у колонны, – и это будет человек, сильно отличающийся от того, кто немногим ранее вошел в ту же дверь. За несколько минут вся жизнь этого американца круто переменится: вряд ли кому из ныне живущих на земле приходилось переживать нечто подобное. И тем не менее все только начиналось, и путешествие, в которое ему суждено было теперь отправиться, никто в современном мире не мог себе даже вообразить. Так что очень важно увидеть его первую реакцию. Более чем важно. Жизненно необходимо».
   – Attention! Le trainde sept heures…
   Из репродукторов донеслось последнее объявление. В это время на соседний путь к той же платформе прибывал поезд из Лозанны. Через несколько минут платформу запрудят туристы, приехавшие в Женеву на субботу и воскресенье. «Так жители Средней Англии, приезжающие поглазеть на Лондон, создают толчею на вокзале Чаринг-Кросс», – подумал стоящий у колонны человек.
   Поезд из Лозанны остановился. Пассажиры хлынули из вагонов.
   Внезапно в тамбуре седьмого вагона появилась высокая фигура американца. Дорогу ему преградил носильщик, застрявший в дверях с багажом. В иных обстоятельствах эта задержка могла бы послужить причиной небольшого скандала. Но нынешние обстоятельства для Холкрофта были далеко не обычными. Он не выказал досады: его лицо оставалось невозмутимым, и он спокойно наблюдал за носильщиком. Он словно оцепенел и отвлекся от всего происходящего вокруг, находясь во власти непреодолимого изумления. Об этом свидетельствовало то, как он держал коричневый конверт, прижимая его рукой к груди: ладонь обхватила свернувшийся в трубку конверт, пальцы цепко вцепились в бумагу, словно сжимаясь в кулак.
   Документ, написанный много лет назад, и был причиной его оцепенения… Это было чудо, которого они ждали, ради которого они и жили – мужчина у колонны и все те, кто передал ему свою эстафету. Более тридцати лет томительного ожидания. И вот наконец свершилось! Путешествие началось.
   Холкрофт смешался с толпой людей и двинулся по пандусу, ведущему к выходу в город. Хотя его то и дело толкали спешащие мимо люди, он, казалось, не обращал никакого внимания на толчею. Его невидящие глаза были устремлены вперед. В никуда.
   Внезапно человек у колонны встревожился. Годы тренировки научили его быть готовым к неожиданным событиям – к мельчайшим перебоям в обычном течении событий. И он увидел этот перебой. Двое с лицами, не похожими ни на одно из лиц окружавших их людей, – безрадостные, хмурые, без тени радостного возбуждения, – в их лицах прочитывалась лишь враждебная сосредоточенность.
   Они пробирались сквозь толпу, один чуть впереди другого. Их взоры были устремлены на американца, они спешили за ним! Тот, что шел впереди, держал руку в кармане пальто. Тот, что шел сзади, прятал левую руку на груди, за полой расстегнутого плаща. В их невидимых ладонях было зажато оружие! Человек у колонны не сомневался в этом.
   Он резким движением отделился от бетонного столба и, расталкивая людей, бросился вперед. Нельзя терять ни секунды! Те двое уже нагоняли Холкрофта. Им нужен конверт! Это было единственно возможное объяснение их поведения. А если так, то, значит, слухи о свершившемся чуде уже вышли за пределы Женевы. Документ, спрятанный в коричневом конверте, был бесценным, а жизнь этого американца настолько ничтожна, что ни у кого не возникнет даже минутного колебания, чтобы лишить его этой жизни. Двое, догонявшие Холкрофта, убьют его из-за конверта – бездумно, безрассудно, как сшибают щелчком букашку с золотого слитка. Но это-то и было безрассудным! Они же не могут знать, что без сына Генриха Клаузена чуда не произойдет!
   Двое уже были в нескольких ярдах от Холкрофта. Мужчина с черными бровями метнулся сквозь море туристов, как обезумевший зверь. Он натыкался на людей, на чемоданы, сметая все на своем пути. Оказавшись в футе от убийцы, который спрятал руку под плащом, он сам сунул руку в карман пальто, сжал там рукоятку пистолета и пронзительно крикнул нападавшему:
   – Du suchst Clausens Sohn! Das Genfe Dokument![5]
   Убийца уже был на середине пандуса, и от американца его отделяло лишь несколько человек. Он услышал слова, обращенные к нему незнакомцем, и обернулся: в его глазах застыл ужас.
   Сзади напирала толпа, подталкивая обоих друг к другу. Через мгновение убийца и тайный телохранитель оказались лицом к лицу, словно на крохотном ринге. Мужчина с черными бровями нажал на спусковой крючок спрятанного в кармане пистолета, потом нажал еще раз. Выстрелы не прозвучали, был слышен лишь треск рвущейся ткани пальто. Две пули прошили тело нападавшего: одна попала в нижнюю часть живота, другая в шею. От первого выстрела человек конвульсивно дернулся вперед, от второго его голова откинулась назад и на горле возникла зияющая рана.
   Кровь из раны хлынула с такой силой, что забрызгала лица людей, их одежду и чемоданы. Кровь побежала по плащу бурным потоком и собралась в темные озерца на асфальте. Воздух сотрясли крики ужаса.
   Телохранитель почувствовал, как чья-то рука впилась ему в плечо. Он обернулся. Это был второй убийца, но в руке у него пистолета не оказалось. Вместо пистолета он держал длинный охотничий нож, направляя лезвие прямо в лицо телохранителю.
   «Да это просто дилетант», – подумал человек с черными бровями. И в это мгновение сработали инстинкты, приобретенные после долгих лет выучки. Он быстро отступил в сторону – так тореадор увертывается от бычьих рогов – и вцепился мертвой хваткой в запястье нападавшего. Потом вытащил из кармана пальто правую руку и обхватил пальцы, сжимавшие рукоятку ножа. Рванул запястье врага вниз, одновременно стиснув рукоятку ножа и ломая пальцы нападавшего, направил лезвие ножа ему в живот. Он воткнул нож в мягкие ткани и потом косо вогнал острый клинок меж ребер, перерезав артерии сердца. Лицо врага исказила гримаса страдания, и из его глотки вырвался страшный вопль, мгновенно прерванный смертью.
   Тут началась общая суматоха. Толпа стала неуправляемой. Раздался оглушительный визг, лужи крови и распростертые на асфальте тела убитых усилили панику. Но мужчина с черными бровями точно знал, что ему делать. Он вскинул руки к лицу, изобразил испуг при виде крови на своей одежде и поспешил прочь от места убийства, слившись с обезумевшей толпой, которая теперь походила на стадо коров, вырвавшихся за забор бойни.
   Он пробежал мимо американца, чью жизнь он только что спас.
* * *
   Холкрофт слышал крики. Они проникли сквозь объявшую его пелену, которая затмила ему зрение и слух, затуманила сознание.
   Он попытался остановиться и повернуться туда, где началась паника, но толпа едва не сбила его с ног и понеслa вперед к выходу, прижав к бетонной стенке у края пандуса, которая служила перилами. Он вцепился в бетонные перила и стал смотреть назад, но так и не понял, что же там произошло. Правда, он увидел, что на асфальте лежит человек с распоротым горлом, откуда хлещет кровь. Ноэль увидел и второго, распластавшегося на асфальте с широко раскрытым ртом, но потом он уже ничего не видел – людской водоворот захватил его и понес к выходу.
   Мимо пробежал мужчина, больно толкнув его в плечо. Холкрофт мельком взглянул на бегущего и заметил перепуганные глаза под двумя полумесяцами густых, черных с проседью бровей.
   Итак, произошло ужасное преступление. Попытка ограбления обернулась вооруженным нападением и, возможно, убийством. Мирная Женева перестала быть недоступной насилию, захлестнувшему мрачные улицы ночного Нью-Йорка и трущобы Маракеша.
   Но Ноэль не стал забивать себе голову этими мыслями. Его это не касается. Ему сейчас надо думать о другом. Он снова был объят густой пеленой. Сквозь эту пелену, окутавшую его сознание, он с трудом отдавал себе отчет, что отныне его жизнь переменилась безвозвратно.
   Он сжал в руке конверт и смешался с толпой орущих людей, которые спешили поскорее выбраться на улицу.

Глава 3

   Огромный авиалайнер пронесся над островом Кейл-Бретон и мягко заваливался влево, изменив высоту и курс. Теперь он летел на юго-запад, в сторону Галифакса и Бостона, откуда ему предстояло достичь Нью-Йорка.
   Почти весь полет Холкрофт провел в салоне первого класса наверху[6], уединенно сидя в кресле в правом углу, положив черный атташе-кейс на откидной столик. Здесь легче сосредоточиться: любопытные пассажиры-соседи не будут заглядывать через плечо на бумаги, которые он читал и перечитывал снова и снова.
   Он начал с письма Генриха Клаузена – этого незнакомца, чье незримое присутствие сопровождало его всю жизнь. Это был фантастический документ. В нем содержалась столь опасная информация, что Манфреди от имени совета директоров банка попросил немедленно уничтожить его. Ибо в письме подробно рассказывалось о происхождении многих миллионов, положенных на счета женевского банка три десятилетия назад. Хотя большинство их источников были неприкосновенны с точки зрения закона – это были деньги, украденные ворами и убийцами из казны государства воров и убийц, – иные источники не были столь неуязвимы для правосудия. На протяжении всей войны Германия занималась грабежом. Она насиловала свой собственный народ и народы Европы. Несогласные внутри страны были обчищены до нитки, побежденные соседи безжалостно обворованы. Если бы воспоминания об этих государственных кражах всплыли на поверхность, международный суд в Гааге мог бы наложить многолетний арест на вклады сомнительного происхождения.
   – Уничтожьте это письмо, – сказал ему Манфреди. – Важно лишь, чтобы вы поняли, почему он сделал то, что сделал. Методы, которыми пользовались эти люди, неважны – они лишь осложняют это и без того запутанное дело. Но существуют еще люди, которые захотят убрать вас с дороги. В дело могут вмешаться другие воры – ведь речь идет о сотнях миллионов долларов…
   Ноэль перечитал письмо, наверное, в двадцатый раз. И всякий раз, вчитываясь в текст, он пытался восстановить в своем воображении облик человека, написавшего это письмо. Своего настоящего отца. Он не знал, как выглядел Генрих Клаузен: мать уничтожила все фотографии, все письма, все документы, имевшие какое-либо касательство к человеку, которого она ненавидела всеми фибрами своей души.
   «Берлин, 20 апреля 1945 года

   Сын мой!

   Я пишу эти строки в то время, когда армии рейха терпят сокрушительные поражения на всех фронтах. Скоро падет Берлин, город, в котором свирепствуют огонь и смерть. Что ж, значит, так тому быть. Я не буду терять время, рассказывая тебе о том, что произошло или что могло бы произойти. О преданных идеях, о торжестве зла над добром вследствие подлого предательства морально обанкротившихся вождей. Рожденные в аду взаимные обвинения и упреки всегда сомнительного свойства, и их происхождение с легкостью приписывается козням дьявола.
   Вместо этого я хочу, чтобы мои поступки говорили сами за себя. Ими ты, возможно, сможешь гордиться. И я молю тебя вот о чем.
   Следует искупить вину. К такому выводу я пришел. Точно так же и два моих ближайших друга и соратника, чьи имена ты узнаешь из прилагаемого документа. Искупить же должно все те разрушения, которые мы причинили, и предательства столь чудовищные, что мир не сможет забыть о них. Или простить их. И то, что мы совершили, совершено в надежде заслужить хоть толику прощения.
   Пять лет назад твоя мать приняла решение, которое я не сумел оценить, настолько слепо был предан „новому порядку“. Две зимы назад – в феврале 1943 года – правота слов, произнесенных ею в порыве ярости, слов, которые я высокомерно отверг, посчитав их ложью, вскормленной теми, кто ненавидел наше отечество, подтвердилась. Мы, кто трудился в тайных лабораториях политической и финансовой системы страны, оказались обманутыми. За прошедшие с тех пор два года стало ясно, что Германию ждет неминуемое поражение. Мы притворялись, что не верим в это, но в глубине сердца мы знали, что так и будет. И другие тоже это знали. И они утратили бдительность. Все творимые втайне ужасы обнаружились, обман раскрылся.
   Двадцать пять месяцев назад я выработал план и заручился поддержкой друзей в министерстве финансов. Они с готовностью согласились со мной. Перед нами встала задача: перевести огромные суммы денег в нейтральную Швейцарию – средства, которые в один прекрасный день должны пойти на оказание помощи и содействия тысячам и тысячам, чьи жизни были сломаны неслыханными злодеяниями, совершавшимися во имя Германии дикарями, понятия не имевшими о германской чести.
   Теперь мы знаем все о концлагерях. Их названия останутся в истории мрачными призраками. Белзен, Дахау, Освенцим.
   Нам стало известно о массовых казнях беспомощных людей, взрослых и детей, которых выстраивали вдоль траншей, вырытых их же руками, а затем расстреливали.
   Мы узнали о крематориях – о господи всеблагой! – о печах для сожжения человеческой плоти. О душе, из которого струилась не животворная вода, а смертоносный газ. О невыносимых, мерзких опытах, которые осуществлялись людьми, находившимися в здравом рассудке, по приказу безумных практиков медицинской науки, неведомой человечеству. Наши сердца обливаются кровью, когда мы представляем себе эти бесчисленные жертвы, мы выплакали глаза, но наши слезы уже ничему и никому не помогут. Наш ум, однако, не столь беспомощен. У нас есть план.
   Следует искупить вину.
   Мы не в силах оживить мертвых. Мы не в силах вернуть то, что было жестоко отнято. Но мы может отыскать всех тех, кто выжил, и детей тех, кто выжил или был уничтожен, и сделать для них все, что в наших силах. Их надо искать по всему миру, чтобы доказать им: они не забыты. Нас обуревает стыд, и мы хотим им помочь. Лишь с этой целью мы сделали то, что сделали.
   Я ни на минуту не тешу себя иллюзией, что эти наши действия способны искупить все грехи, все те преступления, к которым мы невольно стали причастны. И все же мы делаем, что в наших силах, – я делаю, что в моих силах, – ибо в памяти звучат предостережения твоей матери. О всемогущий боже, почему я не послушался тогда этой великой и мудрой женщины?
   Но возвращаюсь к нашему плану.
   Используя американский доллар как надежный эквивалент валют, мы намеревались переводить ежемесячно десять миллионов. Сумма может показаться чрезмерной, но не настолько, если учесть оборот капиталов, с которыми имело дело министерство финансов в самый разгар войны. Мы превзошли эту цифру.
   По каналам министерства финансов мы присвоили средства из сотен различных источников как внутри рейха, так и большей частью извне – средства, поступавшие из-за неуклонно расширявшихся границ Германии. Нам удавалось уклоняться от налогов и получать гигантские суммы из министерства вооружения под несуществующие военные заказы; мы утаивали зарплату, поступавшую солдатам вермахта; деньги, пересылавшиеся на оккупированные территории, постоянно „терялись“ в пути. Средства от продажи экспроприированных состояний, реквизированных предприятий, личные накопления, доходы частных компаний поступали не в государственный бюджет рейха, а на наши тайные счета. Деньги, вырученные от продажи произведений искусства из музеев завоеванных стран, использовались для нашего дела. Это был гениальный план, гениально проводившийся в жизнь. На какой бы риск мы ни шли, какие бы опасности нас ни подстерегали – а они происходили ежедневно, – все это казалось нам несущественным в сравнении с нашим кредо: следует искупить вину.
   И все же никакой план не может считаться успешным до тех пор, пока не гарантируется выполнение поставленных целей. Военно-стратегический план захвата порта, который затем сдается неприятелю, нанесшему удар с моря, вообще не может называться стратегическим. Следует принять во внимание возможные удары с любой стороны, любые неожиданности, способные нарушить ход операции. Необходимо предугадать, насколько это возможно, любые возможные перемены, которые могут произойти с течением времени, и обеспечить выполнение даже весьма отдаленных задач. В сущности, следует воспользоваться самим ходом времени в интересах стратегии. И нам удалось это осуществить благодаря условиям, сформулированным далее в прилагаемом документе.
   Мы были бы благодарны всевышнему, если бы нам удалось помочь жертвам и всем уцелевшим гораздо раньше, чем предусмотрено нашим планом и что позволяют наши расчеты. Но в этом случае может быть привлечено нежелательное внимание к суммам, которые мы утаили, к вкладам, которые мы сделали. Тогда все погибло! Чтобы наш стратегический план успешно осуществился, должно смениться, по крайней мере, одно поколение. Но даже тогда риск будет велик, хотя время уменьшит его опасность.
   Сирены воздушной тревоги воют без устали. Так что, если говорить о времени, его у меня осталось немного. Я и оба моих друга ждем только подтверждения того, что это письмо доставлено в Цюрих тайным курьером. Когда мы узнаем, что оно пришло по назначению, мы реализуем заключенный нами пакт. Пакт со смертью – каждый своей собственной рукой.
   Внемли моей мольбе. Помоги нам обрести успокоение. Следует искупить вину.
   Вот наш завет, сын. Мой единственный сын, которого я не знаю, но которому я поверил свою печаль. Живи с ней, чти ее, ибо я прошу тебя совершить благородное деяние.
   Твой отец
   Генрих Клаузен».
   Холкрофт положил письмо на стол текстом вниз и посмотрел сквозь иллюминатор на голубое небо над облаками. Вдали виднелся дымовой шлейф другого самолета. Он пробежал взглядом вдоль белой полоски, пока не наткнулся на серебряную точку на краю неба.
   Он стал думать о письме. В который уже раз. Письмо слишком сентиментально! Эти исполненные мелодраматизма фразы были явно из другой эпохи. Что, впрочем, не ослабляло силу воздействия письма, напротив, добавляло убедительности тому, что было в нем сказано. Искренность Клаузена нельзя было подвергнуть сомнению, этот крик вырвался из души.
   О чем, к сожалению, в письме упоминалось лишь мимоходом, так это о самом гениальном плане. Гениальном по своей простоте, необычном в смысле использования фактора времени и финансовых законов, с помощью которых этот план одновременно проводился в жизнь и надежно защищался. Ибо те трое поняли, что значительная сумма, которую они утаили, была так велика, что ее невозможно было спрятать на дне озера или в банковском сейфе. Сотни миллионов долларов должны были вращаться в международной финансовой сфере, и их сохранность ни в коем случае не должна была зависеть от нестойких валют или жуликоватых брокеров, которые могли бы втихаря конвертировать и распродавать эти сомнительные вклады.
   Большие деньги надо было положить на депозит и ответственность за их неприкосновенность возложить на одно из наиболее почтенных в мире учреждений – «Ла Гран банк де Женев». Подобное учреждение просто не могло бы допустить никаких злоупотреблений, если бы встал вопрос о снятии вклада: это была финансовая скала. Все условия договора, заключенного с вкладчиками, должны были строго соблюдаться. Все было абсолютно легально с точки зрения швейцарских законов. Сделка была тайная – как это обычно и бывает в подобных делах, – но неукоснительно связанная уважением к существующему законодательству и в этом смысле полностью созвучная времени. Букву контракта невозможно было нарушить; цели же контракта излагались в сопутствующем письме.
   Даже допустить возможность обмана или нарушения условий договора было немыслимо. Тридцать лет… пятьдесят лет… для финансового календаря это был весьма незначительный срок.
   Ноэль потянулся к атташе-кейсу и раскрыл его. Он сунул письмо в кармашек и достал документ, составленный советом директоров «Ла Гран банк де Женев». Документ был заключен в кожаную папку, точно завещание, – чем он до некоторой степени и являлся. Он откинулся на спинку кресла и отогнул металлический зажим, после чего папка раскрылась, и его взору предстала первая страница документа.
   «Мой завет», – мысленно повторил Холкрофт.
   Он побежал глазами по строчкам, уже ставшим ему знакомыми, перелистывал странички, останавливаясь на наиболее важных пунктах.
   Друзей Клаузена и его сообщников по этой суперкраже звали Эрих Кесслер и Вильгельм фон Тибольт. Эти имена имели значение не столько для того, чтобы установить личность обоих, сколько для поиска их оставшихся в живых старших детей. Это было первое условие договора. Хотя официальным распорядителем вклада являлся некий Ноэль С. Холкрофт, американский гражданин, депозит мог быть выдан лишь по предъявлении подписей старших детей всех троих вкладчиков и лишь в том случае, если директора женевского банка удостоверялись в том, что каждый ребенок соглашался с условиями и целями, поставленными вкладчиками относительно расходования этих средств.
   Если же отпрыски вкладчиков чем-то не устраивали директоров «Ла Гран банк де Женев» или если их сочли бы некомпетентными для выполнения условий контракта, следовало обратиться к их младшим братьям или сестрам с целью установления их соответствия этим условиям. Если же все дети будут сочтены не соответствующими возложенной на них миссии, многомиллионный депозит должен будет дождаться детей в следующем поколении, когда вскроются новые конверты с последующими инструкциями, и сделают это еще не родившиеся на свет чиновники женевского банка. Словом, выход из возможного затруднения был обескураживающий: в следующем поколении!
   ЗАКОННЫЙ СЫН ГЕНРИХА КРАУЗЕНА В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ НОСИТ ИМЯ НОЭЛЯ ХОЛКРОФТА, ЖИВЕТ С МАТЕРЬЮ И ПРИЕМНЫМ ОТЦОМ В АМЕРИКЕ. В ОПРЕДЕЛЕННЫЙ ДЕНЬ, НАЗНАЧЕННЫЙ ДИРЕКТОРАМИ «ЛА ГРАН БАНК ДЕ ЖЕНЕВ», – НЕ МЕНЕЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ И НЕ ПОЗЖЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ С НАСТОЯЩЕГО МОМЕНТА, – СЛЕДУЕТ ВСТУПИТЬ В КОНТАКТ С ВЫШЕОЗНАЧЕННЫМ ЗАКОННЫМ СЫНОМ ГЕНРИХА КЛАУЗЕНА И ОЗНАКОМИТЬ ЕГО С ЕГО ОБЯЗАННОСТЯМИ. ЕМУ СЛЕДУЕТ РАЗЫСКАТЬ СВОИХ СОНАСЛЕДНИКОВ И РАЗМОРОЗИТЬ ВКЛАД В СООТВЕТСТВИИ С УСЛОВИЯМИ, ИЗЛОЖЕННЫМИ ДАЛЕЕ. ОН СТАНЕТ РАСПОРЯДИТЕЛЕМ ЭТОГО ВКЛАДА, КОТОРЫЙ СЛЕДУЕТ РАСПРЕДЕЛИТЬ МЕЖДУ ВСЕМИ ЖЕРТВАМИ ХОЛОКОСТА[7], МЕЖДУ ЧЛЕНАМИ ИХ СЕМЕЙ И ОСТАВШИМИСЯ В ЖИВЫХ РОДСТВЕННИКАМИ.
   Трое немцев изложили причины, по которым они избрали сына Клаузена как главного распорядителя депозита. Ребенок попал в семью достойную и богатую – в американскую семью, помимо всего прочего. Все детали первого брака его матери и ее бегства из Германии держались втайне ее преданным супругом Ричардом Холкрофтом. И чтобы обеспечить эту тайну, 17 февраля 1942 года в Лондоне было составлено свидетельство о смерти младенца мужского пола по фамилии Клаузен, а в Нью-Йорке было соответственно выдано свидетельство о рождении ребенка мужского пола по фамилии Холкрофт. Последующие годы должны были и вовсе предать все эти события смутного прошлого полному забвению. Младенец Клаузен должен был превратиться в мужчину Холкрофта, который не будет связан никакими узами со своим прошлым. И все же это прошлое невозможно было перечеркнуть, и поэтому он был идеальным кандидатом на уготованную ему роль, удовлетворяющим требованиям и целям составленного контракта.
   В Цюрихе создавалось международное агентство по контролю за распределением вклада, в то же время источник этих средств должен был содержаться в секрете. И если бы потребовался некто, кто мог бы выступить в качестве доверенного лица, им должен был стать американский гражданин Холкрофт, имена же прочих не следовало упоминать. Никогда. Они же были детьми нацистов, и их разоблачение немедленно возбудило бы подозрения, возникла бы необходимость проверить источник этого депозита, который неминуемо бы вскрылся. И если бы этот депозит подвергся проверке и его источники стали бы известны хоть в наималейшей степени, тут же всплыли бы уже давно позабытые конфискации и экспроприации. И международные суды потонули бы в исках претендентов…
   Но в случае, если доверенное лицо не имело бы никакого отношения к нацистскому прошлому, то не было бы и повода для тревоги, для подозрений, для проверки, не будет и требований о возмещении ущерба по тем давним экспроприациям и конфискациям. Он будет действовать заодно с двумя другими, и каждый будет обладать правом голоса, но лишь он один может действовать в открытую. Дети Эриха Кесслера и Вильгельма фон Тибольта должны оставаться в тени.
   Ноэль опять подумал, кто же такие, эти «дети» Кесслера и фон Тибольта. Скоро он узнает.
   Последнее условие контракта было не менее поразительным, чем все ему предшествующие. Деньги следовало распределить соответствующим образом в течение шести месяцев после размораживания счета. Данное условие обязывало всех троих отпрысков полностью посвятить себя возложенной на них миссии. Это и было как раз то, чего требовали вкладчики: абсолютной преданности делу. Отныне все трое перестают принадлежать себе, в их судьбе должны произойти глубокие перемены: они должны пожертвовать частью своей жизни. Но беззаветная преданность делу требует вознаграждения. И поэтому в конце шестимесячного срока в случае успешного завершения операции по распределению этих средств жертвам «Холокоста» цюрихское агентство прекратит свое существование, а каждый из троих потомков получит по два миллиона долларов.
   Два миллиона долларов. За шесть месяцев.
   Два миллиона!
   Ноэль стал размышлять, что все это значило для него в личном и профессиональном плане. Это была свобода.
   Манфреди сказал, что он талантлив. Да, он был талантлив, но зачастую его талант крайне редко проявлялся в его творениях. Ему приходилось заключать контракты, которые он предпочел бы отвергнуть; составляя проекты, он вынужден был идти на уступки там, где архитектурная интуиция подсказывала ему не уступать; приходилось отказываться от интенсивной работы, ибо финансовые затруднения вынуждали его тратить время на выполнение куда менее предпочтительных заказов. Он постепенно становился циничным.
   Ничто в этом мире не вечно, но когда приходится постоянно делать скидку на фактор физического износа, то и сам неминуемо подвергаешься моральной амортизации. Никто не знал этого лучше его, архитектора, некогда обладавшего обостренным чувством совести. Возможно, он вновь обретет это утраченное чувство. Когда получит свободу. С двумя миллионами долларов.
   Холкрофта удивили собственные мысли. Он уже принял решение. Он был готов поступить так, как не собирался поступать до тех пор, пока не обдумает это предложение. Во всех мельчайших деталях. И теперь он собирался выкупить свою столь неуместную в современном мире совесть за деньги, которые, как он уверял себя, способен был отвергнуть.
   Так что же они собой представляют, эти дети Эриха Кесслера и Вильгельма фон Тибольта? Одна была женщина, а другой – ученый. Но, помимо разницы в поле и в профессии, они были причастны к той жизни, о которой он почти ничего не знал. Они были там. Они все видели. Они были достаточно взрослыми детьми тогда – и не могли забыть… Они жили в страшном демоническом мире, имя которому было Третий рейх. Ему, американцу, будет о чем их порасспросить.
   Порасспросить? О чем?
   Но он уже все решил. Он сказал Манфреди, что ему потребуется какое-то время, по крайней мере, несколько дней, прежде чем он сможет решить.
   – Неужели у вас в самом деле есть выбор? – спросил его швейцарский банкир.
   – Разумеется, есть, – ответил Ноэль. – Я не продаюсь ни при каких обстоятельствах. И меня не страшат угрозы, посланные мне тридцать лет назад бандой маньяков.
   – И правильно. Обсудите все с матерью.
   – Как? – изумился Холкрофт. – Мне казалось, вы сказали, что…
   – Что все должно остаться в полной тайне? Да, но для вашей матери сделано единственное исключение.
   – Почему же? Мне кажется, она уж должна быть последней, кому…
   – Она – первая! И единственная. Она оценит это доверие.
   Манфреди прав. Если он согласится, то ему волей-неволей придется приостановить дела своей компании и начать кругосветное путешествие в поисках детей Кесслера и фон Тибольта. Это возбудит любопытство матери, а она не та женщина, которая может оставить свое любопытство неудовлетворенным. Она начнет докапываться, и, если случайно ей станет известно о миллионах, спрятанных в Женеве, и о роли Генриха Клаузена в этой гигантской краже, она может взорваться. Ведь в ее памяти были еще живы воспоминания о параноических бандитах из Третьего рейха. И если она обнародует то, что станет ей известно, международный суд наложит на депозит бессрочный арест.
   – А если она не поверит?
   – Вы должны ее убедить. Это письмо убедительно, и, если потребуется, мы тоже вмешаемся. В любом случае было бы полезно знать о ее реакции, пока мы не приступили к делу.
   Какова же будет ее реакция? Ноэль ломал голову, думая об этом. Альтина была не из тех заурядных матерей, каких тысячи. Он-то очень рано понял, что его мать – натура особенная. Она совсем не соответствовала стандартному представлению о богатой манхэттенской матроне. Здесь, в кругах нью-йоркской знати, ее подстерегали всевозможные ловушки: лошади, яхты, уикенды, проводившиеся на роскошных курортах в Калифорнии, но ей была чужда безоглядная погоня за успехом в обществе и за престижем.
   Она уже прошла через все это. Позади у нее бурная жизнь в Европе тридцатых годов, где она оказалась, будучи молодой бесшабашной американкой, у чьих родителей осталось какое-никакое состояние после финансового краха и которые предпочитали жить, сторонясь своих менее удачливых конкурентов. Она вращалась в высших слоях британской аристократии, в кругу завсегдатаев парижских кафе, водила знакомства с энергичными новыми хозяевами Германии. И из этих бурных лет она вынесла трезвость ума и спокойствие души, порожденные любовью, усталостью, ненавистью и яростью.
   Альтина была человеком особого склада, в равной степени друг и мать; их дружба была глубока и не требовала постоянного подтверждения. В каком-то смысле, думал Холкрофт, она была ему даже больше другом, чем матерью, ибо последняя роль никогда ее не удовлетворяла вполне.
   – Я совершила в жизни слишком много ошибок, мой милый, – сказала она ему однажды, смеясь, – чтобы доверять силе авторитета, который имеет биологическое происхождение.
   И вот теперь ему предстояло попросить ее вспомнить о человеке, которого она в течение долгих лет старалась забыть. Испугает ли это ее? Вряд ли. Усомнится ли она в целях, которые изложены в переданном ему Манфреди документе? Вряд ли, если прочитает письмо Генриха Клаузена. Какие бы воспоминания ни уязвляли ее душу, его мать была женщиной умной и чувствительной. Люди меняются, им ведомо чувство раскаяния. Ей придется это признать, сколь бы неприятным для нее ни было это признание в данных обстоятельствах.
   Наступил конец недели. Завтра воскресенье. Мать с отчимом проводили выходные за городом, в Бедфорд-Хиллс. Завтра утром он поедет туда и поговорит с ней.
   А в понедельник предпримет первые шаги, чтобы приготовиться к возвращению в Швейцарию, где ему надо разыскать пока еще неизвестное агентство в Цюрихе. В понедельник начнется охота.
   Ноэль вспоминал свой разговор с Манфреди. Вот что тот сказал ему на прощание:
   – У Кесслера было два сына. Старший, Эрих, названный в честь отца, – профессор истории в Берлинском университете. Младший, Ганс, – врач, живет в Мюнхене. Насколько мне известно, у обоих весьма высокая репутация в их кругах. Они поддерживают тесные контакты друг с другом. Если Эриху станет все известно, он может потребовать, чтобы и брата включили в дело.
   – Это возможно?
   – В документе ничего не говорится о том, что это невозможно. Хотя сумма вознаграждения остается неизменной и каждая семья имеет право лишь на один голос.
   – А что с детьми фон Тибольта?
   – Боюсь, тут совсем иной случай. Для вас это может вырасти в целую проблему. Как явствует из послевоенных документов, мать с двумя детьми уехала в Рио-де-Жанейро. Лет пять-шесть назад они исчезли. То есть в буквальном смысле. Полиция не располагает никакой информацией о них. Ни адреса, ни места работы, ни местожительства. Это странно, потому что их мать какое-то время весьма преуспевала в бизнесе. И никто, похоже, не знает, что там произошло, а если кто и знает, то не спешит об этом рассказывать.
   – Вы говорите, с двумя детьми? Кто они?
   – Вообще, их трое. Самый младший ребенок – дочка Хелден. Она родилась после войны, в Бразилии, ее зачали, очевидно, в самые последние дни существования рейха. Старший ребенок – тоже дочь, Гретхен. Средний ребенок – сын Иоганн.
   – Вы говорите, они исчезли?
   – Возможно, это слишком сильно сказано. Мы же банкиры, а не детективы. Мы не проводили тщательного расследования. Бразилия ведь такая большая страна. Ваши же расследования должны быть в высшей степени тщательными. Дети должны быть найдены. Это первое условие контракта. Если оно не будет выполнено, счет невозможно будет разморозить.
   …Холкрофт закрыл папку и положил ее в атташе-кейс. Его пальцы случайно коснулись листка бумаги, на котором печатными буквами тридцать лет назад было написано странное послание уцелевших участников заговора «Вольфшанце». Манфреди и тут был прав: старые больные люди, отчаянно пытавшиеся сыграть свою последнюю роль в драме будущего, которое они с трудом могли предвидеть. Если бы они его предвидели, они бы обратились к «сыну Генриха Клаузена». Просили бы, а не грозили. Эта угроза была для него загадкой. Почему они ему угрожали? И опять Манфреди прав. Это странное послание теперь утратило всякий смысл. Теперь думать надо было о другом.
   Холкрофт поймал взгляд стюардессы, которая болтала с двумя мужчинами, сидящими за столиком через проход, и жестом попросил принести ему еще шотландского виски. Она приветливо улыбнулась в ответ и кивнула, как бы отвечая, что принесет стакан через минуту. Он опять погрузился в свои раздумья.
   Теперь его обуревали неизбежные сомнения. Готов ли он посвятить себя делу, которое отнимет у него, по крайней мере, год жизни? Да и сам этот план был настолько грандиозным, что сначала требовалось выяснить, подходит ли он сам для его выполнения, а потом уж решать, подходят ли для него дети Кесслера и фон Тибольта, если, разумеется, он сумеет их разыскать.
   Ему снова вспомнились слова Манфреди: «Неужели у вас есть выбор?» Ответить на этот вопрос можно было «да» и «нет». Два миллиона долларов, гарантировавшие ему личную свободу, – искушение, которому трудно противостоять. Его сомнения были оправданны, но с профессиональной точки зрения все шло как нельзя хорошо. У него была высокая репутация, его талант признавали многие заказчики, количество которых все увеличивалось и которые, в свою очередь, рекомендовали его новым заказчикам. Что произойдет, если он внезапно приостановит дело? Какие последствия будет иметь его решение сейчас выйти из конкурентной борьбы за дюжину выгодных контрактов? Эти вопросы следовало глубоко обдумать, деньги для него все-таки не главное.
   И все же, размышляя об этом, Ноэль понял, что сомнения бессмысленны. В сравнении с его… заветом… эти сомнения просто несущественны. Какими бы ни были его личные интересы, уже давно пора было отдавать миллионы долларов уцелевшим жертвам неслыханных в истории человеческих зверств. Это была святая обязанность, которую невозможно было отвергнуть. Сквозь годы к нему воззвал голос страдающего человека, который был его неизвестным отцом. Он и сам не мог себе толком объяснить, почему он не в силах остаться глухим к этому призыву. Он просто не мог остаться равнодушным к этому страдальцу. Утром он поедет в Бедфорд-Хиллс и поговорит с матерью.
   Холкрофт поднял взгляд, недоумевая, куда же запропастилась стюардесса с его виски. Она стояла у тускло освещенного прилавка, служившего стойкой бара в салоне для отдыха «Боинга-747». С ней были и те двое, которые недавно сидели за столиком напротив. К ним присоединился теперь третий. Еще один человек сидел в дальнем углу салона и читал газету. Двое, разговаривающие со стюардессой, много пили, а третий, словно пытаясь не отставать от них, притворялся более пьяным, чем был на самом деле. Стюардесса заметила взгляд Ноэля и вздернула брови в притворном отчаянии: мол, что я могу поделать! Она уже давно наполнила его стакан, но кто-то из пьяных расплескал виски, и теперь девушка вытирала прилавок салфеткой. Новый приятель двух пьяных вдруг споткнулся о вертящийся табурет и, потеряв равновесие, упал. Стюардесса бросилась к нему на помощь. Другой пассажир захохотал и водрузился на соседний табурет. Третий потянулся к стоящему на прилавке стакану. Четвертый пассажир негодующе поглядел на пьяных и зашуршал газетой, словно выражая свое недовольство. Ноэль уставился в иллюминатор, не желая встревать в это происшествие.
   Через несколько минут стюардесса подошла к его креслу.
   – Прошу прощения, мистер Холкрофт. Шалуны они и есть шалуны, даже на трансатлантическом лайнере. Вы заказывали виски со льдом, если не ошибаюсь?
   – Да. Спасибо. – Ноэль взял стакан из рук привлекательной девушки и взглянул ей з глаза. Ее взгляд, кажется, говорил: «Спасибо вам, хороший человек, что вы не ведете себя, как эти ублюдки». В других обстоятельствах он, возможно, продолжил бы с ней разговор, но теперь надо было думать о другом. Он мысленно перебирал то, что ему предстояло сделать в понедельник. Закрыть офис было несложно, у него небольшой штат: секретарша и два чертежника, которых он с легкостью мог порекомендовать коллегам, возможно, они получат даже более высокое жалованье. Но какого черта «Холкрофт инкорпорейтед» в Нью-Йорке должна закрываться как раз в тот момент, когда ей уже прочат множество заказов, способных обеспечить, по крайней мере, тройное увеличение штата сотрудников и увеличение вчетверо годового дохода! Объяснения придется давать предельно убедительные.
   Вдруг один из пассажиров в дальнем конце салона вскочил на ноги и издал дикий вопль. Он изогнулся, ловя ртом воздух, схватился за живот, потом за грудь. И рухнул на деревянный столик, где стопками лежали журналы и книжечки с расписаниями авиарейсов, судорожно извиваясь, глаза у него были широко раскрыты, вены на шее покраснели и набухли. Он дернулся вперед и распростерся на полу.
   Это был третий – тот, что присоединился к двум пьяным, разговаривавшим у стойки бара со стюардессой.
   Началась паника. Стюардесса метнулась к упавшему пассажиру, внимательно его осмотрела и стала действовать согласно инструкции. Она попросила всех троих пассажиров оставаться на своих местах, подложила подушку под голову лежащего и, вернувшись к стойке, вызвала по селектору подмогу. Тотчас по винтовой лесенке снизу поднялся стюард, вслед за ним появился командир корабля в форме авиакомпании «Бритиш эйруэйз». Они стали совещаться со стюардессой, стоя над бездыханным телом. Стюард быстро прошел к лесенке, спустился вниз и через несколько минут вернулся с папкой. Это был, очевидно, список пассажиров.
   Командир обратился ко всем находящимся в салоне:
   – Прошу вас занять свои места внизу. На борту находится врач. Сейчас его вызовут. Спасибо.
   Когда Холкрофт спускался вниз, мимо него прошмыгнула стюардесса с одеялом. Он слышал, как командир корабля отдает приказ через переговорник:
   – Свяжитесь с аэропортом Кеннеди и вызовите «Скорую». Пассажир Торшон. Сердечный приступ, по-моему.
   Врач склонился над неподвижным телом, лежащим на диване у стены салона. Потом он попросил принести фонарик. Второй пилот бросился в кабину и вернулся с фонариком. Врач раскрыл веки Торнтона, потом обернулся к командиру и пригласил его отойти в сторону. Он хотел сообщить нечто важное. Командир склонился ближе, и врач зашептал ему на ухо:
   – Этот человек мертв. Трудно сказать пока, отчего наступила смерть – необходимо сделать анализ крови и вскрытие, но едва ли у него был сердечный приступ. Мне кажется, его отравили. Видимо, стрихнином.
* * *
   Инспектор таможенной службы сразу затих. За его столом сидел детектив из отдела убийств авиатранспортной полиции Нью-Йорка. Перед ним лежал список пассажиров рейса «Бритиш эйруэйз». Инспектор неподвижно застыл в неловкой позе сбоку от стола с тревожным выражением на лице. У стены сидели командир «Боинга» и стюардесса из салона первого класса. Детектив недоверчиво смотрел на таможенного инспектора.
   – Так вы уверяете, что двое пассажиров сошли с этого самолета, проникли через закрытый для посторонних коридор в охраняемый сектор таможенного контроля и исчезли?
   – Я не могу этого объяснить, – сказал инспектор, горестно качая головой. – Такого раньше не случалось.
   Детектив обратился к стюардессе:
   – Вы уверены, мисс, что они были пьяны?
   – Теперь сомневаюсь, – ответила девушка. – Теперь я уже так не думаю. Выпили они порядочно. Это я могу точно сказать – ведь я их обслуживала. Но вели они себя спокойно.
   – Они могли выливать спиртное куда-нибудь? Я имею в виду, могли ли они не выпить?
   – Выливать – но куда? – спросила стюардесса.
   – Ну, не знаю. В пустые пепельницы, под подушки кресел. Чем у вас там застелен пол?
   – Мягким ковром, – ответил пилот.
   Детектив обратился к стовшему в дверях полицейскому:
   – Свяжитесь по переговорнику с судмедэкспертом и попросите его обследовать ковер, подушки кресел и пепельницы. Пусть проверят все изнаночные части. Если там обнаружат влагу, пусть доложат.
   – Слушаю, сэр! – И полицейский закрыл за собой дверь.
   – Разумеется, – начал командир «Боинга», – разные люди способны выпить разное количество спиртного.
   – Но не такое же, о котором говорит юная леди! – возразил детектив.
   – Господи, но почему это так важно? – воскликнул командир. – Конечно, это именно те, кого вы ищете. Они, как вы выразились, исчезли. Следовательно, все было заранее спланировано.
   – Тут все важно, – заметил детектив. – Мы можем сравнить случившееся с аналогичными преступлениями, совершенными ранее. Нам важно все. Ох уж эти безумцы. Богатые безумцы, которые бродят по всему миру в поисках острых ощущений и получают удовольствие, будучи навеселе, неважно от чего – от алкоголя или наркотиков. Насколько мы понимаем, те двое даже не были знакомы с Торнтоном. Ваша стюардесса показала, что они познакомились в салоне. Почему же они его убили? И если это так, то почему так зверски? Это и впрямь был стрихнин, командир, и поверьте мне, это жестокое убийство.
   Зазвонил телефон. Таможенный инспектор снял трубку и, выслушав, передал ее детективу авиатранспортной полиции.
   – Это из государственного департамента. Вас.
   – Госдеп? Говорит лейтенант Майлз, нью-йоркская авиатранспортная полиция. У вас есть информация, о которой я запрашивал?
   – Есть, но вам она не понравится…
   – Погодите. – Майлз опустил трубку, потому что дверь распахнулась и вошел полицейский, уходивший связываться с судебно-медицинским экспертом.
   – Что у вас? – спросил его Майлз.
   – Все полики и ковер с изнанки насквозь влажные.
   – Так они были трезвы, как стекло! – сказал детектив, отчеканивая каждое слово. Он вернулся к прерванному телефонному разговору: – Госдеп! Продолжайте. Что же мне не понравится?
   – Паспорта, о которых вы спрашивали, были аннулированы четыре года назад. Паспорта принадлежали двум жителям Флинта, штат Мичиган. Они жили по соседству. И работали в одной компании в Детройте. В июне 1973 года оба отправились в служебную командировку в Европу и не вернулись.
   – Почему паспорта аннулировали?
   – Они исчезли из гостиницы, в которой остановились. Через три дня их тела были найдены в реке. Их застрелили.
   – Боже! В какой еще реке? Где?
   – В Изаре. Это в Мюнхене, в Германии.
* * *
   Один за другим разгневанные пассажиры рейса номер 5912 выходили из двери карантина-накопителя. Представитель компании «Бритиш эйруэйз» сверял их имена, адреса и номера телефонов по списку пассажиров «Боинга». Вместе с представителем «Бритиш эйруэйз» у двери карантина стоял офицер нью-йоркской авиатранспортной полиции и делал пометки в своем списке. Карантин продолжался почти четыре часа.
   Из накопителя-карантина пассажиров провожали в сектор выдачи багажа, где им выдавали уже осмотренный багаж, после чего они направлялись в здание аэровокзала. Один из пассажиров и не собирался уходить из отсека выдачи багажа. Вместо того чтобы направиться к выходу, человек, у которого не было багажа, лишь на руке у него висел сложенный дождевик, двинулся к двери, на которой висела табличка:
   ТАМОЖНЯ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ.
   ЦЕНТР СПЕЦКОНТРОЛЯ.
   ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА.
   Показав свое удостоверение, он вошел. Седоволосый человек в форме высокопоставленного чиновника таможенной службы стоял у окна и курил. Он обернулся на вошедшего.
   – Я ждал тебя, – сказал он. – Я ничего не мог предпринять, пока ты проходил карантин.
   – У меня есть удостоверение – на тот случай, если бы тебя здесь не оказалось, – ответил пассажир и сунул удостоверение обратно в карман.
   – Держи его наготове. Оно еще может понадобиться: тут полным-полно полиции. Что ты собираешься делать?
   – Попасть на самолет.
   – Ты полагаешь, они все еще там?
   – Да. Где-нибудь там. Это единственное объяснение их исчезновения.
   Пассажир и чиновник таможни покинули кабинет и прошли через отсек выдачи багажа, мимо бесчисленных конвейерных лент, к обшитой стальным листом двери с надписью: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Таможенный чиновник отпер дверь своим ключом и вошел, за ним – пассажир с дождевиком. Они оказались в темном длинном тоннеле, ведущем прямо на летное поле. Через сорок секунд они добрались до еще одной обшитой стальным листом двери, которую охраняли двое – один из таможенного управления Соединенных Штатов, другой – сотрудник авиатранспортной полиции. Первый узнал седоволосого.
   – Здравствуйте, капитан. Ну и ночка, а?
   – Боюсь, все только начинается, – сказал чиновник. – Нам теперь не отвертеться. – И мельком взглянул на полицейского. – Этот джентльмен – из ФБР, – продолжал он, слегка кивнув на своего спутника. – Я веду его на борт рейса 5912. Возможно, тут есть какая-то связь с наркобизнесом.
   Полицейский, похоже, смутился. Ясное дело, он получил инструкции никого не впускать в эту дверь. Вмешался таможенник:
   – Эй, приятель, пропусти их. Это же хозяин всего аэропорта Кеннеди.
   Полицейский пожал плечами и открыл дверь. Нескончаемый холодный дождь лил как из ведра, черное небо заволокли клочья тумана, принесенного со стороны Ямайского залива. Человек, которого сопровождал таможенный чиновник, надел дождевик. Его движения были быстры. Рука, спрятанная под дождевиком, сжимала пистолет. В мгновение ока пистолет оказался у него за поясом.
   «Боинг-747» поблескивал в лучах прожекторов, фюзеляж был испещрен струйками дождевой воды. Вокруг самолета столпились полицейские и механики наземного обслуживания, которые в ночи различались лишь по цвету плащей – черных и оранжевых.
   – В самолете я тебя прикрою, если полиция тобой заинтересуется, – сказал таможенный чиновник и жестом указал на металлическую лестницу, поднимающуюся от кузова грузовика к раскрытой двери в хвостовой части самолета. – Ну, счастливой охоты.
   Человек в дождевике кивнул, хотя, похоже, даже не расслышал его слов. Он напряженно изучал обстановку. Все его внимание было приковано к «Боингу». Вокруг него в радиусе тридцати ярдов были установлены стойки, связанные веревками. У каждой стойки стоял полицейский. Но человек в дождевике находился внутри оцепленного места и мог здесь свободно передвигаться. Он прошел вдоль ограждения и оказался под хвостовой частью. Он кивал полицейским и, если видел в их глазах немой вопрос, показывал свое удостоверение. Сквозь потоки дождя всматривался в лица всех, кто входил в самолет и выходил. Он уже почти обошел весь самолет, как вдруг услышал за спиной недовольный выкрик парня из наземного обслуживания:
   – Ты что, охренел? Закрепи лебедку!
   Гневный окрик предназначался механику бригады наземного обслуживания, который стоял на платформе тягача. На нем не было желтого плаща, и его белый комбинезон промок насквозь. За баранкой тягача сидел другой парень, на котором тоже не было плаща.
   «Ну, вот и они», – подумал человек в дождевике. Убийцы надели эти комбинезоны под костюмы, то они не учли, что может пойти дождь. Если бы не эта ошибка, план побега осуществился бы с блеском.
   Он подошел к тягачу, сжав рукоятку пистолета под дождевиком, и стал всматриваться в лицо того, кто сидел за баранкой. Второй стоял на дальнем краю платформы тягача и смотрел в другую сторону. За стеклом сверкнул удивленный взгляд – и сидящий метнулся в сторону, прижимаясь к правой двери кабины. Но человек в дождевике опередил его. Он распахнул дверь, выхватил пистолет и выстрелил – звук выстрела потонул в шуме дождя: на стволе был укреплен глушитель. Сидящий в кабине ткнулся лицом в приборный щиток, из раны на лбу заструилась кровь.
   Услышав какие-то странные звуки внизу, второй прибежал к кабине и заглянул стрелявшему в лицо:
   – Это ты! Сидел в салоне с газетой!
   – Залезай в кабину! – скомандовал человек в дождевике. Его слова четко прозвучали сквозь шум дождя. Руку с зажатым в ладони пистолетом он спрятал за распахнутой дверью кабины.
   Стоявший на платформе замер. Человек с пистолетом огляделся по сторонам. Оцепившие самолет полицейские не отреагировали на случившееся: им было очень неуютно под проливным дождем и под слепящими лучами прожекторов. Человек в дождевике вскочил на подножку, схватил убийцу за полу комбинезона и одним рывком втолкнул его в кабину тягача.
   – Вы ошиблись. Сын Генриха Клаузена жив, – сказал он спокойно. И выстрелил во второй раз. Убийца упал на сиденье.
   Человек в дождевике закрыл дверь тягача и заткнул пистолет за пояс. Он медленно двинулся прочь и прошел под фюзеляжем к оцепленному проходу, который вел к тоннелю. Он увидел, как из двери «Боинга» появился таможенный чиновник и стал торопливо спускаться по трапу. Они встретились и вместе пошли к тоннелю.
   – Ну как? – спросил чиновник.
   – Моя охота увенчалась успехом. Их охота оказалась неудачной. Вопрос в том, что нам делать с Холкрофтом.
   – Это уже не наша забота. Пусть этим занимается Тинаму. Тинаму должен быть в курсе.
   Человек в дождевике улыбнулся своим мыслям. Он знал, что его улыбка осталась незамеченной.

Глава 4

   Холкрофт вышел из такси у своего дома на Семьдесят третьей улице в Восточном Манхэттене. Он чувствовал страшную усталость – результат напряжения последних трех дней, усугубившегося трагедией на борту самолета. Ему было жаль того беднягу, скончавшегося от сердечного приступа, но больше всего его разозлили идиотские действия авиатранспортной полиции: они отнеслись к происшествию так, словно это был международный скандал. Господи всемогущий! Их держали в карантине целых четыре часа! И всем пассажирам первого класса пришлось сообщить полиции о своем предполагаемом местонахождении в ближайшие два месяца!
   Его поприветствовал швейцар:
   – Быстро вы вернулись на этот раз, мистер Холкрофт. У вас большая почта. Да, и записка.
   – Записка?
   – Да, сэр, – сказал швейцар, подавая ему визитную карточку. – Этот джентльмен заходил вчера и спрашивал вас. Он был весьма возбужден, вы понимаете, что я имею в виду?
   – Пока не совсем. – Ноэль взял карточку и прочитал имя: «Питер Болдуин, эсквайр». Имя ему ничего не говорило. «Веллингтон секьюрити системз лимитед. Стрэнд, Лондон». Ниже – номер телефона. Он перевернул карточку. На обороте было написано: «Отель „Сент-Реджис“, ном. 411».
   – Он настоятельно просил меня позвонить вам и узнать, не вернулись ли вы, но я-то видел, что вы не заходили в квартиру.
   – Он мог и сам мне позвонить, – сказал Ноэль, идя к лифту. – Мой номер есть в телефонной книге.
   – Он сказал мне, что пытался вам дозвониться, но ваш телефон неисправен.
   Дверь лифта закрылась, и Холкрофт не расслышал последних слов швейцара. Пока лифт полз на пятый этаж, он снова взглянул на карточку. Питер Болдуин, эсквайр. Кто это? И с каких это пор его телефон неисправен?
   Он открыл дверь квартиры и стал шарить рукой по стене в поисках выключателя. Обе настольные лампы зажглись одновременно[8]. Ноэль уронил чемодан и оторопело стал разглядывать комнату.
   Тут все было не так, как три дня назад! Все по-другому. Вся мебель. Все стулья и столы, все вазы и пепельницы были сдвинуты с привычных мест. Диванчик для отдыха раньше стоял посреди комнаты, теперь он оказался в дальнем углу. Все эскизы и картины, развешенные по стенам, висели на других местах. Стереопроигрыватель уже стоял не на полке, как раньше, а на столе. А бар, который был у дальней стены гостиной, переместился за дверь. Его чертежная доска, всегда стоявшая у окна, теперь возвышалась прямо перед ним, в нескольких шагах от двери. Вертящийся табурет и вовсе исчез из виду… Да где же он? Это было самое поразительное происшествие из всех, что случились с ним в последнее время. Все такое знакомое и в то же время – абсолютно чужое! Реальность словно перевернулась, словно кто-то сбил фокус…
   Он так и стоял, не закрывая входную дверь. Мысленно он все еще представлял себе прежний вид комнаты, но привычную картину вытеснила другая – та, что предстала его взору.
   – Что произошло? – услышал Ноэль собственный голос и не сразу понял, что эти слова произнес он сам.
   Ноэль подбежал к диванчику: телефон всегда стоял рядом с ним на столике справа. Но диванчик был сдвинут, и телефона рядом не оказалось. Он вышел на середину комнаты. Где же столик? Там, где должен был стоять стол, теперь стояло кресло. Но и там телефона не было! Где же телефон? Где стол? Где же, черт побери, телефон?
   У окна! Там стоял кухонный стол – боже, кухонный стол у окна гостиной! И посреди него он увидел телефонный аппарат. Большое окно выходило на жилой небоскреб, стоящий на другом конце двора. Телефонные провода были вытащены из-под ковра, устилавшего весь пол гостиной, и переброшены к окну. Чертовщина какая-то! Кому это понадобилось отдирать от пола ковер и вытаскивать телефонные провода?
   Он подошел к столу, снял трубку и нажал на кнопку переговорного устройства, соединявшего телефон с селектором швейцара в вестибюле. Он несколько раз нажал кнопку вызова – ответа не последовало. Он снова нажал кнопку и не отпускал палец до тех пор, пока в трубке не послышался заспанный голос швейцара Джека:
   – Да, да, я слушаю. Это вестибюль…
   – Джек, это мистер Холкрофт. Кто приходил в мою квартиру, пока меня нe было?
   – Кто приходил куда?
   – В мою квартиру?
   – Вас ограбили, мистер Холкрофт?
   – Пока не знаю. Я только вижу, что в квартире все передвинуто. Кто здесь был?
   – Никого. То есть никого, насколько мне известно. Мои сменщики ничего не говорили. Меня сменяет Эд в четыре утра. А его сменяют в полдень. На смену заступает Луи.
   – Ты сможешь им позвонить?
   – Да я могу просто позвонить в полицию!
   Слово «полиция» ассоциировалось с вопросами: «Где вы были?», «Кого вы видели?» Ноэль еще не знал, хочет ли отвечать на подобные вопросы.
   – Нет, не надо звонить в полицию. Пока. Пока я не обнаружу какую-нибудь пропажу. Может быть, это чья-то шутка, розыгрыш. Я тебе перезвоню.
   – Так я позвоню сменщикам!
   Холкрофт положил трубку. Он сел на подоконник и снова оглядел комнату. Все! Ни единая мелочь не стояла на прежнем месте.
   Он что-то держал в руке. Что это? А, визитная карточка. Питер Болдуин, эсквайр.
   «…Он был весьма возбужден, вы понимаете, что я имею в виду?.. Он настоятельно просил меня позвонить вам… ваш телефон неисправен…»
   «Отель „Сент-Реджис“, ном. 411».
   Ноэль снял трубку и набрал номер. Он знал, как звонить в этот отель, потому что часто обедал там в гриль-баре «Кинг Коул».
   – Да. Говорит Болдуин. – Акцент был британским.
   – Это Ноэль Холкрофт, мистер Болдуин. Вы хотели связаться со мной.
   – О господи! Где вы находитесь?
   – Дома. У себя в квартире. Я только что вернулся.
   – Вернулись? Откуда?
   – Полагаю, это вам знать необязательно.
   – Умоляю вас, скажите! Я проделал путь в три тысячи миль, чтобы увидеться с вами. Это чрезвычайно важно. Итак, где вы были?
   Он слышал, как англичанин тяжело дышит в трубку: в его настойчивой просьбе, пожалуй, скрывался страх.
   – Мне очень лестно, что вы совершили ради меня столь длительное путешествие, но это все же не дает вам права задавать мне вопросы личного свойства…
   – У меня есть такое право! – отрезал Болдуин. – Я провел двадцать лет в МИ-6, и нам есть о чем поговорить! Вы даже себе не представляете, что делаете! И никто не знает – кроме меня.
   – Что-что? Что вы?
   – Тогда я вам так скажу. Отмените поездку в Женеву. Отмените, слышите, мистер Холкрофт, пока мы не встретились и не поговорили.
   – В Женеву? – У Ноэля вдруг все сжалось внутри. Откуда этому англичанину известно про его поездку в Женеву? Как он мог узнать?
   В окне дома напротив зажегся огонек: кто-то в квартире, расположенной на пятом этаже стоящего на том конце двора дома, закурил сигарету. Несмотря на охватившую его дрожь, Холкрофт не мог глаз оторвать от этого окна!
   – Кто-то стучит в дверь. Подождите минутку, – сказал Болдуин. – Подождите минутку. Я спрошу, что им нужно, и мы договорим.
   Ноэль услышал, как Болдуин положил трубку на стол, потом до его слуха донесся шум открывавшейся двери и приглушенные голоса. В окне дома напротив вновь чиркнули спичкой, и пламя осветило длинные светлые волосы женщины, стоявшей за прозрачной занавеской.
   Тут Холкрофт понял, что на том конце провода давно воцарилось молчание. Теперь и голосов не было слышно. Минуты сменяли друг друга, но англичанин не возвращался.
   – Болдуин! Эй, Болдуин! Вы меня слышите?
   В третий раз в окне напротив вспыхнула спичка. Ноэль уставился в окно – зачем? Он увидел красную точку сигареты, которую курила блондинка. А потом сквозь занавеску он заметил очертания предмета, который она держала в руках, – телефон! В одной руке у нее был телефонный аппарат, другой рукой она прижимала трубку к уху и одновременно смотрела прямо в его окно – теперь он уже не сомневался: она смотрела на него.
   – Болдуин! Куда вы пропали?
   В трубке раздался щелчок – линия отключилась.
   – Болдуин!
   Женщина в том окне медленно опустила телефон, постояла мгновение и скрылась из виду.
   Холкрофт долго смотрел на окно, потом взглянул на свой телефон. В трубке опять раздался непрерывный гудок, и он снова набрал номер отеля «Сент-Реджис».
   – Извините, сэр, – сказала телефонистка. – Кажется, телефон в номере четыреста одиннадцать неисправен. Мы сейчас кого-нибудь пошлем туда проверить. Какой ваш номер? Мы сообщим его мистеру Болдуину.
   «…ваш телефон неисправен…»
   Что-то происходило – а что, Холкрофт не мог понять. Он только знал, что ему не следует называть свое имя в оставлять свой номер телефона. Не ответив телефонистке отеля «Сент-Реджис», он положил трубку и снова посмотрел на окно на пятом этаже соседнего дома.
   Свет там уже не горел: окно было темным. Он различал лишь белую занавеску.
   Он отошел от подоконника и стал бесцельно бродить по комнате, рассматривая знакомые вещи, стоящие теперь на незнакомых местах. Он не знал, что делать. Пожалуй, стоит проверить, не пропало ли что-нибудь. Вроде бы ничего, но сразу трудно сказать.
   Задребезжал телефон – это звонил переговорник, связанный с вестибюлем. Он снял трубку.
   – Это Джек, мистер Холкрофт. Я только что говорил с Эдом и Луи. Они говорят, что в их дежурство к вам никто не заходил. Они честные ребята. Они бы не стали врать. Мы не такие.
   – Спасибо, Джек. Я тебе верю.
   – Хотите, позвоню в полицию?
   – Не надо. – Холкрофт постарался говорить как ни в чем не бывало. – Я думаю, кто-то из моих сотрудников решил просто пошутить. Кое у кого есть ключи от квартиры.
   – Но я же никого не заметил. И Эд тоже…
   – Все в порядке, Джек, – прервал его Холкрофт. – Забудь об этом. В день моего отъезда я устроил вечеринку. Я уехал в аэропорт, и кто-то еще здесь оставался до утра.
   Больше Ноэль ничего не смог придумать. Неожиданно ему пришла в голову мысль, что он еще не заглядывал в спальню. Он вошел и рукой нащупал выключатель на стене.
   Он ожидал увидеть нечто невообразимое, но это был просто кошмар. Увиденное довершало общую картину полной перестановки в квартире.
   И здесь вся мебель и все вещи были сдвинуты со своих мест. Первое, что бросилось ему в глаза, – это кровать. Он даже испугался. Кровать стояла не у стены, а в центре комнаты. Секретер – у окна. Небольшой письменный стол с подставкой для книг казался совсем крошечным, придвинутый к голой стене справа. И, как некоторое время назад, когда он впервые увидел гостиную, в его воображении возникла картина спальни, какой она была три дня назад, и эта картина постепенно сменилась тем в высшей степени странным пейзажем, который предстал его взору.
   Он увидел это и задохнулся. Его второй телефонный аппарат свисал с потолка, стянутый черной изоляционной лентой, а шнур-удлинитель змеился по стене и бежал по потолку к крюку, с которого свисал телефон. Телефон медленно поворачивался вокруг своей оси. Боль пронизала тело Холкрофта от живота к груди. Он не мог оторвать глаз от подвешенного аппарата, медленно вращавшегося в воздухе. Он боялся отвести от него взгляд и посмотреть в сторону, но понимал, что это придется сделать: ему же надо понять, что происходит!
   И когда он скосил глаза в сторону, сердце заколотилось в груди. Телефон висел как раз напротив двери в ванную, и дверь была раскрыта. Он увидел, что занавеску на окошке над раковиной слегка треплет ветер. Поток холодного воздуха с улицы, врывавшегося в раскрытое окошко ванной, заставлял подвешенный телефон вращаться.
   Он быстрым шагом направился в ванную, чтобы прикрыть окошко. Он уже приготовился отдернуть занавеску, как вдруг увидел вспышку света за окном. В другом окне дома напротив зажглась спичка, и ее пламя озарило тьму. Он выглянул в окно.
   Снова эта женщина! Та же самая блондинка, но теперь ее тело виднелось сквозь занавеску другого окна. Он уставился на ее фигуру завороженным взглядом.
   Она повернулась и, как раньше, исчезла в глубине комнаты. Исчезла. И тусклый свет, горевший в комнате, погас.
   Да что же такое происходит? Что все это значит? Все было подстроено таким образом, чтобы напугать его. А что случилось с Питером Болдуином, эсквайром, который так настойчиво убеждал его отменить поездку в Женеву? Был ли этот Болдуин частью плана устрашения или, напротив, оказался жертвой?
   Жертвой? Жертвой… «Какое странное слово», – подумал он. Почему должны быть какие-то жертвы? И что имел в виду Болдуин, сказав, что он «двадцать лет провел в МИ-6»?
   МИ-6? Управление британской разведки. Если он не ошибается, МИ-5 – это управление внутренней разведки, а МИ-6 занимается внешней разведкой. Что-то вроде британского ЦРУ.
   О боже! Неужели англичане узнали о содержании женевского документа? Неужели британской разведке стало известно о грандиозной краже, совершенной тридцать лет назад? Похоже на то… И все же Питер Болдуин имел в виду что-то иное.
   «Вы даже себе не представляете, что делаете. Никто этого не знает, кроме меня…»
   A потом наступило молчание, и линия отключилась.
   Холкрофт вышел из ванной и на мгновение остановился перед подвешенным телефоном. Теперь аппарат покачивался едва заметно, но еще не замер окончательно. Это было странное зрелище, даже страшное – из-за этой черной ленты, которой трубка была приклеена к аппарату. Словно телефон замумифицировали, чтобы им нельзя было воспользоваться.
   Он шагнул к двери спальни, но потом остановился и инстинктивно обернулся. Ему в глаза бросилось нечто, чего раньше он не заметил. Средний ящик письменного стола был выдвинут. Он присмотрелся. В ящике лежал листок бумаги.
   Когда он взглянул на листок, у него перехватило дыхание.
   Нет, невозможно. Это безумие! Одиноко лежащий листок был коричневато-желтым. Пожелтевшим от времени! Он был точь-в-точь такой же, как и тот, что пролежал в сейфе женевского банка тридцать лет. Как то письмо с угрозами, написанное выжившими из ума фанатиками, которые чтили память мученика по имени Генрих Клаузен. Тот же почерк: печатные готические буквы, из которых складывались английские слова. Чернила выцвели, но текст еще можно было разобрать.
   И то, что он разобрал, поразило его. Ведь это было написано тридцать лет назад:
   НОЭЛЬ КЛАУЗЕН-ХОЛКРОФТ, ТЕПЕРЬ ДЛЯ ТЕБЯ ВСЕ БУДЕТ ПО-ДРУГОМУ. НИЧТО УЖЕ НЕ БУДЕТ ТАКИМ, КАК ПРЕЖДЕ…
   Прежде чем продолжить чтение, Ноэль схватился за листок. Бумага сухо зашуршала под его пальцами.
   О боже! И это было написано тридцать лет назад?!
   Сей факт делал еще более устрашающим то, что он читал дальше:
   ПРОШЛОЕ БЫЛО ЛИШЬ ПОДГОТОВКОЙ. БУДУЩЕЕ ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТИ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО МЕЧТЫ. С ЕГО СТОРОНЫ ЭТО БЫЛ ПОСТУПОК ОТВАЖНЫЙ И БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ В ОБЕЗУМЕВШЕМ МИРЕ. НИЧТО НЕ МОЖЕТ ПРЕДОТВРАТИТЬ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ЭТОЙ МЕЧТЫ. МЫ ТЕ, КТО ВЫЖИЛ ПОСЛЕ «ВОЛЬФШАНЦЕ». ТЕ ИЗ НАС, КТО ОСТАНЕТСЯ ЖИТЬ, ПОСВЯТИТ СВОЮ ЖИЗНЬ ЗАЩИТЕ МЕЧТЫ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА. ОНА БУДЕТ ОСУЩЕСТВЛЕНА, ИБО ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО ОСТАЛОСЬ. АКТ МИЛОСЕРДИЯ, ДОЛЖНЫЙ ПОКАЗАТЬ ВСЕМУ МИРУ, ЧТО НАС ОБМАНУЛИ, ЧТО МЫ БЫЛИ СОВСЕМ НЕ ТАКИМИ, КАКИМИ НАС ИЗОБРАЖАЮТ.
   МЫ, ЛЮДИ «ВОЛЬФШАНЦЕ», ЗНАЕМ, ЧТО СОБОЙ ПРЕДСТАВЛЯЛИ ЛУЧШИЕ ИЗ НАС, И ГЕНРИХ КЛАУЗЕН ЗНАЛ.
   ТЕБЕ, НОЭЛЬ КЛАУЗЕН-ХОЛКРОФТ, ПРЕДСТОИТ ТЕПЕРЬ ЗАВЕРШИТЬ ТО, ЧТО НАЧАЛ ТВОЙ ОТЕЦ. НА ТЕБЯ ВСЯ НАДЕЖДА. ТАК ХОТЕЛ ТВОЙ ОТЕЦ.
   МНОГИЕ БУДУТ ПЫТАТЬСЯ ПРЕГРАДИТЬ ТЕБЕ ПУТЬ, ОТКРЫТЬ ШЛЮЗЫ И УНИЧТОЖИТЬ МЕЧТУ, НО ЛЮДИ «ВОЛЬФШАНЦЕ» НЕ УМИРАЮТ. МЫ ДАЕМ ТЕБЕ СЛОВО, ЧТО ВСЕ, КТО ВСТАНЕТ НА ТВОЕМ ПУТИ, БУДУТ СМЕТЕНЫ С ЛИЦА ЗЕМЛИ.
   ВСЯКИЙ, КТО ВСТАНЕТ НА ТВОЕМ ПУТИ, КТО ПОПЫТАЕТСЯ ОТВРАТИТЬ ТЕБЯ С ЭТОГО ПУТИ, КТО ПОПЫТАЕТСЯ ВВЕСТИ ТЕБЯ В ЗАБЛУЖДЕНИЕ ГНУСНОЙ ЛОЖЬЮ, БУДЕТ УНИЧТОЖЕН. КАК И ТЫ САМ, ЕСЛИ ТЫ ХОТЬ НА МИНУТУ УСОМНИШЬСЯ ИЛИ ПОТЕРПИШЬ НЕУДАЧУ. ВОТ НАША КЛЯТВА.
   Ноэль схватил листок из ящика – и он рассыпался у него в руках. Кусочки иссохшей бумаги упали на пол.
   – Чертовы маньяки! – Он с грохотом задвинул ящик и бросился вон из спальни. Где телефон? Где этот проклятый телефон? У окна – вот он! На кухонном столе у окна!
   – Маньяки! – снова крикнул он в пустоту. Нет, не совсем в пустоту: его возглас был адресован человеку из Женевы, который ехал в цюрихском поезде. Тридцать лет назад маньяки могли написать этот бред, но доставили это письмо сюда другие маньяки – нынешние! Они вломились в его дом, нарушили его покой, прикоснулись к его имуществу… «И бог знает, что еще натворили», – подумал он, вспомнив о Питере Болдуине, эсквайре. Человек покрыл тысячи миль, чтобы встретиться с ним, поговорить… и тишина, щелчок в телефонной трубке и онемевшая линия.
   Он взглянул на часы. Уже почти час ночи. А сколько сейчас в Цюрихе? Шесть? Семь? Банки в Швейцарии открываются в восемь. В Цюрихе расположено отделение «Ла Гран банк де Женев». Манфреди, должно быть, там.
   Окно. Он стоял перед окном, где стоял несколько минут назад, дожидаясь, когда вернется Болдуин. Окно. В доме напротив. Три коротких вспышки зажженной спичкой… блондинка в окне!
   Холкрофт сунул руку в карман, чтобы проверить, там ли ключи от квартиры. Там. Он побежал к двери, вышел из квартиры, подошел к лифту и нажал кнопку вызова. Светящийся индикатор показывал, что лифт остановился на десятом этаже. Стрелка не двигалась. Черт побери.
   Он выбежал на лестницу и устремился вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Так он добежал до первого этажа и выскочил в вестибюль.
   – Господи! Мистер Холкрофт, как же вы меня напугали! – Джек вытаращил на него глаза.
   – Ты знаешь швейцара в соседнем доме? – крикнул Холкрофт.
   – В котором?
   – Черт возьми! В этом! – и Холкрофт махнул рукой направо.
   – Тридцать восьмой дом. Да, знаю.
   – Пойдем со мной.
   – Э, погодите, мистер Холкрофт. Я не могу покинуть пост.
   – Только на минутку. Вот тебе двадцать долларов.
   – Ну разве что только на минутку…
   Швейцар дома номер тридцать восемь поприветствовал их, сразу поняв, что ему предстоит дать знакомому Джека исчерпывающую информацию.
   – Извините, сэр, но в той квартире никто не живет. Уже недели три. Но, кажется, ее уже сдали. Новые жильцы скоро въед…
   – Но там кто-то есть! – сказал Ноэль, пытаясь сохранить присутствие духа. – Какая-то блондинка. Мне нужно узнать, кто она такая.
   – Блондинка, говорите? Среднего роста, симпатичная, много курит?
   – Да-да! Кто же она?
   – Вы давно живете в той квартире, сэр?
   – Что?
   – То есть вы долго там находились?
   – Какое это имеет отношение к делу?
   – Я думаю, может, вы пили…
   – О чем вы, черт возьми, говорите?! Кто эта женщина?
   – Была такая женщина, мистер. Блондинка, о которой вы говорите, – это миссис Палатайн. Она умерла месяц назад.
* * *
   Ноэль сел перед окном и стал смотреть на дом напротив. Итак, кто-то пытается свести его с ума. Но почему? Непонятно. Фанатики и маньяки тридцатилетней давности, перемахнув через три десятилетия, командуют легионами молодых неизвестных воинов тридцать лет спустя. Зачем?
   Он позвонил в «Сент-Реджис». Телефон в номере 411 уже работал, но был постоянно занят. А женщины, которую он отчетливо разглядел в окно, не существовало. Но она же была! И она была частью этого. Он точно знал!
   Он встал, подошел к стоящему на непривычном месте бару и налил себе стаканчик. Посмотрел на часы: без десяти два. Через десять минут ему должна позвонить телефонистка с международной станции: он заказал разговор с банком в Цюрихе на два часа ночи по нью-йоркскому времени. Он сжал стакан в руке и двинулся обратно к стоящему у окна стулу. По пути Ноэль заметил свой транзистор: тот, разумеется, стоял не там, где обычно, потому-то он его и увидел. Ноэль машинально включил его. Он любил слушать музыку: она действовала успокаивающе.
   Но услышал он не музыку, а речь. Тревожная дробь монотонных сигналов, на фоне которых звучал голос диктора, свидетельствовала, что он попал на одну из станций круглосуточных новостей. Ага, кто-то настроил приемник на другую волну. Ну конечно! «Ничто уже не будет таким, как прежде…»
   То, что говорил диктор, привлекло его внимание. Он резко повернулся на стуле и пролил содержимое стакана себе на брюки.
   – …Полиция заблокировала все входы и выходы отеля. Наш корреспондент Ричард Данлоп находится на месте происшествия и связывается с нами по телефону. Привет, Ричард! Что нового?
   После недолгой паузы послышался взволнованный голос репортера:
   – Имя убитого Питер Болдуин. Это англичанин. Он приехал вчера, по крайней мере, вчера его зарегистрировали в «Сент-Реджисе». Полиция сейчас связывается с различными авиакомпаниями, чтобы получить дополнительную информацию. Насколько можно судить, он приехал в Нью-Йорк в отпуск. В регистрационной карте отеля не указано его место работы.
   – Когда обнаружили тело?
   – Примерно полчаса назад. К нему в номер поднялся электрик, чтобы проверить исправность телефонного аппарата, и обнаружил мистера Болдуина на кровати. Здесь ходит множество всяких слухов, так что неизвестно, чему можно верить, но что больше всего поражает, так это способ убийства. Это было зверское, крайне жестокое убийство. По словам полиции, Болдуина задушили удавкой. Точнее, ему перерезали горло толстой проволочной петлей. Кто-то слышал, как горничная четвертого этажа кричала полицейским, что весь номер был вымазан…
   – Мотив убийства – ограбление? – перебил его ведущий радиопрограммы новостей.
   – Нам не удалось пока выяснить. Полицейские не дают интервью. По-моему, они ждут приезда представителя британского консульства.
   – Спасибо, Ричард Данлоп. Держим связь… Это был Ричард Данлоп с репортажем из отеля «Сент-Реджис» на Пятьдесят пятой улице в Манхэттене. Повторяю: сегодня ранним утром в одном из самых роскошных отелей Нью-Йорка произошло убийство. Англичанин по имени Питер Болдуин…
   Холкрофт как ужаленный вскочил со стула, бросился к радиоприемнику и выключил его. Он стоял, тяжело дыша. Он не верил своим ушам. Это было невероятно, непостижимо, невозможно.
   Нет, возможно. Это была реальность. Это произошло. Смерть. Маньяки тридцатилетней давности, оказывается, вовсе не карикатурные злодеи, не персонажи дешевой мелодрамы. Это подлые убийцы. И намерения их серьезны донельзя.
   Питер Болдуин, эсквайр, советовал ему отменить поездку в Женеву. Болдуин попытался помешать осуществлению мечты, попытался нарушить завет. И вот теперь он мертв, зверски убит проволокой, которой ему перерезали горло.
   Ноэль, с трудом переступая ногами, добрался до стула у окна и сел. Он поднес стакан с виски к губам и сделал несколько больших глотков. Виски не подействовало – он пил спиртное, как воду. Сердце забилось еще лихорадочнее.
   Вспышка спички! Напротив в доме! Это она. Очертания ее фигуры были ясно видны сквозь прозрачную занавеску. Освещенная тусклым светом, там стояла блондинка. Она смотрела в окно, смотрела прямо на него. Он вскочил на ноги и инстинктивно прильнул к окну, едва не ткнувшись носом в стекло. Женщина слегка кивнула: она кивала ему! Она ему что-то сообщала. Она словно говорила: то, что он сейчас понял, было правдой.
   «…Блондинка, о которой вы говорите, – это миссис Палатайн. Она умерла месяц назад».
   Мертвая стояла в слабо освещенном окне и посылала ему через двор страшное послание. О господи, он сходит с ума!
   Зазвонил телефон – звонок ужаснул его. Он задержал дыхание и замер над аппаратом. Только бы он не зазвонил снова. Звонок прорезал тишину, наполнив его душу леденящим ужасом.
   – Мистер Холкрофт, это международная телефонная станция. Вы заказывали разговор с Цюрихом…
   Ноэль недоверчиво слушал английскую речь с акцентом, доносившуюся из Цюриха. С ним говорил менеджер цюрихского отделения «Ла Гран банк де Женев». «Директор», – повторил он, подчеркивая важность своей должности.
   – Мы так скорбим, мистер Холкрофт. Нам было известно, что у герра Манфреди не все в порядке со здоровьем, но никто из нас и не предполагал, что его болезнь настолько серьезна.
   – О чем вы говорите? Что случилось?
   – Хронические заболевания по-разному протекают у разных людей. Наш коллега был полон сил, это был энергичный человек, и, когда такие люди, как он, понимают, что они уже не в состоянии жить и работать полноценно, в привычном им ритме, они впадают в депрессию.
   – Да что произошло?
   – Самоубийство, мистер Холкрофт. Герр Манфреди больше не мог терпеть свой недуг…
   – Самоубийство?
   – Мне нет смысла вас обманывать. Эрнст выбросился из окна отеля. К счастью, смерть наступила мгновенно. В десять часов сегодня все отделения «Ла Гран банк де Женев» на одну минуту приостановят работу в знак траура, чтобы почтить память…
   – О боже…
   – Тем не менее, – продолжал голос из Цюриха, – все дела, которым герр Манфреди лично уделял особое внимание, будут переданы в ведение столь же компетентных лиц. Мы хотим надеяться…
   Ноэль бросил трубку, не дослушав. «Дела… будут переданы в ведение столь же компетентных лиц…» Ну ясно: бизнес есть бизнес. Убили человека, но в делах швейцарского банка не должно быть никаких сбоев. А его точно убили.
   Конечно, Эрнст Манфреди вовсе не выбросился из окна цюрихского отеля. Его выбросили. Его убили люди «Вольфшанце».
   Но, господи, почему? И тогда Холкрофт вспомнил. Манфреди махнул рукой на людей «Вольфшанце». Он сказал, что все их ужасные угрозы уже утратили всякий смысл и что это было всего лишь выражением душевных терзаний больных стариков, ищущих искупления своих грехов.
   В этом и заключалась ошибка Манфреди. Конечно же, он рассказал своим коллегам, другим членам совета директоров банка об этом странном письме, которое содержалось в конверте, запечатанном восковыми печатями. Может быть, даже в их присутствии он позволил себе посмеяться над людьми «Вольфшанце».
   Спичка! Вспышка огня! В окне дома напротив стояла женщина – она кивнула ему. Опять! Словно читала его мысли и подтверждала его правоту. Покойница сообщала ему, что он прав.
   Она повернулась и отошла. И снова окно погрузилось во тьму.
   – Вернись! Вернись! – заорал Холкрофт, прижав ладони к холодному стеклу. – Кто ты?
   Зазвонил телефон. Ноэль взглянул на него, словно видел этот ужасный предмет впервые. Да отчасти так оно и было. Трепеща, он поднял трубку.
   – Мистер Холкрофт, это Джек. Кажется, я узнал, что случилось с вашей квартирой. То есть я как-то сразу об этом не подумал, но вот что мне пришло в голову.
   – И что?
   – Позавчера сюда заходили эти ребята. Слесари. Мистер Силверстайн, ваш сосед по этажу, менял у себя дверной замок. Луи меня заранее предупредил, так что я их впустил. А потом стал думать – и вот что я подумал. Чего это они пришли поздно вечером? То есть чего это они пришли, когда их рабочий день кончился, чего это они не пришли утром? В общем, позвонил я Луи. А он говорит: они приходили вчера. Вчера, а не позавчера. Так кто же были те двое?
   – Ты не помнишь, как они выглядели?
   – Конечно, помню! Одного я в особенности запомнил. Я бы его в толпе сразу узнал. У него…
   В трубке раздался грохот.
   Пистолетный выстрел!
   Послышался звук падающего тела. Кто-то уронил телефон в вестибюле швейцара.
   Ноэль бросил трубку, побежал к двери и распахнул ее с такой силой, что дверь стукнулась о висящую на стене коридора гравюру, и стекло разбилось. Ждать лифта времени не было. Он побежал по ступенькам вниз. В мозгу у него все смешалось, он боялся о чем-либо думать и старался лишь сохранить равновесие и не споткнуться. Он добежал до первого этажа и рванул дверь вестибюля.
   Он в ужасе воззрился на открывшуюся перед ним сцену. Случилось худшее. Швейцар Джек сидел, откинувшись на спинку стула, из шеи хлестала кровь. Ему прострелили горло.
   Он тоже встал на пути. Он собирался опознать одного из людей «Вольфшанце» и за это был убит.
   Болдуин, Манфреди… Ни в чем не повинный швейцар. Все мертвы.
   «…Все, кто встанет на твоем пути, будут сметены с лица земли… Всякий, кто встанет у тебя на пути, кто попытается отвратить тебя с этого пути, кто попытается ввести тебя в заблуждение… будет уничтожен.
   …Как и ты сам, если ты хоть на минуту усомнишься. Или потерпишь неудачу».
   Манфреди спрашивал, есть ли у него выбор. Теперь выбора не было.
   Со всех сторон его окружала смерть.

Глава 5

   Альтина Холкрофт сидела за письменным столом в своем кабинете и с недоумением разглядывала письмо. Ее точеное, костистое лицо – высокие скулы, орлиный нос, широко поставленные глаза и дугообразные брови – казалось столь же величественно невозмутимым, как и ее осанка: даже сидя в кресле, она держалась прямо. Ее тонкие аристократические губы были плотно сжаты, она дышала ровно, хотя каждый вздох и выдох был преувеличенно глубоким. Она читала письмо Генриха Клаузена так, как читают статистический отчет, опровергающий информацию, которая ранее считалась неопровержимой.
   На другом конце комнаты у окна стоял Ноэль и смотрел на убегающие к горизонту холмистые лужайки и сады, которые раскинулись вокруг особняка в Бедфорд-Хиллс. Верхушки кустов уже покрыты мешковиной, воздух свеж, и утренние заморозки испещрили еще зеленую траву редкими светло-серебристыми пятнами.
   Холкрофт оторвал взгляд от пейзажа за окном и посмотрел на мать, пытаясь подавить чувство страха и мелкую дрожь, охватившую его тело при мысли о происшествиях прошлой ночи. Мать ни в коем случае не должна заметить, в каком он ужасе. Интересно, о чем она сейчас думает, какие воспоминания зароились у нее в голове при виде этих закорючек, написанных чернилами рукой человека, которого она некогда любила, а потом возненавидела. О чем бы она ни думала, для него ее мысли останутся тайной, если она только не решит их высказать. Альтина всегда говорила лишь то, что считала нужным сообщить.
   Она, похоже, почувствовала на себе его взгляд и подняла глаза. Но лишь на мгновение – и снова погрузилась в чтение письма, отвлекшись еще раз только для того, чтобы поправить упавшую на лоб прядь аккуратно убранных волос. Ноэль подошел к столу и стал разглядывать книжные полки и фотографии на стене. «Эта комната отражает склад натуры ее владелицы», – подумал он. Здесь уютно, здесь изысканная обстановка, но вместе с тем во всем чувствуется, что хозяйка ведет активный образ жизни. На фотографиях изображены мужчины и женщины верхом на лошадях, во время охоты, на яхтах в штормовом море, на лыжах в горах. Да, несомненно: эта комната принадлежит женщине, но все же здесь витает мужской дух.
   Это был рабочий кабинет его матери, ее святилище, где она уединялась для отдохновения и сосредоточенных раздумий. Но эта комната могла бы также стать прибежищем мужчины.
   Он сел в кожаное кресло перед письменным столом и прикурил сигарету от золотой зажигалки «Колибри» – прощального подарка юной леди, месяц назад съехавшей с его квартиры. Его рука дрогнула, и он непослушными пальцами сжал зажигалку.
   – Ужасная привычка, – заметила Альтина, не отрывая взгляда от письма. – Мне казалось, ты бросил.
   – Я уже бросал. Много раз.
   – Это сказал Марк Твен. Мог бы придумать что-нибудь пооригинальнее.
   Холкрофт нервно заерзал и переменил позу.
   – Ты уже в который раз его перечитываешь. Ну, что ты думаешь?
   – Я не знаю, что и думать, – сказала Альтина, откладывая письмо в сторону. – Письмо написано им. Это его почерк, его слог. Самодовольство даже в раскаянии.
   – Так, значит, ты считаешь, что он все же раскаивается?
   – Похоже на то. Во всяком случае, создается такое впечатление. Я бы хотела узнать больше. У меня возникает ряд вопросов, касающихся этого фантастического финансового предприятия. Это просто невероятно.
   – Вопросы лишь порождают новые вопросы, мама. Люди в Женеве не хотят, чтобы им задавали какие-либо вопросы.
   – Мало ли что они не хотят. Насколько я тебя понимаю, хотя ты был весьма краток, они просят, чтобы ты приостановил свою деятельность, по крайней мере, на полгода, а возможно, и на больший срок.
   Ноэль опять почувствовал смущение. Он решил не показывать ей договор, составленный в «Ла Гран банк де Женев». Если же она будет настаивать, он, конечно, покажет ей эти бумаги. Если нет – тем лучше. Чем меньше ей известно, тем лучше. Пусть она держится подальше от людей «Вольфшанце». Он ни на секунду не сомневался, что Альтина может вмешаться.
   – Я изложил тебе основную суть дела, – сказал Ноэль.
   – Этого я не отрицаю. Я говорю, что ты был излишне краток. Ты говоришь о каком-то человеке из Женевы, но не называешь его имени, ты говоришь о каких-то условиях, о которых очень бегло упоминаешь, говоришь, что речь идет о старших детях людей, чьи имена также остаются втайне. Ты многое недоговариваешь.
   – Только ради твоего блага.
   – Это звучит снисходительно, а учитывая содержание письма, даже оскорбительно.
   – Я не хотел, чтобы у тебя создавалось такое впечатление. – Холкрофт подался вперед. – Они не хотят, чтобы этот банковский счет имел к тебе хоть какое-то отношение. Ты же читала письмо, ты понимаешь, о чем идет речь и кого это касается. Тысячи и тысячи людей, сотни миллионов долларов. Я себе даже представить не могу, кому придет в голову взвалить такую ответственность на тебя. Ты была женой этого человека, ты сказала ему правду, ты бросила его, потому что он отказался тебе поверить. Когда же он наконец осознал, что все сказанное тобой – правда, он сделал то, что сделал. Возможно, до сих пор живы люди, которые способны убить тебя за это. Я не хочу подвергать тебя такой опасности.
   – Понятно. – Альтина произнесла какую-то фразу, потом поднялась с кресла и, подойдя к большому окну, выходящему на залив, повторила произнесенные ею слова: – Ты уверен, что именно это обстоятельство беспокоит людей в Женеве?
   – Да, он… они… это подразумевали.
   – Я подозреваю, что их беспокоит не только это.
   – Не только.
   – У меня есть еще одно соображение. Сказать?
   Ноэль напрягся. Не то чтобы он недооценивал проницательность матери – раньше такого почти не случалось, – но, как обычно, его раздражало, когда она умудрялась формулировать свои догадки прежде, чем он – свои.
   – По-моему, это очевидно, – сказал он.
   – Ты так считаешь? – Альтина отвернулась от окна и взглянула на него.
   – Это же сказано в письме. Если источники этих вкладов станут известны, возникнут проблемы с законом. Кто-то может потребовать вернуть эти вклады, начнутся тяжбы в международном суде.
   – Верно. – Мать отвела от него взгляд. – Это, конечно, очевидно. Я поражаюсь, что тебе позволили вообще что-то мне рассказать.
   Ноэль выпрямился, подозрительно глядя на мать: ее слова встревожили его.
   – Почему? Разве ты что-то можешь сделать?
   – Это большое искушение, – сказала она, все еще глядя в сторону. – Знаешь, редко кому удается подавить желание нанести ответный удар, отомстить тому, кто принес тебе много горя, страданий. Даже если эти страдания изменили твою жизнь к лучшему. Бог свидетель, моя… наша жизнь изменилась. Мы выбрались из ада и обрели счастье, о котором я тогда не смела и мечтать.
   – Благодаря Холкрофту.
   Альтина снова посмотрела на него:
   – Да. Ты даже представить себе не можешь, чем он рисковал, чтобы уберечь нас, защитить. Я ведь была баловнем судьбы, и он принял меня такой, какая я есть, – меня и мое дитя. Он дал нам больше, чем любовь. Он вернул нам жизнь. И он не требовал взамен ничего, кроме любви.
   – Ты дала ему любовь.
   – Я буду любить его до последней минуты. Ричард Холкрофт – человек, каким, как мне казалось, был Клаузен. Но я ошиблась, страшно ошиблась… И то, что Генрих давным-давно умер, ничего не меняет. Ненависть нельзя искоренить. Я отомщу ему.
   Ноэль постарался говорить спокойно. Ему было необходимо разубедить мать: люди «Вольфшанце» убьют ее.
   – Ты будешь мстить человеку, которого не можешь забыть, а не тому, кто писал это письмо. Возможно, то, что тебя в нем привлекло сначала, действительно было в нем, потом куда-то исчезло, а к концу жизни проявилось вновь.
   – Эта мысль утешает, не правда ли?
   – Мне кажется, это истинная правда. Человек, написавший это письмо, не лгал. Он страдал.
   – Он заслужил страдание, ибо сам причинил много страданий другим. Это был очень безжалостный человек. А на первый взгляд совсем другой: такой целеустремленный… И, о боже, вот какая у него, оказывается, была цель!
   – Он изменился, мама! – прервал ее Холкрофт. – И причиной этой перемены была ты. На исходе жизни он только и мечтал перечеркнуть все то, что совершил. Он же говорит: «Следует искупить вину». Подумай только, что сделал он… что сделали они втроем, чтобы искупить свою вину!
   – Я не могу отрицать истинность его слов. Я почти слышу, как он говорит их, но это речь очень молодого человека. Молодого человека, одержимого своей целью. Рядом с которым стоит очень молодая и обладающая поистине неукротимым воображением девушка. – Альтина помолчала. – Зачем ты показал мне это письмо? Зачем ты разбередил мне душу?
   – Потому что я решил действовать. Я закрываю офис, мне придется много времени проводить в разъездах и в течение нескольких месяцев трудиться не покладая рук в Швейцарии и за ее пределами. Как сказал мне тот человек в Женеве, ты не согласишься до тех пор, пока не получишь ответы на все свои вопросы. Он боялся, что тебе станет известно нечто, представляющее опасность, и ты совершишь какой-нибудь необдуманный поступок.
   – В ущерб тебе? – спросила Альтина.
   – Пожалуй. Он считал это возможным. Он сказал, что в твоей душе еще сильны воспоминания, которые «отпечатались в памяти». Так он сказал.
   – Отпечатались – верно, – согласилась Альтина.
   – Он доказывал мне, что законным путем тут ничего нельзя сделать и что лучше использовать деньги так, как и предполагалось. Чтобы искупить вину.
   – Что ж, вероятно, он и прав. Если это возможно. Но бог свидетель, слишком поздно. Что бы ни делал Генрих, это всегда обладало незначительной ценностью. И было ложью. – Альтина сделала паузу. – Ты – единственное исключение. А это дело – может быть, второе исключение.
   Ноэль встал и подошел к матери. Он обнял ее за плечи и привлек к себе.
   – Тот человек в Женеве сказал, что ты – потрясающая женщина. Ты и в самом деле потрясающая женщина.
   Альтина отшатнулась:
   – Он так сказал? Потрясающая?
   – Да.
   – Это Эрнест Манфреди, – прошептала она.
   – Ты знаешь его? – изумился Ноэль.
   – С очень давнего времени. Так, значит, он жив.
   Ноэль промолчал.
   – Как ты догадалась, что это он?
   – Я познакомилась с ним однажды в Берлине. Он помог нам бежать из страны. Тебе и мне. Он посадил нас в самолет, дал денег. Боже! Боже! – Альтина высвободилась из объятий сына и подошла к письменному столу. – Тогда, в тот день, он назвал меня «потрясающей женщиной». Он предупредил, что за мной начнут охотиться, что меня все равно найдут. Нас найдут. Он пообещал сделать все, что в его силах. Он научил меня, как отвечать на вопросы, как вести себя. В тот день этот маленький швейцарский банкир казался титаном. Боже, и после стольких лет…
   Ноэль смотрел на мать в полном недоумении:
   – Но почему же он ничего мне не сказал?
   Альтина повернулась лицом к сыну, но смотрела мимо него. Она смотрела в пустоту, вглядываясь в то, чего он не мог увидеть.
   – Наверное, он хотел, чтобы я сама догадалась. Как сейчас. Он не тот человек, который будет требовать возмещения долгов. – Она вздохнула. – Но я не стану тебе говорить, будто что-то теперь разрешилось. Я ничего тебе не обещаю. Если я решу, я предприму кое-какие шаги. Но предупрежу тебя заранее. Однако в ближайшее время я не стану вмешиваться в твои дела.
   – То есть вопрос остается открытым, так?
   – Это все, на что ты можешь рассчитывать. Эти воспоминания и впрямь крепко отпечатались у меня в душе.
   – Но пока ты ничего не будешь предпринимать?
   – Я же дала тебе слово. Я никогда зря не даю обещаний. Но если даю, то не нарушаю их.
   – Но что может изменить твое решение?
   – Ну, скажем, если ты вдруг исчезнешь.
   – Я буду держать тебя в курсе.
* * *
   Альтина Холкрофт проводила сына взглядом. Ее лицо, столь напряженное и суровое лишь несколько мгновений назад, теперь разгладилось. Ее тонкие губы тронула легкая улыбка, в задумчивом взгляде появилось выражение уверенности и силы.
   Она потянулась к телефону, стоящему на столе, нажала кнопку «О» и сказала:
   – Пожалуйста, международную. Я хочу заказать разговор с Женевой, в Швейцарии.
* * *
   Ему надо было придумать какое-нибудь веское с профессиональной точки зрения обоснование своему решению закрыть компанию «Холкрофт инкорпорейтед». Ни у кого при этом не должно возникнуть никаких вопросов. Люди «Вольфшанце» были хладнокровными убийцами, и любое возникшее у них недоумение они могли бы счесть за знак того, что кто-то раскрыл их тайну. Его внезапное исчезновение должно иметь вполне убедительное объяснение. Он знал одного человека, который исчез. И нашел для этого объяснения, которые выглядели вполне обоснованными.
   Итак, речь идет, по видимости, об объяснимом исчезновении.
   Сэм Буоновентура.
   Не то чтобы поступок Сэма был необъяснимым. Напротив. Он был одним из лучших инженеров-конструкторов в архитектурном бизнесе. Это был пятидесятилетний профессионал, избравший себе карьеру военного перекати-поля. Выпускник Сити-колледжа, проведший детство и юность на Тремонт-авеню в Бронксе, которому была по душе жизнь, полная кратких удовольствий в более теплых широтах.
   Командировка в составе армейского инженерного корпуса убедила Буоновентуру, что за пределами Соединенных Штатов, лучше всего – южнее Флориды, лежит куда более приятный мир. Все, что там требовалось, – быть прилежным, прилежным в работе, что само по себе обещало неуклонный успех и получение другой, более выгодной, работы и очень больших денег. В пятидесятые и шестидесятые годы в Латинской Америке и в странах Карибского бассейна наступил архитектурный бум, да такой, словно его придумали специально для Сэма Буоновентуры. В правительственных кругах и среди крупных предпринимателей он приобрел стойкую репутацию тирана, которому любая задача по плечу.
   Изучив чертежи, ознакомившись с фондом рабочей силы и бюджетом предстоящего строительства, Сэм говорил своим работодателям, что отель или аэропорт, или плотина будут сданы «под ключ» в течение такого-то времени – он редко ошибался в своих расчетах с погрешностью более четырех процентов. О таком инженере мог мечтать любой архитектор: иными словами, он и сам не считал себя архитектором.
   Ноэль работал вместе с Буоновентурой над двумя проектами за границей – они познакомились в Коста-Рике, где Сэм спас ему жизнь. Инженер настоял, чтобы рафинированный благовоспитанный архитектор, чьи детство и юность прошли в манхэттенском высшем свете, научился владеть оружием – револьвером, а не только охотничьим ружьем от «Аберкромби и Фитча». Они возводили здание почтового управления в глухой провинции – в сотнях и сотнях миль от фешенебельных коктейль-холлов «Плазы» и «Уолдорфа» или от Сан-Хосе. Архитектор про себя считал эти регулярные упражнения в стрельбе смехотворными, но соглашался, подчиняясь природной вежливости и громовому голосу Буоновентуры.
   К концу второй недели архитектору представился случай искренне поблагодарить своего учителя. На территорию стройки с гор спустилась банда воров, которые попытались украсть взрывчатку. Ночью двое бандитов проникли в лагерь строителей и ворвались в палатку Ноэля, когда он спал. Не обнаружив там взрывчатки, один из них выскочил на улицу и отдал приказ своим дружкам:
   – I Matemos el gringo![9]
   Но «гринго» понял эти слова. Он достал свой револьвер – тот, что дал ему Сэм Буоновентура, и застрелил своего несостоявшегося убийцу.
   Сэм тогда только и сказал ему:
   – Черт побери, в этой стране мне пришлось бы до конца жизни присматривать за тобой.
   Ноэль узнал о местонахождении Буоновентуры через транспортную компанию в Майами. Сэм был на голландских Антильских островах – в Виллемстаде, на острове Кюрасао.
   – Эй, Ноули, как ты там, черт тебя дери! – заорал Сэм в трубку. – Сколько же это лет прошло – четыре, пять? Как твои успехи в стрельбе?
   – Я не держал пистолета с тех пор, как на нас напали, и надеюсь, больше держать его не придется. Как твои дела?
   – О, тут полным-полно богатеньких мамаш, которые спят и видят, как бы им устроить костер из своих банкнот. Я подношу им спички. Тебе нужна работа?
   – Нет, одолжение.
   – Говори, что надо.
   – Я собираюсь уехать за границу на несколько месяцев по личным делам. Мне нужно как-то обосновать свой отъезд из Нью-Йорка, чтобы меня никто не искал. Придумать такой повод, чтобы ни у кого не возникло никаких вопросов, куда это я делся. Есть у меня одна идея, и я подумал, Сэм, может, ты мне поможешь ее осуществить.
   – Ну, если ты думаешь о том же, о чем и я, то, конечно, смогу.
   Они и впрямь думали об одном и том же. Очень часто для строительства в отдаленных районах нанимали архитектора-консультанта – человека, чье имя не фигурировало в авторских проектах, но чей опыт использовался при их создании. Это широко практиковалось особенно в тех странах, где найм местных специалистов был предметом национальной гордости. И вечной проблемой, разумеется, было то, что местные таланты не обладали достаточной квалификацией и опытом. Инвесторы, впрочем, ничем не рисковали, нанимая высококлассных специалистов, которые вносили необходимые коррективы в проекты, созданные местными архитекторами, и доводили их до кондиции.
   – Ты можешь что-нибудь предложить? – спросил Ноэль.
   – Ну да! Полем твоей деятельности могут стать несколько слаборазвитых стран в Африке, Южной Америке, даже здесь, на Антильских островах, на Гренадинах. Специалисты международного класса сползаются сюда, как пауки, но местные власти все равно предпочитают строить своими силами. Консультанты – это предмет особого разговора, о чем предпочитают умалчивать. Чтобы получить контракт, тут приходится давать на лапу такие…
   – Мне не нужна работа, Сэм. Мне нужно прикрытие. Какое-нибудь место, которое я могу официально назвать, и кто-нибудь, кто сможет подтвердить, что я там.
   – Я могу! Я же исчезну в этих джунглях на год, не меньше. Может, и больше. У меня есть две хазы и яхт-клуб, куда я могу податься, если решу съехать из отеля. Положись на меня, Ноули!
   – Я надеялся на тебя.
   – Так я и думал. Позже я введу тебя в курс дела, а ты скажи, где мне тебя найти, если кто-нибудь из твоих великосветских друзей захочет закатить для тебя пирушку!
* * *
   Холкрофт определил обоих чертежников и секретаршу на новое место со среды. Как он и предполагал, сделать это оказалось проще простого: они были добросовестными работниками. Он сделал четырнадцать телефонных звонков, обзвонив все строительно-проектные фирмы, где рассматривались его проекты, и с удивлением узнал, что в восьми фирмах его проекты ждали одобрения. В восьми! Если все сложится удачно, то общая сумма гонораров должна была превысить все его доходы за последние пять лет!
   И все же это было не два миллиона – о них он ни на секунду не забывал. А если и забывал, то мысли о людях «Вольфшанце» преследовали его неотступно.
   Агентству секретарей-телефонисток[10] он поручил давать такую информацию: «Холкрофт инкорпорейтед» в настоящее время не принимает предложений на проектирование; компания участвует в крупномасштабном проекте за границей; просьба оставить свой номер телефона и фамилию…
   Тех же, кто будет особенно настойчиво пытаться связаться с Холкрофтом, просили направлять всю корреспонденцию на абонентский ящик компании «Сэм Буоновентура лимитед» в Кюрасао, Антильские острова. Наконец, для исключительных случаев был дан телефон Сэма.
   Ноэль договорился с Буоновентурой, что будет звонить ему раз в неделю. И раз в неделю он должен был связываться с телефонисткой из агентства.
   В пятницу он уже немного раскаивался в том, что сделал. Он бросал свой возделанный сад и отправлялся бродить по незнакомому лесу.
   Теперь для тебя все будет по-другому. Ничто уже не будет таким, как прежде.
   А что, если ему не удастся найти детей фон Тибольта? А что, если они умерли и их прах покоится где-нибудь на кладбище в Бразилии? Их следы потерялись пять лет назад в Рио-де-Жанейро, и с чего это он вообразил, что сможет их воскресить? А если не сможет, вдруг люди «Вольфшанце» нанесут свой коварный удар? Он испугался. «Но разве в страхе дело?» – подумал Холкрофт, идя на угол Семьдесят третьей улицы и Третьей авеню. Страх можно превозмочь. Можно отнести полученные им в Женеве бумаги в государственный департамент, можно рассказать им все, что ему было известно о Питере Болдуине, об Эрнсте Манфреди, о швейцаре Джеке. Он мог разоблачить грандиозную кражу, совершенную тридцать лет назад, и тысячи благодарных граждан по всему миру позаботятся о его надлежащей защите.
   Это было самое разумное, что он мог сделать в этой ситуации, но почему-то разумные вещи и чувство безопасности не представляли теперь для него большую важность. Тридцать лет назад страдал человек. И этот человек определял теперь все его помыслы.
   Он остановил такси, и ему внезапно в голову пришла странная мысль, мысль, которая, он знал, уже давно засела в глубине его сознания. Это было «нечто иное», что и заставило его войти в незнакомый лес.
   Он принял на себя чужую вину. Он принял на себя прегрешения Генриха Клаузена.
   «Следует искупить вину».
   – Дом номер 630 по Пятой авеню, пожалуйста, – сказал он, садясь в такси. Это был адрес бразильского консульства.
   Охота началась.

Глава 6

   – Что-то я вас не совсем понимаю, мистер Холкрофт, – сказал пожилой атташе, откидываясь на спинку кресла. – Вы утверждаете, что хотите найти семью, но фамилию не называете. Вы говорите, что эта семья эмигрировала в Бразилию в сороковые годы и, судя по недавней информации, исчезла несколько лет назад. Я вас правильно понял?
   Атташе был явно озадачен, но Ноэль подумал, что, возможно, свалял дурака. Но что же ему делать?
   Он не может произнести вслух имя фон Тибольта, пока не окажется в Бразилии. Он не собирался усложнять свой поиск, который и без того был слишком затруднительным с самого начала. Он изобразил на лице сладкую улыбку:
   – Я не совсем так выразился. Я спросил, можно ли найти эту семью, учитывая все обстоятельства ее приезда в страну и исчезновения. Я не сказал, что это я их ищу.
   – То есть это чисто гипотетический вопрос? Вы журналист?
   Холкрофт обдумал вопрос, заданный ему дипломатическим работником. Журналист? Как просто ответить «да», и какой это удобный предлог для вопросов, которые он сам будет задавать…
   С другой стороны, через несколько дней ему предстояло вылететь в Рио-де-Жанейро. Ему придется заполнять иммиграционные анкеты, возможно, придется получать визу, он и сам толком не знал. Так что лживый ответ мог бы породить множество неприятностей.
   – Нет, я архитектор.
   Взгляд атташе стал удивленным:
   – О, тогда вам следует побывать в Бразилии. Это – шедевр.
   – Я мечтаю там побывать.
   – Вы говорите по-португальски?
   – Немного по-испански. Я работал в Мексике. И в Коста-Рике.
   – Но мы отвлеклись, – сказал атташе, склонившись над столом. – Я спросил, не журналист ли вы, и вы заколебались, прежде чем ответить. Вы собирались сказать, что вы – журналист, потому что такой ответ многое облегчает. Если честно, то эта ваша нерешительность дает мне основания предположить, что именно вы и разыскиваете исчезнувшую семью. Ну, отчего бы вам не рассказать мне все начистоту?
   «Если я собираюсь прибегать ко лжи во время путешествия по незнакомому лесу, – подумал Ноэль, – то сначала лучше проанализировать возможные ответы на несущественные вопросы. Отсюда вывод: надо тщательно готовиться».
   – Да тут и рассказывать особенно нечего, – смущенно начал он. – Я собираюсь посетить вашу страну и пообещал одному приятелю поискать его старых знакомых. – Это было недалеко от истины. «Не так уж плохо», – подумал Холкрофт. Возможно, именно поэтому его слова прозвучали убедительно. Второй вывод: пусть твоя ложь основывается хотя бы на толике правды.
   – Однако ваш приятель обнаружить их не сумел…
   – Он пытался сделать это, находясь в тысяче миль от страны. Это же совсем другое дело.
   – Пожалуй, да. Итак, вследствие того, что ваш приятель опасается возможного возникновения непредвиденных осложнений, вы не хотите назвать мне фамилию этих людей?
   – Да.
   – Любому адвокату ничего не стоит просто связаться в адресным бюро – через адвокатскую контору в Рио-де-Жанейро. Это делается постоянно. Но семья, которую хочет разыскать ваш приятель, исчезла из поля зрения официальных лиц – вот почему он и попросил вас выяснить их местонахождение. – Атташе улыбнулся и передернул плечами, словно преподал посетителю урок элементарной арифметики.
   Ноэль смотрел на бразильца с нарастающим раздражением. Вывод третий: не позволяй заманивать себя в ловушку как бы невзначай сделанными самоочевидными выводами.
   – Хотите, я вам кое-что скажу? – сказал он. – Вы малоприятный человек.
   – Мне очень жаль, если у вас создалось такое впечатление, – с искренним сожалением произнес атташе. – Я хотел вам помочь. Это моя обязанность. У меня есть основания для этого разговора. Вы не первый и, бог свидетель, не последний, кто разыскивает людей, прибывших в нашу страну в сороковые годы. Уверен, мне не надо объяснять, что я имею в виду. Почти все это были немцы, многие из них приезжали в Бразилию с огромными деньгами, которые переводились из нейтральных стран. И я просто хочу вас предупредить: будьте осторожны. Люди, о которых вы говорите, не исчезают беспричинно.
   – Что вы хотите этим сказать?
   – Они вынуждены исчезать. Вынуждены! И не только из-за приговоров Нюрнбергского трибунала и израильских охотников за нацистами. Многие из эмигрантов присвоили большие деньги – в иных случаях баснословные суммы, – которые были отняты у порабощенных народов, изъяты из государственной казны. Эти средства могут быть востребованы.
   У Ноэля все внутри напряглось, тут была какая-то связь – неявная, даже обманчивая, если принять во внимание данный случай, но все же была. Фон Тибольты были причастны к похищению сумм столь значительных, что они не могли проходить по обычным гроссбухам. Но это же и не могло быть причиной их исчезновения.
   Вывод четвертый: будь готов к неожиданным совпадениям и, сколь бы поразительными они ни были, будь готов скрывать свое замешательство.
   – Я не думаю, что эта семья могла быть причастна к чему-то подобному, – сказал он.
   – Но вы же не можете быть в этом уверены, коль скоро вам так мало о них известно.
   – Допустим, я уверен. И меня интересует только, как я могу найти их – или хотя бы узнать, что с ними случилось.
   – Я уже сказал: обратитесь к адвокатам.
   – Никаких адвокатов! Я же архитектор. Юристы – наши естественные враги: они отнимают так много времени. – Холкрофт улыбнулся. – Что бы там ни смог сделать адвокат, я сумею сделать то же самое куда быстрее. Я говорю по-испански. Я пойму и португальский.
   – Ясно. – Атташе замолчал и потянулся к коробке тонких сигар. Он раскрыл коробку и предложил сигару Холкрофту, но тот отрицательно помотал головой.
   – Не хотите? Гаванские!
   – Не хочу. К тому же у меня мало времени.
   – Да-да, я знаю. – Атташе взял серебряную зажигалку, прикурил и сделал глубокую затяжку: кончик сигары вспыхнул. Он бросил быстрый взгляд на Ноэля. – Значит, я не смогу убедить вас назвать мне их имя.
   – О господи! – Холкрофт встал. С него довольно. Он найдет другие источники информации.
   – Прошу вас! – взмолился бразилец. – Сядьте, пожалуйста. Я отниму у вас еще минуту-две. Уверяю вас, вы со мной не теряете время!
   Холкрофт заметил во взгляде атташе тревогу. Он сел.
   – Ну и что?
   – La comunidad alemana, говоря по-испански. Ведь вы говорите по-испански.
   – Германская община? В Рио-де-Жанейро есть германская община – вы это имеете в виду?
   – Да, но это не только географическое понятие. В Бразилии есть отдаленный район – германское баррио, так сказать, – но это не то, о чем я говорю. Я говорю о, как мы выражаемся, la otra саrа de los alemanes. Вы понимаете?
   – «Другое лицо»… то, что под покровом, под немецкой личиной?
   – Именно. Можно сказать, «оборотная сторона». То, что и делает их теми, кто они есть. Что заставляет их делать то, что они делают. Очень важно, чтобы вы это поняли.
   – Пожалуй, я понимаю. По-моему, вы объяснили. Многие из них в прошлом нацисты, вырвавшиеся из сетей Нюрнберга, присвоившие чужие деньги, скрывающие свои подлинные имена. Естественно, такие люди будут держаться вместе.
   – Естественно, – сказал бразилец. – Но вы можете подумать, что после стольких лет они ассимилировали.
   – Отчего же? Вы же знаете нашу страну, работаете в Нью-Йорке. Сходите в Нижний Манхэттен на Восточную сторону, на Малберри-стрит, в Бронкс. Колонии итальянцев, поляков, евреев. Они живут там десятилетиями. А вы говорите о двадцати пяти – тридцати годах. Это немного.
   – Конечно, можно сравнивать, но это не то же самое, поверьте мне. Люди в Нью-Йорке общаются открыто, они демонстрируют свою принадлежность к предкам. В Бразилии нечто иное. Немцы делают вид, что они ассимилировали, но это не так. В коммерции – да, но в остальном – не очень. Им в высшей степени свойственно чувство страха и гнева. За многими из них долго охотились. Тысячи людей скрывают свои подлинные имена от окружающих. Внутри их общины есть своя тайная иерархия власти. Три или четыре семьи подчинили себе всю общину. Их имения разбросаны по всей стране. Конечно, себя они называют швейцарцами или баварцами. – Атташе замолчал. – Вам ясно, что я имею в виду? Генеральный консул такое не мог бы себе позволить – наше правительство не разрешает говорить подобные вещи. Но я нахожусь на очень низкой ступеньке. И мне позволено. Вы меня понимаете?
   Ноэль оторопел.
   – Если честно, не очень. То, что вы мне сказали, меня не удивляет. В Нюрнберге это называлось «преступления против человечества». Подобные вещи порождают обостренное чувство вины, а вина рождает страх. Естественно, что люди в чужой стране будут держаться вместе.
   – Вина действительно порождает страх. А страх, в свою очередь, порождает подозрительность. И наконец, подозрительность ведет к насилию. Вот что вы должны понять. Иностранец, приезжающий в Рио-де-Жанейро в поисках исчезнувших немцев, подвергает себя большой опасности. Не забудьте о la otra саrа de los alemanes. Они защищают друг друга. – Атташе сунул сигару в рот. – Назовите мне их имя, мистер Холкрофт. Позвольте нам заняться поисками этих людей.
   Холкрофт наблюдал, как бразилец затягивается драгоценной гаванской сигарой. Сам не понимая почему, он почувствовал волнение. «Не позволяй заманивать себя в ловушку как бы невзначай сделанными самоочевидными выводами».
   – Я не могу. Мне кажется, вы преувеличиваете. И насколько я могу судить, помочь вы мне не в силах. – Он встал.
   – Отлично, – сказал бразилец. – Тогда я скажу, что вам следует сделать сразу же. Когда вы приедете в Рио-де-Жанейро, пойдите в министерство иммиграции. Если вам известны их имена и приблизительное время прибытия в страну, возможно, они вам помогут.
   – Благодарю вас, – сказал Ноэль и направился к двери.
* * *
   Бразилец поспешно вышел из кабинета в большую приемную. Сидящий в кресле молодой человек при виде своего начальника быстро вскочил на ноги.
   – Можешь вернуться к себе, Жуан.
   – Спасибо, ваше превосходительство.
   Пожилой дипломат пересек зал, прошел мимо дежурного к двойным толстым дверям. На левой панели двери был укреплен герб Федеративной Республики Бразилия, на правой панели висела табличка. На ней золотыми буквами было начертано: «OFTCIO DO CONSUL GENERAL».
   Генеральный консул вошел в небольшую приемную – кабинет секретарши. Он прошел к дверям своего кабинета, бросив на ходу:
   – Соедините меня с посольством. С послом, пожалуйста. Если его нет на месте, узнайте, где он. Скажите, что это конфиденциальное дело. Он решит, может говорить или нет.
   Высший дипломатический чиновник Бразилии в столице Америки закрыл за собой дверь, приблизился к письменному столу и сел в кресло. Он взял со стола несколько сколотых вместе листков бумаги. Первые несколько были ксерокопиями газетных статей об убийстве на борту «Боинга», выполнявшего рейс авиакомпании «Бритиш эйруэйз» номер 5912 по маршруту Лондон – Нью-Йорк и об обнаружении трупов обоих убийц. Последние две странички – копиями списка пассажиров. Генеральный консул отметил строчку – «ХОЛКРОФТ НОЭЛЬ. Отар. Женева, „Брит. эйр.“ 5777 по Лонд. „Брит. эйр.“ 5912 до Нью-Йорка». Он воззрился на этот листок с таким видом, словно испытал облегчение оттого, что тот не исчез.
   Зазвонил телефон. Он поднял трубку.
   – С вами будет говорить посол.
   – Спасибо. – Генеральный консул услышал гудение, означавшее, что его соединили. – Господин посол?
   – Да, Херальдо. Что это за срочное конфиденциальное дело?
   – Несколько минут назад ко мне приходил человек и спрашивал, как найти в Рио семью, которую он не смог обнаружить обычным порядком. Его зовут Холкрофт, Ноэль Холкрофт, архитектор из Нью-Йорка.
   – Мне это ни о чем не говорит, – сказал посол. – А что?
   – Вам не попадался на глаза список пассажиров рейса «Бритиш эйруэйз» из Лондона в прошлую субботу?
   – Рейс 5912? – резко переспросил посол.
   – Да. Он в тот день вылетел из Женевы на самолете «Бритиш эйруэйз», сделал пересадку в Хитроу на рейс 5912.
   – И теперь ищет людей в Рио. Кто они?
   – Он отказался их назвать. Я говорил с ним как атташе, сами понимаете.
   – Понимаю. Расскажите мне все подробности. Я пока свяжусь с Лондоном. Вы думаете, что он, возможно… – Посол сделал паузу.
   – Да, – ответил генконсул мягко. – Я полагаю, что он, возможно, разыскивает фон Тибольтов.
   – Вы должны рассказать мне все, – повторил находящийся в Вашингтоне посол. – Англичане считают, что эти убийства – дело рук Тинаму.
* * *
   Ноэль оглядел салон для отдыха первого класса, и у него возникло ощущение, что он все это уже видел. Только цвет обивки кресел ярче и покрой фирменной одежды стюардесс элегантнее. Во всем прочем самолет был точной копией «Боинга» компании «Бритиш эйруэйз», выполнявшего рейс 5912 из Лондона. Другой была общая атмосфера. Это был спецрейс «Пробежка в Рио» – беспечный праздник, который начинался в небе, а продолжался на песчаных пляжах Золотого побережья.
   «Но это будет не праздник, – думал Холкрофт, – совсем не праздник». Единственная радость, ожидавшая его впереди, – радость долгожданной находки. Он либо найдет семейство фон Тибольт, либо узнает, что их нет в Бразилии.
   Они провели в воздухе пять часов. Холкрофт уже съел дрянной обед, проспал дрянной фильм и, наконец, решил подняться наверх.
   Он долго откладывал это малоприятное путешествие в салон. Воспоминания о событиях семидневной давности все еще тревожили его. Прямо у него на глазах произошло невероятное: убили человека. Он мог встать и дотронуться до корчившегося на полу тела. Смерть прошла мимо него в нескольких дюймах, неестественная смерть, химическая смерть – убийство!
   Стрихнин. Бесцветный кристаллический порошок, который вызывал пароксизм невыносимой боли. Но почему же это случилось? Кто совершил это убийство и по какой причине? Об этом можно было только догадываться.
   Вблизи жертвы в салоне «Боинга» находились двое. Любой из них мог подсыпать яд в стакан несчастного, и следствие пришло к выводу, что так оно и было. Но почему, почему? По версии авиатранспортной полиции, не было никаких признаков того, что те двое были знакомы с Торнтоном. А сами эти двое – подозреваемые в убийстве – тоже нашли свою смерть, сраженные пулями на летном поле. Они исчезли с борта самолета, таинственным образом проникли через тщательно охраняемый сектор таможенного контроля, миновали карантин и были убиты. Кем? Почему?
   Ответов не было. Только одни вопросы. Но потом и вопросы отпали сами собой. Сенсация исчезла со страниц газет и из передач новостей так же внезапно, как появилась, словно кем-то был наложен запрет на разглашение информации. И снова приходится спрашивать: почему? Кто отдал это распоряжение?
   – Вы заказывали виски со льдом, не так ли, мистер Холкрофт?
   Впечатление, что все это уже происходило с ними, было теперь полным. Те же самые слова – их произнесла теперь другая стюардесса. Склонившись над ним, она поставила стакан на круглый металлический столик. Симпатичная девушка – та стюардесса из «Боинга» тоже была симпатичной. И взгляд этой был такой же прямой и откровенный, как и у девушки с «Бритиш эйруэйз». И слова, даже его имя были произнесены с той же самой интонацией – только с другим акцентом. Все это слишком похоже. Или просто его память – глаза и слух – еще находятся под слишком сильным впечатлением от событий семидневной давности?
   Он поблагодарил стюардессу, боясь даже поднять на нее глаза: а вдруг в эту самую секунду он услышит дикий пронзительный вопль и увидит, как пассажир вскакивает со своего кресла и падает в конвульсиях на журнальный столик…
   Но потом Ноэль осознал нечто иное, что еще более усугубило в нем чувство тревоги. Он сидел на том же самом месте, что и в злополучном «Боинге», выполнявшем рейс 5912. Салон здесь был точь-в-точь, как в том самолете. В общем-то в этом не было ничего необычного: ему нравилось это место, и он всегда занимал его. Но теперь все это наполнило его ужасом. Перед ним была та же самая картина, даже освещение то же, как тогда.
   – Вы заказывали виски со льдом, не так ли, мистер Холкрофт?
   Протянутая рука, симпатичное личико, стакан. Образы, звуки.
   Звуки. Громкий пьяный гогот. Изрядно подвыпивший мужчина, потеряв равновесие, падает на пол. Его приятель покатывается от смеху. Третий – тот, что через несколько секунд будет мертв, – вовсю старается не отставать от них. Он подыгрывает им, пытаясь держаться с ними наравне. Симпатичная стюардесса наливает виски, улыбается, вытирает салфеткой прилавок, куда выплеснулось виски из стакана, потом спешит к упавшему пассажиру. А третий, чуть смутившись, но все еще желая потрафить тем двоим, тянет руку к стакану и…
   Стакан! Стакан. Единственный стакан, который стоял нетронутым.
   Третий схватил тот самый стакан.
   Там было виски со льдом. Стакан предназначался для пассажира, сидящего за круглым металлическим столиком через проход. «О боже!» – подумал Холкрофт и стал лихорадочно восстанавливать вереницу событий. Ведь этот стакан – стакан, который схватил некто по фамилии Торнтон, – предназначался для него!
   Это для него предназначался стрихнин! И конвульсии агонизирующего тела, и острая пронзающая боль – все это должно было произойти с ним. Ужасная смерть ожидала его!
   Он посмотрел на стоящий перед ним на столике стакан. Он и не заметил, как обхватил его пальцами.
   «Вы заказывали виски со льдом…»
   Он оттолкнул стакан и вдруг понял, что не может больше оставаться за этим столиком, находиться в этом салоне. Ему надо уносить ноги. Ему надо отогнать страшные воспоминания. Они так отчетливы, так реальны, так ужасны…
   Он встал и нетвердым шагом направился к лестнице. Взрывы пьяного смеха то и дело врывались в нескончаемый страдальческий вопль, который был зловещим гласом внезапной смерти. Никто из пассажиров не мог слышать эти звуки, гремевшие у него в ушах.
   Он спустился по ступенькам вниз. Свет в салоне был притушен, несколько пассажиров зажгли у себя над головой крошечные прожекторы и читали. Остальные спали.
   Ноэль не понимал, что с ним происходит. Грохот в ушах не умолкал. Страшные картины не исчезали. Его затошнило, и ему захотелось извергнуть этот страх, который застрял где-то глубоко в желудке. Где тут туалет? В кухонном отсеке? За кухонным отсеком? За занавеской, вот где. Или нет? Он отдернул занавеску.
   Внезапно его взгляд оказался прикованным к креслу первого ряда во втором салоне. Человек шевельнулся во сне. Мужчина мощного сложения, чье лицо было ему знакомо. Он его уже где-то видел. Он не мог вспомнить где, но был уверен: видел! Лицо, искаженное гримасой ужаса, – человек пробегал мимо, очень близко от него… Что же это за лицо? Что-то мимолетное отпечаталось в его сознании. Но что?
   Ах да – брови! Густые, полумесяцем, кустистые, черные с проседью. Где же он их видел, эти черные с проседью брови? Почему эти арки густых бровей вызывают у него воспоминание о каком-то акте насилия? Где же это было? Он никак не мог вспомнить и от этого почувствовал, как кровь застучала в висках. Пульсация усиливалась. Виски сковала тупая боль.
   И вдруг человек с густыми бровями проснулся, словно ощутил на себе чей-то взгляд. Их глаза встретились. И они тотчас узнали друг друга.
   И в это мгновение родилось воспоминание о кровопролитии. Где? Когда?
   Холкрофт неловко кивнул, уже не сознавая, что делает. Боль пронзила желудок, словно лезвие ножа. В голове быстро-быстро стучали тяжелые молотки. На мгновение он забыл, где находится. Потом вспомнил, и в мозгу вновь всплыли знакомые картины убийства, жертвой которого, если бы не счастливая случайность, стал бы он.
   Ему захотелось вернуться на свое место. Надо успокоиться, взять себя в руки, перетерпеть боль, переждать, пока закончится этот дикий колотун. Он повернулся и быстро прошел за занавеску, через кухню, обратно в салон первого класса.
   Он сел в свое кресло. Кругом была полутьма, и, слава богу, место рядом с ним пустовало. Он погрузил затылок в мягкий подголовник и прикрыл глаза, изо всех сил пытаясь отогнать видение страшного лица человека, который крича доживал последние секунды жизни. И не смог.
   То лицо стало его собственным лицом.
   Потом черты расплылись, словно расплавилась плоть, – но всего лишь на мгновение, чтобы затем затвердеть и обрести новую форму. Это возникшее лицо принадлежало незнакомому человеку. Странное остроскулое лицо, чем-то ему знакомое, но в общем – неузнаваемое.
   Он невольно задохнулся. Никогда он не видел этого лица, но вдруг он его узнал. Инстинктивно. Это было лицо Генриха Клаузена. Человека, который страдал тридцать лет назад. Незнакомого отца, с которым он заключил завет.
   Холкрофт открыл глаза, стекающий на лоб пот падал на веки, в глазах защипало. Он понял еще одну истину, но пока не был уверен, хочет ли он ее признать. Те двое, что пытались убить его, сами нашли смерть. Ибо они захотели встать у него на пути.
   На борту того самолета находились люди «Вольфшанце».

Глава 7

   Портье отеля «Порту Алегре» вытащил из ящичка карточку брони Холкрофта. К карточке был прикреплен длинный желтый конверт. Портье отколол конверт и передал его Ноэлю:
   – Это пришло сегодня вечером – в начале восьмого, сеньор.
   У Холкрофта не было знакомых в Рио-де-Жанейро, и он никому не сообщил, куда направляется. Он разорвал конверт и вытащил записку. Гостиничная телефонистка сообщала ему, что звонил Сэм Буоновентура. Он просил его срочно позвонить, в любое время.
   Холкрофт посмотрел на часы – полночь. Он заполнил регистрационный бланк и обратился к портье:
   – Мне надо позвонить на Кюрасао. Это не очень затруднительно в столь поздний час?
   Портье, похоже, слегка оскорбился:
   – Только не для наших телефонисток, сеньор. Что касается Кюрасао, то я, право, не знаю.
   Трудно сказать, у кого из телефонисток возникли затруднения, но лишь в четверть второго он услышал в трубке заспанный голос Буоновентуры:
   – Кажется, у тебя возникла проблема, Ноули?
   – Боюсь, это не первая. Что случилось?
   – Твоя секретарь-телефонистка дала мой номер этому мешу из Нью-Йорка, лейтенанту Майлзу. Он следователь. Ну и развонялся же он! Сказал, что ты должен был поставить в известность полицию о своих перемещениях по стране, не говоря уж об отъезде за границу.
   Боже, он совсем забыл! И только теперь ему стало ясно, как важно было это требование. Ведь стрихнин предназначался для него. Неужели и полиция пришла к такому же выводу?
   – Что ты ему сказал, Сэм?
   – Да я сам взвился. Только так и можно осаживать этих зарвавшихся копов. Я сказал ему, что ты срочно выехал не геодезические съемки в район возможного строительства, в котором заинтересован Вашингтон. На острова чуть севернее Панамского канала. Это все равно, что ничего не сказать.
   – И он это съел?
   – А что ему осталось делать? Он решил, что мы тут все дураки набитые, и я с ним не стал спорить. Он дал мне два номера, чтобы ты ему позвонил. Есть карандаш?
   – Пишу.
   Холкрофт записал два номера – телефон авиатранспортной полиции в Нью-Йорке и домашний телефон Майлза, поблагодарил Буоновентуру и пообещал связаться с ним на следующей неделе.
   Дожидаясь разговора с Кюрасао, Холкрофт распаковал вещи. Он сидел в плетеном стуле перед окном и смотрел на белеющий во тьме ночи пляж и темный океан, в котором отражалась половина луны. Внизу, на коротком отрезке улицы, бегущей вдоль набережной, виднелись белые зигзагообразные параллельные линии: знаменитая Копакабана – «золотой пляж» Гаунабары. Однако в представшей его взору картине ощущалась какая-то пустота, но не оттого, что в этот час пляж обезлюдел. Открывшийся из окна вид был слишком красивым, слишком ласкающим глаз. Сам Ноэль никогда бы не стал застраивать так это место. В местном пейзаже отсутствовало своеобразие. Он перевел взгляд на оконные стекла. Делать было нечего – только думать, отдыхать да мечтать о том, как бы поскорее отправиться спать. В последнюю неделю ему плохо спалось. Наверное, теперь с этим будет еще труднее. Ибо теперь он знал то, о чем раньше не догадывался: кто-то пытался его убить.
   Это знание породило в нем странное чувство. Он просто не мог поверить, что кому-то понадобилось его убивать, что кому-то нужна была его смерть. И тем не менее некто принял это решение и отдал соответствующий приказ. Почему? Что он сделал? Это связано с Женевой? С его заветом?
   «Речь идет о миллионах». Это были не просто слова ныне покойного Манфреди. Это было предупреждение. Это было единственно возможное объяснение. Произошла утечка информации, но неизвестно, насколько далеко она распространилась, кого эта информация касалась или кого могла разгневать. Как неизвестна личность человека – или людей, которые противились размораживанию счета в женевском банке, чтобы сделать его предметом долгой тяжбы в международном суде.
   Манфреди был прав: единственно правильное решение состояло в том, чтобы выполнить все предписания так, как того и требовали три беспримерных человека, которых грозил уничтожить монстр, ими же и порожденный. «Следует искупить вину». Таков был символ веры Генриха Клаузена, и это было благородное кредо, ибо оно было праведным. Введенные в заблуждение люди «Вольфшанце» поняли это.
   Ноэль налил себе виски, подошел к кровати и, присев на край, стал смотреть на телефон. Рядом с аппаратом лежал листок бумаги, где были написаны два номера, продиктованные ему Сэмом Буоновентурой. Эти номера должны были связать его с лейтенантом Майлзом из нью-йоркской авиатранспортной полиции. Но Холкрофт не решался позвонить. Он уже начал свою охоту, он уже предпринял первый шаг в поисках семьи Вильгельма фон Тибольта. Шаг? Да он сделал гигантский прыжок, перемахнув четыре с лишним тысячи миль. Теперь возвращатъся было поздно.
   Предстоит так много сделать! Ноэль размышлял, хватит ли у него сил и энергии все это выполнить, сумеет ли он не заблудиться в незнакомом лесу.
   У него отяжелели веки. Подступал сон, и он был благодарен судьбе за это. Он поставил стакан на столик, скинул ботинки и лег не раздеваясь. Лежа на кровати, он некоторое время смотрел в белый потолок. Ему вдруг стало одиноко. Но он был не одинок. Рядом с ним находился человек, который страдал тридцать лет назад, который взывал к нему. Холкрофт думал об этом человеке, пока его не сморил сон.
* * *
   Холкрофт двинулся за переводчиком в тускло освещенную каморку без окон. Разговор вышел коротким. Ноэлю нужна информация о семействе фон Тибольт. Немцы. Мать и двое детей – сын и дочь – прибыли в Бразилию приблизительно 15 июня 1945 года; третий ребенок – тоже дочь, которая родилась спустя несколько месяцев после приезда, возможно, в Рио-де-Жанейро. В документах должна быть хоть какая-то информация о них. Даже если они пользовались вымышленными именами, в списках прибывших в страну в то время – плюс-минус две-три недели – можно обнаружить приехавшую в Бразилию беременную женщину с двумя детьми. Если же таких женщин окажется несколько, вот тогда возникнет проблема. Но по крайней мере он узнает хотя бы имя, имена.
   Нет, это не официальный розыск. У них нет уголовного прошлого, и никто не собирается мстить им за преступления, совершенные тридцать лет назад. Напротив, это «благотворительный поиск».
   Ноэль понимал, что ему придется давать объяснения, и один из уроков, которые он усвоил в консульстве в Нью-Йорке, гласил: пусть твоя ложь основывается хотя бы на толике правды. У фон Тибольтов есть родственники в Соединенных Штатах, солгал он. Это были люди, приехавшие в Америку в двадцатые и тридцатые годы. Многие уже умерли, и после них осталось значительное состояние. Конечно, чиновники в министерстве иммиграции захотят помочь ему найти наследников. Вполне вероятно, что фон Тибольты будут безмерно благодарны им… а он, со своей стороны, поставит их в известность о любезной помощи чиновников.
   Достали тяжелые ящики. Сотни анкет, составленные в далеком прошлом, были тщательно изучены. Выцветшие, замусоленные копии документов, многие из которых, несомненно, были фальшивыми, купленными на черном рынке в Берне, Цюрихе и Лиссабоне. Паспорта.
   Но он не обнаружил ни единой бумажки, где бы говорилось о фон Тибольтах, не было никаких следов беременной женщины с двумя детьми, которая приехала в Рио-де-Жанейро в июне или июле 1945 года. По крайней мере не было той, которая хотя бы отдаленно напоминала жену Вильгельма фон Тибольта. Было множество беременных женщин, даже женщин с детьми, но не было лишь жены и детей фон Тибольта. Как говорил Манфреди, старшей, Гретхен, тогда было лет двенадцать-тринадцать, сыну Иоганну – десять. Всех женщин, которые пересекали в то время границу Бразилии, сопровождали мужья или фиктивные мужья, и если с ними были дети, то все были не старше семи лет.
   Это обстоятельство поразило Холкрофта: это было не только странно, но и, с математической точки зрения, просто невозможно. Он вглядывался в столбцы выцветших имен и цифр, в почти неразборчивые записи, сделанные торопливой рукой чиновников иммиграционных служб более тридцати лет назад.
   Что-то тут было не так. Его наметанный глаз архитектора улавливал некое несоответствие: у него возникло ощущение, что он рассматривает чертежи незавершенных проектов, в которые были внесены едва заметные изменения, поправки – тонюсенькие чернильные линии вытравлены, переправлены, но очень аккуратно, чтобы не нарушить общей картины.
   Вытравлены и переправлены. Химически вытравлены, аккуратно исправлены. Вот что поразило его! Даты рождения! На каждой странице, испещренной рядами чисел, чуть ли не каждая цифра была незаметно исправлена. Так тройка превратилась в восьмерку, единица в десятку, двойка в нуль, там дорисован кружок, здесь линия продолжена вниз, а здесь добавлена лишняя закорючка. И так на каждой странице во всем ящике документов, составленных в промежутке между июнем и июлем 1945 года. Даты рождения всех детей, въехавших в Бразилию, были исправлены таким образом, что все они оказывались рожденными до 1938 года!
   Это было дьявольски хитроумное мошенничество, которое потребовало долгой и кропотливой проработки.
   Прервать охоту уже на первом этапе! Но сделать это так, чтобы комар носа не подточил. Крошечные цифры, доверчиво – и торопливо – записанные неведомыми чиновниками иммиграционной службы более тридцати лет назад. Списанные с документов, давным-давно уничтоженных, многие из которых были, несомненно, фальшивыми. И теперь уже было бесполезно пытаться восстановить, подтвердить или опровергнуть верность этих записей. Время и тайные заговоры сделали это попросту невозможным. Чего же тут удивляться, что в документах не оказалось никого, кто хотя бы отдаленно напоминал фон Тибольтов! Боже, боже, ну и обман!
   Ноэль достал зажигалку: пламя зажигалки могло осветить страницу, на которой его острый глаз заметил множество маленьких исправлений.
   – Сеньор! Это запрещено! – громовым голосом произнес переводчик у него за спиной. – Эти старые листы бумаги легко воспламеняются. Мы не можем рисковать.
   И тут Холкрофту все стало ясно. Так вот почему в этой каморке такой тусклый свет, почему тут нет окон!
   – О, разумеется, – сказал он, убирая зажигалку. – И разумеется, эти ящики нельзя выносить из этой комнаты.
   – Нельзя, сеньор.
   – И, разумеется, здесь нет дополнительных ламп и у вас нет фонарика. Не так ли?
   – Сеньор, – прервал его переводчик вежливо, даже обиженно, – мы провели с вами почти три часа. Мы старались оказать вам посильную помощь, но, как вы можете понять, у нас есть иные дела. Так что если вы закончили…
   – Полагаю, вы могли предвидеть итог моих поисков заранее, – бросил Холкрофт. – Да, я закончил. Здесь.
* * *
   Он вышел на залитую солнцем улицу, пытаясь осмыслить происходящее. Мягкий океанский бриз овеял ему лицо, погасив в нем гнев и отчаяние. Он двинулся по белой набережной, за которой расстилались девственные пески залива Гуанабара. Время от времени он останавливался и, перегнувшись через перила, смотрел на забавы взрослых и детей на пляже. Красивые люди, купающиеся в солнечных лучах и сами ослепительные, как солнце. Изящество и самодовольство уживались в них с хитроумием. Здесь повсюду витал аромат денег, о чем свидетельствовали золотистые, умащенные маслом загорелые тела, многие из которых были слишком совершенных форм, слишком красивы, со скрытыми от сторонних глаз физическими изъянами. И все же в чем своеобразие этого места? Если и было в Копакабане нечто особенное, оно ускользало от его взора.
   Он миновал отрезок пляжа, который тянулся перед его отелем, и скользнул взглядом вверх по стене гостиницы, пытаясь найти свое окно. В какой-то момент ему показалось, что он его нашел, но потом понял, что ошибся. В окне за занавеской маячили две человеческие фигуры.
   Он вернулся к перилам набережной и закурил. Пламя зажигалки заставило его вновь вспомнить о ящиках с документами тридцатилетней давности, которые так тщательно «прооперировали». Неужели изменения были внесены только из-за него? Или другие раньше тоже искали фон Тибольтов? Каков бы ни был ответ на этот вопрос, ему надо искать другой источник информации. Или источники.
   La comunidad alemana. Холкрофт вспомнил, что говорил ему бразильский атташе в Нью-Йорке. Еще атташе сказал, что в Бразилии есть три-четыре семьи, которые выступают в роли верховных арбитров во всех делах немецкой общины. Ясно, что они-то должны знать все тщательно оберегаемые секреты. Люди скрывают свои подлинные имена… Иностранец, приезжающий в Рио-де-Жанейро в поисках исчезнувших немцев, подвергает себя большой опасности… «La otra сога de los alemanes». («Они защищают друг друга».)
   «Но ведь опасности можно избежать», – подумал Ноэль. Хотя бы давая такое объяснение, какое он дал переводчику в министерстве иммиграции. Он много путешествует, так что нет ничего невероятного в том, что кто-то, зная, что он отправляется в Бразилию, попросил его разыскать семейство фон Тибольтов. Кто же это может быть? Некто, кто ведет конфиденциальные дела, адвокат или банкир. Кто-то, чья собственная репутация не подвергнется никакому сомнению. Еще не успев все обдумать, Холкрофт понял, что на ком бы он ни остановил свой выбор, такой вариант прибытия вполне подходящий.
   Вдруг ему в голову пришла догадка, как найти подходящего кандидата. Хотя и рискованно, но в этом есть даже некая ирония. Ричард Холкрофт, его отчим! Биржевой брокер, банкир, морской офицер… отец. Человек, который некогда подарил вторую жизнь женщине с ребенком. Бесстрашный человек, не опасавшийся запятнать себя…
   Ноэль взглянул на часы. Десять минут шестого – четвертого в Нью-Йорке. Конец рабочего дня в понедельник. Он не верил в счастливые знамения, но вот – и ему повезло! Каждый понедельник Ричард Холкрофт бывает в нью-йоркском атлетическом клубе, где играет с друзьями в карты, сидя за дубовым столом в баре, и вспоминает старые денечки. Ноэль может позвать его к телефону, поговорить с ним и попросить о помощи. Разговор должен остаться в секрете, ибо конфиденциальность не только обеспечивала ему «крышу», но и гарантировала безопасность. Итак, кто-то попросил Ричарда Холкрофта – человека с солидной репутацией – установить местонахождение семейства фон Тибольт в Бразилии. Зная, что его сын едет в Рио, этот некто вполне естественно обратился к нему с просьбой заняться расследованием. Дело строго конфиденциальное, в детали вникать не надо. Никому бы не удалось отвадить любопытных лучше, чем это мог сделать Дик Холкрофт!
   Но только Альтина не должна быть в курсе. Это самое трудное в его просьбе. Дик ее обожал, и у них не было тайн друг от друга. Но его отец – то есть, тьфу, отчим! – не откажет ему, если на то будет особая необходимость. Пока, во всяком случае, он никогда ему не отказывал.
   Ноэль двинулся по мраморным квадратам пола гостиничного вестибюля к лифтам, не обращая внимания на окружающих и думая о том, что скажет отчиму. Он вздрогнул от неожиданности, когда какой-то толстяк – явно американский турист – хлопнул его по плечу.
   – Эй, тебя зовут, приятель! – Он указал на стойку портье.
   Тот смотрел на Ноэля, держа в руках уже знакомый желтый конверт. Портье отдал конверт мальчику-лифтеру, и тот со всех ног бросился к Ноэлю.
   В конверте лежал клочок бумаги с незнакомым именем: «Карарра». Ниже был записан номер телефона. И все. Холкрофт изумился. Странно, что ему ничего не просили передать. Так в Латинской Америке дела не делаются. Сеньору Карарре придется позвонить. А ему надо дозваниваться в Нью-Йорк: придумывать себе новую «крышу».
   Войдя в номер, Холкрофт снова взглянул на записку Карарры. Он сгорал от любопытства. Кто же такой этот Карарра, который рассчитывал, что Холкрофт перезвонит ему, хотя имя этого человека ничего ему не говорило? С точки зрения латиноамериканских нравов, подобный жест считался не только невежливым, но даже оскорбительным. Впрочем, отчим может подождать несколько минут, пока он не выяснит, в чем туг дело. И он набрал номер.
   Карарра оказался не мужчиной, а женщиной, и, судя по ее тихому дрожащему голосу, она была очень испугана. По-английски она говорила сносно – не более. Но какая разница. Выражалась она ясно:
   – Я не могу сейчас говорить, сеньор. Больше не звоните по этому номеру. В этом нет необходимости.
   – Но вы же оставили этот номер телефонистке отеля. Вы что же, не думали, что я позвоню?
   – Это была… erro.
   – Ошибка?
   – Да, ошибка. Я вам позвоню. Мы вам позвоним.
   – Зачем? Кто вы?
   – Mas tarde, – хрипло прошептала она, и в трубке послышались короткие гудки.
   – Mas tarde… Позже.
   Женщина ему перезвонит. Холкрофт ощутил вдруг, как все внутри у него сжалось – теперь внезапно исчез голос женщины. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз слышал такой перепуганный женский голос.
   Первое, что пришло ему в голову, была мысль, будто она каким-то образом связана с исчезнувшими фон Тибольтами. Но как? И откуда она узнала о нем? Его снова охватил ужас… Перед глазами опять встало видение искаженного гримасой страдания лица умирающего на высоте тридцати тысяч футов. За ним ведут наблюдение. Незнакомые люди следят за каждым его шагом.
   Его мысли прервало жалобное жужжание в телефонной трубке. А, он забыл положить трубку на рычаг. Он нажал на рычаг, отпустил и стал звонить в Нью-Йорк. Ему срочно нужна «крыша», теперь он это твердо знает!
   Холкрофт стоял у окна, смотрел на пляж и дожидался звонка с международной станции. Внизу на улице что-то вспыхнуло. А, это в хромированной крыше автофургона отразились лучи солнца. Автофургон проехал как раз в том месте, где Холкрофт стоял несколько минут назад. Стоял и рассматривал окна гостиницы, пытаясь найти свое окно.
   Окна гостиницы… Угол зрения. Угол отражения солнечного луча. Ноэль подошел совсем близко к окну и взглянул туда, где он стоял на набережной, и мысленно прочертил оттуда диагональ к своему окну. Глаз архитектора никогда не обманывается. К тому же он заметил, что соседние окна расположены на значительном расстоянии друг от друга соответственно с расположением номеров в гостинице, возвышающейся на Копакабане.
   Он взглянул на это окно, думая, что это не его номер, потому что заметил там чьи-то фигуры. Но это был его номер! И здесь находились какие-то люди!
   Ноэль подошел к стенному шкафу и начал перебирать вещи. Он доверял своей памяти в мельчайших деталях настолько же, насколько доверял своему глазомеру. Он представил себе, как выглядел этот шкаф сегодня утром, когда он переодевался. Он уснул в костюме, в котором прилетел сюда из Нью-Йорка. Его светло-коричневые брюки висели на правой вешалке, почти у стенки. Это была старая привычка: вешать брюки справа, пиджаки слева. Штаны по-прежнему висели справа, но не у самой стены. Точно: они были на несколько дюймов сдвинуты к центру шкафа. Его синий блейзер висел прямо в центре, а не слева.
   Кто-то обыскивал его одежду!
   Он бросился к кровати, где лежал раскрытый атташе-кейс. Во время поездок этот атташе-кейс был его рабочим кабинетом: он знал здесь каждый миллиметр, знал, где лежит каждый предмет. Ему не пришлось долго изучать содержимое кейса.
   Здесь тоже рылись.
   Зазвонил телефон – кто-то снова вторгся в его жизнь. Он снял трубку и, услышав знакомый голос телефонистки нью-йоркского атлетического клуба, понял, что не может теперь посвящать в свои дела Ричарда Холкрофта – нельзя допустить, чтобы он был замешан в этом деле. Все вдруг неожиданно усложнилось. Надо все хорошенько обдумать.
   – Алло! Это нью-йоркский атлетический клуб. Алло! Алло, Рио! Ничего не слышно! Рио, алло! Говорит атлетический клуб…
   Ноэль положил трубку. Он чуть было не совершил идиотскую ошибку. Ведь в его комнате произвели обыск. Нуждаясь в прикрытии здесь, в Рио, он чуть было не навел неизвестных на человека, имеющего прямое отношение к его матери, бывшей жене Генриха Клаузена. О чем он только думает?
   Но потом он понял, что и это тоже пошло ему на пользу. Он усвоил еще один урок. «Развивай ложь логично, потом снова обдумай ее и используй наиболее достоверную версию». Уж коли он смог придумать повод для того, чтобы такой человек, как Ричард Холкрофт, мог скрывать личность человека, обратившегося к нему за помощью в поисках фон Тибольтов, значит, сможет придумать и самого этого человека…
   Ноэлю стало трудно дышать. Он едва не совершил чудовищную ошибку, но теперь он начал соображать, как ему следует искать в незнакомом лесу. На дорожках были выставлены невидимые ловушки. Ему надо постоянно быть начеку и двигаться с превеликой осторожностью. У него нет права на ошибку, подобную той, что он чуть было не совершил. Он слишком близко подошел к той черте, за которой мог подвергнуть риску жизнь своего нынешнего отца – ради того, кого он никогда не знал.
   «Что бы ни делал Генрих, это всегда обладало незначительной ценностью. И было ложью». Слова, сказанные матерью, как и то, что говорил ему Манфреди, были предупреждением. Но мать, в отличие от Манфреди, была не права. Генрих Клаузен оказался в такой же мере жертвой, в какой был негодяем. Исполненное боли письмо, написанное им в пылающем Берлине, было столь же неопровержимым доказательством, как и то, что он совершил. И ему, его сыну, предстоит это доказательство подтвердить.
   La comunidad alemana. Три-четыре семьи в немецкой общине, которые вершат все дела. Одна из них должна стать его новым источником информации. И он знал точно, где ему следует ее искать.
* * *
   Грузный седой старик с тяжелым двойным подбородком, коротко стриженный под германского юнкера, сидел за огромным обеденным столом из темного дуба. Он поднял взгляд на вошедшего. Обедал он один – ни для членов семьи, ни для гостей приборов не было. Это могло показаться странным, так как, когда дверь открылась, послышались голоса: в большом доме находились и другие члены семьи и гости, но за стол их не допускали.
   – Мы получили дополнительную информацию о сыне Клаузена, герр Графф, – сказал вошедший, приближаясь к столу. – Вам уже известно о телефонном звонке на Кюрасао. Он еще дважды звонил сегодня днем. Один звонок – женщине по фамилии Карарра. Второй – в мужской клуб в Нью-Йорке.
   – Карарры должны хорошо поработать, – сказал Графф, и его вилка застыла в воздухе: пухлые щеки, подпирающие глаза, подернулись морщинками.
   – А что с клубом в Нью-Йорке?
   – Нью-йоркский атлетический клуб. Это…
   – Я знаю, что это такое. Закрытый клуб для состоятельных людей. Кому он звонил?
   – Разговор был заказан с клубом, а не с конкретным лицом. Наши люди в Нью-Йорке пытаются узнать.
   Старик положил вилку на стол. Он заговорил мягко, издевательским тоном:
   – Наши люди в Нью-Йорке очень нерасторопны. И вы тоже.
   – Прошу прощения.
   – Вне всякого сомнения, среди членов клуба будет обнаружен некто по фамилии Холкрофт. Если так, то, следовательно, сын Клаузена нарушил данное им обещание. Он рассказал о женевских делах Холкрофту. А это опасно. Ричард Холкрофт – пожилой человек, но он не слабак. Мы всегда знали, что, проживи он дольше, он мог бы стать препятствием для нас. – Графф повернул свою могучую голову в сторону вошедшего. – Конверт пришел в Сесимбру. Так что пути к отступлению нет. События позавчерашней ночи должны бы заставить сына уяснить себе это. Отправьте телеграмму Тинаму. Я не доверяю его здешним друзьям. Используйте орлиный код и сообщите ему мою точку зрения. Наши люди в Нью-Йорке получат другое задание. Им надо ликвидировать старика, который сует нос в чужие дела. Ричарда Холкрофта следует убрать. Этого потребует Тинаму.

Глава 8

   Ноэль знал, что нужно искать: книжный магазин, который был не просто местом, где люди покупали книги. В любом курортном городе есть крупный магазин, который удовлетворяет читательские запросы определенной нации. В данном случае магазин назывался «Ливрариа алемаб» – «Немецкий книжный магазин». Как сказал ему портье, в этом магазине всегда можно приобрести свежие журналы из Германии и ежедневные газеты, доставлявшиеся самолетами «Люфтганзы». Это то, что нужно! В таком магазине, конечно же, есть постоянные клиенты. Там наверняка работают люди, которые знают все немецкие семьи в Рио. Если бы ему удалось узнать хотя бы пару фамилий… Начинать поиск надо было именно с этого книжного магазина.
   Магазин располагался в десяти минутах ходьбы от отеля.
   – Я американский архитектор, – отрекомендовался он продавцу, который, взобравшись на стремянку, переставлял книги на верхней полке. – Изучаю здесь баварское влияние на архитектуру больших жилых домов. У нас есть что-нибудь на эту тему?
   – Я и не знал о таком влиянии, – ответил продавец на беглом английском. – Тут много примеров альпийского влияния, элементы стиля шале, но вряд ли это можно назвать баварским влиянием.
   Вывод шестой – или седьмой? Даже если ложь основана на толике правды, убедись, что человек, которому ты вешаешь лапшу на уши, разбирается в предмете хуже тебя.
   – Да, альпийский, швейцарский, баварский стили – они очень похожи.
   – Неужели? А я думал, они сильно отличаются друг от друга.
   Вывод восьмой или девятый: не вступай в споры; помни о своей главной цели.
   – Послушайте, вот что я вам скажу. Один человек в Нью-Йорке готов хорошо заплатить, если я привезу ему отсюда кое-какие эскизы. Он был в Рио прошлым летом и заприметил тут несколько замечательных строений. И по его описанию выходит, что они выстроены в баварском стиле.
   – Это, скорее, где-то на северо-западе, в сельской местности. Там есть несколько потрясающих домов. Резиденция Айзенштата, например. Но они, я думаю, евреи. Представляете, там даже есть что-то от мавританского стиля. Ну и, разумеется, имение Граффа. Оно, пожалуй, излишне монументально, но производит впечатление – это уж точно. Впрочем, оно и понятно: Графф – мультимиллионер.
   – Как-как его имя? Графф?
   – Морис Графф. Он импортер. Да они все занимаются импортом.
   – Кто?
   – Э, да перестаньте, а то вы сами не знаете! Не сойти мне с этого места, если он не носил генеральские погоны или не был крупной шишкой в верховном главнокомандовании!
   – Вы англичанин?
   – Я англичанин.
   – Но работаете в немецком книжном магазине.
   – Ich spreсhe gut Deutsch.[11]
   – Они что, не могли найти немца?
   – Думаю, когда нанимаешь кого-то вроде меня, это имеет свои выгоды, – сказал англичанин загадочно.
   Ноэль изобразил удивление:
   – В самом деле?
   – Да, – ответил продавец, взбираясь на одну ступеньку выше. – Никто меня ни о чем не спрашивает.
* * *
   Продавец посмотрел вслед удаляющемуся американцу, быстро слез со стремянки и сдвинул ее в сторону.
   Этим жестом он словно подводил финальную черту под успешно выполненным заданием – своим крохотным триумфом. Быстрым шагом он прошел по проходу между стеллажами и свернул в другой проход столь стремительно, что едва не сбил с ног покупателя, изучавшего томик Гете.
   – Verzeihung[12], – сказал продавец вполголоса и без всякого смущения.
   – Schwesterchen[13], – ответил мужчина, у которого были густые, черные с проседью брови.
   В ответ на этот упрек в недостатке мужественности продавец обернулся:
   – Вы?!
   – Друзья Тинаму всегда рядом, – ответил мужчина.
   – Вы следили за ним? – спросил продавец.
   – Он так и не догадался. А вы звоните, куда нужно.
   Англичанин двинулся к двери своего кабинета в дальнем конце магазина. Он вошел в кабинет, снял телефонную трубку и набрал номер. На другом конце провода трубку снял помощник самого могущественного человека в Рио.
   – Резиденция сеньора Граффа. Доброе утро.
   – Наш человек в отеле заслуживает хорошего вознаграждения, – сказал продавец. – Он оказался прав. Мне необходимо поговорить с герром Граффом.
   – Я передам твое сообщение, Бабочка, – сказал помощник.
   – Нет-нет! У меня есть еще кое-какая информация, которую я должен сообщить ему лично.
   – В чем суть? Мне не надо тебе говорить, что он очень занятой человек.
   – Ну, скажем, так: речь идет о моем соплеменнике. Я ясно выражаюсь?
   – Мы знаем, что он в Рио. Он уже с нами связался. Так что ты малость опоздал.
   – Он все еще здесь. В магазине. Он, наверное, хочет поговорить со мной.
   Помощник заговорил мимо трубки, но его слова можно было разобрать:
   – Это актер, мой господин. Он хочет поговорить с вами. Все шло по плану. Но, кажется, возникли осложнения. Его соплеменник находится в магазине.
   Телефонная трубка перекочевала в другие руки.
   – Ну что? – спросил Морис Графф.
   – Я хочу доложить вам, что все произошло в точности, как мы с вами и предполагали…
   – Да-да, я это уже понял, – прервал его Графф. – Ты хорошо поработал. Что там этот англичанин? Он у тебя?
   – Он следил за американцем. Он не отставал от него ни на шаг. Он все еще в магазине. И, по-моему, хочет, чтобы я ему все рассказал. Мне рассказать?
   – Нет, – ответил Графф. – Мы вполне можем обойтись без его вмешательства. Скажи ему, что мы беспокоимся о том, как бы его не опознали, и предлагаем ему оставаться пока в тени. Скажи, что я не одобряю его методы. Можешь добавить, что это я тебе лично передал.
   – Благодарю вас, герр Графф! С превеликим удовольствием.
   – Не сомневаюсь.
* * *
   Графф отдал трубку своему помощнику.
   – Тинаму не может допустить, чтобы это опять повторилось, – сказал он. – А все начинается сначала.
   – Что, мой господин?
   – Опять все сначала, – повторил старик. – Вмешательство, негласная слежка, слежка друг за другом. Когда власть перестает быть единоличной, все становятся подозрительными.
   – Я что-то не понимаю.
   – Разумеется, не понимаешь. Тебя же там не было. – Графф откинулся на спинку кресла. – Пошли еще одну телеграмму Тинаму. Сообщи ему наше требование: пусть он немедленно отзовет своего волка обратно на Средиземноморье. Он слишком рискует. Мы возражаем и не можем нести ответственности в таких обстоятельствах.
* * *
   Ему пришлось сделать множество телефонных звонков и прождать сутки, прежде чем ему сообщили, что Графф готов с ним встретиться, – это произошло в начале третьего на следующий день. Холкрофт взял в отеле автомобиль напрокат и отправился за город. Он часто останавливался и изучал туристическую карту, которую ему дали в прокатном агентстве. Наконец он нашел нужный ему адрес и въехал через железные ворота на подъездную аллею, которая вела к дому на вершине холма.
   Аллея завершилась большой бетонированной автостоянкой, окаймленной зеленым кустарником, заросли которого прорезала тропинка из ракушечника, вьющаяся между фруктовыми деревьями.
   Продавец книжного магазина был прав: имение Граффа производило грандиозное впечатление. Отсюда открывался величественный вид: на равнины вблизи и горы вдали, а еще дальше на востоке виднелось подернутое дымкой голубое плато Атлантики. Дом был трехэтажный. С обеих сторон от центрального входа высились массивные балконы. Сам же вход представлял собой тяжелую двустворчатую дверь полированного красного дерева с железными треугольными краями в каждом углу.
   Внешне дом и в самом деле был выдержан в альпийском стиле: казалось, что архитектор использовал фрагменты нескольких швейцарских шале и соединил их в этом здании, помещенном среди гор в тропинках.
   Ноэль припарковал машину справа от мраморных ступеней. На стоянке было еще две машины – белый «Мерседес» и обтекаемой формы красный «Мазерати». Семейство Графф владело отличными транспортными средствами. Холкрофт подхватил свой атташе-кейс и фотоаппарат и стал подниматься по мраморным ступенькам.
* * *
   – Мне лестно узнать, что наши скромные архитектурные ухищрения вызывают чей-то интерес, – сказал Графф. – Вполне естественно, что переселенцы стараются воссоздать на чужбине некое подобие старой родины. Мои предки родом из Шварцвальда… Воспоминания не умирают.
   – Я очень благодарен вам, сэр, что вы приняли меня, – сказал Холкрофт и положил пять сделанных им только что набросков в атташе-кейс. – Я говорю, разумеется, от имени своего клиента.
   – Вы удовлетворили свое любопытство?
   – Я отснял целую пленку и сделал пять набросков, на большее я и надеяться не мог. Между прочим, джентльмен, который показывал мне ваше имение, может засвидетельствовать, что я фотографировал лишь детали внешней отделки.
   – Что-то я вас не совсем понимаю.
   – Мне бы не хотелось дать вам повод думать, что я нарушил неприкосновенность вашего жилища.
   Морис Графф коротко рассмеялся.
   – Моя резиденция надежно охраняется, мистер Холкрофт. К тому же мне и в голову не приходило, что вы здесь находитесь для того, чтобы что-то украсть. Садитесь, пожалуйста.
   – Благодарю вас. – Ноэль сел напротив старика. – В наши дни люди становятся подозрительными.
   – Ну, не буду от вас скрывать, что я звонил в отель «Порту Алегре» и проверял, зарегистрированы ли вы там. Зарегистрированы. Вас зовут Холкрофт, вы из Нью-Йорка, вам забронировало номер турагентство, имеющее солидную репутацию. Там вас, несомненно, хорошо знают, и вы пользуетесь непросроченными кредитными карточками. Вы въехали в Бразилию с подлинным паспортом. Больше мне ничего и не требовалось знать. В наше время очень трудно выдавать себя не за того, кем вы на самом деле являетесь, не так ли?
   – Верно, – согласился Ноэль и подумал, что пора изложить подлинную причину своего визита. Он уже собрался раскрыть рот, но Графф продолжил, словно торопился заполнить возникшую паузу:
   – Вы надолго в Рио?
   – Пробуду еще несколько дней. Я записал имя вашего архитектора и непременно проконсультируюсь с ним, если он выберет для меня свободное время.
   – Я попрошу своего секретаря ему позвонить, и он примет вас незамедлительно. Я понятия не имею, как в подобных случаях решается финансовая сторона дела – да и надо ли это вообще, – но уверен, что он даст вам копии чертежей, если они мoгут пригодиться.
   Ноэль улыбнулся: в его душе проснулся профессионал.
   – Это дело чести, мистер Графф. Мой визит к нему лично будет наилучшим знаком внимания. Я смогу поинтересоваться у него, где можно приобрести те или иные материалы, как он решал проблемы усадки и тому подобное! Я не стану спрашивать у него о чертежах, так как понимаю, что он весьма неохотно согласился бы мне их отдать.
   – Никаких «неохотно»! – отрезал Графф, в чьем решительном тоне послышался отзвук его военного прошлого.
   Провалиться мне на этом месте, если он не носил генеральские погоны или не был какой-нибудь важной шишкой в верховном главнокомандовании…
   – Не стоит беспокоиться, сэр. Я и так получил все, что хотел.
   – Ясно. – Графф обмяк в кресле. Он выглядел утомленным старцем, с нетерпением ожидающим завершения долгого дня. Впрочем, его глаза не были усталыми, в них таилась непонятная тревога. – Вам хватит часа на переговоры с ним?
   – Конечно!
   – Я договорюсь.
   – Вы очень любезны.
   – И тогда вы можете возвращаться в Нью-Йорк.
   – Да. – Ну, теперь пора упомянуть имя фон Тибольтов. – Впрочем, у меня есть еще одно дело в Рио. Это не очень важно, но я пообещал попытаться. Не знаю пока, с чего начать. Может быть, с полиции.
   – Звучит зловеще. Речь идет о преступлении?
   – Совсем напротив. Я имел в виду управление полиции, которое могло бы помочь определить местонахождение одной семьи. Они не зарегистрированы в телефонной книге. Я даже сверялся по списку незарегистрированных номеров, но у них нет и такого номера.
   – А вы уверены, что они в Рио?
   – Они жили в Рио перед тем, как след их затерялся. И насколько я могу судить, другие города в Бразилии тоже проверялись – по телефонным справочникам.
   – Вы меня заинтриговали, мистер Холкрофт. Вам очень надо найти этих людей? Что они натворили? Впрочем, вы сказали, что они не совершали никакого преступления.
   – Никакого. Но я о них мало что знаю. Мой приятель в Нью-Йорке, адвокат, знал о моей поездке сюда и попросил найти эту семью. Очевидно, им оставлено небольшое наследство родственниками на Среднем Западе.
   – Наследство?
   – Да.
   – В таком случае, вероятно, следует обратиться к адвокатам здесь, в Бразилии.
   – Мой приятель посылал, как он выразился, «запрос о поиске» в несколько адвокатских контор, – сказал Ноэль, вспомнив, что ему говорил атташе в Нью-Йорке, – но так и не получил удовлетворительного ответа.
   – И как же он это объясняет?
   – Никак. Он был так расстроен! Мне кажется, он недостаточно заплатил трем адвокатам, занимавшимся этими поисками.
   – Трем адвокатам?
   – Да, – ответил Ноэль и сам удивился своей лжи. Он просто произносил первое, что приходило на ум. – У него есть знакомый адвокат в Чикаго… или в Сент-Луисе, другой адвокат работает в компании, принадлежащей моему приятелю в Нью-Йорке, и еще здесь, в Рио. Что-то я себе с трудом могу представить, как нечто конфиденциальное может оставаться конфиденциальным, если в деле участвуют трое адвокатов. Возможно, его ошибка заключалась в том, что он поделил гонорар между тремя разными людьми.
   – Но ваш друг – поразительно благородный человек. – Графф поднял брови, выражая свое восхищение. «И еще что-то», – подумал Холкрофт.
   – Мне бы хотелось так думать.
   – Возможно, я смогу помочь. У меня обширные связи.
   Холкрофт покачал головой:
   – Я не смею вас утруждать. Вы и так слишком много сделали для меня. И к тому же, как я сказал, дело не столь уж важное.
   – Ну, разумеется. – Графф пожал плечами. – Я не собираюсь вторгаться в конфиденциальные дела. – Немец скосил глаза на окно. Солнце уже заваливалось за горные хребты на западе, и копья оранжевого света проникали сквозь оконное стекло, воспламеняя поверхность темной мебели.
   – Их фамилия фон Тибольт, – произнес Ноэль, внимательно глядя на лицо старика. Однако если он и рассчитывал увидеть какую-нибудь реакцию, то, что он увидел, превзошло все его ожидания.
   Глаза старика Граффа широко раскрылись и гневно засверкали – он пронзил Холкрофта взглядом, исполненным ненависти.
   – Ах ты, свинья! – сказал немец так тихо, что Холкрофт едва расслышал его слова. – Так это был всего лишь твой трюк, хитроумный предлог, чтобы проникнуть в мой дом! Прийти ко мне!
   – Вы ошибаетесь, мистер Графф. Вы можете связаться с моим клиентом в Нью-Йорке…
   – Свинья! – орал старик. – Фон Тибольты! Verratter! Мразь! Трусы поганые! Schweinhunde! Да как ты смеешь!
   Ноэль обомлел, беспомощно глядя на старика. Лицо Граффа побледнело от ярости. Жилы на шее набухли, глаза налились кровью, руки задрожали, и он судорожно вцепился в подлокотники кресла.
   – Я не понимаю… – начал Холкрофт, вставая.
   – Ты все отлично понимаешь! Ты – подонок! Ты ищешь фон Тибольтов! Ты хочешь вернуть их к жизни!
   – Они что – умерли?
   – Я молю всевышнего, чтобы это было так!
   – Графф, послушайте меня, если вам что-либо известно…
   – Вон из моего дома! – Старик с трудом поднялся на ноги и заорал в направлении закрытой двери кабинета: – Вернер!
   В дверь ворвался помощник Граффа:
   – Мой господин! Was ist…
   – Выброси этого мошенника отсюда! Выгони его из моего дома.
   Помощник взглянул на Холкрофта:
   – Прошу вас выйти. Немедленно.
   Ноэль схватил свой атташе-кейс и быстро пошел к двери. На пороге он остановился и обернулся на разъяренного Граффа. Старый немец был похож на уродливый манекен. Он дрожал от ярости:
   – Вон! Убирайся вон! Ты мне омерзителен.
   Последнее оскорбление вывело Ноэля из себя. Омерзительным был не он, а этот исполненный высокомерия старик, этот напыщенный самодур и грубиян. Этот монстр, который предал, а затем уничтожил человека, страдавшего тридцать лет назад… и тысячи таких, как он. Чертов нацист!
   – Вы не смеете оскорблять меня.
   – Это мы еще посмотрим, кто смеет, а кто нет. Вон!
   – Я уйду, генерал, или как вас там. Но я не собираюсь слишком спешить, потому что теперь я все понял. Я для вас такой же ничтожный человек, как и те тысячи трупов, которые вы сожгли. Но вот я называю только одно имя – и вы сразу теряете самообладание. Вы не можете сдержать своего гнева, потому что вы знаете – и я знаю, – что стало известно фон Тибольту тридцать лет назад, когда вы нагромоздили горы трупов. Он увидел, кто вы такой на самом деле.
   – Мы и не скрывали этого. Все знали. Мы никого не обманывали.
   Холкрофт замолчал и невольно сглотнул слюну. Вне себя от ярости, он должен был теперь восстановить справедливость по отношению к человеку, который воззвал к нему сквозь десятилетия, он должен был нанести ответный удар по этому воплощению некогда внушавшим ужас власти и разрушения, из-за которого он лишился отца. Он совсем потерял контроль над собой.
   – Зарубите себе на носу! – крикнул Холкрофт. – Я найду фон Тибольтов, и вам меня не остановить. И не воображайте себе, будто это вам удастся. И не думайте, будто вы меня напугали. Нисколько. Это я вас напугал. Тем, что разоблачил вас. Вы носите свой Железный крест на слишком видном месте!
   Графф взял себя в руки.
   – Ну что ж, найди фон Тибольтов. Мы подоспеем вовремя.
   – Я найду их. И тогда, если с ними что-то случится, я буду знать, чьих это рук дело. Я вас выведу на чистую воду! Вы сидите в своем замке и отдаете команды. Вы до сих пор делаете вид, будто ничего не изменилось. Но ваша песенка спета уже давно – еще до окончания войны, – и такие люди, как фон Тибольт, знали это. Они это поняли, а вы – нет. И никогда не поймете.
   – Убирайся вон!
   В кабинет вбежал охранник. Он обхватил Ноэля сзади. Рука скользнула ему под правое плечо и зажала грудь. Его сшибли с ног и выволокли из кабинета. Холкрофт, размахнувшись, ударил не глядя атташе-кейсом и почувствовал, что удар пришелся по массивному пухлому туловищу человека, который волок его по коридору. Он сильно ударил невидимого врага локтем в живот, а потом яростно лягнул его пяткой под колено. Результат последовал незамедлительно: охранник взвыл от боли и ослабил свои объятия. Холкрофту только этого и надо было.
   Он выставил левую руку вверх, схватил врага за рукав и изо всех сил рванул вниз. Сам же сделал нырок влево и правым плечом ткнул в грудь нависшего над ним охранника. Тот стал падать. Ноэль в последний раз нанес удар ему в грудь, от которого нападавший отлетел в старинное кресло у стены. Его массивное тело обрушилось на хрупкое дерево, и кресло развалилось под его тяжестью. Охранник оторопело глядел на Холкрофта, беспомощно моргая, на мгновение потеряв ориентацию в пространстве.
   Холкрофт оглядел его. Охранник оказался здоровенным малым, но самым устрашающим в нем было его туловище. И он чем-то смахивал на старого Граффа. Такая же гора мяса и жира под едва не расползающимся на нем пиджаком.
   Сквозь раскрытую дверь Холкрофт увидел, как Графф снимает телефонную трубку. Помощник, которого он назвал Вернером, неуверенно шагнул к Ноэлю.
   – Не надо, – твердо сказал Холкрофт. Он пошел по широкому коридору к центральному входу. В дальнем конце вестибюля под аркой стояло несколько мужчин и женщин. Никто не шевельнулся, никто даже слова ему не сказал. «Немецкий образ мышления в действии, – подумал Холкрофт не без злорадного удовлетворения. – Эти холуи ждут указаний».
* * *
   – Сделай, как я тебе сказал, – говорил Графф в телефонную трубку. Он совершенно успокоился, в его голосе не было даже намека на недавнюю вспышку гнева. Теперь он был начальником, отдающим приказ исполнительному подчиненному. – Подожди, пока он доедет до середины аллеи, только потом начни закрывать ворота. Очень важно, чтобы этот американец решил, будто ему удалось спастись. – Старый немец положил трубку и повернулся к помощнику. – Охранник ранен?
   – Нет, просто в легком шоке, мой господин. Он уже оправился от побоев.
   – А Холкрофт зол, – задумчиво произнес Графф. – Он самоуверен, воодушевлен, целеустремлен. Это хорошо. Сейчас он слегка испуган, его испугало непредвиденное – жестокая потасовка. Скажи охраннику, чтобы переждал минут пять и возобновил преследование. Все должно пройти гладко. Скажи, что ему нужно хорошо поработать.
   – Он получил соответствующие инструкции. Он отличный снайпер.
   – Хорошо. – Бывший генерал вермахта медленно подошел к окну и, прищурившись, стал смотреть на догорающий закат. – Вежливый, мягкий… и вдруг истерические гневные упреки… Объятие – и нож. Нужно, чтобы все события развивались очень быстро, чтобы ситуация все время менялась, чтобы Холкрофт перестал что-либо понимать. Чтобы он перестал различать, где друг, а где враг, понимая лишь, что ему надо идти напролом. Когда он, наконец, сломается, мы его возьмем. Он будет наш.

Глава 9

   Ноэль захлопнул за собой массивную дверь и стал спускаться по мраморной лестнице. Он сел в машину, развернулся и поехал по аллее к воротам имения Граффа.
   Пока машина медленно ехала под уклон, он сделал несколько наблюдений. Во-первых, солнце уже скрылось за горными хребтами, а по земле поползли большие тени. Быстро смеркалось: надо зажечь фары. Во-вторых, он подумал, что реакция Граффа на упоминание имени фон Тибольта могла означать две вещи: фон Тибольты живы, и они представляют опасность. Для кого? И где они?
   В-третьих… Впрочем, это уже не столько мысль, сколько ощущение. Ощущение после драки, в которую он только что ввязался. Всю жизнь он воспринимал свои физические данные как нечто само собой разумеющееся. Он высок, силен, у него отличная координация движений, оттого, должно быть, он никогда не испытывал нужды демонстрировать свои физические возможности даже на спор, даже в соревнованиях, будь то партия в теннис или лыжная пробежка. Именно поэтому он избегал драк: они казались ему необязательным занятием.
   И именно поэтому он только посмеялся над предложением отчима походить вместе с ним в спортклуб и пройти курс занятий самозащиты. Город превращался в джунгли, и сын Холкрофта должен был обучиться искусству защищаться.
   Впрочем, он все-таки прошел курс обучения, но, как только перестал ходить в клуб, быстро забыл все, чему научился. И если он и впрямь что-то усвоил, то чисто подсознательно.
   «Нет, я и в самом деле что-то усвоил», – думал Холкрофт, довольный собой. Он вспомнил оторопелый взгляд охранника.
   Последняя мысль, промелькнувшая у него в голове, была совсем смутной и пришла ему в голову, когда он повернул и увидел прямо перед собой ворота имения. Что-то произошло с передними сиденьями. Он еще не пришел в себя после нескольких минут недавней схватки, и его внимание притупилось, но что-то все же привлекло его взгляд, упавший на клетчатую обивку сидений.
   И вдруг его оглушили ужасные звуки: лай собак. Внезапно в окнах автомобиля справа и слева показались устрашающие морды огромных длинношерстных овчарок. Их черные глаза пылали голодной яростью, пасти оскалены, на губах пена, когти царапали по стеклу, а из глоток вырывался остервенелый рык хищников, добравшихся до добычи, в которую им никак не удается вонзить свои клыки. Их была целая свора – пять, шесть, семь… Одна из собак вскочила на капот и прижала морду с раскрытой пастью к лобовому стеклу.
   А внизу у подножия холма Холкрофт при свете фар увидел, как двинулись массивные ворота. Ему показалось, что ворота закрываются очень быстро. Стальная арка через несколько секунд должна была намертво сомкнуться с каменными столбами. Он нажал на акселератор, до боли в ладонях вцепился в рулевое колесо и на полной скорости помчался вниз по аллее. Машина пронеслась меж каменных колонн в нескольких дюймах от надвигающейся решетки ворот. Пес свалился с капота вправо, перевернувшись в воздухе и взвыв от боли и ужаса.
   Свора собак помчалась вверх по холму и скрылась в сумерках. Их исчезновение можно было объяснить лишь тем, что они бросились на тонкий – неуловимый для человеческого уха – свист. Пот градом катил по лицу Холкрофта. Он почти до упора вжал педаль газа. Машина летела по шоссе.
   Вдали показалась развилка – куда же надо повернуть: направо или налево? Он не мог вспомнить. Он машинально сунул руку под сиденье, где лежала карта.
   Так вот что привлекло его взгляд. Карты там не было! Он свернул налево и посмотрел под сиденье: может быть, карта упала на пол? Нет, и на полу ее не было. Ее вытащили!
   Он подъехал к перекрестку. Перекресток был незнакомый – или он просто не мог узнать его в наступившей тьме. Он свернул направо, чисто интуитивно понимая, что останавливаться нельзя. Он ехал на большой скорости, пристально вглядываясь в дорожные знаки и надеясь найти дорогу на Рио. Но вокруг все погрузилось во тьму. Он проезжал мимо незнакомых мест. Дорога стала резко уходить вправо, и вдруг он увидел прямо перед собой крутой холм. Он не помнил ни этого виража, ни холма. Он заблудился.
   Вершина холма была совсем плоская. Слева от дороги он заметил смотровую площадку и автостоянку, окруженную стенкой в полчеловеческого роста. За стенкой виднелся обрыв. Вдоль стенки были расставлены туристические телескопы – обычно их окуляры автоматически открываются, если бросить монетку в щель. Холкрофт въехал на стоянку и заглушил мотор. Вокруг не было ни единого автомобиля, но, может быть, скоро кто-то и подъедет. Возможно, если осмотреться вокруг, ему удастся что-нибудь выяснить относительно своего местонахождения. Он вышел из машины и подошел к стенке.
   Где-то далеко он увидел городские огоньки. Но между этим холмом и городом вдали расстилалась непроглядная тьма… Правда, не совсем уж непроглядная. Внизу он заметил змеящуюся полоску огоньков. Шоссе? Ноэль оказался рядом с телескопом. Он сунул монетку в монетоприемник и прильнул к окуляру, направив телескоп на вереницу огней, которую он принял за шоссе. Так и есть.
   Огни находились на значительном расстоянии друг от друга. Это были фонари. Они манили, но путь к ним преграждал непроходимый бразильский лес. Эх, если бы он только мог добраться до начала этой дороги… Он попытался перевести телескоп правее, но труба больше не поддавалась. Черт возьми! Где же начинается эта дорога? Она же должна где-то…
   Позади себя он услышал урчание взбирающегося по склону холма автомобиля. Слава тебе господи! Ему надо во что бы то ни стало остановить эту машину! Он побежал через бетонную площадку к асфальтовой дороге. Он добежал до дороги и – похолодел. Из-за пригорка показался белый «Мерседес». Тот самый, который стоял, сверкая в лучах заходящего солнца, на другом холме. Лимузин Граффа.
   «Мерседес» резко затормозил, взвизгнули шины. Дверь открылась, и из машины показался человек. Его легко было узнать при свете фар: охранник Граффа.
   Охранник полез за пояс. Холкрофт замер. Охранник достал пистолет и стал целиться в него. Просто непостижимо! Этого не может быть!
   Прогремел первый выстрел: он прорезал тишину, точно грохот внезапного землетрясения. За первым выстрелом прозвучал второй. В нескольких шагах от Ноэля взметнулся фонтанчик гравия. Он все еще не верил своим глазам и ушам, но инстинкт вывел его из оцепенения и приказал ему бежать, спасаться. Сейчас он погибнет! Его собирались убить на безлюдной туристической смотровой площадке над Рио-де-Жанейро. Да это же просто безумие!
   Ноги не слушались его. Он с трудом заставил себя бежать к машине. Ноги болели – очень странное ощущение. Ночь потрясли еще два выстрела, и под ногами снова взметнулись фонтанчики каменного праха.
   Он добежал до машины и упал на землю около раскрытой двери. Он потянулся пальцами к дверной ручке.
   Еще выстрел – на этот раз просто оглушительный. И тотчас вслед за звуком выстрела раздался странный хлопок, за которым последовал громкий звон разбитого стекла. Выстрелом выбило лобовое стекло у его машины.
   Делать нечего. Холкрофт распахнул дверь и забрался в машину. В совершеннейшей панике он повернул ключ зажигания.
   Взревел мотор, он ударил ногой по акселератору. И дернул переключатель скоростей. Машина рванулась с места в темноту. Он крутанул баранку, машина резко повернула, едва не врезавшись в бетонную стенку. Инстинкт приказал включить фары. При свете фар он увидел идущую под уклон дорогу и помчался по ней.
   Дорога петляла. Его резко бросало на виражах из стороны в сторону, он с трудом удерживал руль, машина шла юзом, шины визжали, сжимающие руль руки онемели от боли. Потом ладони вспотели, и руль стал выскальзывать из рук. В любую секунду он мог вылететь в кювет и перевернуться, в любую секунду он мог погибнуть в бензиновом пламени.
   Он не помнил, как долго длился этот головокружительный спуск, как ему удалось найти шоссе, освещенное огнями, но он все же нашел его. Он вдруг увидел широкое полотно шоссе, которое бежало на запад и на восток, главное – на восток. Шоссе вело к городу!
   Он ехал мимо дремучих лесов. По обе стороны асфальтовой ленты шоссе стеной вздымались высоченные деревья, похожие на ущелья глубокого каньона.
   Навстречу ему промчались две машины. При виде их он едва не закричал от радости. Он уже ехал по городским предместьям. Расстояние между отдельными фонарными столбами теперь уменьшилось, и вдруг он увидел множество автомобилей, мчащихся в обоих направлениях. Он и не предполагал, что можно быть таким счастливым в потоке городского транспорта.
   Он подъехал к светофору. Горел красный. Холкрофт опять возблагодарил судьбу за то, что тут стоял этот светофор, подаривший ему несколько секунд отдыха. Он полез в карман за сигаретами. О боже, как же хочется курить!
   Слева от него притормозил автомобиль. Он взглянул на него и не поверил своим глазам. Рядом с шофером сидел человек – его он видел впервые в жизни, – который опустил стекло и направил на него пистолет. К стволу был прилажен толстый перфорированный цилиндр – глушитель! Неизвестный целился прямо в него.
   Холкрофт отпрянул от окна, вжался в спинку сиденья и рванул переключатель скоростей. Прогремел выстрел, и позади него с грохотом и звоном разлетелось стекло. Машина дернулась с места и ворвалась на перекресток. Заголосили клаксоны, он едва не столкнулся с встречным автомобилем, в последнюю секунду вильнув в сторону.
   Сигарета выпала у него из губ и прожгла дырку в сиденье.
   Он понесся в город.
* * *
   Телефонная трубка, потная, выскальзывала из руки.
   – Вы меня слышите? – орал Ноэль.
   – Мистер Холкрофт, пожалуйста, успокойтесь, – атташе американского посольства, судя по его голосу, явно ему не верил. – Мы сделаем все, что в наших силах. Вы изложили мне факты, и мы по дипломатическим каналам выясним, что случилось. Как можно скорее. Тем не менее уже восьмой час. В такое время вряд ли кого-то можно застать.
   – Вряд ли кого-то можно застать? Может быть, вы меня не расслышали? Меня чуть не убили! Да вы только взгляните на мою машину! Она вся изрешечена пулями! Стекла выбиты!
   – Мы пошлем сейчас к вам в отель нашего сотрудника, он займется автомобилем, – сказал атташе как ни в чем не бывало.
   – Ключи у меня. Пусть он поднимется ко мне в номер, и я отдам ему ключи.
   – Да, конечно. Оставайтесь в номере, мы вам перезвоним.
   Атташе повесил трубку. Господи! У этого парня был такой голос, будто он беседовал с назойливым дядюшкой, мечтая поскорее закончить разговор и пойти доедать ужин.
   Холкрофт был перепуган не на шутку. Его обуял такой страх, что он забыл обо всем на свете. И тем не менее, несмотря на поразившую его слабость, невзирая на одолевавший его страх, он вполне отдавал себе отчет, что с ним происходит нечто совершенно невообразимое и необъяснимое.
   Где-то на дне его души тлел гнев, и он чувствовал, как этот гнев разгорается с каждым мгновением. Он пытался подавить в себе этот гнев, он боялся его, но ничего не мог поделать. Он подвергся нападению и теперь жаждал отомстить своим обидчикам.
   Он хотел отомстить и Граффу тоже. Он хотел назвать его тем именем, которого он заслуживал: монстром, лжецом, вором… нацистом.
   Зазвонил телефон. Ноэль буквально взвился, словно это был сигнал тревоги, возвещавший начало новой атаки.
   Он схватил себя за запястье, чтобы унять дрожь в руке, и быстро подошел к тумбочке у кровати.
   – Сеньор Холкрофт?
   Это был не атташе американского посольства. Человек говорил с латиноамериканским акцентом.
   – Что вам надо?
   – Мне надо с вами поговорить. Это очень важно, и я хочу поговорить с вами немедленно.
   – Кто вы?
   – Меня зовут Карарра. Я нахожусь в вестибюле вашего отеля.
   – Карарра? Мне вчера звонила женщина по фамилии Карарра.
   – Это моя сестра. Сейчас она со мной. Нам обоим надо срочно с вами поговорить. Можно нам подняться к вам в номер?
   – Нет! Я никого не принимаю! – Звуки выстрелов, фонтанчики бетонной крошки и гравия – все эти воспоминания были еще живы в его мозгу. Больше он не будет одинокой мишенью.
   – Сеньор! Нам надо поговорить – непременно!
   – Нет, я уже сказал. Оставьте меня в покое, или я вызову полицию.
   – Полиция вам не поможет. Мы можем помочь. Мы хотим помочь вам. Вам нужна информация о фон Тибольтах. У нас есть такая информация.
   У Ноэля перехватило дыхание. Он уставился на телефонную трубку. Это была ловушка. Его собеседник пытался завлечь его в ловушку. Но если так, то почему он даже не скрывает этого?
   – Кто вас подослал? Кто приказал вам позвонить мне? Графф?
   – Морис Графф не разговаривает с людьми вроде нас. Моя сестра и я вызываем у него только омерзение.
   «Tы мне омерзителен!» «У Граффа все окружающие его люди вызывают омерзение», – подумал Холкрофт. Он глубоко вздохнул и постарался говорить спокойнее:
   – Я спросил, кто вас сюда прислал. Откуда вам известно, что меня интересует семья фон Тибольтов?
   – У нас есть друзья в министерстве иммиграции. Мелкие клерки, незаметные люди. Но они слушают, они наблюдают. Вы все поймете, когда мы поговорим, – бразилец говорит так настойчиво, сбивчиво, торопливо – нет, это вряд ли похоже на заученную речь. – Пожалуйста, сеньор, вам надо встретиться с нами. У нас есть информация, которая вам необходима. Мы хотим вам помочь. Помогая вам, мы помогаем другим.
   Ноэль стал лихорадочно соображать. В вестибюле отеля «Порту Алегре» всегда полно народу, а ведь – как это говорится – чем больше народу, тем безопаснее. Если Карарре и его сестре и впрямь что-то известно о фон Тибольтах, ему надо с ними встретиться. Но не с глазу на глаз, не в одиночку. И он решился:
   – Встаньте у стойки портье, по крайней мере в десяти футах от нее. Выньте руки из карманов. Пусть ваша сестра встанет слева от вас и держит вас за правую руку. Я скоро спущусь, но не на лифте. И вы меня не сразу увидите. Я увижу вас первый.
   Он повесил трубку, удивленный своими словами. Все-таки чему-то он уже научился. Подобные предосторожности были элементарной истиной для ненормальных людей, которые тайно творят преступные дела, но ему все это было внове. Карарра не будет сжимать пистолет в кармане, его сестра – или кем она ему приходится – не сможет залезть к себе в сумочку незаметно для него. Все их внимание будет приковано к дверям, а не к лифтам, – а он, разумеется, воспользуется лифтом. И он их сразу узнает.
   Ноэль вышел из лифта и смешался с толпой туристов. Он сделал вид, будто идет вместе с ними, и мельком взглянул на мужчину и женщину у стойки портье. Как и было уговорено, Карарра держал руки по швам, а сестра обхватила его правую руку, словно боялась разлучиться с ним. Они в самом деле оказались братом и сестрой – между ними проглядывало несомненное сходство. Карарре было чуть за тридцать, сестра на несколько лет его младше. Оба смуглые, черноволосые, темноглазые. Вид у них был неброский: одежда опрятная, но недорогая, которая резко выделялась на фоне мехов и ночных туалетов обитателей гостиницы, и они отдавали себе в этом отчет: на лицах у них было написано смущение, в глазах затаился страх. Безобидные ребята, решил Холкрофт. Но тотчас подумал, что делает слишком поспешные выводы.
   Они сели в дальней кабинке тускло освещенного коктейль-бара: брат с сестрой напротив Ноэля. Прежде чем войти в кабинку, Ноэль вспомнил, что ему должен перезвонить атташе. Он сказал портье, что, если его будут спрашивать, пусть зайдут в коктейль-бар. Но только если это будет кто-то из американского посольства. Только в этом случае.
   – Сначала расскажите, как вы узнали, что я разыскиваю фон Тибольтов, – попросил Ноэль после того, как им принесли выпивку.
   – Я уже сказал. Я – клерк в министерстве иммиграции. В прошлую пятницу у нас прошел слух, что должен появиться какой-то американец, который будет расспрашивать о немцах фон Тибольтах. Тот, к кому вы обратитесь с этой просьбой, должен был связаться с «policia do adininistraao». Это наша тайная полиция.
   – Я знаю, что это такое. Он назвался «переводчиком». Но я хочу знать, почему вам об этом стало известно.
   – Фон Тибольты – наши друзья. Очень близкие друзья.
   – Где они находятся?
   Карарра переглянулся с сестрой. Заговорила девушка.
   – Зачем вы их ищете? – спросила она.
   – Я же объяснил в министерстве. Ничего особенного. Родственники в Америке оставили им деньги.
   Брат и сестра снова переглянулись, и сестра спросила:
   – И большая сумма?
   – Не знаю, – ответил Холкрофт. – Это дело конфиденциального характера. Я только посредник.
   – Кто? – переспросил брат.
   – Un tercero, – ответил Ноэль, глядя на девушку. – Почему вы так испугались, когда разговаривали со мной вчера по телефону? Вы оставили мне свой номер, а когда я перезвонил, попросили меня не звонить. Почему?
   – Я совершила ошибку. Мой брат сказал, что это была очень серьезная ошибка. Имя, номер телефона – я не должна была вам этого говорить.
   – Немцы могут рассердиться, – объяснил Карарра. – Если за нами следят и подслушивают наши телефонные разговоры, они узнают, что мы вам звонили. Тогда нам грозит опасность.
   – Но если они ведут за мной наблюдение, то они знают, что вы здесь.
   – Мы это обсудили, – продолжала девушка. – Мы приняли решение. Нам нужно рискнуть.
   – Рискнуть?
   – Немцы презирают нас. Мы ведь, ко всему прочему, португальские евреи, – сказал Карарра.
   – Для них это до сих пор так важно?
   – Ну конечно! Как я сказал, мы близкие друзья фон Тибольтов. Пожалуй, мне надо выразиться яснее. Иоганн – мой самый близкий друг. Он должен был жениться на моей сестре. Но немцы ему этого не позволили бы.
   – Кто же мог воспротивиться?
   – Кто угодно. Да еще всадить Иоганну пулю в затылок.
   – Боже праведный, да это безумие! – Но это не было безумием, и Холкрофт теперь это понимал. Он уже выступал в роли мишени: выстрелы еще звенели в его ушах.
   – Для некоторых немцев подобный брак мог бы стать смертельным оскорблением, – сказал Карарра. – Есть среди них еще такие, кто уверяет, будто фон Тибольты предали Германию. Эти люди и теперь, тридцать лет спустя, продолжают воевать. Семейству фон Тибольтов причинили большие неприятности здесь, в Бразилии. Они заслуживают лучшего обхождения. Их жизнь и так уже превратилась в сплошную пытку по причинам, которые давным-давно уже должны быть забыты.
   – И вы решили, что я смогу им чем-то помочь? Что же заставило вас сделать такой вывод?
   – Потому что могущественные люди попытались преградить вам дорогу. Немцы здесь пользуются огромным влиянием. Тем самым и вы становитесь могущественным и влиятельным, и оттого Графф хочет, чтобы вы держались от фон Тибольтов подальше. Для нас же это означает, что вы не представляете опасности для наших друзей, а раз так, значит, ваши намерения чисты. Вы могущественный американец, который может им помочь.
   – Вы сказали: Графф. Это Морис Графф, не так ли? Кто он?
   – Отъявленный нацист. Его должны были бы повесить в Нюрнберге.
   – Вы знакомы с Граффом? – спросила девушка, не спуская с Холкрофта глаз.
   – Я ездил сегодня к нему – знакомиться. Я сослался на одного своего клиента в Нью-Йорке, который попросил меня осмотреть дом Граффа. Я архитектор. Во время нашего разговора я упомянул имя фон Тибольтов, и Графф рассвирепел. Он начал орать и приказал вышвырнуть меня вон. Когда я уезжал из его имения, на меня спустили свору собак, потом меня стал преследовать охранник Граффа. Он пытался убить меня. Потом, когда я уже был недалеко от города, попытка покушения повторилась. В меня стрелял какой-то человек из окна автомобиля.
   – Матерь божья! – воскликнул Карарра в ужасе.
   – Нам не надо было встречаться с ним, – сказала девушка, хватая брата за руку. Но она тут же пристально посмотрела на Холкрофта. – Если, конечно, он не лжет.
   Холкрофт понял, что она имеет в виду. Если он намеревается что-то выяснить у брата и сестры, то ему надо убедить их, что он тот человек, за кого себя выдает.
   – Я говорю правду. То же самое я только что рассказал атташе посольства Соединенных Штатов. Они должны прислать своего сотрудника, чтобы он взял мою машину в качестве вещественного доказательства.
   Карарры посмотрели друг за друга, потом оба перевели взгляд на Холкрофта. Они расценили его слова как доказательство правоты. И уже не сомневались. Это он прочел у них в глазах.
   – Мы верим вам, – сказал Карарра. – Но нам надо спешить.
   – Фот Тибольты живы?
   – Да, – ответил брат. – Нацисты считают, что они скрываются на юге в горах, в колонии Санта Катарина. Это старое германское поселение. Там фон Тибольты могли бы, сменив имя, легко скрыться.
   – Но они не там…
   – Нет… – Карарра явно колебался, все еще не решаясь сказать.
   – Скажите мне, где они, – настойчиво попросил Ноэль.
   – Вы принесли им добрые вести? – спросила девушка с тревогой в голосе.
   – Гораздо лучше, чем вы себе даже можете представить, – ответил Холкрофт. – Скажите!
   И снова брат с сестрой переглянулись. Решено! Карарра четко произнес:
   – Они в Англии. Как вы знаете, их мать умерла…
   – Я ничего не знаю, – поспешно возразил Ноэль.
   – Сейчас они носят фамилию Теннисон. Иоганн известен как Джон Теннисон. Он журналист, работает в газете «Гардиан», говорит на многих языках и является европейским корреспондентом газеты. Гретхен, старшая сестра, замужем за английским военным моряком. Мы не знаем, где она живет, но фамилия ее мужа – Бомонт. Он капитан одного из кораблей королевского военно-морского флота. Что касается Хелден, младшей дочери, то нам о ней ничего не известно. Она всегда держалась особняком и, знаете ли, всегда была немного своевольная.
   – Хелден? Странное имя.
   – Оно ей подходит, – мягко сказала сестра Карарра.
   – Говорят, ее свидетельство о рождении выписывал врач, не говоривший по-немецки, и он не понял, что сказала ему ее мать. Как рассказывала сеньора фон Тибольт, она назвала дочку Хельгой, но бумаги составлялись в спешке, и ее записали как Хелден. А в те дни оспаривать то, что написано в документе, было бесполезно. Так это имя и осталось за ней.
   – Теннисон, Бомонт… – Холкрофт повторил фамилии. – В Англии? Но как же им удалось покинуть Бразилию и переселиться в Англию? Так, чтобы Граффу ничего об этом не было известно? Вы говорите, немцы тут влиятельные люди. Им же нужны были паспорта, надо было покупать билеты. Как же они умудрились?
   – Иоганн… Джон… Он удивительный, умнейший человек.
   – A homen talantoso, – добавила сестра, и ее напряженный взгляд потеплел. – Я его так люблю. Прошло уже пять лет, а мы все еще продолжаем любить друг друга.
   – То есть он вам пишет? Они вам пишут?
   – Мы поддерживаем связь, – сказал Карарра. – Когда кто-то приезжает из Англии, он всегда передает нам весточку, но мы не переписываемся.
   Ноэль воззрился на Карарру, и в нем вновь вспыхнул страх.
   – Да в каком мире вы живете? – воскликнул он недоверчиво.
   – Это мир, где вас могут в любой момент лишить жизни, – ответил Карарра.
   «И ведь верно», – подумал Ноэль и почувствовал, как внутри все сжалось от боли. Война, проигранная тридцать лет назад, все еще продолжалась теми, кто ее проиграл. Эту войну надо прекратить.
   – Мистер Холкрофт? – произнес кто-то неуверенно: возле их столика стоял незнакомец, явно не зная, к тому ли человеку он обратился.
   – Да, я Холкрофт, – сказал Ноэль, насторожившись.
   – Андерсон. Из американского посольства, сэр. Позвольте мне с вами поговорить?
   Брат и сестра Карарра как по команде встали и вышли из кабинки. Сотрудник посольства отступил на шаг, пропуская обоих.
   – Adeus, senhor, – шепнул Карарра Холкрофту.
   – Adeus, – сказала девушка и слегка коснулась руки Ноэля.
   Не глядя на сотрудника посольства, брат и сестра торопливо поспешили прочь.
* * *
   Холкрофт сидел рядом с Андерсоном на переднем сиденье посольской машины. У них оставалось меньше часа, чтобы успеть доехать до аэропорта. Если они не задержатся в пути, то Холкрофт еще успеет на рейс «Авианки» до Лиссабона, где он сможет пересесть на рейс «Бритиш эйруэйз» до Лондона.
   Андерсон неохотно, с ворчанием, согласился подвезти его до аэропорта.
   – Вот остановит меня дорожная полиция, – рокотал Андерсон, – я буду не я, если мне не придется платить штраф за превышение скорости из собственного кармана. Вот вы у меня где сидите!
   Ноэль скорчил некое подобие улыбки.
   – Вы, значит, ни единому моему слову не поверили?
   – Черт побери, Холкрофт, мне что, опять вам все повторить? Никакой машины возле отеля нет. Никакие стекла не выбиты. В агентстве даже не зарегистрировано, что вы у них брали машину.
   – Не может быть! Я брал машину! Я виделся с Граффом!
   – Вы звонили ему! Но лично с ним не встречались. Повторяю, он утверждает, что вы ему звонили – просили показать дом, – но так и не приехали.
   – Это ложь! Я был там! А потом двое головорезов пытались убить меня! С одним из них… черт побери, я подрался в доме у Граффа!
   – Вы не в себе, приятель.
   – Графф – проклятый нацист! Тридцать лет прошло, а он все такой же нацист, каким был! А вы обращаетесь с ним, точно с важным государственным деятелем!
   – Что верно, то верно, – сказал Андерсон. – Графф – это особый случай. У него тут прочная «крыша».
   – Это я уже понял.
   – Только вы, Холкрофт, все перепутали. В июле 1944 года Графф находился в одном местечке под названием Вольфшанце. Он один из тех, кто пытался убить Гитлера.

Глава 10

   За окном гостиничного номера не было слепящего солнца, не было золотисто-маслянистых тел взрослых детей, поглощенных своими забавами на белом песке Копакабаны. Теперь он видел лондонские улицы, на которых хозяйничали моросящий дождь и пронизывающий ветер. Пешеходы спешили от подъездов к автобусным остановкам и станциям метро, в пабы. Был тот час в Лондоне, когда англичане вырывались из тесных объятий дневных трудов – зарабатывать на жизнь совсем не то же самое, что просто жить. Ноэль по собственному опыту знал, что в мире нет другого города, чьи обитатели с такой радостью встречали бы окончание рабочего дня. На улицах царило оживление – даже невзирая на дождь и ветер.
   Он отвернулся от окна и подошел к бюро, чтобы приложиться к своей серебряной фляжке. Полет до Лондона занял у него почти пятнадцать часов, и теперь, оказавшись в этом городе, он не знал, что ему делать дальше. Он пытался обдумать свой план действий, пока летел, но происшедшие в Рио-де-Жанейро события были настолько невероятными и обескураживающими, а полученная им информация настолько противоречивой, что он чувствовал себя заблудившимся в лабиринте. Незнакомый лес оказался чересчур густым. А ведь он только начал свое путешествие.
   Итак, Графф – участник заговора в Вольфшанце?
   Один из людей «Вольфшанце»? Невероятно. Люди «Вольфшанце» посвятили себя претворению в жизнь женевского договора и мечты Генриха Клаузена, а фон Тибольты имели самое непосредственное отношение к этой мечте. Графф же хотел уничтожить фон Тибольтов, и он же отдал приказ убить сына Генриха Клаузена на безлюдной смотровой площадке неподалеку от Рио. Нет, это не похоже на «Вольфшанце». Нет, Графф не может быть человеком «Вольфшанце». Не может.
   Теперь Карарры. Что-то с ними тоже не все ясно. Что помешало им покинуть Бразилию? Ведь ни аэропорты, ни пристани не были закрыты для них. Он поверил тому, что они сказали, но возникало множество элементарных вопросов, на которые он хотел бы получить ответ. И как он ни старался отогнать от себя эту мысль, все равно ему казалось, что брат и сестра Карарры что-то недоговаривали. Но что?
   Ноэль налил себе стаканчик и снял телефонную трубку. У него есть имя и место работы: Джон Теннисон, газета «Гардиан». Редакции газет работают допоздна. Через считанные минуты он узнает, была ли правдивой информации Карарры. Если в «Гардиан» работает Джон Теннисон, значит, фон Тибольты найдены!
   Если так, то согласно документу, полученному им в Женеве, он должен попросить Джона Теннисона свести его с сестрой, Гретхен Бомонт, женой капитана королевского военно-морского флота Бомонта. Ему надо встретиться с ней: она была старшей дочерью Вильгельма фон Тибольта. В ней – ключ к разгадке.
   – Очень сожалею, мистер Холкрофт, – ответили ему вежливо в справочной газеты «Гардиан», – но мы не имеем права давать личные телефоны и адреса наших сотрудников.
   – Но Джон Теннисон работает у вас, – он не спрашивал: ему ведь уже дали понять, что Теннисона в Лондоне нет. Холкрофт просто хотел вновь услышать подтверждение этого факта.
   – Мистер Теннисон работает нашим континентальным корреспондентом.
   – Как я могу с ним связаться? Это очень срочно.
   Секретарша, похоже, заколебалась:
   – Мне кажется, это будет довольно сложно. Мистер Теннисон часто бывает в разъездах.
   – Ах, да перестаньте! Я же могу просто спуститься в вестибюль гостиницы, купить вашу газету, найти там его корреспонденцию и узнать его нынешнее местопребывание.
   – Разумеется. Но учтите, что мистер Теннисон никогда не подписывает своих статей. В дневных выпусках, во всяком случае. Только в больших обзорных статьях…
   – Но как же вы связываетесь с ним в случае необходимости? – прервал ее Холкрофт, уверенный, что секретарша врет.
   Снова пауза, покашливание. Почему?
   – Ну… у нас есть специальная служба связи. Обычно это занимает несколько дней.
   – В моем распоряжении нет нескольких дней. Мне надо связаться с ним немедленно. – Последовавшее молчание буквально сводило его с ума. Секретарша «Гардиан» даже не собиралась предложить ему какой-нибудь выход из затруднения. Тогда Ноэль пошел на другую уловку:
   – Послушайте, может быть, мне и не следует вам говорить… это конфиденциальное дело… но речь идет о деньгах. Мистеру Теннисону и его семье была оставлена значительная сумма денег.
   – Я и не знала, что он женат.
   – Я имею в виду его родных. Его и обеих его сестер. Вы их знаете? Вы не можете мне сказать: они в Лондоне? Старшую зовут…
   – Мне ничего не известно о личной жизни мистера Теннисона, сэр. Вам лучше обратиться к адвокату. – И без всякого предупреждения повесила трубку.
   Пораженный Холкрофт положил трубку. Почему она так упорно отказывалась ему помочь? Он назвался, дал ей название своего отеля, и какое-то время ему казалось, что секретарша «Гардиан» внимательно его слушает, словно собирается предложить помощь. Но никаких предложений не последовало, и вдруг она прервала разговор. Все это очень странно.
   Зазвонил телефон – он еще больше изумился. Никто не знал о его пребывании в этом отеле. На иммиграционной анкете в аэропорту он специально указал в качестве своего предполагаемого адреса отель «Дорчествер», а не «Белгравиа армз». Он не хотел, чтобы кто-нибудь – особенно кто-нибудь из Рио – мог обнаружить его здесь. Он снял трубку, чувствуя, как внутри все сжалось от боли.
   – Да?
   – Мистер Холкрофт, это портье. Нам только что стало известно, что вам забыли принести вазу с фруктами. Мы сейчас к вам поднимемся.
   «О господи», – подумал Ноэль. В Женеве лежали без движения сотни миллионов долларов, а тут администрация отеля беспокоится, что ему не принесли вазу с фруктами.
   – Да, я буду у себя.
   – Замечательно. Служащий отеля сейчас придет.
   Холкрофт положил трубку, боль внутри отступила. Его взгляд упал на телефонные справочники, лежащие на журнальном столике. Он взял одну из книг и стал искать страницы на букву Т.
   Теннисонов оказалось полколонки – пятнадцать человек. Джона среди них не было, но у троих имена обозначались просто Дж. Начнем с них. Он снял трубку и набрал первый номер.
   – Алло, Джон?
   Трубку на том конце провода снял Джулиан. Два других Дж. оказались женщинами. Еще была Хелен Теннисон – не Хелден. Он набрал номер. Но телефонистка ответила, что этот номер отключен.
   Тогда он взял том с буквой Б. В Лондоне было шесть Бомонтов, ни в одном случае не было упоминания об их отношении к военно-морскому флоту. Но терять было нечего. Он снял трубку и стал звонить.
   Он набирал уже четвертый номер, когда раздался стук в дверь: принесли вазу с фруктами. Он выругался про себя, положил трубку и пошел открывать, нащупав в кармане какую-то мелочь.
   Перед дверью стояли двое – ни один не был в форме гостиничного служащего. Оба были в пальто и держали шляпы в руках. Высокому было за пятьдесят, его обветренное лицо обрамляли седоватые волосы. Второй, помоложе, возраста Ноэля, с ясными голубыми глазами, вьющимися рыжеватыми волосами и небольшим шрамом на лбу.
   – Что вам угодно?
   – Мистер Холкрофт?
   – Да.
   – Ноэль Холкрофт, гражданин Соединенных Штатов, паспорт номер эф-два-ноль-четыре-семь-восемь…
   – Я Ноэль Холкрофт. И не помню номера своего паспорта.
   – Позвольте нам войти?
   – Пока нет. Кто вы?
   Оба держали наготове удостоверения и незамедлительно показали их Холкрофту.
   – Британская военная разведка, пятое управление, – сказал пожилой.
   – Зачем я вам нужен?
   – Государственное дело, сэр. Позвольте нам войти.
   Ноэль неуверенно кивнул, и боль в животе снова вернулась. Питер Болдуин, который советовал ему отменить поездку в Женеву, работал в МИ-6. Болдуина убили люди «Вольфшанце», потому что он вмешался… Знают ли эти англичане о том, что случилось с Болдуином? Знают ли они, что Болдуин ему звонил? О боже! Ведь телефонные звонки можно проверить через гостиничный коммутатор. Конечно, они знают! И Холкрофт вспомнил: Болдуин ему не звонил, он приходил к нему в квартиру. Это Ноэль звонил ему!
   …Вы даже не представляете себе, что делаете! Только я знаю.
   Если Болдуин не лгал, он никому не проговорился. Но если это так, то где же связь? Почему британская разведка заинтересовалась вдруг американцем по фамилии Холкрофт? Как они узнали, где его искать? Как?
   Англичане вошли. Молодой рыжий быстро прошел в ванную, заглянул внутрь, потом вернулся и подошел к окну. Его коллега стоял у письменного стола и внимательно изучал стены, пол и раскрытый шкаф.
   – Итак, вы вошли, – сказал Холкрофт. – Кто вы?
   – Тинаму, мистер Холкрофт, – сказал седой.
   – Что-что?
   – Тинаму. Повторяю: Тинаму.
   – Это еще что такое?
   – Вы можете прочитать в любой энциклопедии, что тинаму – это обитающая на земле птичка, чье защитное оперение позволяет ей сливаться с пейзажем и которая короткими перелетами быстро передвигается с места на место.
   – Очень интересно. Но я понять не могу, о чем вы говорите.
   – А нам кажется, вы прекрасно понимаете, – сказал молодой, все еще стоя у окна.
   – Вы ошибаетесь. Я никогда не слышал об этой птичке и не понимаю, почему я вообще должен о ней что-то знать. Несомненно, вы имеете в виду нечто совсем иное, но я пока не могу уловить смысла.
   – Несомненно, – прервал его седой. – Мы говорим не о птичке. Тинаму – это человек. Весьма подходящее имя.
   – Мне это имя ничего не говорит.
   – Разрешите дать вам совет? – твердо сказал седой, в чьем голосе зазвучали стальные нотки.
   – Конечно. Иначе я ничего не пойму.
   – Вам лучше оказать нам содействие, а не упрямиться. Вполне возможно, что вас используют, хотя, честно говоря, мы в этом сомневаемся. Тем не менее, если вы нам сейчас поможете, мы готовы поверить, что вас все-таки используют. Мне кажется, это будет честная игра.
   – Все же я прав, – ответил Холкрофт. – Я совершенно не понимаю, о чем идет речь.
   – Тогда позвольте мне кое-что вам прояснить, и, возможно, вы поймете. Вы разыскиваете Джона Теннисона, урожденного Иоганна фон Тибольта, приехавшего в Великобританию примерно шесть лет назад. В настоящее время он является европейским корреспондентом «Гардиан».
   – Секретарша «Гардиан»! – прервал его Ноэль. – Она позвонила вам – или кто-то другой вам позвонил. Вот почему она не хотела мне помочь, вот почему она себя так странно вела, а потом и вовсе бросила трубку. И эта идиотская ваза с фруктами – только предлог, чтобы задержать меня в номере. Что все это значит?
   – Позвольте у вас спросить: зачем вы ищете Джона Теннисона?
   – Это не ваше дело.
   – Но вы же заявляли – и здесь, и в Рио-де-Жанейро, – что речь идет о крупной сумме денег…
   – В Рио… Господи!
   – Что вы посредник. Именно так вы выразились, – продолжал англичанин.
   – Это дело конфиденциального характера.
   – А нам кажется – это дело международного характера.
   – Боже мой, да почему?
   – Потому что вы пытаетесь доставить кому-то крупную сумму денег. Если принять во внимание обычные правила этой игры, то сумма должна составить три четверти вознаграждения.
   – За что?
   – За убийство.
   – Убийство?!
   – Да. Во всех шифрах цивилизованного мира термин «Тинаму» имеет единственное значение: «убийца». Или даже точнее: «суперубийца». И у нас есть все основания считать, что Иоганн фон Тибольт, он же Джон Теннисон, и есть Тинаму.
* * *
   Ноэль опешил. Мысли вихрем неслись в голове. Убийца! Боже! Не это ли пытался сообщить ему Питер Болдуин? Что один из наследников женевского вклада был убийцей?
   «Никто не знает, кроме меня». Слова Болдуина. Если это правда, то ни при каких обстоятельствах он не выдаст истинной причины поисков Джона Теннисона. Тогда пропало женевское дело! Огромный счет заморозят, отдадут на растерзание международное суду, и его завет с отцом рухнет. Он не может этого допустить! Теперь это было для него ясно.
   Но в то же время оставалось важным, чтобы ни у кого не возникало никаких подозрений относительно поисков им Теннисона, чтобы никому не взбрело бы в голову, что он сам как-то связан с этим… Тинаму.
   Тинаму! Убийца! Это была страшная новость. Если версия МИ-5 верна, женевские банкиры тут же прервут всякие переговоры, замкнут свои сейфы и будут дожидаться наследников в следующем поколении. И все же надо притвориться, будто он готов отречься от завета. Если Теннисон и впрямь этот Тинаму, его могут разоблачить, поймать, и тогда он окажется непричастен к счету в женевском банке – тогда завет останется в силе. И вина будет искуплена. Как явствовало из условий договора, старшая сестра Теннисона была важнейшим звеном, сестра, а не брат – ведь она старший ребенок фон Тибольта!
   Убийца! О боже!
   Но сначала самое главное. Холкрофт понимал, что ему надо отвести от себя подозрения, убедив обоих агентов в своей невиновности. Он нетвердой походкой подошел к стулу, сел и наклонился вперед.
   – Послушайте, – начал он слабым голосом. – Я сказал вам правду. Мне ничего не известно о Теннисоне, об этом убийце. Мне нужно найти детей фон Тибольта, а не какого-то конкретного члена семьи. Я пытался разыскать Теннисона, потому что я знаю, что его настоящая фамилия фон Тибольт и что он работает в «Гардиан». Вот и все.
   – Если это так, – сказал седой, – возможно, вы можете объяснить нам, в чем суть дела.
   Пусть твоя ложь основывается хотя бы на толике правды.
   – Я скажу вам все, что знаю, а это немного. Многое для самого меня прояснилось в результате поисков в Рио. Дело конфиденциальное, речь идет о деньгах. – Ноэль вздохнул и потянулся за сигаретами. – Фон Тибольтам оставлено наследство – не спрашивайте кем, потому что мне это не известно и адвокат вам этого никогда не скажет.
   – Как зовут этого адвоката? – спросил седой.
   – Сначала мне следует получить у него согласие назвать его имя, – ответил Холкрофт, закуривая и лихорадочно соображая, кому бы в Нью-Йорке можно позвонить из телефона-автомата.
   – Возможно, мы попросим вас это выяснить, – сказал седой. – Продолжайте.
   – В Рио я выяснил, что фон Тибольты в тамошней немецкой общине были изгоями. У меня есть одно соображение – только соображение, – что именно потому, что они участвовали в сопротивлении нацистам в Германии, кто-то – возможно, настроенный антинацистски немец или немцы – оставил им в наследство деньги.
   – В Америке? – спросил рыжий.
   Ноэль понял, что это ловушка, но он был к ней готов. Твердо гни свою линию.
   – Ну ясно, кто бы это ни был, он прожил в Америке длительное время. Если он – или они – прибыли в Штаты после войны, это значит, карантинное свидетельство у них было в порядке. С другой же стороны, возможно, это родственники людей, приехавших в Америку давным-давно. Я, честное слово, не знаю.
   – Но почему в качестве посредника выбрали именно вас? Вы же не адвокат.
   – Нет. Но адвокат – мой приятель, – ответил Холкрофт. – Он знает, что я много разъезжаю по миру. Он знал, что я отправляюсь в Бразилию по делу одного своего клиента… Я архитектор. И он попросил меня порасспросить людей, посоветовал, куда можно обратиться, в том числе в министерство иммиграции.
   Все должно быть очень просто. Не надо ничего усложнять.
   – Но ведь от вас требовалось проделать большую работу, не так ли? – в вопросе рыжего слышалось недоверие.
   – Ну, не совсем так. Я ему многим обязан. Мне это было несложно. – Ноэль затянулся сигаретой. – Это просто непостижимо! Это казалось таким простым делом – и что из этого вышло!
   – Вам сказали, что Иоганн фон Тибольт сейчас носит имя Джона Теннисона, что он работает в Лондоне – или его работа связана с Лондоном, – произнес седой, держа руки в карманах пальто и в упор глядя на Ноэля. – И потому вы, желая оказать любезность приятелю, совершаете перелет из Бразилии в Великобританию, чтобы найти его здесь. Просто желая оказать любезность приятелю… Да, мистер Холкрофт, это просто непостижимо!
   Ноэль уставился на седого. Ему вспомнились слова Сэма Буоновентуры: «Я сам взвился… Только так и можно осаживать этих зарвавшихся копов».
   – Э, нет! Я вылетел в Лондон из Рио вовсе не из-за этих фон Тибольтов! Я лечу в Амстердам. Можете связаться с моим офисом в Нью-Йорке – и вы увидите, что я работаю по контракту на Кюрасао. И могу сообщить вам, что Кюрасао – это голландское владение, и я еду в Амстердам на совещание по проекту.
   Взгляд седого, похоже, смягчился.
   – Понятно, – сказал он спокойно. – Возможно, мы сделали неверные выводы, но, думаю, вы согласитесь, что факты вынудили нас прийти к таким выводам. Мы приносим вам свои извинения.
   Довольный собой, Ноэль подавил улыбку. Он учел все уроки: сумел лгать, не теряя бдительности.
   – Ничего, – сказал он. – Но теперь позвольте мне задать вам вопрос. Об этом Тинаму. Откуда вам известно, что это фон Тибольт?
   – Мы в этом не уверены, – ответил седой. – Мы надеялись, что вы сможете подтвердить наши предположения. Но, кажется, ошиблись.
   – Конечно, ошиблись. Но почему Теннисон? Мне кажется, я должен сообщить нью-йоркскому адвокату…
   – Не надо, – прервал его англичанин. – Не делайте этого. Это не надо ни с кем обсуждать.
   – Вы немного опоздали, – сказал Холкрофт, блефуя. – Это дело уже обсуждалось. У меня нет перед вами никаких обязательств, но есть обязательства перед тем адвокатом. Он же мой приятель.
   Агенты МИ-5 тревожно переглянулись.
   – Помимо ваших обязательств перед приятелем, – сказал седой, – я полагаю, вы несете куда более важную ответственность. Ответственность, которая может быть возложена на вас вашим правительством. Это чрезвычайно секретное и деликатное расследование. Тинаму – международный убийца. В числе его жертв много видных деятелей мирового значения.
   – И вы считаете, что это – Теннисон?
   – У нас имеются косвенные улики, но весьма и весьма веские.
   – И все-таки они не вполне убедительные?
   – Нет.
   – Но только что вы говорили об этом с полной уверенностью.
   – Мы пытались поймать вас на слове. Это просто такой метод вести допрос.
   – Это чертовски оскорбительно!
   – Это чертовски эффективно! – сказал рыжий со шрамом на лбу.
   – И каковы же косвенные улики против Теннисона?
   – Вы сможете это сохранить в тайне? – спросил седой. – Эта просьба, если вы того пожелаете, может быть подтверждена вам представителем высшей правоохранительной власти вашей страны.
   Холкрофт замялся.
   – Хорошо, я не буду звонить адвокату в Нью-Йорк. И никому ничего не скажу. Но и мне нужна кое-какая информация.
   – Мы не вступаем в торги, – свирепо сказал молодой, но осекся, поймав суровый взгляд старшего коллеги.
   – Это не предмет торга, – сказал Ноэль. – Как я сказал, мне нужно найти кого-либо из членов семьи, и я это сделаю. Где я могy найти сестер Теннисона? Одна замужем за капитаном военно-морского флота по фамилии Бомонт. Адвокату в Нью-Йорке это точно известно, и он сам попытается разыскать ее, если это не удастся мне. Но это могу сделать и я.
   – Лучше, если бы это сделали вы, – согласился седой. – Мы убеждены, что сестры не знают о тайной деятельности брата. Насколько мы можем судить, между членами семьи возникла некоторая отчужденность. Насколько серьезна эта размолвка, мы не знаем, но они почти не поддерживают друг с другом никаких отношений. Если честно, то ваше появление лишь затруднило нашу задачу. Нам очень не хочется, чтобы их что-то сейчас встревожило. Мы предпочитаем иметь дело с контролируемой ситуацией.
   – Их ничто не встревожит, – ответил Ноэль. – Я только передам им то, о чем меня просили, и отправлюсь по своим делам.
   – В Амстердам?
   – В Амстердам.
   – Ну, конечно. Старшая сестра замужем за капитаном Энтони Бомонтом. Она его вторая жена. Они живут под Портсмутом, в нескольких милях к северу от военно-морской базы в Портси. В местном телефонном справочнике указан его номер телефона. Младшая сестра недавно переехала в Париж. Работает переводчицей в издательстве «Галлимар», но не проживает по адресу, указанному в списке сотрудников. Мы не знаем, где она живет.
   Холкрофт встал и прошел к столу. Он взял ручку и стал писать на листке бумаги:
   – Энтони Бомонт… Портсмут… «Галлимар»… Как пишется «Галлимар»?
   Рыжий продиктовал по буквам.
   Ноэль записал.
   – Я позвоню им утром и черкну пару строк в Нью-Йорк, – сказал он, размышляя, сколько времени может занять поездка в Портсмут. – Сообщу адвокату, что нашел сестер, но не смог найти брата. Правильно?
   – Мы не смеем просить вас бросать это дело…
   – Разумеется. Я бы мог сказать, почему я решил его бросить, но вам-то что до этого?
   – Отлично. На большее мы и надеяться не могли.
   – А теперь скажите мне, почему вы считаете, что Джон Теннисон и есть Тинаму. Вы мои должники.
   Седой ответил не сразу:
   – Возможно, вы и правы. Но я хочу еще раз подчеркнуть, что информация эта строго секретная.
   – Да кому я могу об этом рассказать? Я же не клиент… вашего ведомства!
   – Ну хорошо, – сказал седой. – Как вы выразились, мы ваши должники. Но вы должны понимать: тот факт, что мы сообщили вам эту информацию, заставит нас в случае чего иметь в виду вас как источник ее утечки. Круг лиц, которым известна эта информация, очень узок.
   Холкрофт нахмурился: изобразить гнев оказалось делом простым.
   – Но я полагаю, столь же немногочисленны и те люди, к кому вы можете ворваться и обвинить их в том, будто они оплачивают работу убийц! Если бы все это происходило в Нью-Йорке, я бы незамедлительно отправился вместе с вами в суд. Так что, повторяю, вы – мои должники.
   – Хорошо. Итак, мы обнаружили некую цепь закономерностей, даже на первый взгляд слишком очевидную, чтобы проводить длительное расследование. Но лишь до того момента, как мы начали разрабатывать этого человека. В течение нескольких лет Теннисон постоянно появлялся в тех местах или вблизи тех мест, где совершались убийства. Все это казалось просто сверхъестественным.
   

notes

Примечания

1

   «Дети Солнца» (нем.) Здесь и далее примечания переводчика.)

2

   – Внимание! Семичасовой поезд, следующий в Цюрих, отправляется от платформы номер двенадцать… (фр.).

3

   «Письмо получено с несломанными печатями. Возрождение или смерть» (нем.).

4

   Имеется в виду тотальное уничтожение нацистами евреев, которое рассматривалось как «окончательное решение» еврейского вопроса в Германии.

5

   – Ты ищешь сына Клаузена! И женевский документ! (нем.)

6

   Первый класс в «Боинге-747» располагается на двух уровнях – внизу находится спальный салон, наверху – салон для отдыха.

7

   Холокост – в американской историографии так называется массовое истребление евреев гитлеровским режимом.

8

   В американских домах выключатель у двери подключен ко всем осветительным приборам в квартире.

9

   Прикончите этого гринго! (исп.)

10

   До изобретения автоответчика в США широко практиковались услуги агентств контактных телефонов, куда поступала необходимая деловая информация для находящихся в отъезде клиентов.

11

   Я хорошо говорю по-немецки (нем.).

12

   Извините (нем.).

13

   Сестричка (нем.).
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать