Назад

Купить и читать книгу за 109 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Древнейший

   В этом мире все воюют против всех. Люди, гномы и тролли сходятся в отчаянных битвах. Светские владыки и религиозные фанатики не жалеют чужих жизней. Но самое страшное, поистине беспредельное зло несет старец Бедден, скармливающий своих пленников гигантскому червю, что живет в ледяных тоннелях.
   Брансен Гарибонд, прозванный Разбойником за прежние лихие дела, не по своей воле вступает в единоборство с Древнейшим.
   Но идет до конца.
   Впервые на русском языке от автора «Саги о Темном эльфе».


Роберт Сальваторе Древнейший

   Кто я? Раньше я думал, что знаю. Ответ был столь очевиден, что я ни разу не потрудился задать себе этот вопрос, по крайней мере, так прямо…
   …Кто я?
   Что за душа живет в моей окрепшей плоти?

Вступление. Несколькими годами ранее…

   Он шел по глянцу ледника, известного под именем Колдринского. Был обут в открытые сандалии, но холод не причинял ему ни малейшего неудобства.
   Звали его Бедден. Старец Бедден, вождь самхаистов – народа, проникшего в тайны магии глубже, чем любой другой, – был величайшим среди своего племени. Ни одно живое существо не обладало такой прочной связью с колдовскими силами, как он. Поэтому даже сотни футов льда под ногами не мешали ему чувствовать, как из земли бьют горячие родники. Именно ради них маг и пришел сюда. В тот миг, когда самхаистский старец приблизился к краю ледника и его взору открылись обширные просторы Альпинадора, он задрожал от волнения.
   Бедден еще не успел заглянуть вниз, за край ледника, но уже понял, что его поиски увенчались успехом. Митранидун, мистическое туманное озеро, источник вселенской магии, хранитель вечности. В этом самом месте бог Самх покинул мир смертных и растворился в земле. Бедден и его последователи верили в то, что сама смерть служит Самху. Когда придет время, она призовет души людей на суровый суд этого бога, не знающего снисхождения к человеческой глупости.
   Было ясное утро. Стоило Беддену бросить взгляд вниз, как у него перехватило дыхание. Справиться с собой ему удалось не сразу. В низине раскинулось озеро, укутанное теплой пеленой. Оно было огромным, около двадцати миль длиной и в половину того шириной.
   Митранидун.
   Старик улыбнулся этой редкостной красоте. Он отыскал самое священное место самхаистов и источник величайшей магической силы как раз вовремя – когда на юге в Вангарде вспыхнула его война с абелийцами.
   – Госпожа Гвидра, вы совершили большую ошибку, выбрав себе в возлюбленные абелийца, – сказал он на прощание предводительнице Вангарда и тихо рассмеялся.
   Но в его мужественном голосе не было и намека на старческое дребезжание, хотя с тех пор, как колдун появился на свет, прошло много десятилетий. Почти все люди, знавшие Беддена, точнее сказать, располагавшие хоть какой-то информацией о нем, ибо мало кто мог похвастаться личным знакомством с магом, полагали, что ему шел девятый десяток.
   Старец окинул округу внимательным взором. Теперь, обнаружив местонахождение Митранидуна, он очень остро чувствовал силу озера. Митранидун оказался сильнее ледника, и его мощь пропитала вечные льды.
   «Подходящее место», – заключил маг.
   Двигаясь вверх по леднику, можно без труда добраться до горных перевалов, дорог, ведущих на юг, в Вангард. Выгодное расположение обеспечит надежную защиту от любых неприятельских набегов, хотя Бедден прекрасно понимал, что ни одна вражеская армия не рискнет подобраться к нему, тем более здесь, где озеро питает его своей силой.
   – Митранидун!..
   Старик произнес это слово с таким благоговением, словно беглого взгляда на озеро было достаточно для того, чтобы придать смысл всей жизни и шестидесяти годам служения жрецом самхаистов, но тотчас же почувствовал, что этого мало, и устремил взор в небо.
   – Эй ты! – крикнул старец и махнул ворону, кружившему вдалеке.
   Птица не могла не повиноваться его зову. Она развернулась, камнем упала с высоты, в последний момент расправила крылья и мягко опустилась на вытянутую руку старца.
   – Я хочу заглянуть под пелену, – шепнул он, смежил веки и движением руки успокоил птицу. – Лети к расщелине Самха!
   Бедден метнул пернатого помощника ввысь. Очи старца были плотно закрыты. Он в них теперь не нуждался, ибо смотрел глазами ворона. Птица послушно спланировала на несколько сот футов вниз, затем выровняла полет и устремилась через озеро. Она летела над водой на высоте человеческого роста.
   Старец Бедден не пропустил ничего. Маг видел пещеры троллей, тянувшиеся вдоль берега, и многочисленные острова, некоторые – всего лишь горсть камней, торчащих из дымных вод, другие – большие и лесистые. Один из них, самый крупный и поросший лесом, весь был усыпан хижинами, какие строят местные племена. Эти жилища не столь надежны на случай бури, как те, что Бедден видел в альпинадорской тундре. Не остались незамеченными и жители деревни, высокие и сильные, украшенные бусами из когтей и зубов. Обитая на берегах теплого озера, они могли носить гораздо меньше одежды, чем остальные альпинадорцы. Ощущение тепла, поднимавшегося с поверхности воды и ласкавшего крылья пернатого проводника, передалось и Беддену.
   Итак, варвары посмели поселиться в этом священном месте. Маг решил подумать о том, как бы заручиться их поддержкой в сражениях с Гвидрой. Несколько варварских племен уже подчинились старцу, но только на время, ради коротких и бесполезных для Беддена набегов на южан. Эти северяне, альпинадорцы, очень упрямый народец, предсказуемый лишь в своей свирепости. Они так почитали свои традиции, что самхаистский маг вряд ли когда-нибудь мог получить над ними власть.
   Старец Бедден усмехнулся и напомнил себе, что прежде всего нельзя спускать глаз с южных земель, то есть с Вангарда, северной части Хонсе, как и всей этой провинции. Там его последователи, верная паства, цивилизованные мужчины и женщины, веками жившие по законам самхаистов. Их вера была непоколебима, пока однажды этот выскочка Абель не надавал им ложных обещаний. В те годы Бедден был еще ребенком.
   Самхаистский старец отогнал печальные мысли, но ненадолго. Когда ворон пролетал над почти голой каменной глыбой, колдун невольно вздрогнул. Растительность на скале отсутствовала, и было прекрасно видно гномов поври в красных колпаках. Вид этих существ ужасно раздосадовал старого мага.
   Но самое неприятное зрелище ожидало Беддена на другом острове. Это был строящийся колодец очень знакомой конструкции. Даже сюда они добрались! Даже здесь, на берегах самхаистской святыни, осмелились появиться абелийские еретики! Похоже, неверные намерены тут остаться.
   Бедден был настолько ошеломлен увиденным, что потерял связь с птицей, пошатнулся и едва не сорвался с края ледника.
   – Этого нельзя допустить, – бормотал он снова и снова, лихорадочно соображая, как бы очистить Митранидун от скверны.
   Мысли о вербовке варваров мгновенно улетучились. Все они нечестивцы, поэтому должны быть уничтожены.
   – Их здесь не будет, – пообещал себе старец Бедден.
   Можно было не сомневаться в том, что он так и сделает.

Часть первая. В тени цапли

   Путь мне известен. А как же иначе? Я избавился от слабостей отчасти благодаря абелийскому драгоценному камню, который называют гематитом, или душевным камнем. Но своим освобождением я обязан даже не столько этому амулету, сколько воспитанию. А растила меня книга, написанная моим отцом, книга Джеста, вобравшая знания жрецов ордена Джеста Ту. Его приверженцев можно найти в южной стране, именуемой Бехрен. К нему принадлежала моя мать. Если бы недуг дал мне хоть малейшую передышку, то я бы непременно отыскал эту страну.
   Маршрут понятен. Все мои надежды побороть зависимость от камня и избавиться от тени Цапли очевидным образом сосредоточились в одном месте, путь к которому лежит на юго-восток, через портовый город Этельберт-дос-Энтл, в обход горных склонов до пустынной страны Бехрен. Там мне предстоит найти Облачный Путь и жрецов Джеста Ту. Там я достиг бы совершенства в осмыслении путей Джеста. Освободиться от проклятия Цапли – моя мечта, скажу больше – единственная надежда.
   Но там же обитает и мой страх – глубокий, неизбывный, парализующий своим всепроникающим ядом.
   Мы покинули городок Прайд. Нас изгнали, но мы были рады этому. Конечно, из-за войны, вспыхнувшей между местными помещиками, путешествовать стало гораздо сложнее, и я свернул с дороги на Энтл в более гостеприимные земли. Но тайное облегчение, которое я при этом испытал, неприятно поразило меня.
   Объясняя Кадайль и ее матери, почему мы отклонились от курса, я был красноречив, логичен, высказывал разумные опасения и в итоге сумел убедить их в том, что мы поступаем правильно. Но скрыть правду от самого себя не удалось бы никакими вескими доводами: я сошел с намеченного пути и отложил путешествие в Этельберт-дос-Энтл, потому что испугался.
   Это вовсе не очередное прозрение. Меняя маршрут, я уже знал истинную причину своей нерешительности. Отряды свирепых воинов, которых землевладелец Этельберт разослал во все уголки страны, здесь ни при чем. Называя это обстоятельство в разговоре с Кадайль и Каллен очень опасным, я сознательно лгал.
   Увы, это так. Вдруг окажется, что я уже взобрался на вершину своих возможностей и мне нечему научиться у Джеста Ту? Вдруг весь путь через пустыни Бехрен в страну жрецов будет проделан зря и призрак Цапли, который сводит с ума своим курлыканьем, никогда не отстанет от меня больше чем на шаг?
   Я не могу думать ни о чем другом, кроме своего недуга. Даже закрепив душевный камень ремешком на лбу, на линии Чи, я все равно вынужден отчаянно бороться, чтобы силой мысли контролировать Цаплю. Ежедневно я часами тренируюсь, доводя до совершенства мышечную память, чтобы в случае надобности каждый мускул сразу откликался на мой зов. Но стоит на мгновение потерять концентрацию, как все старания идут прахом. Я начинаю ошибаться и терплю поражение, причем не только в битве. Мое беспокойство не исчерпывается обыкновенным тщеславием или боязнью за собственную жизнь. Даже в постели с женой я испытываю страх: а вдруг она родит ребенка с изъяном, похожим на мой?
   Я ни о чем не мечтаю так сильно, как об избавлении от Цапли, о нормальной жизни, о детях, которых буду растить сильными и здоровыми.
   Моя главная мечта, моя надежда живет в Облачном Пути и только там.
   Достаточно ли человеку одной надежды, пусть даже неосуществимой? Как лучше жить – уповая на что-то или же в полной безнадежности?
   Надежда. Возможно, в ней все дело. Как для меня, так и для всех. Я часто слышу, что люди мечтают когда-нибудь перебраться в тихое место на берегу реки, озера или прямо к величественному Мирианскому океану. Многие всю жизнь говорят об этом, но так ничего и не предпринимают.
   Интересно, они боятся так же, как и я? Возможно, и правда лучше просто грезить, чем осуществить мечту и обнаружить, что она вовсе не так прекрасна, как казалось. Несмотря на все тревоги, я никогда не был счастливее, чем сейчас. Со мной Кадайль и ее мать Каллен, я умиротворен, люблю и любим. Теперь мой путь лежит на северо-запад, а не в Этельберт-дос-Энтл, не в Бехрен и не в Облачный Путь.
Брансен Гарибонд

Глава первая. Человек, который метил в короли

   Несмотря на невысокий рост и худобу, Брансен ступал походкой уверенного в себе человека. Одет он был точно так же, как и обычный фермер: штаны, рубаха и широкополая шляпа, из-под которой торчали вихры черных волос. При ходьбе Гарибонд опирался на толстую палку. Она казалась чересчур массивной для его изящных рук, и неспроста. Посох – как, впрочем, и шляпа, но об этом речь ниже – таил в себе большой секрет своего обладателя. В нем скрывалось легендарное оружие, самый могущественный меч на всем пространстве к северу от хребта Пояса и Пряжки. Выкованный из многослойной стали, от использования он становился только острее, ибо внешние слои металла зазубривались или стирались. Клинок украшали выгравированные цветы и виноградные листья, а рукоять из серебра и слоновой кости формой напоминала капюшон кобры.
   Это был меч Джеста Ту, названный так в честь ордена мистиков-отшельников с юга страны Бехрен. Для них создание такого оружия было священнодействием, требовавшим глубокой медитации и предельной сосредоточенности. Об этом говорил каждый элемент, продуманный до мелочей, даже зубцы крестовины, выполненные в виде маленьких змей, будто готовых ужалить. Меч выковала мать Брансена, Сен Ви. Она рано умерла, но дух этой необыкновенной женщины жил в каждой детали великолепного клинка.
   Рядом по булыжной дороге катилась простенькая повозка, запряженная двумя лошадьми, позади брел на привязи ослик. Красавица, сидевшая на козлах, настолько завладела вниманием Брансена, что он вздрогнул от неожиданности, когда кто-то бесцеремонно поправил ему выбившуюся из-под шляпы шелковую косынку.
   Брансен машинально схватил наглеца за руку, но тут же улыбнулся, обнаружив, что это его теща, Каллен Дюворнэ.
   – Ты не сводишь с нее глаз. Мне это нравится, – кивнула она в сторону дочери, напевавшей что-то с рассеянным видом.
   – Я не встречал никого прекраснее, – сказал Гарибонд вполголоса, чтобы Кадайль не услышала. – С каждым взглядом она кажется мне еще красивее.
   – На меня тоже когда-то так смотрели, – просияла Каллен. – Или мне так казалось, – добавила она с ноткой грусти, и скорбная складка поселилась в уголках улыбающихся губ.
   Брансен понял все без слов. Печальная история любви Каллен удивительным образом переплеталась с его жизнью.
   Каллен полюбила, уже будучи замужем за другим. Двадцать лет назад в Хонсе согласия девушки на свадьбу никто не спрашивал. Измена открылась, и неверную жену ожидала неминуемая смерть. Жестокая самхаистская традиция требовала изощренной казни: Каллен бросили в холщовый мешок вместе с ядовитой змеей. Когда смертельный яд от многочисленных укусов проник в кровь несчастной, ее привязали к дорожному столбу на границе владений Прайда и оставили умирать.
   Едва живую Каллен обнаружила мать Брансена. Она произнесла заклинание Джеста Ту, яд покинул тело Каллен и перешел к ней. Сен Ви тогда еще не знала, что носит под сердцем ребенка и этим отравлением несказанно вредит ему.
   Так у Брансена появилась вторая тайна. Ее он прятал в косынке, которую повязывал под шляпу. Косынка удерживала на месте душевный камень, гематит, наделенный абелийскими целительными силами. Только закрепив его на лбу, Гарибонд мог владеть своим телом и нормально передвигаться. Без камня его движения становились неуклюжими и угловатыми. За это беднягу часто дразнили Цаплей.
   – Ваш любимый предал вас, – заявил Брансен.
   Но Каллен, недослушав, замотала головой.
   – У него не было выбора. Сознайся он или нет, его бы тоже убили.
   – По крайней мере, он поступил бы благородно.
   – Если не сказать – глупо.
   – Разве говорить правду глупо? – возразил молодой человек.
   Каллен усмехнулась.
   – Тогда выбрось подальше свою шляпу и вынь меч из полена, которое ты называешь посохом!
   Брансен понял намек и хмыкнул.
   – Как его звали?
   – Я любила его, – вздохнув, коротко ответила Каллен. – Он подарил мне Кадайль, – добавила она, глядя на дочь.
   Брансен только теперь заметил, как много сходства между его спутницами: мягкие волосы пшеничного цвета, чуть тронутые сединой у Каллен, и карие глаза одного оттенка. В этот момент они искрились у матери так же молодо, как и у дочери.
   – Тогда, кто бы он ни был, я прощаю ему малодушие, – произнес молодой человек, тоже устремив взор на любимую. – Ведь он подарил Кадайль и мне.
   – А твоя мать подарила ей тебя и спасла жизнь нам с Кадайль, когда девочка была еще у меня в утробе.
   – И когда я был еще в утробе матери, – добавил Брансен, выразительно посмотрев на тещу.
   – Прости, – вздохнула Каллен.
   Зять лишь отмахнулся.
   – Скажите мне честно, если бы вы знали, в кого яд превратит меня, то остановили бы Сен Ви?
   Каллен не нашлась с ответом и взглянула на дочь. Кадайль ласково улыбалась Брансену.
   – Я бы не стал, – заявил он. – Пусть уж буду Цаплей, но рядом с Кадайль, чем полноценным человеком, но без нее.
   – Ты и так полноценный человек, – возразила женщина и потянулась, чтобы поправить зятю край косынки.
   – С амулетом.
   – Без амулета тоже. Брансен Гарибонд – самый лучший человек на свете.
   Он рассмеялся.
   – Возможно, когда-нибудь я и смогу обойтись без душевного камня. По крайней мере, так обещают таинственные Джеста Ту.
   – Над чем это вы хихикаете? – донесся с повозки голос Кадайль. – Мама, ты вздумала кокетничать с моим мужем?
   – Это бесполезно, – отозвалась мать.
   Брансен приобнял Каллен, и так они шагали некоторое время. Он не мог не понимать, что Кадайль, прекрасная телом и душой, всего лишь плоть от плоти этой женщины, и был счастлив называть ее тещей. Все его существо негодовало при мысли о том, что самхаист Берниввигар покушался, причем дважды, на жизнь Каллен. Гарибонд, отчим Брансена, тоже пострадал от рук этого нечестивца.
   Теперь Берниввигар мертв. Сражен тем самым клинком, что скрывается в деревянном посохе, тем самым человеком, который держит этот посох. Брансен был доволен.
   Беседу прервал стук копыт, быстро приближавшийся сзади. С учетом времени и места это могло означать только одно.
   – Цапля!.. – шепнула Каллен.
   Но Брансен уже и сам понял. Он зажмурился и усилием воли порвал ставшую привычной связь с душевным камнем. Тотчас его движения потеряли плавность, ноги уподобились длинным нескладным ходулям, которые он, шагая, поочередно выбрасывал вперед. Посох из ненужного аксессуара превратился в настоящий костыль, молодой человек вцепился в него мертвой хваткой.
   Он слышал, как подъехали всадники, но, в отличие от Каллен и Кадайль, не мог даже посмотреть в их сторону, опасаясь потерять равновесие и рухнуть лицом вниз.
   – Люди правителя Делавала, – выдохнула Каллен.
   – С дороги! – последовал грубый окрик, и всадники натянули поводья. – Оттащите колымагу на обочину и назовитесь!
   – Он обращается к тебе, – прошептала Каллен Брансену.
   Гарибонд неуклюже повернулся и едва не упал. Двое рослых бывалых воинов взирали на него с нескрываемым удивлением.
   – Что это с тобой? – спросил один из них, дородный великан с густой седой бородой.
   – Я… Я-а… – только и сумел пролепетать молодой человек.
   Вместе с чарами душевного камня его покинул и дар речи.
   Всадники поморщились.
   Каллен решила прийти на помощь Брансену.
   – Это мой сын, – объяснила она.
   – Ты уверена, женщина? – Тот, что помоложе, ухмыльнулся в пышные, от уха до уха, усы.
   Оба воина расхохотались над усилиями калеки.
   – Да оставьте же его в покое! – заступилась Каллен. – Он был ранен в бою копьем в спину, загораживая товарища. Не насмешек достоин он, а уважения.
   – Где же он обзавелся этой раной? – с подозрением спросил бородач.
   – Говорю же, в спине, – отвечала Каллен.
   Воин нахмурился.
   – Дамочка, у меня нет времени ни на твое невежество, ни на твое притворство.
   – К югу от города Прайда! – выпалила Каллен, хотя совершенно не представляла, были южнее Прайда военные действия или нет.
   Этот ответ, по-видимому, удовлетворил воинов, и женщина с облегчением вздохнула. Но тут усатый здоровяк заметил Кадайль, и его серые глаза загорелись живейшим интересом.
   – Вообще-то он не совсем мой сын, – замялась Каллен, обращаясь к усатому. – Он мой зять. Это все равно что сын.
   – Зять? – эхом повторил солдат и вопросительно посмотрел на Кадайль. – Это твой муж?
   – Да, – кивнула та. – Мой любимый муж. Мы едем в Делавал узнать, вдруг кто-нибудь из монахов сможет ему помочь.
   Воины переглянулись. Младший спешился и подошел к Брансену и Каллен.
   – Имя?!
   Каллен хотела ответить, но воин жестом приказал ей умолкнуть.
   – Брэ… Бр… Брррэн… – заикался молодой мужчина.
   – Бран?
   – …сен, – закончила Каллен, но воин сердито цыкнул на нее.
   – Бран? – снова спросил он.
   – Бр-ранс-сен, – наконец выговорил Цапля.
   – Значит, Брансен? – уточнил усатый, обходя его кругом.
   – Д-да.
   – Дурацкое имя, – буркнул здоровяк и слегка задел Гарибонда плечом.
   Цапля пошатнулся, тщетно пытаясь опереться на палку и отчаянно размахивая свободной рукой. Это безуспешное трепыхание выглядело настолько плачевно, что воины переглянулись со смесью отвращения и жалости.
   Молодой схватил Брансена в охапку и привел его в равновесие.
   – Прими мои соболезнования, – сказал он Кадайль.
   – Он ведь еще не умер, – возразила молодая женщина, стараясь не показать гнев.
   Она очень рассердилась на невежу за то, что он толкнул Брансена.
   – Вот именно, – со смешком добавил воин. – Монахи тут не помогут. Всем было бы лучше, если бы он умер еще тогда, на поле боя.
   Усатый саркастически хмыкнул, подошел к повозке и сделал вид, что осматривает ее.
   – Догадываюсь!.. Ты везешь его к монахам, чтобы не пришлось потом бегать по мужикам. Но если ничего не выйдет, я готов его подменить. – Он подмигнул и расплылся в похотливой улыбке.
   Кадайль вспыхнула от негодования. Каллен поспешила к Брансену и схватила его за запястье, боясь, как бы он не отсек голову этому болвану.
   Внезапно до них донеслись стук копыт и скрип рессор.
   – А может, она у нас любительница калек? – не унимался молодой.
   В ответ бородач нахмурился.
   – Убери с дороги повозку, – приказал он.
   – Но земля такая неровная, вся в рытвинах, – жалобно воскликнула Кадайль, заметив, что усатый направился к лошадям. – Колеса не выдержат…
   – Закрой свой милый ротик! Благодари бога за то, что нам некогда заняться с тобой более приятным делом. Именем лорда Делавала мы могли бы конфисковать лошадей вместе с телегой!
   Воин окинул неодобрительным взором повозку, упряжку и старого ослика Дулли.
   – Было бы что брать, – пробурчал он себе в усы, схватил одну из лошадей за поводья и резко дернул в сторону.
   – Нет, прошу вас! – взмолилась Кадайль.
   Но повозка уже резво катилась по узкой обочине и вскоре остановилась у ближайшего дерева.
   Бородатый подъехал к Каллен и Брансену, корпусом лошади оттеснил их на противоположную кромку дороги и остановился неподалеку, придерживая за уздечку коня напарника.
   – Поклонитесь принцу Иеслнику, владыке Прайда! – скомандовал он, грозно зыркнул на Каллен и встал между путешественниками и приближавшейся каретой.
   Запряженный великолепными конями, сверкающий золотом экипаж промчался мимо. Брансен успел рассмотреть и узнать двоих мужчин, сидевших на козлах. Из окна кареты выглянула леди Олим, жена принца Иеслника, стервозная и избалованная особа.
   Не поднимая головы, молодой человек улыбнулся. Дама вздрогнула – он показался ей знакомым. В ответ Брансен подмигнул. Леди Олим, прикрыв рот ладонью, затянутой в перчатку, тут же исчезла в глубине кареты.
   Брансену стало еще смешнее, но он поспешил уставиться в землю, чтобы не привлекать внимания сурового бородача.
   – Так кто это был? Принц или владыка? – спросила Каллен. – Вы называли его и так, и так.
   – Принц Иеслник Делавалский, – отвечал бородатый воин, выехав на дорогу вслед за экипажем.
   Его младший напарник в два прыжка пересек дорогу и вскочил в седло.
   – Раз он владыка Прайда, значит, скоро станет правителем Делавала, – заметил он.
   – Точно. А потом – королем всего Хонсе, можно не сомневаться, – добавил старший. – Дни Этельберта сочтены. А когда с ним будет покончено, приструнить остальных помещиков не составит труда.
   – Ага, – кивнул усатый. – Мы очистили речной путь от диких северян и гоблинов. Палмаристаун присягнул владыке Делавала, и теперь ничто не помешает пустить в дело флот. К весне возьмем в кольцо Энтл, главный город Этельберта. Лишившись продовольственной и военной поддержки с юга, Этельберт долго не продержится…
   Бородатый грубо оборвал болтуна, но Брансен успел понять, что речь идет о чем-то чрезвычайно важном.
   Впрочем, ему эти разговоры казались пустословием. Какая разница, кто победит и что станет с Хонсе! Брансен не питал нежных чувств к помещикам и надеялся, что они рано или поздно перебьют друг друга и затянувшейся войне придет конец. Одно только позабавило молодого человека: принца Иеслника уже прочили на место покойного Прайда, убитого Гарибондом. По иронии судьбы правителем Делавала и даже королем Хонсе может стать глупец и трус. Именно таков был принц, в чем молодой человек убедился лично, когда однажды спас от кровожадных гномов поври тот самый экипаж, который только что надменно пронесся мимо. Если бы не Брансен, не Разбойник, то Иеслника вместе с женой и охранниками, один из которых получил тяжелое ранение, уже не было бы в живых.
   Само собой, Брансен вознаградил себя за хлопоты, причем гораздо щедрее, чем предложил скупой и неблагодарный принц. Но уязвленное самолюбие заставило Иеслника сохранить этот эпизод в тайне.
   Кадайль взмолилась, чтобы всадники вывели повозку обратно на дорогу, но те даже не оглянулись. Когда они отъехали на приличное расстояние, Брансен закрыл глаза и восстановил связь с душевным камнем. Цапли снова как не бывало.
   – Владыка Иеслник? Король Иеслник? – удивленно прошептал Брансен и тряхнул головой, как будто услышав нечто совершенно невероятное.
   Для него это сочетание слов было полной бессмыслицей. Сюрпризом стала и новость о том, что знать Хонсе готова поддержать принца.
   Молодой человек взял под уздцы лошадей и увел их с обочины.
   – Надо было ехать прямо в Бехрен, как мы и намеревались поначалу, – сказала ему Кадайль.
   – Нам не пришлось выбирать, – в который раз повторил Брансен.
   Жена вздохнула и решила не спорить. Им обоим хотелось поскорее выбраться из Хонсе, сесть на корабль в порту Этельберт-дос-Энтла и, обогнув хребет Пояса и Пряжки, плыть в Бехрен. Больше всего на свете Брансен мечтал – по крайней мере, он так говорил жене и теще – отыскать Огненные горы и Облачный Путь, обитель жрецов Джеста Ту. Отец Брансена написал книгу, вобравшую многовековую мудрость этого мистического ордена, а мать, Сен Ви, к нему принадлежала. Гарибонд верил, что найдет там исцеление, что ему удастся сконцентрироваться на линии Ки-Чи-Крии, победить бушующий в нем энергетический хаос и навсегда избавиться от необходимости носить на лбу душевный камень. Гематит помогал Брансену использовать жизненную энергию себе во благо. Без камня разнонаправленные силы словно раздирали его на части, превращая в калеку по прозвищу Цапля.
   Но как бы ни стремился Брансен к Джеста Ту, сейчас путь туда был заказан, по крайней мере через Этельберт-дос-Энтл – в порту ввели военное положение. Любому, кто оказался во владениях правителя Этельберта без спроса, пришлось бы выбирать между военной службой и виселицей.
   Поэтому вместо юго-запада наши герои направились на юго-восток и теперь приближались к Делавалу, столице земель владыки Делавала, будущего короля Хонсе. По дороге им стало известно, что отсюда тоже можно попасть в Бехрен, хотя путь предстоял неблизкий. Сначала вверх по великой реке Мазур Делавал, недавно переименованной в честь правящей семьи, потом через южные воды Хонсейского залива и область мелких княжеств, известную как Нога Богомола.
   Без сомнения, такой маршрут был и затратным, и небезопасным, но добираться по суше в разгар войны – безумие. Брансену оказалось проще согласиться с этим, чем признаться себе в том, что он еще не готов к судьбоносному путешествию.
   Итак, троица снова двинулась в путь. Дорога вела на запад, но менее чем через милю повернула, и взорам путников открылся знаменитый город. Окруженный южными холмами, он раскинулся в низине, по которой струились три бурливых ручья. Соединившись, они образовывали глубокий водоем, где располагался северный городской причал. Здесь брала начало река Мазур Делавал, чьи быстрые потоки спешили влиться в неспокойные воды северного залива.
   Сама столица выглядела именно так, как представляли Брансен, Кадайль и Каллен: бесконечные ряды каменных и деревянных домов, многие в два, а то и в три этажа. Большую часть города, включая центр, окружала каменная стена. За ней возвышался замок. Громадный и величественный, он господствовал над всем пейзажем. Ничего подобного Гарибонду и двум его спутницам видеть не приходилось. Три башни, соединенные между собой, простирались к небесам настолько высоко, что стремление владыки Делавала царствовать надо всем Хонсе сразу переставало казаться абсурдным.
   К концу дня они добрались до окраины города. Поплутав узкими улицами, по обеим сторонам которых лепились лавки и магазины самого разного толка, путники вышли на просторную рыночную площадь, расположенную прямо за городской стеной. По дороге им попалось несколько пожилых крестьянок, делавших последние покупки перед закрытием рынка.
   Кадайль слезла с козел и теперь шла рядом с мужем и матерью, ведя под уздцы упряжку.
   – Испорченные продукты, – тихо сказала Каллен спутникам. – Откуда им быть, как не из замка, с кухонной помойки?!
   – Все то же, что и в Прайде, – согласилась Кадайль. – Верхушка забирает себе все самое лучшее, а нам достаются отбросы.
   – Все, кроме того, что мы сами им никогда не отдадим, – хитро улыбнулась Каллен.
   – И того, что один разбойник в черном отобрал у них, – добавил Брансен, и все трое засмеялись.
   Кадайль вдруг замолчала, пораженная внезапной мыслью, и внимательно посмотрела на мужа. Тот ответил ей непонимающим взором.
   – Ты ведь не думаешь… – начала она.
   – Иногда думаю.
   – Да нет же! Я надеюсь, ты не думаешь, что ему можно появиться здесь, – продолжала жена. – Я имею в виду Разбойника. Пока мы в Делавале, ты должен носить маску Цапли.
   – Какая уж тут маска, – вздохнул Брансен, доставая гематит из-под косынки и быстро пряча в карман.
   Из линии Ки-Чи-Крии по телу тут же побежали волны боли и судорог.
   – Я так-к-кой и есть.
   Кадайль вздрогнула, услышав его прерывистую речь.
   Брансен заметил это.
   – Вижу, Цапля тебе отвратителен, – произнес он довольно гладко, чем немало удивил ее.
   Указав взглядом на карман, Брансен дал понять, что держит там душевный камень в кулаке. Амулет теперь не касался лба в точке Чи, но продолжал действовать, хотя и слабее.
   Кадайль нахмурилась, и молодой человек поспешил возобновить свои угловатые движения.
   – Даже не пытайся ничего украсть в этом городе. С владыкой Делавалом такие шутки не пройдут, – прошептала она.
   Брансен промолчал, не желая сознаваться, что именно о краже сейчас и думал.
   В город их не пропустили. Ворота были открыты только для повозок и лошадей, принадлежащих городской знати или богатым купцам, платившим немалую мзду за право провести внутрь коня, осла или телегу. Однако стража была столь любезна, что указала путешественникам дорогу к ближайшей конюшне, заверив их в том, что хозяин – уважаемый человек.
   По правде сказать, его репутация не слишком волновала наших героев. В повозке почти не было ценностей, не считая шелкового одеяния Брансена и небольшого свертка, который они собирались взять с собой. Ослик Дулли был старым другом, но бесполезной скотиной, а лошадей они все равно намеревались продать. Бедные животные уже намучились на разбитых дорогах.
   Ениум, хозяин конюшни, оказался высок и тощ. Густой загар на его лице оттеняла черная щетина.
   – Обеих надо подковать заново, – сообщил он, осмотрев кобыл. – Много прошли.
   – Слишком много, – ответила Каллен.
   – Везем его к монахам, – объяснила Кадайль, заметив взгляд, которым конюх окинул Брансена. – Это его на войне так ранили.
   – Ничем они не помогут, – расхохотался Ениум и замахал руками. – Разве что золотишком заплатите, причем щедро.
   Каллен и Кадайль грустно переглянулись. Услышанное не стало для них новостью. Кое-что в Хонсе было неизменным.
   – У нас почти не осталось денег. Мы надеялись, вы купите лошадей и повозку, – сказала Каллен.
   – Купить? Этих развалин?
   – Так ведь пройдено сколько…
   – И то правда, – согласился Ениум. – А что с ослом?
   – Его мы оставим. Нам предстоит еще долгий путь, – пояснила Каллен.
   Убедившись, что переговоры идут успешно, Брансен с Кадайль отошли подальше. Вскоре к ним присоединилась Каллен, позвякивая кошельком с серебряными и даже одной золотой монетой.
   – Он согласен бесплатно приютить Дулли, пока мы в Делавале, – довольно улыбнулась она. – Хорошо сторговались.
   – Более чем, – кивнула Кадайль.
   Она закинула дорожный мешок на плечо и только собралась позвать спутников на прогулку в город, пока не село солнце, как за городскими стенами раздался рев труб. Послышались радостные возгласы, к воротам со всех сторон потекли шумные толпы крестьян.
   Каллен и Кадайль подхватили Брансена под руки и тоже поспешили в город, чтобы не попасть в давку. К счастью, ворота были невдалеке. Молоденький стражник лихо подмигнул Кадайль и пропустил всех троих. За городской стеной было такое же столпотворение. На главной площади собралось несколько тысяч человек, все кричали, прыгали, махали красными лоскутами.
   – Что происходит? – спросила Кадайль у какой-то женщины.
   Та посмотрела на нее как на сумасшедшую.
   – Мы только что приехали, поэтому не знаем, что за праздник у вас.
   – Владыка прибыл, – ответила женщина.
   – То есть король, ты хотела сказать, – поправила ее другая.
   – Владыка Делавал, король Делавал, милостью Абеля и Древнейших никакой разницы, – откликнулась первая.
   Брансен не переставал удивляться, с какой легкостью крестьяне смешивают святыни обеих главных религий, чтобы никого не обидеть. Ведь только после смерти станет ясно, какая из них истинная.
   – Он приехал с супругой и со всей свитой, – продолжала первая. – Сегодня храброго принца Иеслника провозгласят владыкой земель Прайда. Столько добродетелей в этом человеке! И красив, и отважен! Представляете, он убил сотню воинов Этельберта.
   Кадайль закивала и поспешила отвернуться, чтобы ее понимающую ухмылку увидел только Брансен. Он слишком хорошо знал фатоватого принца Иеслника, чтобы верить в эти россказни. Но, обнаружив, что Каллен стоит одна, молодая женщина мгновенно посерьезнела и схватилась за мешок. Он стал заметно легче!.. Нетрудно было догадаться, что именно оттуда пропало.
   Кадайль неловко поклонилась крестьянке, взяла мать за локоть и отвела в сторону.
   – Что это он задумал? – спросила она.
   – Решил, что пора с ними всеми расквитаться, – Каллен кивнула в сторону замка.
   Кадайль беспомощно вздохнула. Брансен упрямец, это ей было известно. За свое упрямство он мог поплатиться жизнью.

   Только скрывшись в тени под стенами самой высокой и самой охраняемой замковой башни, Брансен переоделся в черный шелковый костюм. Необычное одеяние уже несколько лет служило Разбойнику верой и правдой, но по-прежнему блестело, будто какое-то волшебство не позволяло ему испачкаться. Правый рукав блузы Брансен оторвал, сделал из него косынку, под которой носил гематит, и повязку на плечо. В косынке были прорезаны отверстия, и, надвинутая на глаза, она служила Брансену маской. Повязка же прикрывала слишком узнаваемое родимое пятно на правом плече.
   Расчет оказался верным. Почти вся охрана замка вышла в город поглазеть на шествие и церемонию помазания владыки Иеслника. Пробираясь закоулками, Брансен также заметил, что входы в замок, включая главные ворота, по-прежнему охранялись. Но зачем пользоваться дверьми, если ты почти Джеста Ту?
   Итак, он нашел укромное место в тени черной стены, облачился в свой костюм и огляделся. С площади доносился шум празднества. Стражников вокруг не наблюдалось. По-видимому, те, кому было не покинуть замок, оставили свои посты и следили за событиями из нижнего двора. Но Брансен медлил. А вдруг он ошибается?
   «Смелее!.. Ты же Разбойник!» – ободрил он себя и улыбнулся под черной маской.
   Уверенность вернулась к нему. Брансен представил себе малахит, вызвал в памяти ощущения, которые рождаются от прикосновения к зеленому минералу, и сосредоточил энергию этого камня в точке Ки-Чи-Крии. Он знал, что с малахитом в руках сейчас воспарил бы над землей. Но даже мысли о силе камня было достаточно, чтобы тело Брансена сделалось очень легким. Держась за камни лишь одной рукой, он стал подниматься по стене.
   Ловкий, как паук, Гарибонд руками и ногами цеплялся за углубления в каменной кладке. Вес тела совершенно не мешал ему, глубина выбоин и цепкость стали неважны. Не прошло и минуты, как Разбойник преодолел семьдесят пять футов и добрался до узкого окна, расположенного с обратной стороны башни. Он задержался в проеме, чтобы полюбоваться обширной панорамой южного Делавала, затем проскользнул в слабо освещенную комнату.
   Башня была прямо-таки набита ценностями: картинами, гобеленами, вазами, скульптурами, посудой и прочими дорогими вещами. Никаких сомнений – здесь обитала семья правителей.
   Разбойник потер руки и принялся за работу.

   – Этот затянувшийся церемониал был недостоин вас, – с такими словами, обращенными, видимо, к принцу, который остался в соседней комнате, в будуар вошла леди Олим. – Надо было вашему дяде провозгласить вас владыкой Делавала и на том успокоиться. И так понятно, что у его единственного сына нет шансов.
   Из комнаты Иеслника донеслись невнятные возражения, слишком искусственные, чтобы к ним прислушиваться.
   Впрочем, леди Олим и не старалась.
   – Владыка города Прайда, – медленно проговорила она.
   Судя по тону, титул мужа ее совершенно не радовал.
   – И на кой черт мне сдалось это богом забытое место!
   Леди Олим сняла с себя пышное платье и многочисленные украшения. Облачившись в тончайший пеньюар, женщина устроилась за мраморным трюмо и залюбовалась отражением напудренного лица в зеркале. Один за другим она стягивала тяжелые перстни с крупными самоцветами.
   Но ожерелье на шее леди Олим затмевало собой великолепие всех колец, вместе взятых. От плеча до плеча, без промежутков, в три ряда сверкали бриллианты, изумруды и рубины. Словно завороженная, Олим гляделась в зеркало, слегка поглаживая драгоценные камни. Она была до такой степени поглощена этим занятием, что, конечно же, не заметила, как прямо за ее спиной возник силуэт в черном.
   – Позвольте мне помочь вам, леди, – мягко прозвучал мужской голос, и чья-то ладонь легла на руку Олим.
   Дама в ужасе подскочила и попыталась закричать, но незнакомец зажал ей рот.
   – Не надо, прошу. Я не причиню вам вреда, даю слово, – пообещал Разбойник.
   Он положил подбородок на плечо леди Олим, их взгляды встретились в зеркале. Она тяжело дышала и, казалось, могла в любой миг потерять сознание.
   – Даю слово, – повторил гость и просительно посмотрел на свою заложницу.
   Олим кивнула. Но стоило Разбойнику ее отпустить, как леди тут же заголосила.
   – Ты пришел, чтобы надругаться надо мной! – кричала она не столько с испугом, сколько с надеждой.
   Разбойник остолбенел. Тогда Олим резко обернулась.
   – Что же ты медлишь? Делай свое дело и проваливай! Но знай: мне это не доставит никакого удовольствия!
   Даже без душевного камня Брансену еще ни разу не приходилось с таким трудом подбирать слова, хотя гематит был на месте.
   Олим изобразила отчаяние, откинув голову назад и прикрыв лицо рукой. Ее грудь под тонкой тканью пеньюара призывно вздымалась.
   – Возьми меня, давай же! Изнасилуй со страстью дикого зверя!
   – Со страстью волка в овчарне, леди? – предложил Разбойник, едва удерживаясь от смеха.
   – О, все, что угодно, лишь бы не принять смерть от твоего клинка!
   «Но мне нужны только драгоценности», – уже собирался ответить незваный гость, но за дверью послышались шаги.
   – Прошу, ни звука, – шепнул Разбойник, поднес палец к губам и исчез в темном углу за гобеленом, словно его здесь и не бывало.
   Леди Олим уставилась в пустоту и непонимающе заморгала.
   В будуар вошел Иеслник.
   – Ах, дорогая, такой нервный день… Мне надо снять напряжение, – проговорил принц и с вожделением посмотрел на жену. – О, похоже, я не одинок в своем желании! – добавил он, отметив ее легкую наготу и явное возбуждение.
   Теперь пришел черед Олим бормотать и заикаться. Она то и дело бросала взгляд туда, где растворился в темноте Разбойник.
   Иеслник подкрался к ней и привлек к себе, глаза его сощурились.
   – Я владыка Прайда! Я владыка Прайда! – повторял он снова и снова, с каждым разом все крепче сжимая ее в объятиях.
   – Мой господин, – пролепетала Олим и снова посмотрела в тот угол, где скрылся незнакомец.
   На сей раз она увидела его. Разбойник стоял, прислонившись к трюмо и скрестив руки на груди. Его красивое лицо выражало откровенное веселье.
   Олим застонала.
   – Моя принцесса!.. – дрожал и задыхался Иеслник, тиская ее изо всех сил. – Я – владыка земель Прайда!
   – Ты произнес это раз десять, – раздался у него за спиной мужской голос, и Иеслник оцепенел. – Может, повторив еще столько же, ты наконец убедишь себя в том, что достоин такого титула.
   Принц обернулся.
   – Ты!
   – А кто же еще, – пожал плечами Разбойник.
   – Но как?!
   – Твое умение вести допрос оставляет желать лучшего, – заметил незваный гость. – Скажу больше, если кого-то в этой комнате и можно назвать пленником, то точно не меня.
   – Не тебя? – озадаченно пробормотал Иеслник.
   – Да, тебя, а не меня, – ответил Разбойник.
   – Не меня?
   – Тебя!
   – Меня?
   – Наконец-то понял, – заключил Разбойник и многозначительно добавил: – Тебя.
   – Не смей его трогать! – закричала Олим и бросилась с раскинутыми в стороны руками, загораживая мужа и одновременно демонстрируя свои прелести незнакомцу. – Возьми меня, если тебе это нужно. Надругайся надо мной!
   – Олим! – воскликнул Иеслник.
   – Ради вас, мой господин, я готова на все, – проблеяла она.
   – Ну вот, я же говорю, овчарня, – прокомментировал Разбойник.
   Иеслник уставился на него.
   – Я пожертвую честью ради вас, любовь моя, – продолжала Олим, обращаясь к мужу. – Я спасу вас своими женскими чарами!
   – То есть своими драгоценностями, вы хотели сказать, – поправил ее Разбойник.
   Прежде чем августейшие супруги поняли, что происходит, он сорвал ожерелье с леди Олим и сгреб в мешок кольца.
   – Только не это! – вскричал Иеслник.
   В приступе храбрости, больше похожей на безрассудный гнев, он оттолкнул жену и угрожающе замахал кулаками. Сбоку на трюмо владыка Прайда нащупал острый нож, которым Олим сбривала волоски на подбородке, и, размахивая им перед собой, пошел в наступление.
   Разбойник вздохнул и приготовился защищаться.
   – Больше не позволю тебе делать из меня идиота, – пообещал принц.
   – Боюсь, ты им был задолго до нашего знакомства, – последовал ответ.
   Владыка сообразил, что его оскорбили, и в ярости бросился на незваного гостя, однако тот увернулся.
   Иеслник отступил и снова атаковал, но противник опять оказался проворнее.
   Разозлившись, принц попытался вонзить нож ему в голову. Незнакомец ловко пригнулся, и лезвие вхолостую просвистело выше. С той же легкостью он избежал и последующего неумелого выпада.
   – Честное слово, принц Иеслник, ты только усложняешь дело, – упрекнул противника молодой человек.
   Он продолжал уклоняться от ножа и ждал подходящего момента. Когда Иеслник отвел руку назад, чтобы снизу нанести удар в подбородок, Разбойник левой рукой схватил принца за предплечье, а правой стал выгибать его кисть по направлению к полу, одновременно выворачивая ее. От боли Иеслник выпустил нож. Едва успев понять, что произошло, он получил удар по лицу, затем еще один, наотмашь, и третий – для верности.
   – Может, усложним задачу? – спросил Разбойник и протянул принцу нож рукояткой вперед.
   Иеслник, обезумев от ярости, махал клинком направо и налево, но не оставил на теле незнакомца даже царапины. Наконец в полном отчаянии он метнул нож в противника. Каково же было его удивление, когда Разбойник с легкостью поймал оружие.
   – Забирай мою жену! – завопил принц и бросился к двери.
   Разбойник перекувырнулся через трюмо и преградил Иеслнику путь.
   – Ты кое-что забыл. – И он подкинул нож в воздух.
   Принц остановился, впился взглядом в падающее оружие и, надо отдать ему должное, поймал, но тотчас же в дюйме от лица заметил острие очень хорошо знакомого меча. Иеслник издал странный звук, весьма похожий на блеяние супруги, и выронил нож.
   Незваный гость покачал головой.
   – Что бы мне с вами сделать?
   – О-о-о, – жалобно завыла леди Олим, прикрыла лицо рукой и очень удачно упала навзничь на огромную кровать.
   Разбойник и принц в один голос вздохнули.
   Шум, донесшийся снизу, возвестил о том, что церемония завершилась и обитатели замка расходятся по своим комнатам.
   – Под кровать! – скомандовал Разбойник и пригрозил Иеслнику мечом.
   – Чтобы ты изнасиловал мою жену у меня над головой?
   Леди Олим снова застонала, бедра ее разомкнулись.
   Разбойник подтолкнул принца к кровати и заставил опуститься на колени.
   – Вы тоже, леди, – приказал он Олим.
   – Но… – жалобно запротестовала она тоном невесты, брошенной у алтаря.
   – Живо под кровать! Оба!
   Подгоняемый острием меча, Иеслник заполз наконец куда требовалось.
   Леди Олим пришлось взять в охапку и стащить с кровати. Она тяжело рухнула к ногам Разбойника и взглянула вверх в полном недоумении.
   «Не ушиблась, но удар по самолюбию получила», – отметил про себя Брансен.
   Принц схватил супругу и увлек под кровать.
   – На середину! – велел Разбойник и, продолжая грозить мечом, вынудил супругов отползти от края.
   Он огляделся в поисках мебели, которой можно было бы закрыть щели между полом и кроватью со всех сторон, но, увы, ничего подходящего не нашлось.
   Звуки за дверью заставили незваного гостя поторопиться. Он перекатился через ложе и утвердился на полу. Взор его попеременно падал то на меч, то на тонкие ножки кровати. Потом он присмотрелся к изголовью. Перепрыгнуть его нетрудно, главное – не ошибиться с техникой прыжка. Движения должны быть четкими и быстрыми, ведь он Джеста Ту.
   Молодой человек замер, держа меч перед собой, и сделал глубокий вдох. Голосов Иеслника и Олим он больше не замечал. Полностью сосредоточившись на предстоящем ударе, он крепко сжал рукоять обеими руками и медленно поднял клинок перпендикулярно полу.
   Сделав шаг влево, Разбойник молниеносно отсек ножку кровати и вернулся в прежнее положение прежде, чем успел качнуться угол, лишенный опоры. Затем ударом наотмашь он отрубил другую ножку.
   Кровать покосилась. Прыжок вправо, кувырок в воздухе, взмах меча – и третья ножка покатилась по полу.
   Ложе завалилось набок. Иеслник и Олим закричали, поняв, что враг догадался об их намерениях и теперь им не выбраться.
   Держа меч левой рукой, Разбойник подошел к кровати вплотную, резко оттолкнулся от пола, в мгновение ока перелетел через нее и ухватился правой рукой за край изголовья. Гарибонд оперся на него, вытянулся свечкой, развернулся, сгруппировавшись, несколько раз перекувырнулся в воздухе и приземлился напротив кровати. В следующую секунду он уже нагнулся и точным ударом расправился с последней ножкой. Массивное ложе всем своим весом обрушилось на принца и леди. Под толстой периной их крики стали почти не слышны.
   Разбойник отступил на шаг и посмотрел на дело рук своих со смесью удивления и удовлетворения, потом заглянул в привязанный к поясу мешок, туго набитый золотом и драгоценностями, и довольно кивнул.
   – Помни, я не убил тебя, хотя это не составило бы труда, – произнес он, наклонившись к самому полу и заглядывая под кровать, где кряхтел разгневанный принц. – Помни также, что я и пальцем не тронул твою жену.
   Иеслник выругался и плюнул в лицо Разбойнику, но тот вдруг сам задумался над только что произнесенными словами и даже не обратил внимания на брань и плевки.
   – Ты помни, что я ее не тронул, – снова посмотрел он на принца. – А дражайшая леди Олим пусть поскорее об этом забудет. Уверен, что мое бездействие злит ее гораздо больше, чем любые безобразия, которые я мог бы учинить, включая твое убийство.
   – Да как ты смеешь?! – возмутился Иеслник.
   – О, это нетрудно, – заверил его Разбойник, поднес два пальца ко лбу и устремился к окну.
   Однако еще не стемнело, и в верхнем дворе было полным-полно стражников.

   Прошло не меньше часа, прежде чем принцу Иеслнику удалось выбраться из-под тяжелой кровати. Еще через некоторое время он наконец докричался до своих слуг. Совместными усилиями они приподняли ложе, чтобы вызволить леди Олим.
   – Ты!.. – едва поднявшись, набросилась она на мужа. – Ты воображаешь себя владыкой и не можешь справиться с одним-единственным вором?
   Дама была в такой ярости, что даже не пыталась прикрыть наготу, хотя в будуар на шум сбежалось довольно много народу.
   – Какой же из тебя герой, когда ты прячешься от презренного человечишки под женину кровать, словно трусливый заяц?
   Олим замахнулась, чтобы дать принцу пощечину, но Иеслник схватил ее за руки.
   – Если бы он изнасиловал тебя, ты бы так не кипятилась? – В его голосе звучал не столько вопрос, сколько обвинение.
   Леди Олим застонала – впервые за этот день без притворства – и рухнула в изнеможении на то, что осталось от кровати.
   Иеслник вдруг осознал, что кругом полным-полно людей, которые пялятся на его полунагую супругу.
   – Вон отсюда! Вон!
   Принц выгнал всех из будуара, бросил полный отвращения взгляд на леди Олим и вышел следом. Страже он приказал из-под земли достать Разбойника и без его головы не возвращаться.
   Оставшись одна, Олим долго рыдала, закрыв лицо руками. В комнату прокрались сумерки, и она уже дремала, когда вдруг нежный поцелуй коснулся ее лба.
   Дама подскочила и вытаращила глаза, чтобы убедиться, что это не сон.
   – Прекрасная леди, – вежливо произнес Разбойник, который и не покидал будуара. – Кодекс чести не позволяет мне брать силой замужнюю женщину. Но уверяю вас, стоило огромных усилий не поддаться искушению, когда я увидел такую красоту.
   Он протянул руку и нежно погладил Олим по щеке. Она откинулась на подушки и зажмурилась от удовольствия, впиваясь пальцами в плюшевые одеяла.
   – Я ухожу в дикие северные земли. Думайте обо мне, – сказал Разбойник на прощание и исчез в окне так быстро, что леди Олим даже не успела проводить его взглядом.

   – Нам нечего бояться, – заверил Брансен своих спутниц, когда на следующий день они в компании осла Дулли вышли из Делавала. – Я сказал леди Олим, что направляюсь на север.
   – Но мы ведь и правда идем туда, – отвечала Каллен.
   – Вот именно, – подтвердил Брансен с самодовольной и вместе с тем обезоруживающей улыбкой.
   В то утро воины правителя Делавала по распоряжению принца Иеслника, конечно же, отправились на юг искать Разбойника. В точности так, как указала леди Олим.

Глава вторая. Богу на съедение

   Низко склонившись над белой порослью и проваливаясь в нее по колено, самхаист Дантанна ступал по лужайке, поросшей мхом карибу. Из этого растения можно было приготовить сильнодействующую мазь или целебный отвар, но монах искал гораздо более ценный ингредиент: луковицы дауба. Они росли именно среди мха, причем попадались довольно редко – за день найти всего одну считалось большой удачей. Впрочем, чтобы сварить чудесный напиток, который на неделю с лишним избавил бы его от болей в суставах, большего и не требовалось.
   В Альпинадоре Дантанне совершенно не нравилось. Он предпочел бы жить к югу от горного хребта, в Вангарде, – мягкий климат был монаху куда больше по душе. Но в его положении демонстрировать недовольство не приходилось, хотя самхаист постоянно напоминал себе, что надо отстаивать свои интересы. Он не так стар и изможден, чтобы оставаться в стороне, когда в мире назревают столь важные события.
   Дантанна ускорил шаг, нагнулся и раздвинул белые побеги. Здесь, рядом с пышным кустом мха карибу уж точно должны расти дауба.
   – Это шнурок, а не стебель, глупый мальчишка, – неожиданно раздался у него над головой хриплый голос.
   Только теперь Дантанна обнаружил, что не один на поляне. Монах не мог понять, как получилось, что он ничего не заметил, пока не взглянул на говорившего. Обветренное лицо, пышные усы, остроконечная шляпа, украшенная перьями. Этому высокому, статному человеку можно было дать и сорок лет, и семьдесят. Его нестареющий облик говорил о силе и жизненном опыте, причем очень богатом. Теперь все стало ясно.
   – Учитель Секуин, – пробормотал Дантанна, попятившись.
   Странник ничего не ответил и продолжал пристально смотреть на самхаиста.
   – Я не знал, что вы здесь, – добавил тот.
   – Любишь утверждать очевидное? – наконец иронично заметил Секуин.
   Дантанна глупо улыбнулся.
   – Я Дантанна, самхаист. Мы как-то встречались с вами в Вангарде и там, где Абель…
   – Пеллинорская часовня, – закончил Джеймстон Секуин.
   Монах кивнул, стараясь не показать радости оттого, что такой великий муж его помнит.
   – Я никогда не забываю лица или имени, если человек стоит того, – добавил странник.
   Дантанна расцвел.
   – Так как, говоришь, тебя зовут?
   – Дантанна, – тут же сник самхаист.
   – Путешествуешь со стариком Бедденом?
   – Со старцем Бедденом, – поправил Дантанна неожиданно твердым для себя тоном.
   – Далеко ты забрался от дома, парень!
   – Так ведь война… – начал было Дантанна, не зная, как реагировать.
   – Которую развязал твой старец Бедден, – перебил Секуин.
   – Неправда! – горячо возразил монах и сам удивился своей реакции.
   К войне с Вангардом он относился неоднозначно, если не сказать – с неодобрением.
   – Это из-за госпожи Гвидры все началось. Она сделала неправильный выбор.
   – Потому что влюбилась?
   – Да, в абелийского монаха! Джеймстон Секуин фыркнул.
   – Не высока ли цена? – спросил он.
   Дантанна мотнул головой не то в знак согласия, не то наоборот. Сказать же что-то он не решился, чувствуя, что любой ответ прозвучит в его устах неубедительно.
   – Что ж, воюйте, раз уж вы видите в этом смысл, – продолжал Джеймстон. – А народ Вангарда пусть сам решает, какая религия ему милее, самхаистская или абелийская.
   – А какую предпочитает Джеймстон Секуин? – с лукавым видом спросил Дантанна.
   В ответ Джеймстон расхохотался, и самхаист понял, что сглупил.
   – Это пусть они предпочитают.
   Не сводя испепеляющего взгляда с монаха, Джеймстон снял заплечный мешок и вытряхнул его содержимое на землю. К ногам собеседника покатились больше дюжины отрезанных остроконечных ушей.
   – Но вы уже сделали выбор за них, – возразил Дантанна, словно загипнотизированный видом зловещих трофеев Секуина.
   Это были уши троллей, тех самых существ, которых завербовал старец Бедден.
   – Выбрать между троллем и человеком мне будет нетрудно, парень, – ответил Джеймстон. – Как уже сказано, я в ваши дела не вмешивался и не буду, но своему старцу передай, что я против того, чтобы ледниковые тролли убивали мирных жителей во имя Самха или кого бы то ни было другого.
   – Но наша борьба…
   – Она меня не касается и не волнует, – закончил за Дантанну странник. – Но если я увижу тролля, то убью его и не стану спрашивать, кому он служит.
   Он презрительно усмехнулся и пошел прочь с поляны.
   – Учитель Секуин, – окликнул его Дантанна. – Если мы снова встретимся, вы вспомните мое имя?
   – Я уже забыл его, – ответил Джеймстон, не оборачиваясь.

   Старец Бедден стоял на самой кромке Колдринского ледника и с высокого уступа вглядывался в южные дали. Мысленный взор его устремился сквозь морозную тундру Альпинадора к густым лесам Вангарда. Ему виделись жестокие битвы. Люди Хонсе дрались с гоблинами, ледниковыми троллями, дюжими альпинадорскими варварами. Так его армия наказывала хонсейцев за все более милостивое отношение к еретикам блаженного Абеля.
   Они надолго запомнят этот урок. Старец Бедден улыбнулся. Зубы, удивительно белые для человека его лет, сверкнули из-под пышных черных усов, переходивших в окладистую бороду. Ее жесткие пряди были склеены пометом, перевязаны красными и черными лентами и торчали в разные стороны, обрамляя суровое лицо самхаиста колючим полукругом.
   Пришло известие о падении Пеллинорской часовни. Разъяренные хонсейцы принесли ей больше вреда, чем полчища старца Беддена. Нескольких монахов, оставшихся в живых, они отправили сюда, на север, чтобы принести в жертву старцу Д’но, червеобразному богу этих студеных земель.
   Бедден перевел взгляд на облака пара, поднимавшиеся над тем местом, где горячие воды озера Митранидун касались отвесного склона ледника. Туман казался гуще обычного. Это могло означать, что бог Д’но доволен новостью. А может, он предчувствует скорую трапезу и трепещет от предвкушения?
   Воображение дорисовало старцу Беддену то, что скрывалось за клубами пара: священное озеро и расщелину Самха. Такова была награда, которую получили от Древнейших их потомки за титанический труд на этой земле.
   Внезапный оглушительный грохот заставил самхаиста обернуться. Футах в пятидесяти к северу от того места, где он стоял, в разломе ледника работали два великана – ростом пять с половиной ярдов, плечи шириной с размах крыльев большого орла. Они вскидывали высоко над головой увесистые молоты и со всего маху одновременно обрушивали их на большой деревянный костыль, который с каждым ударом уходил все глубже в ледяную толщу. Как только верхушка клина оказывалась вровень со льдом, старец Бедден освящал его, опаливал магическим огнем и специальными заклинаниями готовил к соединению с новым костылем, забивавшимся следом.
   Чуть правее и несколько выше, где разлом увеличивался, на перекладине болтались несколько ледниковых троллей, подвешенных за ноги на тонких веревках. К их связанным рукам был привешен груз, отчего существа позой напоминали ныряльщиков. Из перерезанных запястий капала кровь и стекала струйками в ущелье. Там на ветру она превращалась в мельчайшую пыль, которая оседала на поверхности льда. Кровь троллей никогда не замерзала и потому, покрывая лед тонким слоем, не давала ему таять. Это упрощало задачу великанов. Старец Бедден заметил, что кое-кто из троллей уже умер и красная струйка под ними стала высыхать. Но стоит ли волноваться, если этих жалких созданий вокруг так же много, как зайцев по весне в Вангарде?
   Взор самхаиста скользнул правее, туда, где красовался великолепный ледяной мост – магическое творение старца. Он возвышался над самым широким местом ущелья и был построен с таким расчетом, что позволял увеличить разлом до запланированных размеров. Еще правее, на фоне темных отвесных скал, подступавших к леднику с востока, виднелся замок из прозрачного льда, словно хрустальный, с изящными витыми шпилями и толстыми стенами, с замысловатыми лабиринтами, прекрасными и полезными в то же время. Бедден не мог не улыбнуться, глядя на него. Это был Девонгл, его дом, его шедевр.
   Но улыбка растаяла, едва старец повернулся в сторону работавших великанов и заметил приближавшегося человека, облаченного в светло-зеленую самхаистскую рясу. Она была гораздо скромнее, чем мантия самого Беддена, которую украшали клыки и когти хищников, а искусно вытканные узоры из желтых и зеленых листьев смотрелись так естественно, что казалось, стоит старцу войти в заросли кустарника, как он попросту исчезнет. Наряд верховного самхаиста довершал повязанный узлом на талии широкий красный кушак, обтрепанные концы которого свисали до самой земли. Больше никто из его собратьев не имел права носить этот священный пояс. Теперь, будто желая напомнить себе о высокой чести, Бедден положил руку на узел кушака и стал дожидаться Дантанну, один вид которого вызывал у него раздражение.
   Скорчив недовольную мину, Дантанна обошел великанов на почтительном расстоянии, перепрыгнул через расщелину, хотя уже в десяти футах от вбитого костыля она превращалась в узкую трещину, и решительной походкой направился к старцу Беддену. На последних ярдах монах отвесил несколько поклонов, впрочем, не столь подобострастных, как хотелось бы его господину.
   – Наверное, ты уже слышал о судьбе Пеллинорской часовни? – обратился к нему старец Бедден.
   – Сожжена дотла и погребена под собственными руинами, – отрывисто проговорил Дантанна, словно каждое произнесенное слово причиняло ему боль.
   – Абелийские еретики вновь потерпели поражение. Разве ты не рад?
   – В битве погибли не только абелийцы.
   Старец Бедден пожал плечами, будто это не имело никакого значения. Впрочем, ради великого замысла Самха он и правда не считался с подобными жертвами.
   – Убиты гоблинами, троллями и варварскими наемниками, – добавил Дантанна.
   – Таков порядок вещей, – равнодушно отозвался старец.
   – Это мы сделали его таковым! Когда-то бок о бок с хонсейцами из Вангарда мы сражались против той самой армии, которую натравили на них теперь.
   – Тогда они знали свое место, – ответил Бедден.
   Дантанна вздрогнул и притих. Повисла напряженная тишина. К югу от залива Короны война шла повсеместно. Помещик против помещика, Этельберт Энтлийский против могущественного Делавала. Что мог возразить монах, когда было очевидно, что настоящим победителем в этой борьбе станет абелийская церковь, а не кто-то из светских властителей. Ведь абелийцы с их волшебными самоцветами, способными как исцелять, так и разрушать, пришлись ко двору каждому владыке. У самхаистов тоже, конечно, была своя магия, но по количеству полезных фокусов она не могла сравниться с абелийской.
   – Они надеются на помощь с юга. – Дантанна наконец решился прервать тягостное молчание. – Народ Вангарда рассчитывает, что их хонсейские братья дадут войне обратный ход.
   – Обратный ход от нас и от Древнейших. Но это вопрос времени, ты же понимаешь, – заметил старец Бедден.
   Дантанна ничего не ответил, лишь лицо его приняло упрямое выражение.
   – У абелийцев в запасе много эффектных трюков, – пояснил старец. – Они удобны и даже полезны в битвах. Но эти фокусники даже представления не имеют о масштабах наших приготовлений. Помещиков и крестьян – всех ждет смерть. Чем тогда глупые мальчишки, следующие заветам болвана Абеля, смогут утешить смертельно раненных воинов?
   – Благодаря им смертельно раненных будет меньше.
   – Кого это волнует? Умереть суждено всем.
   – Тогда, может быть, наша роль состоит в том, чтобы действовать совместно с абел… – Дантанна не договорил.
   Слова застряли у него в горле, глаза от страха округлились, когда он взглянул на Беддена. Никогда еще старец не выглядел таким грозным. На его лице застыла гримаса опасности и смерти. Дантанне показалось, что самхаист растет, становится все выше и насмехается над его беспомощностью.
   Но иллюзия длилась недолго. Старец Бедден успокоился и лишь зло улыбнулся.
   – Признайся, ты ведь мечтаешь об этом? – поинтересовался он. – Тебе бы хотелось мирно уживаться с абелийцами? – уточнил Бедден, заметив вопросительный взор собеседника.
   Дантанна замотал головой и стал озираться, словно в поисках убежища.
   – До каких пор ты собирался скрывать от меня свою верность госпоже Гвидре? – наконец спросил старец напрямик.
   – Не понимаю, о чем вы.
   – Не держи меня за дурака, – рявкнул самхаист. – Кто, как не ты, был наставником Гвидры перед тем, как она стала якшаться с абелийцами?
   – Но, господин, абелийцы пришли в Вангард давным-давно, еще до моего знакомства с леди Гвидрой. Владыка Гендрон приблизил их к себе незадолго до смерти. Гвидра тогда была еще девочкой.
   – И никакие волшебные побрякушки не помогли этим шутам в рясах предотвратить его преждевременную кончину, – усмехнулся Бедден.
   Дантанна содрогнулся. До него не раз доходили слухи, что «несчастный случай», отнявший у народа Вангарда обожаемого владыку Гендрона, был делом рук самхаистов.
   – Тогда юная и впечатлительная девушка Гвидра взяла бразды правления Вангардом в свои руки, – продолжал старец.
   – Да нет же, – возразил было Дантанна, но тут же замолк под гневным взглядом старца Беддена.
   – Со смертью владыки ты стал ее советником, должен был ограждать Гвидру от абелийского влияния. В этом заключалась твоя миссия, если угодно. Скажи мне, Дантанна, справился ли ты?
   – Это дело оказалось сложным. – Дантанна покачал головой.
   – Оно окончилось успехом или провалом?
   – Ни тем ни другим, старец. Госпожа Гвидра с самого начала старалась придерживаться золотой середины. Для нее я такое же доверенное лицо, как и…
   – Монахи из Пеллинорской часовни?
   – Да, но…
   – В особенности один из них, – заметил Бедден.
   Дантанна тяжело вздохнул – возразить было нечего. Действительно, леди Гвидра полюбила абелийского монаха, и орден блаженного Абеля, конечно же, палец о палец не ударил, чтобы помешать этой связи. Зачем, если она приносила явную выгоду?
   Пеллинорская часовня располагалась на окраине столицы Вангарда, самого влиятельного города к северу от залива Короны. В подчинении у леди Гвидры находилась армия целой хонсейской провинции. Чем прочнее становились отношения между наследницей лорда Гендрона и ее возлюбленным, тем больше могущества обретали абелийцы во всем Вангарде. Дантанна не мог ничего с этим поделать и пришел к мысли, что самым правильным для него и для самхаистов будет отойти на вторые роли. Только так они смогли бы сохранить хоть какое-то влияние на вздорную и своенравную правительницу Вангарда.
   Пришлось импровизировать, брать ответственность на себя, рисковать. Дантанна был уверен, что именно благодаря ему орден занимал надлежащее место при дворе. Но потом на Вангард обрушились орды наемников с севера – по приказу старца Беддена.
   – Твое лицо как открытая книга, глупец! – произнес маг. – Так, значит, это правда.
   – Да, госпожа Гвидра спит с абелийцем, – признался Дантанна.
   – И ты допустил такое!
   Монах не мог согласиться с обвинением.
   – Именно. Их отношения развивались на твоих глазах, и ты их не пресек.
   – У любви свои законы, старец. Разумеется, я пытался повлиять на Гвидру, но сердцу не прикажешь, и…
   – Ты мог убить этого абелийца.
   От таких слов у Дантанны перехватило дыхание.
   – Неужели ты не понимал важности происходящего?
   – Конечно, понимал, учитель.
   – Тогда почему же ты до сих пор не сделал того, что велит долг? Почему порочная связь длится столько месяцев? И почему этот нечестивец все еще топчет землю?
   – Ты предлагаешь мне убить человека?
   – Разве ты не был обучен волшебному искусству отравления? Или думаешь, что тебя учили этому просто так, ради твоего удовольствия? – допытывался Бедден.
   Монах беспомощно качал головой, подбородок его трясся.
   – Неужто ты не в состоянии покончить с одним-единственным юнцом в рясе?
   – Я не убийца, – прошептал Дантанна.
   – Убийца! Ха! – фыркнул старец Бедден и, подойдя к краю ледника, посмотрел вниз, на туманную поверхность озера, от которой его отделяла тысяча с лишним футов. – Каким скверным словом ты называешь благородное деяние. Сколько жизней мог бы спасти жрец Дантанна, если бы собрался с духом и выполнил свой долг! Да понимаешь ли ты, болван, что, не соблазни абелийский еретик леди Гвидру, кровопролития можно было бы если не избежать вовсе, то уж точно уменьшить количество жертв?
   – Мы могли и не развязывать войну, – отважился возразить Дантанна.
   – Неужели? – гневно отозвался старец, оборачиваясь. – И преподнести на блюдечке абелийским отщепенцам души тысяч вангардцев?
   – Мы не должны решать за них…
   – Замолчи! – оборвал его старец Бедден и устремил взор на юг. – Ты провалил задание, от которого зависело столько жизней, упустил единственный шанс обойтись без многолетних распрей и убийств. Страдания, смерть, реки крови – все это на твоей совести, потому что тебе не хватило мужества нанести всего один удар.
   – Ты не можешь говорить это всерьез, – выдавил Дантанна.
   – Впрочем, мне следует поблагодарить тебя, – неумолимо продолжал Бедден, будто не слыша. – Древнейшие пожелали увидеть в моем вещем колодце сцены битвы в Пеллинорской часовне. Крики, плач – это было великолепно, право слово.
   – Как ты можешь так говорить? – превозмогая страх, чуть слышно проговорил Дантанна.
   – Мужчины, плачущие как младенцы! Женщины, осознавшие свою ересь и рыдающие в предчувствии, что поплатятся за грехи собственными детьми! Что может быть прекраснее торжества справедливости! – со смешком воскликнул старец Бедден. – А знаешь, каков самый главный трофей Пеллинора? – спросил он, резко обернувшись и дико глядя на онемевшего монаха. – Пленники! Сотни пленников, связанных друг с другом, в это самое время вереницей направляются сюда.
   Дантанна поглядел на великанов, неторопливо забивавших очередной клин, на перекладину с ледниковыми троллями, на капельки их крови, покрывавшие лед. Только теперь он заметил еще одно сооружение, стоявшее рядом с перекладиной. Это была площадка, оборудованная лебедкой и длинной веревкой. Очевидно, именно таким способом планировалось отправлять будущих жертв в самую глубь ущелья, где их ждал священный белый червь. Самодовольная улыбка, с которой смотрел на монаха старец Бедден, когда тот вновь повернулся к нему, рассеяла последние сомнения.
   – Пленники пойдут на съедение Д’но, а его неистовый жар ускорит Раскол. – Старец придумал высокопарное название предприятию, развернувшемуся на леднике. – Д’но будет рыть ходы во льдах, а мы – кормить его. Он станет сильнее, проворнее и вскоре доберется до скал, окружающих Колдрин. Тогда наши усилия объединятся с земной магией Древнейших. – Бедден помолчал и ободряюще взглянул на Дантанну. – Пожалуй, я позволю тебе преподнести Д’но несколько блюд, – добавил он и снова отвернулся, чтобы скрыть от перепуганного собеседника издевательскую усмешку.
   – Преподнести? – заикаясь, переспросил Дантанна. – Ты убьешь их, пустишь на корм ради осуществления собственных честолюбивых планов?
   – Убийство!.. – Старец Бедден стоял спиной к монаху и снисходительно посмеивался. – Не злоупотребляй такими словами. Эти люди сами подписали себе смертный приговор, когда примкнули к еретикам, и нашим – твоим! – долгом будет наказать их по заслугам. Быть может, стоит научить тебя ловчее обращаться с ножом, который ты получил в награду? Тогда в будущем, когда придет время применить его по назначению во имя наших святынь, ты больше нас не подведешь.
   Говоря это, старец Бедден призвал на помощь магию, чтобы заострить все свои чувства, и прекрасно слышал, как Дантанна подкрался к нему сзади. Когда же молодой жрец с криком толкнул его, Бедден не сопротивлялся. Он раскинул руки в стороны, сорвался с края ледника и стремительно полетел навстречу туману.
   У Дантанны перехватило дыхание, из груди вырвался возглас раскаяния. Он обрек на верную гибель великого учителя, одного из Древнейших самхаистской религии.
   Восклицания достигли слуха Беддена. Жалкое отчаяние молодого простофили безмерно забавляло его. Широко улыбаясь, маг закрыл глаза и отдался во власть ветра, ласкавшего его тело и с шумом трепавшего одежды. Ощущение полной свободы от телесных оков придавало ему огромную магическую силу.
   Обхватив голову руками и задыхаясь от рыданий, Дантанна отступил от края и потому не сразу заметил превращение, произошедшее со старцем Бедденом. Маг принял свой древнейший облик. Его руки обратились в перепончатые крылья, глаза стали желтыми, а зрачок – вертикальным, лицо вытянулось в длинную клыкастую морду, голову увенчали шипообразные рога.
   Пронзительный крик дракона вселил ужас в души всех, кто находился на леднике. Даже один из полумертвых троллей в смятении открыл глаза. Дантанне стало нечем дышать, когда он увидел, как вынырнувший из тумана крылатый монстр молниеносно взлетел на теплых восходящих потоках, поднимавшихся с волшебного озера Митранидун. Монах бросился наутек, однако ноги не слушались. Он поскользнулся, пытался встать, но леденящий душу звук сковал его члены. Секунды обратились в минуты, каждый шаг давался с огромным трудом, но был тщетным, ибо Дантанна лишь беспомощно скользил по льду.
   Вдруг он почувствовал сильнейший удар в спину и рухнул бы ничком, если бы огромная когтистая лапа крепко не схватила его. Монах кричал и извивался, увлекаемый все выше. Ярдах в трех от земли когти вдруг разжались, и он упал, больно ударившись о лед.
   Не прошло и секунды, как дракон вновь подхватил несчастного и на сей раз швырнул его с еще большей высоты. Дантанна взвыл. Нога под ним подвернулась, сухожилия лопнули, кости сломались. Он попытался сесть, чтобы рассмотреть рану, но опять был схвачен чудовищем.
   Снова падение, страшный хруст. Крик застрял в горле. Дантанна пытался ползти, но раздробленные конечности ему не подчинялись. Не в состоянии понять, что происходит, он лишь неуклюже дергался. Его воспаленный мозг ожидал новой атаки, но ее не последовало, и монах окунулся в холодное и мрачное забытье.
   Через некоторое время внезапная острая боль в искалеченном теле привела Дантанну в сознание. Он обнаружил себя подвешенным за щиколотки на той самой веревке, которую заметил на новой площадке, возведенной над расщелиной. Руки монаха были надежно связаны за спиной.
   – Ты провалился, – донеслось до него как будто издалека.
   Дантанна повернул голову и увидел старца Беддена, стоявшего на краю площадки всего в полутора футах над ним. В ногах у мага лежал мешок, из которого вывалилось несколько ушей троллей.
   – Очень жаль. Я думал, что воспитал тебя, надеялся, что мне удалось вложить в тебя твердость и разум, – произнес старец и подал сигнал кому-то позади себя.
   Веревка медленно опускалась в ущелье. Монах заметался, корчась от боли и отчаянно моля о пощаде, но равнодушный взгляд старца Беддена не оставлял надежды. Даже нестерпимая боль в изломанных ногах не могла пробиться в душе Дантанны сквозь стену кромешного ужаса. Он выкрикивал слова раскаяния, но старый и жестокий самхаист затянул древнюю песню в честь великого Д’но, белого бога-червя.
   Дантанна постарался успокоиться, слегка изогнулся и рассмотрел веревку, которая стягивала его щиколотки. Руки были связаны ею же. Тогда он попытался дотянуться до узла. Уж лучше разбиться насмерть, чем пойти на корм червю!
   Но палач был не новичок, и Дантанне никак не удавалось подобраться к веревке или высвободить руки. В тускнеющем свете было видно, что ущелье буквально испещрено бесчисленными ходами. Лед сверкал влажным блеском. Расплавленный огромным гельминтом, но покрытый кровью троллей, он не мог полностью растаять. Сеть туннелей. Царство Д’но.
   Откуда-то из морозных глубин, с севера, раздался гортанный рокот, рык гигантского чудовища. Дантанна почувствовал прикосновение мокрого льда. Совсем рядом журчала струйка воды. Он неистово заголосил, силясь выдернуть руки из пут – чудом это удалось. Превозмогая боль, пронизывавшую все его существо, монах перевернулся и сел.
   – Ползи, ну же, – лихорадочно повторял он, отчаянно пытаясь развязать узел на лодыжках, но руки онемели от холода, и веревка постоянно выскальзывала из пальцев.
   Дантанна выругался и еще неистовее принялся за работу. Рокот послышался совсем рядом. Прямо из-за спины.
   Сердце монаха упало. Звук перешел в шипение, стало очень жарко. Дантанна обернулся навстречу своей гибели в тот самый момент, когда Д’но набросился на него.

   Старец Бедден со своей площадки не мог видеть зловещего пиршества. Слышались лишь крики, ужасные, ласкавшие слух. Затем веревка дернулась пару раз, и все стихло.
   Маг подал знак стоявшим позади троллям. Те принялись вращать лебедку с рвением существ, рискующих оказаться на месте бедного Дантанны, если навлекут на себя гнев могущественного хозяина. Когда веревка оказалась целиком на поверхности, старец хмыкнул при виде остатка голени, все еще болтавшегося на ее конце. Кожа обуглилась от дыхания Д’но.
   С невозмутимым видом Бедден отвязал конечность и швырнул ее обратно в ущелье. Следом отправились и уши троллей, которые самхаист, морщась от мысли о предательстве Дантанны, смахнул ногой.
   – Приятного аппетита, Древнейший, – произнес он.

Глава третья. Камни, кругом одни камни

   – Камни, камни!.. Да сколько же их здесь! – бурчал атлетического вида юноша, стоя посреди канавы, где в бурой грязи то и дело попадались серые булыжники, и вытирая со лба капли пота.
   Парень был высок, шесть с половиной футов, за годы странствий изрядно потерял в весе, но никак нельзя было назвать его худым и тем более – тощим. Мускулистое тело выглядело стройным и подтянутым. Копна светлых волос говорила о его вангардском происхождении, а всклокоченная бородка вызывала неодобрение старшей братии, но, коль скоро никто не располагал бритвой, запрет на ношение бород пришлось отменить. В канаве осталось не так много камней. Большая часть уже была поднята на поверхность и укатилась вниз по склону к подножию стены, которую чинили монахи.
   Белокурый атлет подхватил очередной валун, водрузил его на плечо и хотел перебросить через край ямы, но не рассчитал, и глыба покатилась обратно. В два прыжка юноша догнал ее и подставил ногу прежде, чем камень успел набрать ускорение.
   – Передохни, брат Кормик, – посоветовал ему напарник, монах средних лет с большой лысиной. – День такой жаркий.
   Кормик глубоко вздохнул и, подобрав полы плотного шерстяного одеяния, снял его через голову. Теперь единственную одежду юноши составляла просторная набедренная повязка.
   – Брат Кормик! – с укоризной воскликнул Джавно.
   Так звали второго монаха.
   – Чертовы камни! – возмутился молодой человек, сверкая зелеными глазами и не выказывая никакого желания облачиться вновь. – С тех пор как оказались на этом проклятом острове, мы только и делаем, что таскаем их.
   – Проклятом? – Джавно покачал головой с выражением глубокого разочарования. – Разве ты забыл, брат, что мы посланы на север, в морозный Альпинадор, чтобы заложить церковь во славу блаженного Абеля? Ты это называешь проклятием? – Он указал рукой влево, где за перевалом виднелась небольшая каменная часовня.
   Монахи возвели ее на самом высоком месте острова. Квадратное строение было небольшим, от силы десять ярдов в ширину, но на фоне пейзажа оно смотрелось достойно.
   Кормик подбоченился и рассмеялся, ибо напарник был прав. Три с лишним года назад, покидая Пеллинорскую часовню в Вангарде, они были полны надежд и великих помыслов. Им предстояло отправиться в суровый скалистый Альпинадор, нести слово блаженного Абеля варварам-язычникам, обитавшим здесь. Сколько душ они собирались спасти магией самоцветов, истиной и красотой своего послания!
   Но их встретили гневной бранью. В каждом слове чужеземцев гордые и сильные северяне слышали оскорбление. Скорее выживая, чем проповедуя, несколько монахов со слугами много недель плутали по морозному безмолвию, пока вконец не заблудились. Вскоре они наверняка умерли бы от голода и холода, если бы не вышли сюда, на просторное, вечно укрытое теплым паром озеро с россыпью разновеликих островов. Отец де Гильб, предводитель экспедиции, провозгласил это чудом и решил, что именно здесь им суждено выполнить миссию и возвести храм.
   «Именно здесь, – размышлял Кормик. – На голой скале посреди воды».
   – Ох уж эти мне камни, – проворчал он и вновь наклонился за валуном, чтобы на сей раз перебросить его через край канавы.
   – Озеро просто кишит рыбой. А какая вода! Ты ее пробовал? – спросил Джавно томным голосом. – Тебе следовало бы благодарить эти теплые источники, брат, за то, что они спасли нас от альпинадорской зимы.
   – Наша миссия не только в том, чтобы не умереть здесь.
   Джавно пустился в разглагольствования о том, что есть долг абелийского монаха, о неизбежных жертвах и о будущей награде, которая ожидает их после того, как они сбросят оковы земного существования. Он пересыпал речь пространными цитатами из книг, но Кормик не вслушивался. У него была собственная молитва от отчаяния, неожиданная, но верная отдушина. С ее помощью он надеялся понять что-то самое важное на этом запутанном пути под названием жизнь.
   Она выпорхнула из лодки с той же грацией, с какой та мягко причалила. Каждое движение плавностью напоминало волны, ласкающие берег. В ту ночь Шейла, по-альпинадорски – луна, была полной, и в этом загадочном свете силуэт Милкейлы казался призрачным. На ней почти не было облачения. Все на Митранидуне одевались так, кроме монахов, носивших тяжелые шерстяные робы.
   Кормику стало неловко в его платье, которое совершенно не соответствовало мягкой, теплой, слегка туманной погоде.
   Милкейла шла ему навстречу. Ее рука коснулась бедра, и короткая юбка соскользнула вниз. Не останавливаясь, девушка сняла через голову лиф. Без тени стыда или смущения она предстала перед ним прекрасная и нагая, облаченная лишь в ожерелье из ракушек, когтей и зубов и такие же браслеты на руке и ноге. Большое перо было вплетено в ее волосы.
   В эту ночь Кормик впервые увидел ее обнаженной, но подлинно близка Милкейла стала ему еще раньше, на встрече между шаманами племени Ян Оссум и несколькими братьями с острова Часовни. Именно тогда он понял, что нашел свою вторую половину, родственную душу, оправдание своему существованию, столь же открытое сердце. Она тоже поняла это. Жалкой игрой показалось ему тогда то, как подтрунивали, как рисовались друг перед другом шаманы и монахи. Стараясь доказать собственную правоту, те и другие всего лишь жонглировали удобными аргументами. Ни один из них не произвел впечатления на Кормика или Милкейлу. И только то, что они прочли в глазах друг друга, было истинно.
   Теперь она направлялась к нему без тени смущения и неуверенности. Все то, что открылось ему с тех пор, как она вышла из лодки, бледнело в сравнении с тем, что он уже знал о ней. Он смотрел ей в глаза и видел в них стремление и доверие, зародившееся между ними.
   Он возился со своим платьем. Ему хотелось бы двигаться столь же изящно, как Милкейла, но желание, внезапно захлестнувшее его, не позволяло мешкать. Они упали на песчаную отмель и в полном молчании предались любви под луной и звездами.
   Оба чувствовали, что две их религии, соединившись, смогут открыть что-то более важное, чем каждая в отдельности, какую-то совершенную истину. Физическое слияние казалось им самой прекрасной формой этого соединения.
   – Ты согласен, брат? – громко спросил Джавно.
   Кормик сообразил, что вопрос звучит уже не в первый раз, и глупо уставился на старшего собрата.
   – Да восторжествует блаженный Абель, когда племена этого озера вкусят нашей любви, – провозгласил Джавно.
   – Их традициям сотни лет, – заметил Кормик.
   – Терпение, – возразил Джавно.
   Ответ был весьма предсказуемым. Кормик слышал его не раз, но то, как внезапно оборвался голос собеседника, заставило юношу взглянуть на него. Джавно напряженно смотрел в сторону пляжа.
   Проследив за его взглядом, Кормик увидел поври – косолапых, криворуких, бочкообразных гномов. Их широкий плот был уже почти у самого берега. Карлики соскочили в воду и бросились в атаку, размахивая оружием.
   Кормик обернулся, в несколько прыжков оказался у береговой линии, подскочил и с налету врезался в двух гномов прежде, чем они успели выйти из воды. Один повалился, другой зашатался, но устоял. Тогда Кормик быстро присел и с разворота ударил его ногой по подбородку, не дожидаясь, пока тот полностью оправится от внезапной атаки. Его темно-красный берет, знак отличия поври, которых звали еще кровавыми колпаками, отлетел в сторону, когда карлик рухнул в воду.
   – Назад, пока они тебя не утопили! – вскричал Джавно, выбрасывая вперед руку, сжимавшую графит, молниеносный камень, и высвобождая его энергию.
   Ярко-голубая вспышка с шипением ударила в плот, разбросала гномов в разные стороны и погасла в воде, неприятно ужалив ноги Кормику.
   За спиной Джавно еще двое монахов, скрываясь за каменной грядой, выкрикивали предостережения.
   Кормик изо всех сил пошлепал по мелководью к скалистому берегу, умудряясь на ходу уворачиваться от дубинок и отражать нескончаемый град ударов. Однако пара выпадов достигла цели. Из воды он выбрался с багровым рубцом на руке и кровоподтеком, от которого начал заплывать правый глаз.
   – Сюда! – крикнул Джавно двум своим собратьям и Кормику, которого гномы почти настигли.
   Тот подбежал, схватил первый попавшийся булыжник, резко развернулся и швырнул его в ближайшего преследователя. Камень угодил карлику точно в грудь, на миг сбив ему дыхание. Но уже в следующий момент разъяренный крепыш забыл об ударе и рванул вперед, дико размахивая дубиной.
   Кормик не собирался отступать. Он бросился навстречу гному и подставился под очередной удар. На секунду стало нечем дышать, но он переборол себя, улучил момент и вырвал оружие из рук изумленного карлика. Треснув его со всего маху по голове, юноша раскрутил дубину и метнул ее в следующего противника.
   Рыжебородый гном попытался закрыться рукой, но не рассчитал. Дубинка врезалась ему прямо в нос, голова поври откинулась назад под действием сокрушительного удара.
   – Ах ты, собака! – выругался поври, вытирая кровь с разбитой переносицы, ухмыльнулся и со злобным рычанием бросился в атаку, но вдруг растерянно остановился и рухнул на одно колено.
   У Кормика не было времени ни на то, чтобы осознать, как ему повезло, ни на то, чтобы порадоваться удачному броску. Подобный выпад мог лишь на время сокрушить поври, будто сделанных из куска скалы. Поэтому, едва швырнув дубинку, он тут же обрушил новый удар на голову очередному противнику.
   Гном мертвой хваткой повис на Кормике и стал раскачивать его из стороны в сторону, пытаясь повалить наземь. Тот изо всех сил старался удержаться на ногах, осыпая ударами карлика. Из ран Кормика хлынула кровь, ему казалось, будто он бьется с камнем, а не с живым существом.
   Монах не сдавался, но поври увлекал его все дальше от Джавно и собратьев к полудюжине своих товарищей, готовых напасть в любой момент. В землю вонзилась еще одна молния. Вожак гномов задергался в неистовой пляске, хлопая руками и клацая челюстью. Густая рыжая шевелюра и борода встали торчком. Он извивался и подскакивал, пытаясь сделать шаг, но в конце концов повалился на землю.
   Остальные пять поври двинулись дальше, не обращая внимания на летевшие в них камни. Завязалась настоящая драка.
   Кормик продолжал отчаянно работать ногами и обрушивать на гнома тумак за тумаком, но упрямый противник ухитрился развернуться, подставить лицо прямо под атакующий кулак и впиться в него своими квадратными зубами.
   Молодой человек вырвал руку, одновременно высвобождаясь из цепких объятий карлика. Он отскочил назад и встретил своего преследователя сперва мощной атакой слева, отчего голова свернулась набок, затем довершил дело сокрушительным ударом правой руки.
   – Ну, держись! Сейчас я обдеру кожу с твоего смазливого лица! – пригрозил поври и снова бросился в наступление, однако был встречен серией из трех жалящих ударов.
   Кормик отступил еще немного. Расстояние было его очевидным преимуществом. Он смотрел на своего противника, похожего на ходячий кусок скалы, и понимал, что других преимуществ у него нет.

   Джавно отчаянно отбивался самодельной деревянной булавой. Ему даже удалось нанести гному мощный удар, но тот продолжал неумолимо теснить его. Как бы пригодилась сейчас монаху та булава, с которой он покинул Пеллинорскую часовню. Это было прекрасно сбалансированное, идеальное по весу зубчатое оружие. Но увы! Ее, как и все прочие металлические предметы, уничтожила коррозия.
   От очередного удара, поразившего поври в плечо, наконечник булавы разлетелся вдребезги. Джавно съежился и закрылся свободной рукой как раз вовремя, чтобы блокировать неминуемую контратаку. Когда вражеская дубинка пронеслась мимо, монах крепко вцепился гному в руки.
   Большая ошибка!
   Джавно понял это сразу же, как только со всего маху врезался в своего противника, который даже не качнулся. Теперь преимущество человека перед поври – длина рук – было потеряно. Гном проворно высвободился, схватил абелийца за талию и повис на нем, увлекая за собой. Оба покатились по земле.
   К ним подскочил еще один карлик и принялся колотить Джавно увесистой палкой. Монах извивался от боли, тело под тяжелой коричневой рясой покрылось рубцами. Наконец ему удалось повернуться так, чтобы видеть обоих своих собратьев, которые отчаянно и храбро отбивались сразу от трех гномов, отвешивая удар за ударом. В какой-то момент поври ослабил хватку, Джавно вскочил на ноги и побежал к ним. Расчет оказался верен. Монаху удалось отвлечь на себя одного из троих карликов. Тот запустил в него топориком, заставляя отпрыгнуть назад, в направлении двух преследователей.
   Джавно все еще сжимал в кулаке графит и сосредоточился на нем. Несмотря на побои и оплеухи, он не потерял концентрации и направил всю свою энергию сквозь камень. В тот же миг змееподобные молнии вспыхнули вокруг абелийца и ударили во всех направлениях.
   Поври разметало по сторонам, и Джавно поспешил к друзьям. Он бросил на Кормика взгляд, полный искреннего, почти отеческого беспокойства, но тут же напомнил себе, что именно звание лучшего бойца Пеллинорской часовни позволило юноше участвовать в альпинадорской экспедиции.
   «Он справится», – сказал себе Джавно и помолился.

   – Ах ты!.. – выругался гном, ухмыляясь и отплевываясь. – От твоей кровушки мой берет станет еще краше!
   Он замахнулся дубинкой и с ревом бросился на Кормика. Тот опередил его движение, присел и выбросил вперед ногу, чтобы в следующий момент подсечь карлика, резко ударив сзади по коленям. Поври зашатался и чуть не упал на спину.
   Вскоре он понял, что это оказалось всего лишь уловкой. Кормик перекувырнулся назад, развернулся, обхватил беднягу ногами наподобие ножниц и стал раскачивать. Гном пытался устоять, но сопротивляться распростертому на земле человеку было бесполезно, и он рухнул, выронив дубинку и едва успев подставить руку, чтобы не удариться лицом о камни.
   Перекатившись со спины, Кормик одним рывком вскочил и уже собирался втоптать голову поверженного карлика в камни. Он даже занес ногу над ошеломленным врагом, но засомневался.
   Сзади послышался всплеск. Юноша обернулся и увидел, как тот самый гном, которого он повалил первым, в ярости выбегает из воды. Через мгновение Кормик понял, что это была не ярость, а ужас, ибо следом за поври появилось еще одно существо.
   Его гладкая, голубоватая, почти прозрачная кожа мерцала в блеклом, туманном свете, взгляд черных глаз словно впивался в жертву из-под выступающих надбровных дуг. Кормик сразу же догадался, что это ледниковый тролль. Узнал его и карлик, судя по ужасу, написанному на лице!
   Ростом с гномов, но гораздо легче последних, ледниковые тролли были настоящим проклятием всех островитян. Их обманчиво тонкие конечности таили в себе недюжинную силу, а зубы ранили подобно маленьким кинжалам. Там, где появлялся один тролль, неизбежно оказывались и другие. Вот и теперь Кормик убедился в этом, завидев множество длинных ушей, которые торчали тут и там по всему каменистому пляжу.
   Гном, лежавший рядом с Кормиком, схватил его за лодыжку и с силой потянул вниз. Монах не сопротивлялся. Он позволил повалить себя на землю, сделал кувырок назад и снова встал на ноги.
   – Тролли! Тролли! – закричал юноша и рванул к берегу. – Живее! – подгонял он карлика, бежавшего навстречу.
   Тот, едва ступив на берег, вдруг откинул голову назад и, казалось, действительно заторопился. Но в следующий момент, когда он качнулся вперед, замер, затем рухнул на колени и шумно выдохнул, Кормик понял, в чем дело.
   – Бикельбрин, друг! – возопил поври, лежавший у ног юноши, и вскочил.
   Прервав сражение, его сородичи обернулись на крик. Стало ясно, что перед этой бедой гном и человек равны. Десятку карликов предстояло дать отпор более чем дюжине троллей, вооруженных копьями, на концах которых крепились острые зазубренные раковины. Это оружие было пострашнее, чем относительно безвредные палки, которыми островитяне имели обыкновение дубасить друг друга по голове.
   Два тролля приближались к Бикельбрину с одной стороны, Кормик – с другой. Перескакивая через камни, полный решимости, он слышал, как брат Джавно велел всем бежать в монастырь, понял, что трое его товарищей туда и направляются, но не мог бросить раненого поври.
   Видя, что ледниковые тролли потянулись к своим копьям, Кормик сделал последний рывок. Он присел, пружиной подпрыгнул в воздух, перелетел через гнома и обрушился на тварей прежде, чем они успели достать оружие. Один отпустил древко, пытаясь защититься руками, другой оказался более упорным и уже с отвратительным плаксивым воплем занес копье. Именно на него пришлась основная сила удара, хотя повалились оба.
   Приземлился Кормик неудачно, чуть не налетев лбом на камень, но вовремя подставил руку. Волна головокружения захлестнула его, однако нельзя было оставаться в окружении этих гадких существ, которые цеплялись и кусались. Юноша откатился в сторону, но один тролль успел вонзить зубы в его голое предплечье.
   Кормик немедленно отдернул руку и, почувствовав, что дурнота отступает, со всей силы врезал твари по уродливой морде.
   Второй тролль оказался не менее проворным, чем монах, и уже метил копьем ему в живот.
   Кормик увернулся и выбил у врага оружие. Он перешел в атаку, но, повинуясь инстинкту, вдруг развернулся, отскочил назад и чудом избежал копья, посланного еще одним троллем.
   Теперь юноша был один против тройки врагов и видел, как приближается четвертый. Вдруг слева донесся пронзительный крик. Один из троллей, словно споткнувшись, упал, сраженный ударом дубинки по голове. За ним показался разъяренный поври, стремглав бежавший к месту схватки с пустыми руками. Это он швырнул свою дубинку в тролля. Гном звал Бикельбрина, но пронесся мимо своего раненого друга, набросился на второго тролля и, подмяв его под себя, принялся осыпать пинками.
   Кормик ударом ноги переломил шею поверженному троллю, и тот перестал корчиться. Эти твари, которые сами не пощадят никого, могли не рассчитывать на жалость в нынешнем сражении. Поври оставили в покое абелийских братьев и уже спускались с холма к берегу. Кормик с облегчением увидел, что Джавно опять вскинул руку.
   – В монастырь! – закричал он снова, на сей раз обращаясь только к Кормику и давая понять, что братьям придется его бросить, если тот не поспешит.
   Сразу за окликом последовал удар молнии, и все три тролля задергались в дикой неестественной пляске. Их тонкие конечности неистово затряслись от остаточных разрядов.
   Тут подбежал четвертый тролль и набросился на Кормика с копьем. Юноша увернулся пару раз и, откинувшись назад, с трудом избежал третьего удара, который просвистел совсем рядом с головой. Тогда он взялся левой рукой за древко, правой захватил копье у самого наконечника и стал гнуть его книзу, навалившись всем телом. Раздался треск, и копье сломалось пополам. Кормик вырвал у тролля кусок древка и обрушился на него, не выпуская из рук второго обломка. Почувствовав, что острый край входит в тело противника, монах обнял его левой рукой и вонзил оружие еще глубже.
   Обезумевшая тварь пыталась кусаться, но не могла дотянуться до Кормика. Тогда, не желая сдаваться, тролль пустил в ход еще одно свое средство защиты, длинный клиновидный подбородок, которым стал царапать голову соперника.
   Оба повалились на землю. Кормик уперся коленями троллю в грудь, вытащил наружу древко копья, подбросил его, повернул зазубренной ракушкой вперед и снова набросился на врага.
   Тролль выскальзывал и лягался, отбивался и изворачивался, но Кормик вонзил копье прямо ему в грудь, для верности разворотив рану. Наконец юноша скатился с убитого противника, и взору его предстал еще один тролль, тот самый, который получил дубинкой по голове. Он стоял прямо над монахом с камнем в руке.
   От удара голову словно разорвала ярко-белая вспышка. Кормик закрылся руками и даже умудрился встать. Но тролль не отставал. От бесконечных тумаков и укусов земля уходила из-под ног человека.
   Юноша нашел в себе силы ровно для одного ошеломительного удара, который, по счастью, пришелся троллю в челюсть. Тварь мешком повалилась на землю.
   Кормик старался выпрямиться, но его шатало из стороны в сторону. Поври и тролли – все смешались в одну беспорядочную яростную массу.
   Вдруг земля молниеносно приблизилась и поглотила его. Он вспомнил о Милкейле, о своей тайной любви. Юноше было жаль, что в эту ночь он не сможет прийти к ней на свидание в их особом месте на северной отмели. Ему показалось глупым думать об этом сейчас, и было непонятно, почему образ прекрасной варварки наполнил его мысли именно в эту опасную минуту.
   Потом он понял, что с этими мыслями, с ее образом на него снизошла благодать, подарив миг успокоения в бурю. Кормик попытался произнести ее имя, но не смог.
   Звуки стихли, свет погас, в последний момент приняв очертания ее тела, и юноша погрузился в холодный и пустой мрак.

Глава четвертая. Опора

   Брансен отвернулся от Кадайль и лег на спину. Он хотел прикрыть лицо рукой, но не рассчитал движения и больно ударил себя по лбу. Ему стоило огромных усилий совладать со своей дрожащей, трясущейся кистью и спрятать под ней глаза, в которых закипали слезы обиды. Кадайль оперлась на локоть и ласково посмотрела на мужа.
   Его нога подергивалась и отскакивала в сторону, ударяясь о переднюю опору их палатки так, что вход грозил обрушиться. В совершенном расстройстве молодой человек схватил лежавший неподалеку гематит.
   Кадайль нежно погладила мужа по обнаженной груди, нашептывая слова утешения, но Брансен не пошевелился и не взглянул в ее сторону.
   – Я люблю тебя, – сказала жена.
   Наконец Брансен поборол гордое упрямство, потянулся к душевному камню и положил его рядом с собой.
   – Тебе придется вечно терпеть мою… неуклюжесть.
   Кадайль рассмеялась, но тут же осеклась, опасаясь, что ее веселье будет неправильно истолковано.
   – Мы ведь знали, что на это потребуется время, – ответила она.
   – На это потребуется вечность! – возразил Брансен. – Лучше ничего не стало! А я-то верил, что теперь освобожусь от душевного камня. Я-то надеялся…
   – Всему свое время, – перебила его Кадайль. – Я помню Цаплю, который не мог даже ходить без камня. Теперь ты можешь. Разве это не улучшение?
   – Да, но это было давно, – буркнул Брансен, наконец отняв руку от лица и посмотрев на свою удивительную, все понимающую жену. – Мои успехи давали повод надеяться. А теперь их нет. Без камня я неуклюжий уродец!
   – Неправда!
   – Без него я даже не могу быть полноценным мужем! Я не мужчина!
   Кадайль покачала головой и села. Брансен молол такой вздор, что было невозможно удержаться от смеха.
   – Что? – наконец спросил он в крайнем раздражении.
   – Непривычно видеть Разбойника, настолько преисполненного жалости к себе, – отвечала она.
   От неожиданности и гнева Брансен онемел.
   – Ты проучил владыку Делавала и дважды ограбил принца! Ты народный герой…
   – Который не в состоянии заниматься любовью со своей женой!
   Кадайль поцеловала его.
   – У меня нет оснований быть недовольной.
   – Только если у меня ко лбу прижат самоцвет. Без него я ни на что не гожусь.
   – Тогда скажи спасибо, что он у тебя есть! Брансен безучастно поглядел на нее.
   – Я хочу…
   – Раз хочешь – значит, получишь, – оборвала его Кадайль. – Когда придет время. Если нет, то и не надо. Нужно радоваться, что у нас есть душевный камень. Я, например, рада. Но даже если бы мы не нашли камня, если бы ты не мог любить меня так, как ты это умеешь, неужели думаешь, что это могло бы повлиять на мои чувства к тебе? Ты считаешь, я стала бы любить тебя меньше? – спросила она, нахмурившись.
   Брансен уставился на нее с явным непониманием.
   – Вот если бы я не могла одарить тебя супружескими ласками, неужели ты бросил бы меня ради «полноценной» женщины? – продолжала она с вызовом.
   Молодой человек не мог произнести ни слова, и это невозможно было списать лишь на физический недуг.
   – Конечно, не бросил бы, – уверенно заключила Кадайль. – Если бы я сомневалась в этом, то никогда не согласилась бы выйти за тебя замуж. Я люблю тебя, Брансен, – добавила она, смягчившись и погладив его грудь изящной рукой. – Мне нравится заниматься с тобой любовью всегда, есть у тебя на лбу самоцвет или нет. Прошу тебя, довольно об этом, хватит жалеть себя. Невыносимо слышать сетования из уст любимого, который готов дракона убить, чтобы защитить меня. Ты настолько превосходишь обычных мужчин, что твоя жалость к себе хуже, чем самоирония, настолько она смешна и неумна. Ты Разбойник. Ты самый прекрасный мужчина на свете, мой муж. Каждое утро я благодарю бога и Древнейших за то, что Брансен Гарибонд стал частью моей жизни.
   Брансен пытался ответить, объяснить, что это он должен на коленях благодарить ее, но Кадайль приложила пальчик к его губам и нежно коснулась их своими. Затем она устроилась на нем верхом и стала осыпать поцелуями его лицо, беспрестанно нашептывая нежности.
   Молодой человек подумал, что если кому-то из них и повезло по-настоящему, так это ему. Но он не стал спорить и сдался в плен очарованию и красоте своей любимой Кадайль.
   – Ей это не понравится, – прошамкал сквозь два оставшихся зуба старик с тощим лицом.
   Доусон Маккидж бросил на старого брюзгу недоверчивый взгляд.
   – Все мертвы. – Он указал на дымящиеся руины, где всего несколько дней назад стоял процветающий город. – Кому это может понравиться, старый осел? – добавил он, повысив голос, чтобы в войске его слышали, пока не приехала дама Гвидра, которая, как говорили, должна была появиться с минуты на минуту. – Мужчины, женщины и дети Вангарда, наши братья, наши товарищи – все погибли в резне, которую учинило это проклятие рода человеческого.
   – Гоблины и окаянные голубые тролли! – выкрикнул кто-то.
   – А альпинадорцы им помогли, ясное дело! – вмешался третий.
   Доусону оставалось только кивнуть. Вдоль северных границ Вангарда война шла уже давно, но когда был разрушен и сожжен этот город под названием Тетмол, который располагался ближе к заливу Короны, чем к местам сражений на севере, стало ясно, что теперь она подкралась сбоку.
   Стук копыт прервал разговоры, и пятнадцать воинов разом повернулись навстречу приближавшейся кавалькаде. Впереди и сзади ехали лучшие стражники Пеллинорского замка, в середине – трое монахов, одетых в коричневые рясы, двое легковооруженных советников и две дамы. Обе непринужденно держались в мужском седле, предпочитая оставить женское куртизанкам из владений к югу от залива Короны, где оно как раз вошло в моду. Все взоры устремились на одну из дам, более высокую, которая сохраняла царственную осанку, хотя в ее волосах уже пробивалась седина.
   – Зря она покинула замок, – едва слышно пробормотал Доусон и потер усталые глаза, тщетно пытаясь успокоиться.
   Он поймал себя на том, что нервно оглядывается по сторонам в ожидании, что откуда-нибудь из леса выскочит орда гоблинов, троллей и прочей нечисти, чтобы совершить самое важное убийство и поставить точку в этой проклятой войне.
   Кортеж направился к городским стенам. Солдаты заняли оборонительные позиции, а семеро сановников рысью подъехали к Доусону и его людям.
   – Госпожа Гвидра! – Доусон склонился в приветственном поклоне перед своей правительницей, своим другом.
   Гвидра легко соскочила с лошади, передав поводья одному из воинов, стоявших поблизости, и некоторое время разглядывала дымящиеся развалины, обугленные тела, вздувшиеся зловонные трупы серо-зеленых гоблинов и зелено-голубых троллей, валявшиеся повсюду.
   – Они достойно сражались, – осмелился заметить старый простофиля, торчавший рядом с Доусоном.
   – Все погибли? – спросила Гвидра, пристально посмотрев на него.
   – Мы не нашли ни одного живого, – подтвердил Доусон.
   – Значит, на них напало большое войско, – заметила Гвидра. – Но как? Как удалось ему забраться так далеко на юг?
   – Волшебство самхаистов, – прошептал один из монахов.
   Абелийцы принялись тихонько молиться блаженному Абелю, чем не столько впечатлили, сколько раздосадовали правительницу, а заодно и Доусона.
   – Это дикие земли, миледи, – ответил он. – Жителей мало, дороги почти не охраняются, а если бы и охранялись, то все равно через лес можно легко обойти часовых.
   – Их наглость невыносима, – заметила Гвидра и знаком приказала Доусону следовать за собой, а приближенным, включая даже леди Дарлию, свою ближайшую подругу, – оставить их наедине.
   Доусон в очередной раз не мог не восхититься тем, как его повелительнице удавалось сохранять самообладание. Та спокойная уверенность, которую она распространяла вокруг себя, поначалу удивила многих при пеллинорском дворе. Четверть века назад, когда ее отец, вдовый владыка Гендрон, неожиданно скончался, упав с лошади на охоте, Гвидра была еще юной девушкой. В этой дикой северной местности, известной как Вангард, Гендрона уважали за то, что ему удавалось удерживать разрозненные общины «в мягком кулаке». Это выражение закрепилось за Гендроном так же, как за его отцом и великим дядей, который владел всем Пеллинором.
   – Этого нельзя терпеть, – сказала Гвидра, поджав губы, звенящим от напряжения голосом. – После падения Пеллинорской часовни начались волнения, а теперь, когда новости о судьбе Тетмола распространятся, народ совсем упадет духом.
   – Вы опасаетесь, что он начнет сомневаться в стойкости своей правительницы? – спросил Доусон.
   Гвидра тяжело вздохнула, бросила на собеседника сердитый взор, но тут же смягчилась. Доусон Маккидж был, возможно, единственным человеком во всем Вангарде, который имел право разговаривать с ней с необходимой искренностью.
   – Ты помнишь тот день, когда погиб владыка Гендрон? – мрачно спросила она.
   – Я был с вами, когда пришла весть.
   Гвидра кивнула.
   – Да, – продолжал Доусон. – Начались вздохи и сетования, почему владыка не произвел на свет сына.
   – Чем тише голоса, тем лучше они слышны, – заверила его дама. – Отчасти из-за них я так быстро решилась выйти за Пейтера.
   Доусона не смутили ее слова.
   – Став вашим мужем, он сделался мне другом. Думаю, до него тоже доходили эти слухи. Он не мог не видеть, какую боль они причиняют обожаемой Гвидре.
   – Я была тогда совсем девчонкой и, конечно, ничем не успела заслужить их доверие. Даже спустя годы, когда Пейтер умер, у них оставались справедливые сомнения на мой счет.
   – Это случилось пятнадцать лет назад, госпожа, – напомнил ей Доусон. – Еще до вашего тридцатилетия. Неужели вы боитесь, что люди до сих пор сомневаются в вас?
   – Мы ведем безнадежную войну.
   – Это Вангард! Мы вечно воюем то с одними, то с другими. В лесах полным-полно гоблинов, побережье кишит поври, на севере тролли и эти альпинадорские варвары. Я никогда в жизни не встречал более несговорчивого народца.
   – Это другое, Доусон, – ответила Гвидра тоном, более красноречивым, чем слова, ибо за ним стояла правда, отрицать которую было бесполезно.
   Леди сделала своим любовником абелийского монаха. За два года орден блаженного Абеля распространился по всему Вангарду, вызвав недовольство и открытый гнев опасных и могущественных самхаистов.
   – Вы полюбили, – сказал Доусон.
   – И повела себя как дура. Поставила сердце выше долга, и теперь вся земля расплачивается.
   – Эти церкви затеяли бы войну и без вас, – возразил Доусон. – Посмотрите на юг. Там жрецы воюют руками правителей. Каждый день, говорят, по триста человек погибает.
   Леди Гвидра кивнула, соглашаясь с его доводами. Действительно, в других провинциях Хонсе борьба абелийцев и самхаистов за религиозное влияние была не столь очевидна. Там она маскировалась под распри между владыками Делавалом и Этельбертом, но менее реальной и жестокой от этого не становилась.
   В южных землях абелийцы явно побеждали. Их магия самоцветов, одновременно целительная и разрушительная, пришлась ко двору многим правителям, жаждущим господства. Самхаисты нашли прибежище на тихом севере, в диких землях, куда редко ступала нога абелийца и где еще реже попадались драгоценные камни. Древняя самхаистская мудрость, связанная со временами года и разными животными, служила вангардцам верой и правдой.
   Но потом правительница Гвидра влюбилась в абелийского монаха.
   – Будет еще много Тетмолов, – мрачно заключила она. – И много разграбленных общин.
   – Умоляю, госпожа, не говорите об этом своим подданным.
   Гвидра покачала головой в ответ на сухое замечание Доусона. Воин понял, что она не собирается драматизировать ситуацию и прекрасно осознает свою неспособность противостоять ордам с севера, полчищам старца Беддена.
   – Мои переговоры с вождем Данамаргой прошли неудачно, – сказала она. – Его клан, скорее всего, не станет вступать в войну.
   Данамарга возглавлял одно из дружественных альпинадорских племен, с которым вангардцы вели торговлю, и был частым гостем в Пеллинорском замке.
   – Вот и хорошо, – отозвался Доусон. – Его воины слишком жестоки.
   – А еще он не станет договариваться от нашего имени с другими племенами.
   – Конечно, влияние самхаистов в Альпинадоре велико. Но вряд ли варвары объединятся с уродливыми гоблинами и скользкими троллями.
   Леди Гвидра пожала плечами и устремила взор на выжженную деревню.
   – Мы проигрываем, а Данамарга – прагматичный человек. Если победители решат поделить Вангард между собой, то он будет плохим вождем, коли упустит выгоду для своего клана.
   – Вангард – это страна. Без нас она пуста, – возмутился Доусон. – Какая польза альпинадорцам от голой земли? Зачем вообще эта война?
   Гвидра кивнула в знак понимания. Внутренняя логика подсказывала ей, что, хотя старец Бедден и натравливает на Вангард монстров и варваров, на самом деле он не хочет изгонять вангардцев из их земель и охотиться за ними по всему заливу Короны.
   – Старец Бедден и его ученики не собираются устраивать богослужения для гоблинов и троллей, равно как и для альпинадорских варваров, у которых есть свои боги, – сказал Доусон.
   – Которые не слишком отличаются от самхаистских божеств, – напомнила Гвидра.
   – Да, но вряд ли Данамарга или какой-нибудь другой вождь добровольно отдаст бразды правления жалким священникам Беддена.
   – Значит, весь смысл войны только в том, чтобы преподать мне урок, – отозвалась Гвидра.
   Доусон промолчал. Трудно было с этим не согласиться.
   – Смысл в том, чтобы прогнать абелийцев обратно на юг и закрепить Вангард за самхаистами, – добавил он. – Мы все, включая правительницу Гвидру, заложники войны религий. Она не закончится, когда Бедден выдворит врага из Вангарда. Старец прекрасно знает, что Делавал и Этельберт отдались абелийцам с потрохами, и это очень его злит. Сначала он очистит Вангард, затем использует нас, чтобы через залив добраться прямо до часовни Абеля. Прошу прощения, госпожа, но в такой войне я участвовать не желаю.
   Его взволнованный тон не мог не вызвать озорную улыбку на лице леди Гвидры, которая так шла угловатым чертам ее лица и напоминала Доусону о том, насколько красива эта уже немолодая женщина. Прошлый год принес немало волнений, и потому теплая и ободряющая, полная достоинства, но не снисходительная и совершенно обезоруживающая улыбка вангардской правительницы редко освещала ее лицо.
   То, что эта улыбка не смогла привлечь на их сторону вождя Данамаргу, говорило о многом: о власти старца Беддена и еще больше – о расстановке сил в войне.
   – Что ж, дадим старцу Беддену бой, которого он желает, – произнесла Гвидра, устремив взгляд на юг. – И сами выберем место сражения.
   – Армия состоит из переселенцев, – пробормотал Доусон.
   – Думаю, пора хонсейцам обратить взор на гостеприимный и прекрасный север, – кивнула дама. – Доходят слухи, что Палмаристаун стал прибежищем крыс и прочего сброда. Еще поговаривают, что часовня Абеля принимает беженцев. А у нас столько земли не хуже, чем в других областях залива Короны, готовой принять всех, кто ищет лучшей доли.
   – Все мужчины на войне, потому и деревни пустуют, если только их не сровняли с землей, – напомнил Доусон, но Гвидра не смутилась.
   – Такова жизнь, – отозвалась она. – Те, кто придет сражаться за Гвидру, будут отстаивать и свой завтрашний день. Оставшись на юге, они неминуемо попадут в армию либо Делавала, либо Этельберта. Каков бы ни был исход той войны, разве семьи этих солдат в чем-то выиграют? Ни в Палмаристауне, ни в любом другом городе ничего не изменится. Эти помещики – два сапога пара. Они воюют только за собственную выгоду, а никак не ради процветания или безопасности народа. А здесь собрались враги моей армии – гоблины и ледниковые тролли.
   – И люди, – заметил Доусон.
   – Варвары, – поправила Гвидра. – Какие же они собратья народу Хонсе? Нельзя так называть и тех, кто при малейшей опасности переметнулся во вражеский город.
   По всей видимости, у Доусона не осталось возражений.
   – На заливе штиль, корабли ждут. – Гвидра глядела на него в упор и победоносно улыбалась.
   – В часовню Абеля?..
   – Неплохо было бы начать с нее, – заметила Гвидра. – Там знают о нашем положении и не позволят, чтобы Бедден безраздельно властвовал над Вангардом. Пусть они направят вас в города, где еще не успели побывать вербовщики Делавала.
   – Если владыка Делавал прознает о том, что я краду людей у него из-под носа… – забеспокоился Доусон.
   – А мы ему не скажем!
   Воин беспомощно улыбнулся. Когда леди Гвидра принимала решение, переубедить ее было нелегко.
   – Они отзовутся, – заверила его она. – У тебя получится их убедить.
   Доусон Маккидж прекрасно знал, что стоит за этим «убедить», но, еще раз оглянувшись на останки Тетмола, от которых бросало в дрожь, не раздумывая выбрал из двух зол меньшее. Требовалось серьезное подкрепление, чтобы эта проклятая картина как можно реже представала бы перед ним.

   Он снова упал. В четвертый раз. Кадайль бросилась на помощь, но Брансен упрямо отмахнулся. Дрожа и дергаясь, он сумел сперва перевернуться на живот, затем встать на колени. Сочувственный и взволнованный взгляд, которым обменялись Кадайль и Каллен, весьма раздосадовал молодого человека, однако он не подал виду.
   Они держали путь из Делавала по дороге, ведущей на северо-северо-запад, вдоль величественного водного пути, недавно переименованного в Мазур Делавал. Северо-восточный берег реки считался цивилизованным, но дорога, вернее сказать – колея, никак не соответствовала этому эпитету. В районе, не тронутом войной, всего в трех днях пути от столицы они шли по неровному, грязному месиву, которое трудно было назвать дорогой. Этот путь, испещренный узловатыми корнями больших ив, мог сбить с толку даже самого осторожного путешественника, что уж говорить о Брансене, давшем себе слово не вынимать душевный камень из кармана; для Брансена каждый шаг превращался в настоящее испытание мужества.
   Встав на четвереньки, чтобы отдохнуть и перевести дыхание, Брансен боролся с желанием воспользоваться самоцветом. Молодой человек заметил перед собой красную лужицу и тут только осознал, что во время последнего падения расквасил себе нос и вдобавок разбил губу. Он стал отплевываться. Изо рта полетели кровавые брызги.
   Подошедшая Кадайль коснулась его спины, и Брансен напомнил себе о том, что она любит его и, конечно, беспокоится.
   – Может быть, на сегодня достаточно? – тихо спросила она.
   Муж попытался было возразить, но ничего не выходило.
   Он сплюнул кровь, потянулся к карману и наверняка снова упал бы в грязь, если бы Кадайль не подхватила его. Она взяла его за непослушную руку и помогла закрепить самоцвет на лбу.
   – Мы едва покрыли две мили, – наконец произнес Брансен настолько четко и уверенно, что сам подивился разнице.
   – И еще пять надо постараться успеть пройти до захода солнца, – не сдавалась Кадайль. – Если ты повредишься, то нам не одолеть и мили.
   Брансен окинул ее сердитым взглядом.
   – Я понимаю, – прошептала Кадайль. – Знаю, что ты скажешь, и не стану делать вид, что у меня есть право с тобой не согласиться. Но прошу тебя, любовь моя, умерь свой пыл. Ты истязаешь свое тело больше, чем оно способно выдержать. Если ты сломаешь ногу, потребуется кое-что посерьезнее душевного камня. Что тогда прикажешь делать нам с мамой?
   – Не могу больше терпеть это существо по прозвищу Цапля, – ответил Брансен.
   – А я могу.
   Не отнимая ото лба самоцвет, молодой человек с невероятным проворством вскочил на ноги. Теперь он был Разбойником, жуликом, который мог взобраться по ненадежным камням замковой стены, бросить вызов лучшему бойцу владыки и одержать победу.
   Стоило ему убрать камень, как он снова зашатался, но справился с собой и жестом велел перепуганной Кадайль не приближаться. Положив самоцвет в карман, Брансен двинулся дальше.
   Он сделал шаг, неловкий и дрожащий, покачнулся, едва устоял на ногах, но сумел оглянуться на Кадайль, которая, как и ее мать, нахмурившись, смотрела на него.
   Тогда Гарибонд трясущейся рукой в очередной раз потянулся за драгоценным амулетом и вынул его вместе с черной шелковой косынкой, которой он обычно закреплял камень на лбу.
   – Просто мне не хотелось заканчивать неудачей, – объяснил он, повязывая косынку и натянуто улыбаясь.
   Кадайль и Каллен стало очевидно, что он уступил исключительно из уважения к ним.
   – Я буду терпелив настолько, насколько смогу, – пообещал он жене.
   Несмотря на расстройство, слова его были искренни.
   – Я люблю тебя, – сказала Кадайль.
   – И с камнем, и без камня, – добавила Каллен.
   Брансен облизнул окровавленную губу, удивляясь, как ему удается быть одновременно таким везучим и таким несчастным, как он может в одно и то же время благословлять и ненавидеть целебную магию своего самоцвета. Душевный камень избавил его от немощи, сделал полноценным человеком, если не сказать – героем. Но тот же самый амулет поработил его, поймал в ловушку.
   Брансену так хотелось освободиться, но эта свобода была ему невыносима.
   – Знаешь, сейчас у тебя получается лучше, чем до того, как ты нашел камень, – заметила Кадайль. – Возможно, этот путь пока тебе не дается, – указала она на разбитую колею. – Но раньше ты не мог осилить даже ровную лужайку во дворе монастыря.
   – Ки-Чи-Крии, – напомнил Брансен.
   – Обет Джеста Ту. Ты поборешь эту немощь, – кивнула Кадайль. – Ты уже ее поборол, – добавила она и, заметив его удивленный взгляд, пояснила: – Ты победил задолго до того, как нашел средство управлять своим телом. Другие видели в тебе Цаплю, насмехались над тобой или искренне жалели. Но ты всегда был и останешься Брансеном, с душевным камнем или без него, пользуясь им, чтобы пройти по раскуроченной дороге, или нет.
   Брансен Гарибонд закрыл глаза и глубоко вздохнул, вместе с воздухом изгоняя из себя все расстройство.
   – Жаль, что я не знал своего отца, – произнес он.
   Женщины кивнули в знак понимания того, что он хотел сказать.
   – Отец освоил Джеста Ту. Он был в Облачном Пути и переписал их книгу, ту самую, по которой меня, тогда еще мальчика, учил Гарибонд. У него нашлись бы ответы.
   – Или он указал бы тебе, где их искать.
   Брансен кивнул и улыбнулся, искренне и обнадеживающе.
   – Гарибонд сказал, что отец отправился в часовню Абеля, на север. Вот если бы удалось его найти…
   – Бран Динард был хорошим человеком, – произнесла Каллен, которая шла рядом с дочерью. – Я обязана ему жизнью в той же мере, что и Сен Ви. Он знал, почему меня оставили умирать на дороге и за что искусали змеи. Ему было известно и о том, что это произошло с молчаливого согласия высшего духовенства его церкви. И все же он защищал меня от ужасных поври и прятал, рискуя жизнью. Ты очень похож на него, Брансен. В тебе есть его цельность и чувство справедливости. По сравнению с этими качествами физическая сила ничто.
   – Я обрету ее, – ответил Брансен. – Это возможно, и камень – тому доказательство. Я преодолею этот недуг.
   – Ничуть не сомневаюсь, – согласилась Каллен. – Я дважды благословенна, ибо меня спас сначала твой отец, а потом ты, Разбойник.
   Кадайль взяла Брансена за руку.
   – Ну что, пять миль? – спросила она.
   – Итого за день будет семь, – отвечал молодой человек. – Завтра пройдем еще семь.
   Кадайль запрокинула голову и пристально взглянула упрямому мужу в глаза.
   – Две без камня?
   – Две с половиной, – отрезал он.
   Смех Каллен заставил их обернуться. Она стояла, держа за поводья Дулли.
   – И они еще смеют утверждать, будто мой спутник и есть самый большой упрямец, – заметила она, потрясая уздечкой.
   Все трое расхохотались. Даже старый Дулли фыркнул и тихонько заржал.

Глава пятая. Мы были бы последними подонками

   Откуда-то из темноты на него накатилось протяжное рычание, раскатистое «р», но вдруг оборвалось и стало затухать, словно волна, принявшая обратный бег.
   Потом рокот стал нарастать снова, наполнив Кормика заунывной вибрацией и увлекая за собой вперед.
   Он инстинктивно повиновался, толком не понимая, вынесет ли этот звук его из бездны и хочется ли этого ему, запертому в кромешной пустоте.
   В эту секунду Кормик не желал ничего. Он просто был и не знал, как назвать это – моментом чистого бытия или абсолютного небытия. Но раскатистое «р» влекло его вперед, словно к краю скалы. Он сделал шаг и провалился в черноту. Но стоило открыть глаза, как его ослепило белоснежное сияние. Вернулись ощущения, а с ними и сознание.
   Свет оказался отражением солнца, сверкавшим в воде, вкус во рту – вкусом песка, ибо монах лежал лицом вниз. Звук был песней, которую пели поври.
   С неимоверным трудом Кормик повернул голову. Гномы в окровавленных беретах, положив руки друг другу на плечи, водили хоровод – несколько шагов влево, потом вправо.
   Они двигались с удивительной синхронностью, напевая:
Я усну в земле холодной,
Не состарившись, умру я,
Лягу в черную могилу,
Пропаду я в ней навеки
После боя, ярких вспышек
Наших огненных беретов.
Вы не лейте слезы, други,
Закопайте меня глубже,
Чтобы я не слышал шума,
Чтобы мог я спать спокойно.
Долго мать-земля носила,
Жизнь промчалась в ратных битвах,
Но засохла река жизни
И пришел мой победитель.

Я усну в земле холодной,
Не состарившись, умру я,
Закопайте меня глубже,
Чтобы мог я спать спокойно.

   Кормик попытался поднять голову повыше, но не смог. Только теперь он понял, что крепко связан. Его руки были туго стянуты за спиной, жесткие стебли ползучих растений мучительно впивались в запястья. Но это было ничто в сравнении с болью, которая пронзала голову, стоило пошевелить ею. Словно горячие угли жгли ему затылок, и юноша снова зарылся лицом в песок, не в силах терпеть муку.
   Он зажмурился и застонал, скрипя песком на зубах. Хотелось потрогать рану, но никак было не освободить руки.
   Постепенно боль отступила, а поври все пели и кружились, отходя от берега все дальше. На сей раз Кормик не стал поднимать только голову, а медленно повернулся весь, так, что мог лучше видеть их. Он заметил, что гномы окружили кольцом определенное место, какой-то предмет. Прислушавшись к словам песни, монах понял смысл этого странного танца.
   Кормик прикусил язык, чтобы нечаянным стоном не прервать печальную церемонию, которая оказалась довольно продолжительной. Наконец кольцо разомкнулось, и стала видна груда сложенных друг на друга камней. Не прерывая пения и по-прежнему держа ритм, гномы выстроились в линию, обошли кругом могилу павшего товарища и направились к берегу.
   – Ага, очнулся? – спросил главный поври, когда они вернулись на пляж и стали разбредаться. – А я уж думал, весь день проспишь.
   – Правильно сделал бы, – добавил другой карлик зловещим тоном. – А самым умным было бы послушать товарищей и спрятаться в их каменном доме.
   – Но так даже веселее, – заметил еще один, шагнул вперед и снял свой алый берет.
   В руке у него блеснул кривой зазубренный нож, уже перепачканный кровью, и Кормик понял, что обречен. Поври, прозванные кровавыми колпаками, носили свою главную ценность на голове. Береты стали для гномов чем-то вроде наградной ленты, знака почета. По какому-то волшебству, недоступному другим расам, этот головной убор, смоченный в крови поверженного врага, сиял тем ярче, чем больше побед было на счету его владельца.
   Гном, вооруженный ножом, подошел к Кормику. Тот старался побороть страх и озирался в поисках собратьев, но никого не было видно.
   Все монахи заперлись в каменной часовне, как заметил один из поври. Кормик не мог даже высвободить руки, чтобы защититься.

   Высокая, стройная девушка стремительно бежала по едва различимой лесной тропинке, ведущей на берег. Пышные листья папоротников и низких кустарников то и дело хлестали ее по голым ногам. Была пора полуденной службы, Благословления рыболовов, провести которую надлежало Милкейле, как того требовал ее статус в племени. Она отвела последнюю ветвь, преграждавшую путь, взглянула на скалистый пляж и обнаружила, что берег пуст. Стало ясно, что церемонию придется отложить. Рыбаки, взобравшись на груду камней, все как один напряженно глядели куда-то на юго-восток.
   Милкейла подошла к ним и вскоре поняла, в чем дело. По водной глади озера доносился шум сражения, треск копий, обрывки криков.
   – Это с острова Часовни, – сказал один из ее соплеменников.
   Девушка уже и сама догадалась об этом. Звуки долетали оттуда, где находился маленький, покрытый скалами остров, на котором абелийские чужестранцы соорудили свой скромный монастырь.
   – Видать, сейчас родная земля мила монахам как никогда, – съязвил другой рыбак, чем вызвал одобрительные смешки остальных.
   Милкейла откинула с лица пышную каштановую гриву, которая отливала медью в лучах восхода и заката, и тоже стала вглядываться в даль, хотя понимала, что на таком расстоянии сквозь дымку ничего увидеть невозможно. Только в ветреную погоду, когда бесконечный туман кое-где рассеивался, с Йоссунфира – так назывался этот остров – можно было заметить монашескую обитель, да и то в виде далекого неясного пятна. Но в этот день пелена казалась сплошной, впрочем, как и почти всегда.
   – Уж лучше поври, чем эти монахи, – заметил еще один рыболов, и все закивали.
   Милкейла промолчала, чтобы не показать недовольства. Она не разделяла общего мнения. Более того, раньше ее клан Снегопада племени Ян Оссум и братия Абеля были очень дружны. Когда эти странные южные вангардцы только появились на берегах озера, они стали помогать варварам, особенно касте шаманов, к которой принадлежала сама Милкейла. Тогда она еще была юной старательной ученицей. Но потом многие сородичи отвернулись от абелийцев – слишком уж упорствовали монахи в том, что их путь единственно правильный, что только их религия истинная, а потому все обязаны строго блюсти должный порядок и ритуалы.
   Милкейла непроизвольно коснулась ожерелья, которое носила под блузой. Нитку переливающихся самоцветов разной магической силы, подаренную ей одним из младших монахов, она скрывала за более традиционным украшением из когтей, зубов и ярких перьев. Девушка виновато огляделась. Ей пришлось бы несладко, узнай кто-нибудь из рода об этой тайне, не говоря уже о том, что она встречается с тем самым монахом, занимается с ним абелийской магией, да и не только ею.
   Шум битвы стал слышнее.
   – Никак им задали перцу, – сказал кто-то. – Надо спустить лодки на воду. После битвы найдется чем поживиться. Может, мы даже заберемся в их каменную церковь и вышвырнем этих убогих абелийцев с озера раз и навсегда.
   Раздались возгласы одобрения, хотя все прекрасно понимали несбыточность такого плана. Ни один набег не совершался без соответствующего шаманского благословения и не будучи тщательно продуман старейшинами. На это требовалось время, которого импровизированная вылазка не предполагала. Тем не менее всеобщее воодушевление напомнило Милкейле о том, что она играет с огнем, когда вместе с несколькими соратниками тайно общается с монахами-южанами. Больше всех рисковала она сама, шаманка, осмелившаяся отдаться брату Кормику.
   – Хотя ладно, пускай поври все сделают за нас, – добавил тот же рыбак спустя минуту, в течение которой всем стала очевидна бессмысленность его предыдущей идеи.
   Отметив, как родичи радуются победе поври над своими человеческими собратьями, Милкейла поежилась. Но что поделаешь, провозгласив преимущество свободы выбора над традициями, абелийцы переступили опасную черту. Настаивая, чтобы варвары приняли учение Абеля, отказавшись от собственных многовековых верований, монахи, по сути, открыто признались в ереси. В итоге клеймо еретиков крепко пристало к ним в глазах старейшин племени и шаманов.
   Милкейла вспомнила, как однажды указала абелийцам на их недопустимое поведение в отношении варварских святынь, и вздрогнула, будто снова услышала гневную отповедь брата Джавно.
   «Что нам за дело, оскорбляет вас наш путь или нет? – ревел он. – Последователей блаженного Абеля ждут небеса, а вам суждено гореть в адском огне!»
   Милкейла не знала, что такое адский огонь, но когда Джавно заверил ее в том, что все ее племя обречено провести вечность в лапах демонов, суть его слов стала ей предельно ясна.
   К счастью, не все абелийцы обладали таким крутым нравом, как этот нелюбезный монах. Кое-кто из младшей братии, особенно один человек, готов был признать, что существуют и другие объяснения и законы, достойные изучения на пути к познанию жизни. Кое-кто разделял мысли Милкейлы и ее небольшого кружка единомышленников и так же задумывался над тем, каков за пределами туманного озера мир, о котором им запрещалось помышлять.
   – Да хранят тебя боги, Кормик, – чуть слышно прошептала шаманка, прижимая к груди ожерелье из волшебных самоцветов, и одними губами добавила:
   – Любимый.

   Свирепый гном держал зазубренное лезвие всего в дюйме от горла Кормика, когда другой поври перехватил его руку.
   – Не надо, – сказал карлик, оттаскивая приятеля от пленника.
   – Но я зарежу его правильно! – убеждал тот остальных. – Пускай он будет медленно умирать, а мы окропим береты в луже его крови.
   – Нет, не надо его резать, – отвечал второй, преграждая путь кровожадному другу и оглядываясь на несчастного монаха.
   Нос у гнома был разбит, на пышных усах запеклась кровь, и Кормик узнал своего противника, с которым дрался, пока не появились ледниковые тролли.
   – Да что ты болтаешь? – не унимался тот, что был с ножом. – Я приплыл сюда окропить берет и сделаю это!
   – Иди и режь троллей. Вон их сколько.
   – Вот еще! Их жидкая кровушка не украсит мой берет. Тебе ли этого не знать, Маквиджик, чертов ты болван!
   – Лучше тебе послушать, а то другие монахи сейчас как выйдут из своего каменного дома, а нам только этого не хватало!
   Кое-кто из гномов стал возмущаться, другие согласно зашумели. Но тут поддержать Маквиджика решил еще один поври, в котором Кормик признал раненого Бикельбрина. Именно его юноша спас на берегу, бросившись наперерез ледниковым троллям.
   – Да черт с ним, Прагганаг, – сказал Бикельбрин карлику, все еще сжимавшему в руке нож. – Сдается мне, это он спас мою волосатую задницу.
   – Иначе бы тролли тебя прикончили, – согласился Маквиджик. – И лежал бы ты нынче под грудой камней рядом с Регуиньо.
   – Ага, – кивнул один из гномов и, к ужасу Кормика, потряс кровавым сгустком, бывшим, по всей видимости, сердцем Регуиньо.
   – Ну и что? Если бы не тролли, мы бы дрались с монахами, – настаивал Прагганаг, хотя выглядел он при этом уже не так воинственно и держал нож вниз острием.
   На минуту Кормику показалось, что он выживет в этой передряге.
   – Поглядите, как они подпалили меня! – добавил поври, выдергивая клок из левой половины своей огненно-рыжей бороды.
   Вернее сказать, рыжим осталось лишь то, что справа, тогда как слева волосы обуглились от вспышки одной из молний, которыми отбивался Джавно.
   – Что же это получается?! Я лишился половины бороды ни за что? Человечью кровь, такую алую, уже связанную и готовенькую, значит, не трожь?
   – Мы были бы последними подонками, если бы убили малого, который спас наши шкуры! – прорычал в ответ Маквиджик.
   – И сровнял со щеками твой жирный нос! – ярился Прагганаг.
   – Ага. – Маквиджик кивнул Кормику в знак уважения. – Заехал что надо!
   – Да и пинок был от души, – добавил Бикельбрин.
   – Тем более надо его прикончить! – рассудил Прагганаг. – И берет краше станет!
   – Но ведь не ты же его завалил, так? – спросил Маквиджик. – Это тролли его отделали, и то только потому, что парень бросился в самую их гущу, спасая Бикельбрина. Если хочешь забрать чью-то кровь, то сам должен его победить, согласен?
   Прагганаг выпрямился и подозрительно посмотрел на Маквиджика и Бикельбрина. В руке, вытянутой вдоль туловища, снова блеснуло лезвие.
   – Победить, говоришь? – гневно переспросил он.
   Маквиджик усмехнулся, обнажив белые зубы на фоне черной как смоль пышной бороды, тоже вынул нож и в два прыжка очутился рядом с Кормиком. Резким движением перерезав путы на его запястьях, карлик подхватил своего пленника и грубо поставил его на ноги.
   Беднягу Кормика захлестнула волна головокружения. Монаху казалось, что внутри его избитого черепа клокочет огненный шар. Перед глазами все расплывалось, не было сил стоять, и он упал бы, не поддержи его Маквиджик вместе с подбежавшим на помощь Бикельбрином.
   – Ну, держись! – Прагганаг усмехнулся, поднял нож и стал наступать, скалясь от уха до уха.
   Не успел Маквиджик преградить ему путь, как двое других гномов схватили Прагганага за руки.
   – Да погоди ты, дуралей, – сказал один из них. – Жалкий монашек даже стоять не может.
   – Где твоя честь? – упрекнул второй.
   – Посмотри на мой берет и увидишь! – огрызнулся Прагганаг, вырываясь, но нож все же опустил.
   – Так, теперь ты, – повернулся Маквиджик к пленнику и едва успел подхватить его, ибо тот снова стал падать на песок. – Сегодня новая луна, Шейлы на небе не видно. Слышишь меня, пацан? – Он слегка встряхнул Кормика, который издал отчетливый стон. – В следующее новолуние ты вернешься сюда, на пляж, и мы тоже. Ты будешь драться с Прагганагом, понял?
   – Да не выйдет на бой это человеческое отродье! – запротестовал Прагганаг.
   Маквиджик окинул товарища презрительным взглядом.
   – Лучшего ты не заслуживаешь, – проворчал он и снова обратился к Кормику: – Приходи один, будь готов сражаться и знай, что поплатишься собственной кровью, если Прагганаг тебя побьет.
   – А если победит монах? – спросил Бикельбрин, снова встряхивая Кормика, чем вызвал новый стон.
   При этих словах Прагганаг фыркнул, будто услышав совершенную чушь.
   – Тогда мы как-нибудь заплатим ему за хлопоты, – ответил Маквиджик.
   – Ты сейчас оставляешь ему жизнь, – напомнил один из поври, стоявших позади Прагганага. – Разве этого не достаточно?
   – Верно, с него хватит, – согласился другой гном.
   – Нет, не хватит! – вскричал Маквиджик, загоревшийся внезапной идеей. – Сделаем интереснее. Если этот доходяга одержит верх, мы отдадим ему берет Прагганага!
   – Точно! – поддержал Бикельбрин, видя, как просияли все, кроме Прагганага, конечно.
   – Ах вы сукины дети! – кипятился тот.
   – Никак тебе слабо выйти с тощим человечишкой один на один? – подзадоривал его Маквиджик.
   – Мне?! – Возмущенный Прагганаг убежал, тряся кулаками в воздухе.
   – Слыхал, парень? – снова обратился Маквиджик к Кормику, повернул к себе лицо монаха и посмотрел ему прямо в глаза. – Следующее новолуние. У тебя месяц, чтобы собраться с силами. Ты придешь драться, причем один.
   Перед глазами Кормика опять все заплясало. Он едва понимал, что ему говорят, но сумел кивнуть в ответ.
   Маквиджик и Бикельбрин положили юношу на песок, и его сознание унеслось далеко-далеко.

   Не посвященному в шаманские ритуалы могло бы показаться, что это танец, причем весьма красивый. Нежно напевая, Милкейла кружилась и покачивалась. Линии, прочерченные ее босыми ногами на песке, складывались в определенный орнамент. То опускаясь на пятку, то вновь поднимаясь на носок, она медленно и грациозно поворачивалась на одной ноге вокруг своей оси, другой рисуя большой круг – круг могущества.
   Кисти рук были отведены влево и извивались в такт вращению. Милкейла запела громче, ввинчивая ногу в песчаную глубь, чтобы соединиться с силами земли. Тогда шаманка направила руки вверх, ладонями к небу, чувствуя, как энергия поднимается из земли вслед за ее движением. Девушка изогнула их изящной аркой, опустила перед собой и повторила те же жесты, только справа.
   Милкейла всем существом чувствовала, что на этот раз энергия поднимается легче. Поэтому, когда руки вновь устремились в небо, она сменила мелодию, запела хвалу богу ветра и стала медленно вращать кистями, строго соблюдая симметрию движений. Затем служительница высших сил неторопливо опустила руки через стороны вниз, стараясь не упустить собравшийся в ладонях ветер и скользя большими пальцами вдоль бедер, до самого края короткой юбки, и ниже, по голым ногам. Вскоре шаманка без труда прижала ладони к земле.
   Энергия ветра опустилась в землю и стала раздувать пламя лавы, которую Милкейла вызвала из глубин. Внутри начерченного круга земля сплошь задымилась и заклокотала. В этот момент обещания, которые девушка давала себе перед церемонией, забылись. Она сконцентрировалась мыслями на рубине из своего ожерелья и направила в землю мощную силу этого камня.
   В одном месте из песка вырвалась высокая струя горячего пара. Собравшиеся вокруг соплеменники одобрительно закивали. Кое-кто подхватил ведра с уловом, заметив, что поварской круг почти готов.
   Милкейла ощущала тепло под ногами и радовалась успеху, но тут услышала зов наставника Тоникуэя:
   – Permid a shaman yut!
   Ощущение вины затмило чувство гордости, ибо это имя означало «первый из юных шаманов», самый многообещающий жрец ее поколения. Конечно, этот титул достался ей по праву. Она была его достойна, но лишь до тех пор, пока на Митранидун не пришли монахи с юга. Поэтому в гордом оклике Тоникуэя девушке слышался укор. Ведь она осмелилась применить в священном ритуале абелийский камень, носила ожерелье из самоцветов и даже отдала сердце чужаку, а не сородичу из племени Ян Оссум.
   Только когда ноги стало сильно обжигать, Милкейла, потерявшаяся в вихре мыслей, осознала, что пора выйти из поварского круга, и направилась сквозь толпу вниз, к линии прибоя.
   – Ты всегда здесь, – услышала она позади голос наставника. – Это твой любимый пляж.
   Девушка не обернулась, чувствуя предательский жар на щеках. Ведь именно этот берег выходил на остров Часовни. Отсюда была видна отмель, на которой она повстречалась с любимым.
   – Чувствуешь магию этого места? – спросил Тоникуэй.
   – Да, шаман.
   – Древние боги зовут тебя сюда снова и снова, так ведь?
   Милкейла зарделась еще сильнее, услышав этот двусмысленный вопрос.
   – Я тоже это чувствую, первая из юных шаманов, – произнес Тоникуэй голосом, исполненным сарказма, как он любил это делать.
   Милкейла была озадачена. Что он мог чувствовать? Много ли уже известно этому мудрому и суровому старику?
   Она непроизвольно посмотрела туда, где за туманом скрывался остров Часовни. В следующий момент девушка уже повернулась к наставнику, который глядел на нее с улыбкой. Именно так понимающе улыбалась сама Милкейла, заметив, что кто-нибудь из младших ребят уставился на ее ноги или грудь.
   – Магическое место, – заметил Тоникуэй и удалился.
   Краска стыда снова залила лицо Милкейлы. Юная шаманка посмотрела на рыбаков и их жен, которые готовили добычу в магическом круге. Вызвать его к жизни ей помогли древние боги племени Ян Оссум и сила абелийского рубина.

Глава шестая. Ключи от долговой тюрьмы

   Палмаристаун располагался в дельте реки, впадавшей в залив Короны. Брансену, Каллен и Кадайль показалось, что на самом деле это два отдельных поселения, а не одно. Мощная деревянная стена отгораживала ветхие лачуги, тянувшиеся вдоль доков и широкой реки, от восточной части города, застроенной более просторными и удобными домами. Внутренние кварталы тоже были обнесены прочной оградой с воротами, к которым тянулась южная дорога из Делавала. Вторые ворота находились с северо-восточной стороны и вели в глубь страны, на юг от залива.
   По парапету, сооруженному по верху ограды, прохаживались часовые. Больше всего их было в западной части стены. Оттуда они наблюдали за бедными кварталами и шумными доками.
   Приближаясь к южным воротам, Брансен и его спутницы обратили внимание, что с доков и впрямь доносится беспрестанный гул. По реке непрерывно курсировали паромы, порт был до отказа набит парусниками, в том числе военными кораблями лорда Делавала. Из-за этого несколько судов стояли на якоре невдалеке от переполненных причалов. Грязные рабочие группами сновали туда-сюда, таская за собой на тяжелых канатах груженные товарами полозья или толстые стволы деревьев, сплавленные по реке с запада, из области, именуемой Лесным путем.
   Погонщики нещадно хлестали бедных чернорабочих по ногам. Стоя у ворот, троица, оцепенев от ужаса, наблюдала, как один из них потерял равновесие от особенно сильного удара и упал с доков. Тогда докмейстер начал бить несчастного ногами, не обращая внимания на его мольбы, а остальные просто смотрели, и никто не осмелился вступиться.
   – Что, не привыкли видеть такое? – спросил один из стражников на воротах, заметив испуг на лицах наших путешественников.
   Он обращался главным образом к Брансену, который в этот день путешествовал без душевного камня, а потому предстал Цаплей во всей красе. Часовой было поморщился, но взглянул на Кадайль и тут же расплылся в довольно непристойной улыбке.
   – Это мой муж. – Она подошла к Гарибонду и взяла его за руку. – Ранен на войне, которая идет к югу от Делавала.
   – Сражаясь за?.. – полюбопытствовал стражник.
   Еще двое часовых неподалеку навострили уши, наблюдая за разговором, и принялись разглядывать осла Дулли, точнее, туго набитые седельные сумки, переброшенные через его спину.
   – За лорда Делавала, за кого же еще, – отозвалась Кадайль. – Сами-то мы из города Прайда. Наш владыка теперь вместе с Делавалом воюет против Этельберта. Ведь его наследник – родной племянник Делавала.
   – Тогда добро пожаловать, – сказал первый стражник. – Уверен, абелийские монахи не смогут излечить его раны.
   Брансен забормотал что-то, заикаясь и пуская слюни. Караульного передернуло от отвращения.
   – Никто не помог, – объяснила Кадайль. – Хотя многие пытались. Может, здесь мы найдем помощь.
   – Говорят, отец Мальскиннер сильнее всех в магии самоцветов, – сообщил один из стражников, стоявших неподалеку.
   – Проходите. Удачи вам в поисках. – Первый часовой жестом пригласил всех троих войти. – И не жалейте навьюченных глупцов, работающих в доках. Это пленные воины Этельберта, – добавил он, обращаясь к Брансену.
   – Теперь они рабы? – удивленно переспросила Каллен.
   – Да, пока не сдохнут от натуги, – ответил стражник, мельком посмотрев на чумазых людей и, по всей видимости, совершенно не огорчаясь возможности подобного исхода. – Я потерял брата в сражении на заливе. Моя бы воля, спустился бы в порт и зарезал десяток-другой этих негодяев. Радует лишь то, что они теперь помогают владыке Делавалу покончить с Этельбертом. Каждое бревно, которое они приволокут с берега реки, каждая корзина с продовольствием или оружием, прибывшая из города Делавала, приближают конец этого энтлского пса. Когда Этельберт падет, а в этом можно не сомневаться, меня будет греть мысль, что без Палмаристауна не обошлось!
   – Ах, если бы мужа не ранили так жестоко, он еще мог бы быть полезен, – проговорила Кадайль.
   – Или если бы его жена любезно согласилась утешить стражников, преданных Делавалу, – заметил один из стоявших тут же часовых.
   Его напарник захихикал.
   Кадайль сочла благоразумным промолчать. Отказ мог быть воспринят как оскорбление, а благосклонность – как повод для дальнейших ухаживаний. Она лишь крепче сжала руку мужа и повела его в ворота. Каллен с осликом Дулли вошли следом.
   Ни один из городов, в которых им довелось побывать, по темпу жизни не мог сравниться с Палмаристауном. В отличие от многих поселений, расположенных между Прайдом и Делавалом, он находился вдали от мест сражений, и потому раненые с оторванными конечностями, чей вид являл собой суровое свидетельство жестокой действительности, были здесь в диковинку. При этом Палмаристаун находился в центре военных событий, ибо служил перевалочным пунктом для воинов лорда Делавала, которые здесь пересаживались на корабли, чтобы отправиться через залив Короны в отдаленную восточную область, прозванную Ногой Богомола. В этом городе война была реальностью, но очень отдаленной, не более чем темой оживленных бесед на каждом углу и в каждой таверне, но без изувеченных тел и оторванных рук и ног.
   Поэтому появление на улицах калеки Брансена сопровождалось всеобщим возбуждением и желанием выказать участие. Молва настолько опередила нашу троицу, что горожане уже издалека посылали им поклоны и приветствия.
   На одном из постоялых дворов они сняли комнату – инвалиду войны ее уступили без долгих торгов за полцены, – и отправились искать конюшню, куда можно было бы продать Дулли, повидавшего на своем веку столько дорог. Но слухи распространяются мгновенно, так что не успели наши герои дойти от гостиницы до почтовой станции, чтобы пристроить туда осла, как к ним, улыбаясь, подошел молодой абелийский монах.
   
Купить и читать книгу за 109 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать