Назад

Купить и читать книгу за 109 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Теодосия и Сердце Египта

   Меня зовут Теодосия, и мне 11 лет. Мои мама и папа – египтологи и работают в лондонском Музее легенд и древностей. Всю свою жизнь я провела в этом музее и знаю каждый его закоулок, с закрытыми глазами могу найти любой саркофаг, мумию… Хотя, честно говоря, их лучше не искать. Я обладаю особым магическим даром – вижу проклятия, начертанные невидимыми иероглифами на древних артефактах. А уж эти артефакты мама притаскивает в музей в большом количестве. Так что в мои обязанности входит не только правильно расставлять всякие безделушки по полочкам в хранилище музея, но и противостоять могущественным темным силам. Признайтесь, непростая задачка для одиннадцатилетней девочки, а?
   Когда в музей попал легендарный амулет – Сердце Египта, Теодосии пришлось не сладко. Ведь в этом амулете, найденном в одной из древних гробниц, содержится великое зло и черная магия, которых бы хватило, чтобы стереть Британскую империю с лица земли!


Робин Лафевер Теодосия и Сердце Египта

   Всем умненьким девочкам, которым кажется, что их никто не слушает.
   И очень, очень смышленой Кейт О'Салливан, которой так нравится всех поучать.

Часть первая

Сюрприз от мамы

17 декабря 1906
   Я не верю Клайву Фагенбушу.
   Разве можно доверять человеку с такими густыми, черными, как щетка, бровями и от которого пахнет вареной капустой и маринованным луком? Кроме того, я подозреваю, что он что-то замышляет. Более того, мне кажется, что это, как обычно, имеет какое-то отношение ко мне самой.
   Но что может возразить одиннадцатилетняя девочка второму помощнику хранителя, даже если она дочь Главного хранителя музея и к тому же умнее большинства своих сверстниц. Во всяком случае, именно так обо мне обычно говорят, и, честно признаться, я не принимаю это за комплимент. Насколько мне известно, взрослым нет никакого дела до того, насколько умны дети.

   Взрослые всегда сами по себе и держатся вместе, а на детей обращают внимание только тогда, когда они болеют или сильно поранятся.
   Во всяком случае, со мной дело обстоит именно таким образом. Мой отец служит Главным хранителем Музея легенд и древностей, второго по величине во всем Лондоне. Вот почему почти все время я провожу, слоняясь одна по этому старому зданию. Мне не обидно. Правда. Ну, разве что немножко. Конечно, мне было бы приятно, если бы папа хоть иногда вспоминал о моем существовании… Однако у меня и без этого есть чем заняться. Музей хранит в себе столько тайн, а у меня, как оказалось, имеется способность выискивать их. Кроме того, я чувствую древние проклятия. Вы даже не представляете, сколько в музее вещей, заряженных злой, черной египетской магией.
   Да взять, к примеру, хотя бы ящик, который привезли от мамы сегодня утром.
   Услышав звонок, я поспешила вниз, к задней двери, которую уже начали открывать двое наемных служащих музея, Дольдж и Суинни. Сквозь открывшуюся дверь внутрь начал просачиваться желтый, похожий на жидкий пудинг, туман – знаменитый лондонский смог. Снаружи у дверей переминался возле своей телеги и дул на озябшие пальцы извозчик. Над облучком, с которого он спрыгнул, горели фонари, похожие в густом тумане на два размытых светлых шара. Суинни выскочил наружу, и они вместе с извозчиком сняли с телеги и потащили в музей большой ящик.

   Когда они проходили мимо меня, я наклонилась, чтобы прочитать этикетку – ящик прибыл из Египта, из города Фивы! Значит, это первый ящик, который мама послала по морю из Долины Царей! Первый, но, надо полагать, далеко не последний.
   Как только ящик поставили на пустой рабочий стол, извозчик поправил съехавшую с головы кепку и поспешил назад, к своей телеге. Дольдж с громким лязганьем закрыл за ним входную дверь.
   К этому времени вниз спустились хранители музея. Они встали вокруг стола и приготовились наблюдать за тем, как папа открывает ящик. Просунувшись ближе к столу, я увидела, что папа вновь не надел перчатки. Мои-то перчатки были на мне.
   – Папа!
   Он обернулся, не отрывая рук от ящика, и спросил:
   – Что, Теодосия?
   – Не боишься занозить руки?
   Все стоявшие возле стола взрослые обернулись и как-то странно посмотрели на меня.
   – Глупости, – сказал папа.
   Разумеется, занозы были тут совсем ни при чем, они меня совершенно не волновали, но не могла же я сказать отцу, что меня на самом деле беспокоит!
   Взрослые вновь перенесли все свое внимание на ящик, а я начала протискиваться к отцу, надеясь добраться до него раньше, чем он притронется к тому, что прислала мама. Мимо Дольджа и Суинни мне удалось пробраться без проблем, а вот с Фагенбушем оказалось сложнее. Он недовольно покосился на меня, я ответила ему таким же взглядом.
   Оказавшись, наконец, рядом с отцом, я залезла в кармашек своего передника – в этот момент папа как раз погрузил свои ладони внутрь ящика. Я осторожно вытащила свой маленький амулет-оберег и опустила его в карман папиных брюк. К сожалению, сделать это незаметно мне не удалось. Папа оторвался от ящика и сердито взглянул на меня.
   – Что ты тут делаешь?
   – Ничего. Просто хотела рассмотреть получше. Я же здесь самая маленькая, ты же знаешь, папа, – ответила я и, чтобы переключить его внимание снова на ящик, спросила, вытягивая шею: – Как ты думаешь, что нам мама прислала на этот раз?
   – Именно это я и пытаюсь, наконец, увидеть, – нетерпеливо сказал папа и тут же, к счастью, забыл обо мне, потому что снова погрузил руки внутрь ящика и осторожно, торжественно вытащил оттуда прелестную черную статую кошки. Я знала, что эту кошку зовут Бастет, и она считалась у древних египтян богиней плодородия и домашнего очага.
   Стоило мне взглянуть на статуэтку, как по всему позвоночнику у меня побежали мурашки – казалось, тысячи жучков вышли на парад и идут у меня вдоль спины, перебирая своими ледяными лапками. Моя дремавшая под рабочим столом кошка Исида – настоящая, живая – тоже взглянула на статую, громко мяукнула и тут же скрылась в неизвестном направлении. Я поежилась. Да, мама вновь прислала в музей предмет, буквально переполненный древней злой темной магической силой.
   – С тобой все в порядке, Тео? – спросил меня первый помощник хранителя по имени Найджел Боллингсворт. – Тебя лихорадит, ты не заболела?
   Он посмотрел на меня внимательно и сочувственно, не то что стоявший рядом с ним Фагенбуш – этот покосился так, словно я была какой-то дрянью, которую притащила сюда с помойки моя Исида.
   – Спасибо, мистер Боллингсворт, со мной все хорошо, – ответила я.

   Да, все действительно было бы хорошо, если бы только не этот поток черной магии, разливавшийся от нового музейного экспоната, на котором лежало проклятие.
   Разумеется, мама не могла понять, что эта статуя проклята. И папа тоже не мог. Это, похоже, не в их силах.
   Ничего не заметил и никто из стоявших возле стола помощников, кроме, пожалуй, этой крысы Фагенбуша. Его лицо покраснело, а длинные костистые пальцы непроизвольно зашевелились. Но с другой стороны, таким Фагенбуш выглядел довольно часто, поэтому трудно было сказать, связано это с тем, что он увидел статую, или нет. Урод.
   Все же, насколько мне известно, я была здесь единственной, кто способен разглядеть скрытое в древних предметах зло и черную магию. А это означает, что мне и только мне предстоит разобраться в том, что за проклятие лежит на статуе Бастет и как снять его.
   Причем сделать это нужно быстро.
   Мама вернется с раскопок завтра и непременно привезет с собой для нашего музея массу новых вещей. Ящики с ними будут приходить друг за другом на протяжении нескольких следующих недель. Кто знает, сколько в них окажется предметов, на которые наложено проклятие или связанных с черной магией? Похоже, в ближайшие месяцы скучать мне не придется! Что ж, по крайней мере, все это время я смогу реже попадаться на глаза папе и маме, и то хорошо. Они ужасно не любят, когда я путаюсь у них под ногами, и сразу же заводят разговор о том, чтобы отослать меня в школу-интернат.
   Хотя проверка новой статуи на первом уровне – догадок и предчувствий – состоялась, нужно как можно быстрее провести тест второго уровня, с помощью логики и научных знаний.
* * *
   Такой случай мне представился, когда все сотрудники разошлись, чтобы приступить к своим повседневным обязанностям. Поскольку у меня таких обязанностей не было, мне удалось сначала отстать от всех, а затем незаметно вернуться назад.
   Первым делом я направилась к висевшим вдоль всех стен полкам и сняла с одной из них маленькую помятую канопу – египетскую погребальную урну. Она была действительно сильно повреждена и потому пылилась здесь, поскольку в таком виде не представляла для музея никакой ценности, а отреставрировать канопу ни у кого не доходили руки. В этой канопе я хранила воск – самый разный, от свечных огарков, сломанных печатей на письмах и так далее. Этот воск был нужен мне для проведения тестов второго уровня. Дело в том, что воск отлично впитывает в себя хеку – злую магическую силу.
   Я вынула из канопы несколько кусочков воска, аккуратно разложила их вокруг основания статуи и ушла.
   Вернувшись после обеда, я увидела, что весь воск вокруг статуи стал почти черным с неприятным зеленоватым отливом. Проклятье! Так быстро и так сильно воск у меня не темнел еще никогда. Что ж, придется прийти сюда еще раз и провести тест третьего уровня. К сожалению, этот тест можно проводить только при луне. Дело в том, что начертанные на предмете проклятия становятся видимыми человеческому глазу только в лунном свете.
   Само собой, рассматривать что-либо в лунном свете можно только ночью.
   А я ненавижу музей по ночам!

Тест при лунном свете

   Эта ночь, по счастью, выдалась одной из тех, в которые папа настолько погружается в свои исследования, что совершенно забывает о том, что творится в доме. Такое повторялось четвертую ночь кряду и было мне только на руку.
   Перед самой полночью я пробралась в служебное помещение и оттуда вошла в музей. Газовые рожки на стенах были зажжены, но горели так слабо, что казались просто маленькими светящимися голубыми пятнышками, разбросанными на одинаковом расстоянии друг от друга вдоль темного коридора. Слабенький свет керосинового фонаря, который я несла в руке, тоже не мог разогнать мрак, но даже это меня не пугало. Я подняла свободную руку и вцепилась в висевшие у меня на шее защитные амулеты – их было три.

   Папа говорит, что у меня слишком буйное воображение, но, поверьте, если подойти в глухой ночной час очень близко к урнам и саркофагам (чего я, разумеется, стараюсь не делать), то можно увидеть, как из них, словно струйки густого удушливого тумана, поднимаются опасные для живых мертвецы – египтяне называли их «акху» и «мут». Магические тексты и невидимые надписи на предметах, на которые наложено проклятие, тоже оживают, буквы срываются со своих мест, поднимаются в воздух, а затем разлетаются по темным углам. Согласитесь, разве могла я прийти сюда хотя бы без какой-нибудь защиты?
   Чтобы не привлечь к себе внимания злых духов, я осторожно шагала по полу в одних чулках – пол был холодный, и мои ноги вскоре заледенели.
   Разумеется, отец перенес ту ужасную статую в свою мастерскую на третьем этаже. Держась за стену, я начала подниматься по лестнице, стараясь делать это так, чтобы подо мной не скрипнула ни одна полированная деревянная ступенька.
   Но как бы бесшумно я ни двигалась, окружавшие тени с каждой секундой становились все темнее, больше – казалось, они стремятся оттолкнуть меня. Я по возможности сторонилась останков древних людей (которые в большом количестве были выставлены на обозрение публики): костей, черепов, скелетов, а также предметов культа давно забытых религий. В свете моего тусклого керосинового фонаря тени качались и извивались, словно злобные подкрадывающиеся ко мне демоны.
   Наконец мне удалось подняться на третий этаж и войти в Зал статуй. Вдоль стен здесь, словно никогда не дремлющие стражи, стояли огромные египетские скульптуры.
* * *
   Царственные, надменные лица фараонов сменялись загадочными головами сфинксов, а высотой самая маленькая из этих статуй была не менее двух с половиной метров, и все они отбрасывали на пол свои густые, похожие на чернильные лужицы тени.
   Я постаралась как можно быстрее проскользнуть мимо этих грозных, едва различимых в темноте статуй к дверному проему, ведущему в Зал Древнего Египта. Здесь я ненадолго остановилась, чтобы собраться с силами и подбодрить саму себя. В этот зал я приходила очень часто, буквально при любой возможности, но все равно не знала, что может поджидать меня в нем. Магия – и без того мудреная для понимания штука, а древние египтяне к тому же были в ней большими доками. Некоторые их проклятия, похоже, составлены так, что становятся активными в полнолуние или отдельные, неблагоприятные с точки зрения астрологии дни. Другие проклятия действуют только в какие-то дни или при определенном расположении звезд и планет на небе. Одним словом, древнеегипетская магия – вещь настолько мрачная и жуткая, что, столкнувшись с ней, ты ни в чем не можешь быть уверен. Буквально ни в чем.
   Я глубоко вдохнула, а затем бросилась напрямик через зал, мимо полок, мимо застекленных витрин, стараясь не смотреть ни вправо, ни влево. Так, на одном дыхании, я долетела до двери отцовской мастерской, рывком открыла ее и проскользнула внутрь.
   Здесь тоже было темно, но сквозь окна струился бледный, серебристый свет Луны. И в этом призрачном лунном свете можно было рассмотреть сложный узор, составленный из священных слов и символов, – он обвивал всю статую Бастет и шевелился, словно клубок ядовитых змей.
   Иногда я действительно ненавижу, когда оказываюсь права.
* * *
   Приблизившись к статуе, я заметила символы Анубиса, бога загробного царства, и Сета, бога хаоса. Рядом промелькнул еще один символ, которого я прежде не встречала, но подумала, что он может означать демонические души не нашедших вечного покоя мертвецов. После этого моим надеждам увидеть в мастерской статую, на которую наложено сравнительно легкое проклятие, пришел конец. Передо мной был древний предмет, буквально целиком пропитанный ужасной, безжалостной египетской черной магией.
   Я должна была рассмотреть иероглифы поближе, а для этого мне нужно было взять эту жуткую статую в руки.
   Я оглянулась по сторонам. Когда иероглифы кишат на предмете в таком количестве, как на этой статуе, одними перчатками от них не защититься. Коварные символы найдут возможность проколоть перчатки и сквозь них проникнуть на мои руки. Простите, конечно, но мне не очень нравится, когда у меня по коже бегают магические знаки.
   Я нашла на отцовском рабочем столе старую тряпку и обернула себе вокруг ладоней – теперь мои перчатки стали как бы двойными. Затем я взяла статую и понесла к окну, чтобы лучше ее рассмотреть.
   Как только статуя оказалась у меня в руках, магические знаки слегка замедлили свое движение, и я почувствовала, как они ощупывают тряпку, ища способ проникнуть сквозь нее, а затем сквозь перчатки, а там, глядишь, и сквозь мою кожу. Брр! Нужно поторапливаться.
   У меня перед глазами промелькнул символ Апепы – змеи, сеющей хаос, а вслед за ним Манту, бога войны. Странно. Очень странно. До сих пор я никогда не встречала символа Манту на про́клятых предметах. А на этой статуе были, кроме того, символы армий, разрушения и…
* * *
   Прямо за дверью мастерской скрипнули половицы. Этот звук заставил меня сорваться с места – я моментально поставила статую назад, на ее полку, и отчаянно посмотрела по сторонам, ища, куда бы мне укрыться. Собственно говоря, темных углов в мастерской было предостаточно, но мне хотелось чего-то более надежного и основательного.
   Приметив стоявший в углу старый упаковочный ящик, я запрыгнула в него, присела на корточки, слегка присыпала себя стружками, отвела глаза от двери и замерла в ожидании.
   Вы можете спросить, почему я не стала смотреть на входящего. Могу вас уверить, мне этого очень хотелось, но я достаточно долго успела прожить бок о бок с не нашедшими покоя древними духами, чтобы узнать простую вещь – глядя на такой дух, вы передаете ему свою «ка», или жизненную энергию, и делаете его сильнее. Так что, если нынешний полуночный посетитель мастерской тоже был выходцем из потустороннего мира, смотреть на него было так же разумно, как, например, осветить его лицо фонарем.
   Мой керосиновый фонарь! Я посмотрела сквозь щелку в стенке ящика и увидела его брошенным на краю полки. К счастью, огонь в нем погас.
   Дверь повернулась, противно скрипнув на своих петлях. Шаги замерли на пороге, словно пришедший раздумывал, стоит ли ему входить. Затем половицы скрипнули еще раз, и кто-то – или что-то – вошел в мастерскую. Я рискнула снова взглянуть в щелку и увидела движущуюся по полу черную фигуру со спрятанной под капюшоном головой.

   Я тут же отвела взгляд и попыталась успокоить свое сильно забившееся в груди сердце. Мне казалось, что оно колотится так громко, что его не может не услышать вошедшее в мастерскую существо!
   Шаги остановились возле полок, всего в нескольких сантиметрах от того места, где я пряталась. Рискнув еще разок взглянуть в щелку, я увидела, что большая черная фигура изучает среднюю полку, на которую я вернула статую Бастет. Опуская глаза, чтобы отвести взгляд, я заметила выступающие из-под нижнего края длинной накидки носки двух черных ботинок.
   При виде этих ботинок мое сердце сразу успокоилось. Потусторонние существа ботинок не носят, так что кто бы ни скрывался под этой накидкой и капюшоном, он был человеком. Такой оборот дела был мне гораздо больше по вкусу.
   Хотя, с другой стороны, трудно ожидать, что некто явился в музей глухой ночью с исключительно добрыми намерениями. Сама я, разумеется, не в счет.
   Чувствуя себя немного увереннее, чем раньше, я в очередной раз посмотрела в щелку и увидела выползающую из-под накидки длинную черную руку. Движение руки колыхнуло воздух в моем направлении, и я сразу же уловила знакомый запашок вареной капусты и маринованного лука.
   Клайв Фагенбуш!
   Прежде чем я успела обдумать, что бы это все могло значить, половицы за дверью вновь заскрипели. Фагенбуш шумно втянул ноздрями воздух, засунул назад под накидку свою пустую протянутую руку, зашел за полки и распластался, прижавшись спиной к стене, – спрятался, с позволения сказать.

   При этом Фагенбуш оказался теперь прямо лицом ко мне, и я согнулась внутри ящика в три погибели, страстно мечтая о том, чтобы стать невидимкой.
   Новый гость нашарил ручку, громко открыл дверь, ничуть не беспокоясь о том, что его могут услышать, и быстрыми шагами вошел внутрь, негромко насвистывая что-то себе под нос.
   Я окончательно успокоилась. Это был, конечно, папа, кто же еще! По привычке обходит ночью свой любимый музей. Он зажег газовый рожок, и мастерская наполнилась ровным мягким желтым светом.
   Мне захотелось узнать, увидит ли папа Фагенбуша, и я посмотрела на место возле полок, где тот прятался, но Фагенбуш исчез.
   Я завертела головой, чтобы найти, куда он переместился, едва не свернула себе шею, но Фагенбуша вначале так и не обнаружила и лишь потом уловила краем глаза легкое движение и успела заметить, как Фагенбуш неслышно выскользнул из мастерской. Вот проходимец! Хорошо еще, что не огрел при этом папу по голове и не обнаружил меня в моем укрытии.
   Скорчившись на дне ящика, я поняла, что необходимо выработать план, который позволит мне добраться до статуи раньше, чем это успеет сделать кто-то другой. Вначале мне пришло в голову утащить статую к себе в спальню, но, представив, что при этом придется спать рядом с этой покрытой проклятиями и переполненной черной магией вещицей, я передумала. В конечном итоге я остановилась на том, чтобы сейчас припрятать статую куда-нибудь, а утром вернуться за ней раньше, чем папа позавтракает.

   Мне показалось, что отец целую вечность искал то, за чем пришел в свою мастерскую, но наконец он выключил свет и ушел, громко захлопнув за собой дверь. На всякий случай я еще несколько минут подождала, чтобы убедиться в том, что папа не возвратится. За это время мои глаза привыкли к темноте, и я довольно ловко выбралась из ящика и подошла к полке. Я прихватила статую Бастет уже знакомой вам тряпкой, перенесла в ящик, где недавно пряталась сама, и присыпала сверху стружками. Потом взяла свой керосиновый фонарь – он погас и потому был теперь совершенно бесполезной штуковиной. В полной темноте я выбралась из мастерской в Египетский зал.
   Ночной музей показался мне необычно оживленным. Со всех сторон до меня доносились скрипы и стоны, они звучали все громче и чаще. Сильно сжав в ладони три своих амулета, я бросилась бегом через зал. Проносясь мимо экспонатов, я чувствовала, как внутри этих мертвых предметов что-то шелестит и шевелится, а навстречу мне из углов тянутся непроглядно-черные бесформенные тени. Все это подхлестывало меня, заставляя лететь стрелой.
   Надеюсь, теперь-то вы понимаете, почему я терпеть не могу находиться в музее ночью?

Неотложное дело

   – Теодосия Элизабет Трокмортон!
   – Э… что? – Я села и принялась протирать заспанные глаза. В дверном проеме стоял рассерженный папа.
   – Опять в саркофаге! – сказал он.
   Опа! Чтобы не попадать в такие ситуации, я всегда стараюсь встать раньше, чем папа позавтракает и приступит к своей работе. Но бывает, как сейчас, что он всю ночь проводит за своими исследованиями и вообще не ложится спать. В этом случае проснуться раньше папы просто невозможно.
   – Не волнуйся, папа. Ничего я твоему саркофагу не сделала, зато внутри него очень уютно.
   (Саркофаг к тому же самое лучшее место, чтобы укрыться от летающих по всему ночному музею злых духов, но представляю папино лицо, если сказать ему об этом!)

   – Да, но это бесценный экспонат…
   – Который пылится в этом чулане, потому что в выставочном зале для него нет свободного места. Честное слово, папа, я была очень осторожна. К тому же где ты хочешь, чтобы я спала, когда мне приходится остаться в музее на всю ночь?
   Папа задумался над этим вопросом, поморгал и ответил:
   – В кресле, например, или, на худой конец, на ковре перед камином в гостиной для персонала. Да где угодно, только не в этом проклятом саркофаге!
   Все так, но ни в кресле, ни на ковре от черной магии не спасешься. Конечно, у меня были при себе амулеты, но я засомневалась, хватит ли их силы, чтобы отогнать разбушевавшихся злых духов. Но и этого, разумеется, я папе сказать не могла.
   – Знаешь, папа, я уверена, что Меннат не обидится.
   – Что еще за…
   – Это юная жрица, которой принадлежит саркофаг, – пояснила я. – Она была из храма Таверет, египетской богини – защитницы детей. Представляешь, под какой защитой я была в этом саркофаге!
   Папа раздраженно фыркнул, а затем ушел и закрыл за собой дверь. Я, конечно, могла бы отстаивать свою точку зрения и более настойчиво, но не хотела рисковать, иначе папа мог бы вспомнить, что на самом деле я должна спать не в музее, а в школе-интернате, как все другие примерные девочки. Но я любой ценой стремилась избежать разговора на эту тему.

   Я перелезла через высокую каменную стенку саркофага, занимавшего половину моей комнаты. Да, это когда-то действительно был чулан, но им никто не пользовался, и я, можно сказать, захватила его. Помимо саркофага, здесь хватило места для маленького письменного столика и даже небольшого старого умывальника, который отыскал для меня наш сторож Флимп. Он же вбил в стенки чулана несколько гвоздей, на которые я могла повесить свои платья и передники.
   Умываясь, я поняла, что проспала свой лучший шанс незаметно пробраться в отцовскую мастерскую. А до той статуи мне необходимо было добраться, причем как можно скорей. Я посмотрела на свои часы. Мама должна приехать через пять часов и пятьдесят семь минут, и наверняка она привезет с собой целую кучу новых артефактов – так принято называть найденные на земле или под землей сделанные древними людьми предметы. Нетрудно угадать, что многие привезенные мамой артефакты будут заражены черной магической силой, которая тут же начнет разливаться по всему музею. Да, медлить нельзя. Я натянула перчатки, поправила их и вышла из своего чулана навстречу новому дню.
   Следующая возможность проникнуть в мастерскую появилась у меня тогда, когда папа отправился на поиски чашки чая. Обычно приблизительно в это время я каждый день сама приношу ему эту самую чашку, но сегодня мне было нужно, чтобы папа лично отправился за чаем, и моя задумка сработала, представьте себе!
   Я украдкой вошла в мастерскую. Она казалась пустой, если не считать стоявших на верстаках и полках артефактов, попавших сюда на реставрацию. Я уже почти добралась до ящика, когда меня остановил раздавшийся за моей спиной мерзкий голос.

   – Где она?
   Я обернулась. В дверном проеме стоял Клайв Фагенбуш – по его виду можно было подумать, что он ожидал меня.
   – Что где? – спросила я.
   – Статуя, – пояснил Фагенбуш, то и дело переводя взгляд с моего лица на свиток папируса, который я держала в руке. Затем Фагенбуш широко шагнул вперед и выхватил у меня этот папирус.
   Я не успела открыть рот, чтобы запротестовать, как раздался новый, такой знакомый голос.
   – В чем дело, Фагенбуш? Отдайте Тео ее папирус, – с этими словами, хмуря брови, в мастерскую вошел Найджел Боллингсворт.
   Я уже говорила вам, что обожаю Найджела Боллингсворта? Скажу еще больше – я думаю выйти за него замуж, как только немного подрасту. Правда, ему я об этом еще не сообщила. Папа попросил, чтобы я не делала этого. Ну, если честно, то папа, когда я ему рассказала обо всем этом, выразился несколько иначе. Он сказал: «А вы уверены в том, что кто-нибудь вообще захочет жениться на вас, мисс Непоседа?» Впрочем, ладно.
   – Я думал, что она взяла то, что ей не положено, – пробормотал Фагенбуш.
   – Теперь вы видите, что это не так. Будьте любезны, отправляйтесь вниз и приготовьтесь принять экскурсию. Сегодня у нас будут воспитанники из Хеджвикской школы для трудных подростков. Надеюсь, вы помните, что здесь творилось во время их последнего посещения.
   Фагенбуш недовольно поморщился, прикусил губу, сунул мне в руки отобранный папирус, развернулся на каблуках и вышел.

   – С тобой все в порядке, Тео? – спросил Найджел.
   – Да, мистер Боллингсворт, – ответила я, с благодарностью глядя на него. – Большое вам спасибо!
   Я демонстративно потерла себе запястье, чтобы Найджел понял, какой ужасный грубиян этот Фагенбуш. Если честно, то запястье у меня вовсе не болело.
   – В таком случае отлично. Так держать, – Найджел одарил меня своей лучезарной улыбкой и тоже вышел из мастерской.
   Вот он, долгожданный случай! Не медля ни секунды, я вытащила из ящика статую, завернула ее в свиток папируса и направилась в читальный зал на первом этаже. Всю дорогу я высматривала, не покажется ли Фагенбуш, но этот змей не появился, очевидно, забился, свернувшись клубком, под какой-нибудь камень.

Из кошки в кошку

   Конечно, очень неплохо и даже полезно знать, что на какую-то вещь наложено проклятие, но тут встает вопрос: а что, собственно говоря, с этим проклятием делать? Папа учил меня, что если не находится ни одного ключа, позволяющего прийти к серьезным выводам, остается один путь – проводить исследования. Десятки, сотни, тысячи исследований. Разумеется, папа не знал, что я возьму его совет на вооружение, но как бы то ни было, исследования были моим единственным способом защиты.
   Когда совсем маленькой я впервые начала приходить в музей, он пугал меня, хотя в то время я еще не могла даже понять, почему именно. Теперь-то, разумеется, я знаю, что мне дано ощущать наполняющие это место темные магические силы и не нашедших покоя духов. А тогда… тогда я понимала лишь одно: если родители догадаются о моих страхах, они перестанут брать меня с собой в музей, и если это случится, я никогда, никогда их больше не увижу! И я поклялась всегда держать свои страхи при себе.

   Годами мои родители думали, что я постоянно простужена, потому что я всегда начинала дрожать, приближаясь к музею. Я до сих пор не знаю, почему проклятия и злые духи не причинили мне вреда, в то время как они навредили огромному числу работавших у нас в музее младших хранителей и клерков. Большинство из них стали жертвами несчастного случая или тяжело заболели. А двое или трое даже сошли с ума. К счастью, мои мама и папа избежали судьбы своих подчиненных. Как мне думается, мама уцелела потому, что без нее артефакты – вместе с лежащими на них проклятиями и сидящими внутри злыми духами – так и оставались бы закопанными глубоко под землей, никогда не попали бы в музей и, следовательно, не смогли бы причинять вред людям. Возможно, все эти темные силы выражали таким способом нечто вроде благодарности моей маме, хотя она не имела ни малейшего понятия о том, что она действительно сделала.
   Папе повезло меньше, для этого достаточно вспомнить о том, как он сломал ногу, скатившись кубарем по лестнице. Позже папа говорил, что ему показалось, будто кто-то просто столкнул его вниз. Я не сомневаюсь, что именно так и было, не знаю только кто – или что. Впрочем, слишком сильно злые духи папу не трогали, ведь он тоже был для них полезен – целыми сутками реставрировал артефакты, которые заселяли злые духи, возвращая им былой роскошный вид.
   Разумеется, я ничего этого не понимала до той поры, пока слегка не подросла и не научилась читать. С этого момента я и приступила к своим исследованиям и принялась изучать буквально все, что было у нас в музее, надеясь вытеснить свои страхи, заменив их знаниями.

   Впрочем, по-настоящему мои глаза раскрылись только после того, как мне в руки попали старинные, почти забытые всеми тома, посвященные исследованию древнеегипетской магии. Прочитав эти книги, я четко поняла, с чем имею дело, и не скажу, что это как-то обрадовало или утешило меня. По счастью, в тех же старинных текстах было описано, каким образом снимать или нейтрализовывать проклятия. С их помощью я медленно, но верно принялась изучать и находить различные противоядия и средства защиты. На этом пути я совершила несколько серьезных ошибок – а как без этого! – но чаще всего удача была на моей стороне.
   Поскольку большую часть своего времени я проводила в музее, мне удалось даже отвоевать для себя маленькую – зато свою! – комнатку рядом с читальным залом. Признаюсь честно, нашим читальным залом редко кто пользуется, все предпочитают идти в библиотеку Британского музея. Папа думает, что я учу уроки, и я не мешаю ему верить в это. Сегодня утром я долго бродила вдоль полок с магическими текстами – старинными, в кожаных переплетах с ремешками и медными застежками. Рядом с ними лежали древние глиняные таблички, покрытые ровными рядами иероглифов, и груды свитков – папирусных и пергаментных – с записями, сделанными жившими много веков назад жрецами и магами. В конце концов я выбрала толстую книгу Т. Р. Нектанебуса «Тайный Египет: магия, алхимия и оккультизм». Мне думается, что этот автор знает о древних проклятиях и заклинаниях больше, чем кто-либо еще.
   Я откусила от своего сэндвича с джемом и начала читать: «Статуи, на которые наложено проклятие, чаще всего делались из базальта – твердого черного камня, магически связанного с Подземным миром».
* * *
   Теперь мне предстояло трудное дело – я должна была притронуться к статуе, причем голыми руками. Хорошо хоть, что Луна сейчас не светила, и потому буквы заклинаний вели себя прилично – тихо дремали. Сняв перчатку, я протянула руку и постучала ногтем по статуе. Да, это был холодный, твердый и черный, как ночь, камень. И выглядел он точно так же, как на картинке в книге. Хорошо, эта часть исследования закончена. Я снова натянула перчатку на руку и стала читать дальше.
   «После того, как на статуе вырезались все необходимые иероглифы, она покрывалась магическими заклинаниями и приворотными зельями, составленными таким образом, чтобы они активировались после того, как будет добавлено необходимое для их пробуждения вещество. Первоначально такие предметы были целебными, но постепенно их стали использовать и для причинения вреда. Если статуя предназначена не для лечения, а для черной магии, покрывающее ее приворотное зелье почти наверняка содержит змеиный жир (кобры или аспида), который придает поверхности предмета необычайный блеск. От предмета, на который наложено проклятие, должен исходить слабый запах серы».
   Наложенное проклятие действительно придает предмету запах, который не назовешь приятным. Я наклонилась к статуе и понюхала ее. Конечно, трудно что-то уловить сквозь аромат черносмородинового джема, но я готова была поклясться, что от блестящей поверхности статуи действительно попахивает серой.
   Я вернулась к чтению. В окне потемнело, небо затянули серые облака, поэтому теперь приходилось напрягать зрение, разбирая выцветшие, тонкие, как паутина, строки. Ну, хорошо, продолжим.
   «Чтобы нейтрализовать проклятие, приготовьте маленькую копию статуи из воска, высотой не больше четырех, сложенных вместе по ширине, пальцев. Нацарапайте на дне фигурки указанные ниже иероглифы, а затем приготовьте снадобье из перечисленных далее ингредиентов.

   Произнесите приведенное здесь заклинание, смазывая при этом статуэтку приготовленным снадобьем. Снадобье пробудит наложенное на предмет проклятие, но заклинание, которое вы читаете, перенаправит его в восковую фигурку, которую после этого необходимо немедленно бросить в огонь. Самое главное – как только приступите к заклинанию, сосредоточьте на нем все внимание и не ослабляйте его, пока не закончите читать».
   Заметьте, что Нектанебус ничего не говорит о том, что делает заклинание после того, как оно приведено в действие. Эти древние ученые всегда умалчивают о чем-нибудь крайне важном. Если честно, то я не люблю сюрпризы – быть может, потому что те из них, что случаются со мной здесь, в музее, оказываются, как правило, неприятными. Живя бок о бок с древними проклятиями и черной магией, я предпочитаю точно знать, как следует поступить, если что-то вдруг пошло не так, как надо. Конечно, я далеко не уверена в том, что способна справиться с любой проблемой, просто чувствую себя немного спокойнее, когда представляю, чего мне следует ожидать.
   В этот момент Исида, лежавшая на маленькой кушетке, озабоченно поглядывая на статую Бастет, внезапно вскочила, выгнула спину и зашипела, повернувшись к двери.
   Я захлопнула книгу и огляделась по сторонам, ища, куда бы мне спрятать статую, затем схватила ее со стола и засунула внутрь папирусного свитка.
   Дверь резко распахнулась, и в комнату влетел Клайв Фагенбуш.
   – Говори, несносная девчонка, где она? – спросил он.
   Этот человек буквально преследовал меня.

   – Где что? – спросила я, откусывая от сэндвича с джемом. Его будет раздражать то, что я разговариваю с ним с набитым ртом, – прекрасно, пусть принимает меня за неряшливую глупую маленькую девчонку.
   – Статуя Бастет. Где она?
   – Вы опять о том же? Я уже объяснила вам, что не имею ни малейшего понятия, где она может быть. Ее разыскивает папа?
   – Нет, – фыркнул Фагенбуш. – Он и не заметил, что она исчезла. А я заметил. Это очень интересный артефакт, и у меня есть… кое-какие планы… относительно этой статуи. Так куда ты ее спрятала?
   – А мне-то на что эта статуя? – спросила я, удивленно хлопая глазами.
   Фагенбуш в два шага пересек комнату и наклонился надо мной. Его брови сдвинулись и превратились в одну большую густую черную щетку над глазами. От запаха капусты, к которому примешивался идущий уже не от Фагенбуша, а от статуи запашок серы, у меня заслезились глаза.
   – Отдай мне эту статую.
   Таким разъяренным я его еще никогда не видела, чтобы не дрогнуть, мне пришлось собрать в кулак всю свою волю. Во всяком случае, я не попятилась назад, хотя мои коленки стучали одна об другую от страха. Изо всех сил стараясь не смотреть на лежащий на столе свиток папируса, я пристально взглянула Фагенбушу в глаза и ответила сквозь стиснутые зубы:
   – Если вы не расслышали, повторяю еще раз: я не знаю, где она.

   Фагенбуш глубоко вдохнул и сказал, шевеля своим длинным носом:
   – Я знаю, что ты лжешь. Мне нужна эта статуя. Я хочу, чтобы она была возвращена на место до заката. Тебе понятно? У меня есть планы, связанные с ней, и они не допускают, чтобы в них вмешивалась мерзкая несговорчивая маленькая девчонка. – Он окинул меня пристальным взглядом и улыбнулся. От этой улыбки у меня холодок побежал по спине. – Но если ты будешь упрямиться, эти планы могут измениться, – многозначительно добавил он, а затем сорвался с места и заметался по комнате, бормоча себе под нос: – Эта девчонка просто сумасшедшая.
   Наконец он выскочил из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь – наверное, рассчитывал таким способом склонить меня к сотрудничеству. Я уже говорила о том, что Фагенбуш всегда вызывает у меня отвращение, сейчас замечу, что в гневе он просто ужасен. И если честно, эта новая сторона, с которой он раскрылся, едва не повергла меня в панику.
   Я подошла к двери и заперла ее на ключ.
   – Идиот, – прошептала я, все еще дрожа от пережитого страха. Мне ужасно захотелось немедленно прижаться к Исиде – это успокоило бы меня – но, увы, у меня не было времени даже на это. Так что я смогла лишь на ходу почесать Исиду под подбородком и пообещать ей, что мы долго-долго будем обниматься сразу после того, как я закончу с этой статуей.
* * *
   Я вытащила из-под стола свой саквояж, набитый необходимыми для снятия проклятий припасами, и начала рыться в них. Для тех, кого интересуют подобные вещи, я даже составила список того, что хранится в моем саквояже.
   «Рекомендуемые припасы и принадлежности для снятия древнеегипетских проклятий:
   Небеленые хлопчатобумажные или шелковые нитки следующих цветов: красные, зеленые, желтые, белые, синие и черные;
   Кусочки воска, желательно белого;
   Палочка с острым кончиком, чтобы вырезать восковые фигуры;
   Позолоченная и посеребренная проволока;
   Ивовые прутики;
   Набор трав, таких, как кошачья мята и рута;
   Ладан и мирра;
   Красное вино;
   Мед;
   Молоко;
   Сок из салата-латука (выжимается из листьев латука). Поскольку найти такие листья бывает сложно, можно заменить их капустными листьями и ненадолго замочить в воде. Мне кажется, это срабатывает отлично;
   Камешки, галька и ракушки – разные по размеру и по форме;
   Маленькая рыбка или цыплячьи косточки;
   Странные старинные безделушки из природных материалов, например кошачий зуб, кусочки шкурки ящерицы и так далее. Чем больше, тем лучше;
   Маленькие кусочки камней, простых и полудрагоценных, например кварца, песчаника, лазурита, яшмы, малахита, сердолика, бирюзы, алебастра».
   Поскольку собирать воск – это моя страсть, его в саквояже оказалось вполне достаточно, чтобы вылепить маленькую фигурку. Когда я закончила делать копию статуи (честно говоря, она получилась у меня похожей не столько на кошку, сколько на тонкое деревце с ушами, но надеюсь, что это не так уж и важно), я вырезала на ее донышке нужные иероглифы и отставила фигурку в сторону.
   Теперь я вытащила из своего саквояжа стеклянный флакон, открыла его и понюхала. Кларет – хорошее красное вино, которое я отлила из графинчика, который стоит в папиной библиотеке. Даже если вдруг – вдруг! – он что-то заподозрит, я все свалю на Фагенбуша. Я даже улыбнулась, подумав о возможности такой изящной и сладкой мести, продолжая при этом шарить в саквояже до тех пор, пока не нащупала маленький муслиновый мешочек.
   Поскольку рута входит в состав большинства магических рецептов, я всегда держу эту травку под рукой. Особенно хорошо рута помогает изгонять злых духов, а также снимает наведенные проклятиями истерические судороги и удушье. Однако эту траву дьявольски трудно отыскать, поэтому ее мне приходится покупать, и на это уходят почти все мои карманные деньги. Снятие проклятий – занятие не для слабонервных или финансово несостоятельных. К сожалению, мне присущи оба эти недостатка.
   Я смешала вино и руту в ступке, тщательно растолкла траву пестиком. Закончив, сделала глубокий вдох, стянула с рук перчатки и нарисовала на обеих ладонях огрызком карандаша Всевидящее око – глаз бога Гора, надеясь на то, что этой защиты окажется достаточно. Затем я намочила в ступке чистую тряпочку и принялась обтирать про́клятую статую. Произнося нараспев помещенное в книге заклинание, я внимательно следила за тем, чтобы тряпочка оставалась между кончиками моих пальцев и поверхностью статуи.
* * *
   Когда имеешь дело с египетской магией, крайне важно не только то, насколько верно подобрано снадобье, но и то, насколько правильно ты выбираешь и используешь слова. Нужно не просто выговаривать их, но и произносить определенным тоном, иначе заклинание может не сработать. Во всяком случае, именно так написано в книгах. То, что мне удается справиться с этой частью задания, я поняла потому, что статуя начала вибрировать, а идущий от нее запах серы усилился. На поверхности статуи неожиданно появились и заскакали иероглифы, которые я видела прошлой ночью. Очень хорошим знаком было то, что, когда я прикасалась к статуе своей тряпкой, иероглифы замирали и съеживались, словно от испуга. Очень, очень хороший знак.
   К тому времени, когда у меня закончилось снадобье, все иероглифы уменьшились в размере как минимум наполовину. Я прекратила тыкать в статую тряпкой и слегка отступила назад, продолжая читать заклинания. Иероглифы принялись медленно подергиваться, словно пытаясь оторваться от поверхности статуи. Слова, которые я произносила, притягивали их словно магнит. Раздалось несколько глухих хлопков, и иероглифы действительно оторвались от статуи и повисли над ней в воздухе, как рой сердитых пчел. Я подняла руки, выставила вперед защищенные Всевидящим оком ладони.
   Запах серы стал невыносимым, я продолжала произносить слова заклинания, стараясь не делать глубоких вдохов. К сожалению, когда я дошла до фразы «Изыди, мерзкая кошка», моя Исида запротестовала и вцепилась мне в лодыжку своими когтями.
   Испугавшись, я посмотрела на нее и сказала:
   – Это я не тебе.
   Пока я произносила эти слова, парившие в воздухе иероглифы перестроились и потоком устремились к моей кошке. В тот момент, когда иероглифы прикоснулись к Исиде, она заворчала, вся ее шерсть встала дыбом. Глаза бедной Исиды сделались бешеными, она прижала уши к голове, а затем из ее глотки вырвался протяжный дьявольский вой.
   Все, это больше не была моя любимая кошка, это было воплощение зла. Что там писал Нектанебус о том, как важно сосредоточить внимание на словах заклинания и ни на секунду не отвлекаться? Лежавшее на статуе проклятие уже было поднято в воздух, оставалось направить его в восковую фигурку, а затем немедленно ее спалить. Так предполагалось, но так не получилось.
   Что делать теперь, я совершенно не знала и при этом не решалась оторвать взгляд от Исиды, чтобы поискать решение в книге.
   Заколдованная кошка подобралась и снова бросилась на меня – на этот раз с какой-то демонической яростью. Когти Исиды прорвали мой шерстяной чулок и больно впились мне в голень. Исида выгнула дугой спину, зашипела, а затем убежала и забилась под книжную полку, издавая оттуда низкие демонические вопли.
   Я рухнула в кресло и уставилась на книжную полку, затем перевела взгляд на спокойно стоявшую на столе уродливую восковую фигурку Бастет.
   Что же я наделала? Бедная Исида!
   Надо все переиграть, вот что. Все переиграть.
   Ну а если не получится, что тогда? О боже!
   А что, если это мерзкое проклятие при этом переселится в меня? От этой мысли у меня сразу же свело желудок. Нет, об этом лучше даже не думать.
   Убедившись в том, что вновь способна держаться на ногах, я поднялась с кресла и поспешила назад, к столу, на котором были разбросаны мои книги. Неправда, из любого положения должен найтись выход, нужно отыскать его и сейчас. Но стоило мне склониться над книгами, как часы начали отбивать время. Два часа! Куда целый день подевался, может мне кто-нибудь объяснить? Два часа! Пора встречать маму.
   Радость от скорой встречи с мамой омрачали мысли о той беде, в которую попала моя бедная Исида. Конечно, я постараюсь выяснить, чем ей можно помочь, но только чуть позже. А пока я закрыла книгу, взяла со стола обезвреженную статую Бастет и завернула в кусок старого пергамента, чтобы отнести на третий этаж, в мастерскую.
   Уже выходя из комнаты, я вспомнила о том, что папа, наверное, голоден. Я вернулась к столу и сунула в свой карман последние сэндвичи с джемом. Потом виновато взглянула в ту сторону, где пряталась Исида, и отправилась в путь.
   По дороге я все время следила, не покажется ли Фагенбуш – кто знает, что он выкинет, если увидит меня со статуей Бастет в руках? Может и голову мне проломить этой самой злосчастной фигуркой.
   Наконец я добралась до папиной мастерской и оказалась среди костей динозавров, наполовину открытых ящиков, треснувших урн и безголовых мраморных скульптур. Сунув статую Бастет на полку, я отправилась на поиски папы и нашла его за одним из рабочих столов – он пытался собрать из кусочков глиняную табличку, которую мама прислала в одном ящике со статуей Бастет.

   Всего таких кусочков было семь, и собрать из них целую табличку было задачей не из простых.
   Я спокойно ждала, когда же папа заметит меня, но этого так и не случилось. Тогда я прокашлялась и сама сказала ему:
   – Папа! Пора ехать на вокзал встречать маму.
   – Да, да, только сначала закончу здесь, – рассеянно ответил папа. Похоже, что он даже не расслышал, что я произнесла.
   Я посмотрела в окно. Собиравшиеся с утра облака сбились, наконец, в плотную темную тучу, из которой начал сеять мелкий дождик.
   – Не думаю, что мама будет ждать столько времени, – заметила я.
   Папа не ответил, и тогда я заглянула ему через плечо. Кажется, он пытался собрать табличку, соединяя в нужной последовательности изображенные на ней иероглифы. «Интересно, очень интересно!» – подумала я, наклоняясь ниже. Одни люди любят рисовать, другие слушать музыку, третьи любят головоломки. Я принадлежу к числу последних, а самое увлекательное занятие для меня – возиться с иероглифами. Я совершенно четко понимаю значение каждого иероглифа – ведь они были придуманы для общения, верно? Чего ж тут не понять? А вот папа, похоже, забрел в тупик.
   – Смотри, – сказала я и потянулась к обломкам таблички. – Что, если этот кусочек положить сюда, этот сюда, а затем повернуть его на пол-оборота по часовой стрелке?
   Вдруг хоть сейчас он поймет, что и от меня может быть какая-то польза?
   – Теодосия, я думаю, ты даже не понимаешь, насколько сложна эта задача, – сказал папа. – Разве в состоянии ребенок сообразить, каким образом следует сложить эти куски…
   – Да вот таким, – нетерпеливо проговорила я, устанавливая на место последний фрагмент.

   – М-да. – Папа наклонился вперед и принялся изучать сложенную табличку. – А теперь, будь добра, принеси мне что-нибудь перекусить.
   – Уже принесла, – ответила я, вынимая из кармана сэндвичи с джемом.
   Сначала папа просиял и воскликнул:
   – Ах ты, умница моя! – но затем откусил от сэндвича и поморщился. – Как? Опять с джемом?
   Настроение у меня упало. Он просил принести ему что-нибудь перекусить – разве сэндвич с джемом не еда? Кстати говоря, ничего другого у нас в шкафу я и не обнаружила. Я мельком взглянула на часы. Бедная мама, она, наверное, решит, что с нами случилось что-то ужасное.
   А папа тем временем вновь был целиком поглощен табличкой.
   – «Но пусть они запомнят, пусть боятся, даже после его смерти», – торжественно прочитал он, а часы тем временем пробили половину третьего.
   – Папа, пойдем! Мама же промокнет до нитки и будет сердиться.
   – О, – сказал папа, взглянув в окно. – Дождичек пошел.
   В ответ загрохотал гром, молния полоснула небо, а дождь хлынул как из ведра.
   – Да, небольшой, – согласилась я.

Любопытные происшествия на вокзале Чаринг-Кросс

   Мы вышли из музея, и на нас сразу же налетел завывающий ветер, едва не сорвавший с меня мое тяжелое зимнее пальто. Небо было затянуто свинцовыми облаками, поливавшими нас потоками ледяного дождя. Папа подозвал свободный кэб, мы забрались внутрь, отряхнулись, а затем откинулись на мягких сиденьях. Папа постучал тростью в потолок, давая вознице знак двигаться, и наш экипаж тронулся в путь, медленно унося нас с папой от края тротуара в гущу дорожного движения.
   По случаю дождя улицы превратились в сумасшедшую кашу: телеги, кэбы, моторные экипажи, омнибусы – все они перемешались друг с другом, и все они петляли из стороны в сторону, не соблюдая никаких правил. По тротуарам метались, натыкались друг на друга люди с большими раскрытыми черными зонтами, спешившие укрыться от ливня.

   Шедший впереди и слева омнибус резко свернул, чтобы не врезаться в пешеходов, и его понесло на нас. Сидевший прямо над нашими головами возница громко выругался и принялся отворачивать в сторону – кэб сильно накренился, меня качнуло, и я врезалась в стенку.
   – Смотри, куда тебя несет, ослиная башка! – крикнул наш возница кучеру омнибуса.
   Я выпрямилась и обнаружила, что папа почему-то хмурится, глядя на меня.
   – Где твоя шляпка? – спросил он. – Вот перчатки надеть ты никогда не забываешь, а шляпку почему забыла?
   Почему? Да потому, что притрагиваюсь к про́клятым предметам руками, а не головой. Конечно, вслух я этого не сказала.
   – Ненавижу шляпки, – ответила я. – Мне кажется, что они давят мне на голову. Сжимают, сжимают ее, так сжимают, что, того и гляди, мозги полезут наружу, как каша из маленькой кастрюльки.
   – Ну, знаешь, Теодосия, – повел бровями папа. – Это все твои неуемные фантазии. Смотри, если будешь в такую погоду ходить без шляпки, то можешь простудиться и умереть.
   Почему родители обращают на тебя внимание только тогда, когда им хочется поворчать или устроить нагоняй? Когда ты ведешь себя как паинька, например, приносишь им поесть или помогаешь сложить глиняную табличку, они тебя в упор не видят. Но стоит только тебе допустить какую-нибудь мелкую, глупую промашку, например, забыть шляпку – и будьте любезны, получите по первое число.
   Я принялась смотреть в окошко, с трудом сдерживаясь, чтобы не ерзать от нетерпения. Еще бы! Мне казалось, что я не видела маму целую тысячу лет и очень соскучилась по ней. Иногда в своих мечтах я представляла, что моя мама вдруг сделалась ужасной домоседкой и поклялась никогда больше никуда не уезжать.
* * *
   Большинство матерей не покидают свой дом месяцами, но именно поэтому они не такие удивительные и чудесные, как моя мама. Она у меня лихая, удалая, отважная и очень-очень умная. А еще она у меня американка, а это значит, что моя мама не придает большого значения глупым старинным правилам. Она любит нарушать их. Бабушка Трокмортон говорит, что я – точная копия своей матери. Не думаю, что из ее уст это можно принимать за комплимент.
   Но сегодня, хочется верить, мама пожелает сразу поехать домой, и мы втроем проведем чудесный, теплый семейный вечер – о боже, кто бы знал, как я тоскую по таким вечерам! Если честно, то мне уже слегка надоело спать в саркофаге. В первую ночь-две это еще воспринимается как приключение, но спать в каменном ящике четыре ночи кряду – это, простите, уже перебор. Я соскучилась за это время по чистой одежде, по настоящей еде, по теплой постели – ночуя в саркофаге, сколько одеял ни натяни на себя, все равно не согреешься.
   Кэб подрулил к вокзалу Чаринг-Кросс, и мы выскочили из него на улицу. Папа очень вовремя успел подхватить меня под руку, иначе я вывалилась бы из кэба прямо в огромную грязную лужу.
   Мы пошли к вокзалу, проталкиваясь сквозь плотную толпу. Я чувствовала себя бильярдным шаром, который то и дело пихают другие шары. Опасаясь потерять в этой давке папу, я схватилась рукой за полу его пальто. В этот миг путь перед нами на короткое время расчистился – я, конечно, ничего не утверждаю, но мне кажется, что это чудо сотворил сам папа, аккуратно, но настойчиво работая своей тростью.
   Разумеется, мы с папой рванули вперед, и после одного особенно сильного толчка я вдруг почувствовала, как на папино пальто рядом с моей рукой легла еще чья-то маленькая холодная рука.

   Я была шокирована, увидев, как эта рука залезла в папин карман и вытащила из него бумажник. Не раздумывая, я дернулась вперед и схватила воришку за запястье.
   Бумажник скользнул назад в папин карман, а схваченный за запястье воришка негромко взвыл:
   – Проклятье! Отпустите меня! Отпустите! Умоляю, мисс, не зовите полицию. Я хотел просто посмотреть на бумажник, а потом собирался положить его назад.
   Незадачливый воришка оказался курносым, с ярко-синими глазами на перепачканном сажей лице.
   – Не собирался, – прошипела я, не торопясь пока что звать полицейского. Этот воришка показался мне неудачником, а папа и мама всегда учили меня, что нужно быть доброй и милосердной к тем, кому в этой жизни повезло меньше, чем тебе самой. Впрочем, это вряд ли означает, что неудачникам позволено залезать в папин карман – любая доброта тоже должна иметь границы.
   – Собирался. Честное слово, – возразил воришка, безуспешно пытаясь вырвать руку.
   – Я не хочу сдавать тебя полицейским, но впредь держись подальше от наших карманов, понял? Поклянись.
   – Клянусь. Клянусь. А теперь отпустите меня, у вас очень острые ногти.
   Не такие уж они у меня острые на самом деле, просто я как следует запустила их в руку воришки. Это, конечно, не слишком учтиво, но, быть может, отучит его шарить по карманам.

   – Поклянись могилой своей матери, – торжественно сказала я. Поработав и потолкавшись в музее, я знаю, насколько это серьезно – поклясться чьей-то могилой!
   Воришка закатил глаза, глубоко вздохнул и с готовностью ответил:
   – Все в порядке, клянусь могилой своей матери.
   – Тогда ладно, – сказала я, выпуская его запястье. В знак признательности воришка коротко кивнул мне и тут же растворился в толпе.
   В ту же минуту папа посмотрел на меня через плечо и пробурчал:
   – Теодосия, что ты там копаешься? Перестань глазеть по сторонам и пошевеливайся.
   Оказавшись внутри вокзала, мы протолкались к выходу на платформу, где нас ожидала мама. Пассажиров на платформе почти не осталось, все они давно ушли. Мама сидела на крышке одного из своих дорожных сундуков. Еще несколько сундуков, чемоданов и ящиков были сложены грудой, которая, казалось, могла рассыпаться при первом же сильном порыве ветра.
   Я была так рада маме, что сразу же захотела побежать и прижаться к ней, но я так давно не видела ее, что почему-то оробела. Тогда мама сама раскинула руки, я подбежала, и она обняла меня, прогоняя прочь все мои сомнения и колебания. Своей щекой я почувствовала мягкую ткань маминого дорожного платья, носом уловила знакомый аромат сирени и только теперь по-настоящему поняла, как же соскучилась. Чтобы не разреветься, я широко раскрыла глаза и быстро заморгала.

   Когда мама слегка отодвинулась от меня, ее глаза тоже были влажными, и она подозрительно долго прикрывала их руками, якобы поправляя свою шляпку. А папа тем временем уже начал с деловым видом разглядывать багаж.
   – Боже мой, Генриетта! Неужели ты себе столько платьев накупила в Каире? – подзадорил он маму.
   – Ни одного, – в тон ему ответила мама, накрывая его руку своей, затянутой в перчатку ладонью. – А вот конкуренция там была очень жесткая.
   Мама многозначительно посмотрела на папу, давая понять, что эту тему им лучше будет обсудить без меня, и добавила:
   – Поэтому я решила часть артефактов захватить прямо с собой, вместо того чтобы отправить грузовым пароходом.
   – Умница, девочка моя, – просиял папа.
   Они посмотрели друг на друга так тепло и нежно, что я решила отвести глаза, чтобы не смущать маму и папу.
   И, как оказалось, очень удачно это сделала.
   Платформа к тому времени уже совсем опустела. Если бы она все еще была запружена пассажирами, я, наверное, никогда не заметила бы этого мужчину. Он очень старался остаться в тени и от этого еще больше бросался в глаза. Как только я впервые взглянула на этого человека, у меня по спине побежали знакомые жучки с ледяными лапками. Они всегда пробегают у меня вдоль позвоночника, когда я обнаруживаю в музее предмет, на котором лежит проклятие. Мужчина неуклюже спрятался в тень и уставился оттуда на маму глазами голодного ястреба.
   Нет. Не на маму. На ее ящики.

   Я успела отвести свой взгляд раньше, чем мужчина понял, что его заметили, придвинулась к маме и стала дергать ее за юбку, пытаясь привлечь к себе внимание.
   – Мама, кто этот человек? Тот, кто подсматривает за нами, прячась в тени? – негромко спросила я.
   – Прячется в тени? – во весь голос переспросил папа. – Опять ты со своими глупостями, Теодосия!
   Я посмотрела на папу. В этот момент я, пожалуй, позволила бы тому воришке увести его бумажник. Мама положила мне на плечо руку и повернула голову, чтобы взглянуть на мужчину, о котором я говорила. Заметив движение маминой головы, незнакомец отвел взгляд в сторону и сделал вид, что внимательно изучает висящее на стене расписание.
   – Ммм… не знаю, милая. Правда, он был на пароходе, когда мы отплывали из Александрии, – сказала мама.
   – Еще один твой поклонник, Генриетта? – поддразнил ее папа.
   – Глупости! – притворно надула губки мама и шлепнула папу по руке.
   Неужели они не способны взять себя в руки?
   Нельзя сказать, чтобы возница кэба очень обрадовался, увидев все мамины сундуки и ящики. Я поискала глазами маленького воришку – почти уверена, что он попытался бы стащить целый сундук, подвернись ему такая возможность. В конце концов, возница с папиной помощью разместил весь мамин багаж, и они крепко привязали его веревками. Кэб сильно осел на рессорах и стал неповоротливым, внутри него стало очень тесно, однако ехать нам было недалеко.
* * *
   Я втиснулась рядом с мамой, прижавшись спиной к ее багажу – впрочем, это меня совершенно не волновало. Ведь я не видела маму шесть месяцев, можно сказать, целую вечность. Я стала представлять, как сейчас мы приедем домой и как приятно мне будет хотя бы немного действительно побыть дома. Честно говоря, я устала есть из консервных банок, мне хотелось принять горячую ванну, а затем выпить чашку настоящего чая со сливками, съесть большой кусок домашнего пирога с мясом и почками и отлакировать все это великолепие пудингом.
   Думаю, после проведенных на раскопках шести долгих месяцев маме хотелось того же самого.
   Я счастливо зажмурилась, уткнулась в мамино платье и притихла, не мешая родителям обсуждать свои дела.
   – Ну, как там обстоят дела, Генриетта? – спросил папа.
   – Ну, что тебе сказать, – начала мама, удобнее устраиваясь на подушках. – Французы слегка поджали хвост. Американцы… эти ведут себя как восторженные щенки, с энтузиазмом раскапывают все подряд, даже не задумываясь о том, к чему или к кому они при этом прикасаются. Но больше всего, конечно, немцев.
   – Как там фон Браггеншнотт?
   – Жив-здоров. Стал очень влиятельным лицом, развернул контрабандный вывоз артефактов из Египта. Впрочем, мне ли его за это винить? Именно Браггеншнотт помог мне уладить все формальности, чтобы я могла вывезти свои находки домой, в Англию.
   – Не знаю, не знаю, Генриетта. Честно говоря, мне не нравится, когда тебе приходится связываться с людьми вроде фон Браггеншнотта.
   – Ерунда, – небрежно махнула рукой мама. – Я прекрасно могу сама о себе позаботиться.
   – М-да, конечно, конечно. Кстати, у нас с Германией сейчас довольно сложные отношения. Германская программа строительства военно-морского флота вызвала беспокойство нашего кабинета министров. Лорд-канцлер предложил Германии заключить новый морской договор, но кайзер Вильгельм предложил условия, которых мы не можем принять. Обстановка нервная, все в ожидании каких-то событий…
   Устав слушать их скучные разговоры, я стала смотреть в окно и с замиранием сердца увидела, что кэб проехал мимо Честерфилд Плейс, на которой стоит наш дом, и сворачивает на Мальборо-стрит, где находится наш музей. Я вопросительно посмотрела на папу. Он все понял, наклонился вперед и потрепал меня по руке.
   – Не волнуйся, Теодосия, – сказал он. – Мы ненадолго. Только сгрузим эти ящики да заодно взглянем хотя бы одним глазком на то, что привезла нам твоя мама.
   Ненадолго, ну да, как же. Знаю я это «ненадолго». Я откинулась на спинку сиденья и мысленно стала готовить себя к еще одной ночевке в саркофаге. Впрочем, может, это и к лучшему – остаться сегодня в музее. Нужно как можно скорее найти средство, которое снимет проклятие, перешедшее со статуи Бастет на мою бедную Исиду.
   Кстати говоря, сегодня последний день, когда я смогу остаться в музее. Завтра мы все просто обязаны будем возвратиться домой. Причина первая: до Рождества осталось лишь несколько дней, и к этому празднику загодя начинают готовиться не только нормальные люди, но даже такие фанатики-ученые, как мои родители. Причина номер два – мой младший брат Генри.

   Завтра он приедет на каникулы из своей школы-интерната, и при этом Генри ненавидит музей. Попав в него, он очень быстро устает и становится просто несносным, поэтому родители по взаимному уговору делают все возможное, чтобы мой брат вообще не появлялся в музее.
   Разумеется, я сейчас тоже должна по идее быть в школе. Я провела в ней один семестр – это было чудовищно скучно и утомительно. К тому же я имела неосторожность стать отличницей, и это было непростительным грехом в глазах моих одноклассниц. Если я когда-нибудь вернусь в эту школу, то буду нарочно заваливать контрольные. Отучившись тот семестр, я приехала домой на каникулы и в школу уже не вернулась – по счастью, родители так и не вспомнили о том, что меня нужно отправить назад. А точнее, это я не стала напоминать им об этом. Однажды папа едва не вспомнил про школу сам, но я тут же убедила его, что самостоятельное изучение истории, древних языков, греческого, латыни и иероглифов принесет мне гораздо больше пользы, чем любая школа. Папа немного поупрямился, поспорил, потом согласился со мной, и на этом вопрос со школой был закрыт.
   Папа приказал вознице подъехать с тыльной стороны музея к его грузовому люку. Здесь нас уже поджидали Дольдж и Суинни. Они быстро разгрузили кэб и перетащили часть ящиков и сундуков в нижнюю мастерскую и временное хранилище. Затем папа попросил Дольджа съездить на кэбе к нам домой и разгрузить там остатки маминого багажа.
   – Итак, – начала мама, когда Дольдж уехал, а все остальные слегка успокоились. – Кто хочет взглянуть на новые артефакты?

   Мы с папой придвинулись ближе к маме, а она вытащила из своей сумочки ключ и опустилась на колени возле первого сундука.
   – Ах, Алистер! Все оказалось именно там, где ты предсказал. Ты провел блистательное исследование, просто блистательное, – сказала мама. Пока она возилась с замком, я с облегчением увидела, что на ее руках надеты перчатки. Отец, к счастью, тоже был в перчатках – это я заметила, когда он нетерпеливо потер руки.
   Я посмотрела, нет ли на лице отца следов горечи или грусти. Их не было, но кто бы обвинил папу, если бы они и были?
   Давно, когда мне было всего два года, папа в результате многолетних упорных исследований вычислил, где должна находиться гробница Тутмоса III, могущественного египетского фараона, который жил в период Нового Царства. Папа вместе с мамой отправился на раскопки в Египет, в Долину царей, оставив меня с моей британской бабушкой, которая, как я подозреваю, одевала меня в платьица с кружевами и приучала часами сидеть смирно. Эта экспедиция, можно сказать, увенчалась полным успехом, если не считать того, что родителей предал их же коллега, человек по имени Виктор Лоретти, который объявил, что именно он нашел гробницу Тутмоса.
   Дальше было еще хуже. Британский музей, в котором тогда работал папа, отказался поддержать его и признал, что открытие совершил Лоретти.
   После этого папа и перешел из замшелого старого музея в новый Музей легенд и древностей.
   Несмотря ни на что, папа продолжал свои исследования и последние несколько лет занимался поисками местонахождения гробницы Аменемхеба.
* * *
   Вы спросите, кто такой этот Аменемхеб? Он числился кем-то вроде военного министра при Тутмосе III, и, как полагают, именно его таланту был обязан фараон своими самыми великими и славными победами.
   Два года мама возвращалась с раскопок с пустыми руками, на этот раз ей наконец удалось отыскать гробницу Аменемхеба.
   Папа сгорал от нетерпения, так хотелось ему увидеть, что же нашла мама. Мне тоже было любопытно посмотреть, что там в ящиках, правда, мой интерес сильно отличался от папиного. Я приблизилась к маме и спросила ее:
   – Скажи, мама, наверное, жутко становится, когда забираешься в древние запечатанные гробницы, такие, как эта? Неужели тебе ни чуточки не было страшно?
   Но прежде чем мама успела ответить, в комнату влетел опоздавший Боллингсворт и тут же отвлек мамино внимание.
   – Здравствуйте, миссис Трокмортон. С возвращением вас!
   – Благодарю, мистер Боллингсворт. Очень приятно возвратиться домой.
   Как и папа, Найджел нетерпеливо потер свои ладони.
   – Много сокровищ привезли на этот раз? – спросил он у мамы.
   – Много, – просто ответила она, картинным жестом поднимая крышку сундука.
   Меня обдало сложной, тяжелой смесью запахов. Я различила медный привкус крови, сладковатый трупный запах, струйку горького дыма и отчетливую нотку серы. Я невольно ахнула, коленки мои подогнулись, словно меня придавило вырвавшейся из сундука и прокатившейся по всей комнате волной черной магической силы.
   Папа пристально взглянул на меня и спросил:
   – Что с тобой, Теодосия?
   – Они… они великолепны. Больше ничего, – выдавила я, пытаясь сделать вид, что все нормально. Неужели никто здесь, кроме меня, ничего не чувствует?
   – Но мама еще ничего не вынула из ящика!
   – Неважно, я и так знаю, что это потрясающие артефакты. Других мама не привозит.
   Папа нахмурил было брови, но тут же забыл обо мне, потому что мама уже вытащила из сундука какой-то большой плоский сверток.
   Рядом со мной остановился Найджел и негромко спросил:
   – Ты в порядке, Тео? Ты выглядишь какой-то изможденной. Тебе не нужно прилечь или еще что-нибудь?
   Я отрицательно покачала головой, стараясь делать частые, но неглубокие вдохи и следя за тем, как мама заканчивает распаковывать сверток. Понюхав вырвавшийся из сундука запашок, я, признаюсь, готовила себя к любым неожиданностям. Например, к тому, что в свертке окажется оторванная рука мумии или еще какая-нибудь гадость. К счастью, мои опасения оказались напрасными. В свертке лежало большое декоративное блюдо с вырезанными на нем иероглифами и рисунком, на котором был изображен большой человек с двумя коронами на голове – фараон Верхнего и Нижнего Египта. Одной рукой он держал за волосы маленького человека, а в другой руке у него был большой нож. Я поняла, что большой человек сейчас отрежет голову маленькому человеку, и у меня похолодело в животе. А потом я увидела под ногами большого человека длинные ряды маленьких человечков, которых уже постигла та же судьба.
   – Да, – задумчиво сказал папа. – Кровожадный был парень.
   – Это еще цветочки, – откликнулась мама. – Рядом с нашим приятелем кайзер Вильгельм выглядит доброй няней.
   Она снова заглянула в сундук и вытащила следующий сверток. В нем оказался длинный изогнутый нож с маленькой фигуркой бога Анубиса на рукоятке.
   – Это просто чудо, Генриетта, – восхищенно присвистнул папа.
   – Не спорю, – широко улыбаясь, ответила она. – А теперь кое-что еще! Все стены гробницы были покрыты подробными описаниями всех войн, которые вел Тутмос. На расшифровку этих текстов уйдут годы и годы.
   А вот этому позвольте не поверить. Я расшифровала бы эти записи за пару месяцев.
   – А еще в гробнице были горы оружия, самого разного, – продолжала мама. – Копья, кинжалы, мечи, и на многих из них вырезаны символы Апепа и Манту.
   – Никогда не видел, чтобы символы Змеи Хаоса и бога войны помещали рядом друг с другом, – нахмурил брови папа.
   – Я тоже, – сказала мама.
   А у меня перед глазами вдруг промелькнул иероглиф Манту, который я видела прошлой ночью.
   – Я видела, – пробормотала я. Мама и папа посмотрели на меня так, словно с трудом могли вспомнить, как я вообще здесь оказалась.
   – Где ты это видела, Теодосия? – спросил папа, и его брови удивленно поползли вверх. Но не могла же я рассказать ему всю правду о статуе Бастет?
   – Э-э-э… не помню, прости, – промямлила я.
   По выражению папиного лица легко было догадаться, что он обо мне думает в эту минуту.
   – Как бы то ни было, – продолжила мама после неуклюжей паузы, – в гробнице Аменемхеба имеется также храм Манту.
   – В самом деле? – воскликнул папа.
   Несколько минут все мы с интересом рассматривали каменные плиты с надписями, копья, кинжалы и прочие вещи.
   Затем появился Фагенбуш, и праздничное настроение стало стремительно угасать, но тут мама загадочно улыбнулась и подняла на рабочий стол стоявший у нее возле ног саквояж.
   – Ну-ка, попробуйте угадать, что у меня там, – громко сказала она и обвела всех взглядом своих сияющих глаз.
   – О, Генриетта, – воскликнул папа. – Ну разве можно это угадать? Давай, показывай, не томи нас.
   Мама улыбнулась, открыла саквояж и медленно вытащила из него плоский сверток. Положила его на обтянутую перчаткой раскрытую ладонь левой руки, а правой рукой принялась развертывать бумагу.
   К счастью, все не отрываясь следили за мамой, поэтому никто не заметил, как я вздрогнула от окатившей меня волны холода, вслед за которой вдоль моего позвоночника побежали толпы невидимых жучков, перебиравших своими ледяными лапками. Не знаю, что там за предмет был в руке мамы, но злой, темной магической силой он был налит до самых краев.
   Затем мама сбросила последний лист оберточной бумаги, и на ее ладони оказался большой жук-скарабей, фигурка которого была вырезана из драгоценного камня. Крылышки жука огибали его брюшко. Они были золотыми, к тому же древний ювелир инкрустировал их тысячами мелких алмазов. Голову жука венчал большой, размером с вишню, камень сердолик, а брюшко украшал чуть меньший по размеру зеленый камень.
   – Сердце Египта, – торжественно объявила мама. – Прямо из гробницы Аменемхеба.

Мальчик, который следил за мужчиной, который следил за девочкой

   В соответствии с законом, каждый фараон во время коронации получал огромный амулет-оберег, который назывался Сердцем Египта, потому что от здоровья и благополучия фараона зависела судьба всей страны. Когда фараон умирал, Сердце Египта клали на его мумию. Однако в гробнице Тутмоса Сердце Египта не обнаружили, и на протяжении многих лет местонахождение амулета оставалось для ученых-египтологов одной из главных загадок.
   – Да, – сказала мама, едва не лопаясь от гордости. – Все это время амулет находился в гробнице Аменемхеба, а не Тутмоса.
   Когда мама передавала скарабея в руки папы, я взглянула на Фагенбуша.

   Его лицо буквально пылало от алчности и возбуждения. Большинство людей становятся красивее, когда краснеют, но только не Фагенбуш. Покраснев, он становился еще более уродливым и пугающим, чем обычно, как будто краску его лицу придавал жар, идущий от углей самого ада.
   Дав папе немного подержать Сердце Египта, мама забрала амулет, снова завернула его в бумагу, положила назад в свой саквояж и похлопала по его кожаной стенке рукой.
   – Припрячем его здесь на время, ты согласен, Алистер?
   – Абсолютно.
   Взрослые снова принялись ахать и охать, рассматривая мамины находки, а я, честно говоря, устала от всей этой суеты, тем более что мне строго-настрого запретили притрагиваться к чему-либо. Кроме того, поток темной энергии от про́клятых предметов был таким сильным, что у меня тупо заныла голова, застучало в висках и напряглись нервы.
   Я посмотрела на стенные часы, они говорили о том, что пора выпить чаю и перекусить. Если мне капельку повезет, я, пожалуй, уговорю родителей отпустить меня одну в лавку, где можно будет купить, наконец, настоящей еды.
   Единственной загвоздкой был Фагенбуш – если я уйду за покупками, он доберется до новых артефактов раньше, чем я, и даже успеет до моего возвращения припрятать некоторые из них. Зная Фагенбуша, я могу с уверенностью говорить о том, что это будут предметы, в которых спрятано больше всего темной магической силы.
   И тут меня осенило.
   – Э-э, мистер Боллингсворт! – сказала я небрежным тоном. Почему-то именно этот тон всегда заставляет моего папу вздрогнуть и обратить на меня внимание, чем бы он при этом не был занят. Так, говорят, реагируют на звук трубы списанные на пенсию боевые кони.

   – Да, Тео? – спросил Найджел, отрываясь от только что открытого им ящика с восковыми фигурками шабти.
   – Вы не знаете, мальчики из Хеджвикской школы для трудных подростков уже ушли?
   Найджел вспомнил про юных сорвиголов, которые должны были прийти сегодня в музей на экскурсию, и его лицо вытянулось.
   – О господи. Нет, не знаю. Полагаю, надо пойти взглянуть, вдруг они сломали что-нибудь, а может, утащили легендарный меч или какую-нибудь другую штуковину.
   Я подошла ближе и заглянула в открытый Найджелом ящик.
   – Ой, что это? – спросила я идиотским тоном.
   На самом деле я отлично знала, что это фигурки шабти, их находят в любой мало-мальски приличной египетской гробнице. Восковые или глиняные шабти должны были прислуживать умершему в загробной жизни и делать за него всю тяжелую работу.
   Однако, присмотревшись внимательнее, я обнаружила, что эти фигурки совсем не похожи на обычных шабти. Во-первых, у них слишком грозный вид, простые слуги такими не бывают. А во-вторых, каждая фигурка держала в своих глиняных ручках какое-нибудь оружие – копье, кинжал, меч, боевой топорик. Итак, эти шабти были грозными и вооруженными – очень, очень странно.
   Бросив быстрый взгляд на Фагенбуша, я спросила Боллингсворта все тем же идиотским тоном:
   – Это куколки, да? Их клали в гробницы, чтобы детки-мумии могли играть ими?
   Фагенбуш нервно дернул головой и просверлил меня своими глазками-бусинками.

   – О боже, нет, конечно! – с легкой усмешкой воскликнул Найджел, до глубины души потрясенный, я полагаю, моим невежеством. – Они действительно очаровательны, однако на самом деле… одну минутку. Послушайте, Клайв, не могли бы вы сходить проверить, ушли ли те малолетние головорезы и все ли после них в порядке?
   Все точно так, как я надеялась! Зачем Первому помощнику хранителя музея идти смотреть, что там натворила толпа неуправляемых школьников, если можно поручить это Второму помощнику?
   Я прикрыла глаза, опасаясь, что Фагенбуш испепелит меня взглядом. Он прекрасно понимал, что я попросту избавляюсь от него. Не поднимая ресниц, я любезно улыбнулась и пролепетала:
   – Благодарю вас, мистер Фагенбуш. Меня так заинтересовали эти куколки…
   Фагенбуш зарычал, громко швырнул на пол крышку, которую только что сорвал с одного из ящиков, и вихрем вылетел вон.
   – Так вот, Тео, – начал Найджел. – Эти фигурки называются шабти. Их использовали для… Тео! Тео, ты слышишь меня?
   Но я уже рылась в упаковочном материале только что открытого Фагенбушем ящика.
   – Так ты хочешь услышать про шабти? – растерянно спросил бедный Найджел, а я, не давая ему прийти в себя, позвала его:
   – Идите, взгляните сюда. Никогда ничего подобного не видела. А вы?
   Немедленно шабти были забыты (и слава богу!), и Найджел кинулся посмотреть на то, что я обнаружила.
   Он встал рядом со мной и провел рукой по маленьким черным частичкам.
   – Любопытно, – пробормотал Найджел.

   – Очень любопытно, – согласилась я, перебирая частицы руками (разумеется, плотно затянутыми в перчатки). Присмотревшись, я поняла, что это маленькие кусочки черного камня – базальта и оникса – и что они удивительным образом обточены. Правда, я никак не могла сообразить, что могут символизировать эти камешки.
   – Зерна, – объявила мама, подходя вместе с папой к нашему ящику. – Все эти камешки выточены в форме зерен – ржи, пшеницы, даже риса. Никогда не встречала ничего подобного.
   – Да, но почему они черные? – спросила я. – Это не зерна. То есть я хочу сказать, что у них цвет не как у зерен.
   – Не знаю, почему египтяне не вытачивали зерна из песчаника, мыльного камня или какого-нибудь другого светлого материала. Может быть, нам удастся это понять, когда мы изучим все эти находки.
   – Кстати о зернах, – сказала я, вспомнив про свой голод, который теперь, в отсутствие Фагенбуша, пришло время утолить. – Можно, я схожу в булочную лавку и куплю нам что-нибудь к ужину? Я умираю от голода. Последние два дня я ничего не ела, кроме сэндвичей с джемом.
   – Ах, милая моя. Конечно, можно. – Мама ткнула папу локтем в бок и добавила: – Алистер, как ты мог позволить ей питаться все время такой дрянью?
   – Э-э… мы… я… у меня было очень много работы, Генриетта, – промямлил папа.
   Чтобы немного поддержать его, я спросила:
   – Папа, дорогой, тебе купить слоеных пирожков? Я знаю, ты их очень любишь.
   – Да, да, – сразу же оживился папа. – Это было бы замечательно.
   Я протянула руку за деньгами. Папа пошарил по своим карманам, положил мне на раскрытую ладонь несколько шиллингов и тут же переключил все внимание на ритуальный нож, который он только что выудил из очередного маминого ящика.
   Я взглянула на закатное небо. Если поспешить – я имею в виду, как следует поспешить, – можно успеть вернуться назад до наступления темноты. Вероятно.
   Я пробежала через мастерскую и начала подниматься по лестнице.
   – Не забудь пальто, – долетел сзади папин голос. – И шляпку!
* * *
   Дождь перестал, и я подумала, что, быть может, мне удастся слетать в булочную и назад до того, как серые облака перестроят свои ряды и пойдут на второй заход. Было холодно, со всех сторон дул пронизывающий ветер, но все же мне было приятно оказаться за стенами музея, подальше от удушливого серного запаха проклятий, магических артефактов, а самое главное – от Клайва Фагенбуша.
   В нескольких кварталах от музея дома и магазины становились меньше, а улицы уже. Облака темнели прямо на глазах, и я подумала, что мне нужно пошевеливаться.
   Шаги за своей спиной я впервые расслышала на Хаддингтон стрит.

   Я резко остановилась, сделав вид, что у меня развязался шнурок на ботинке, и шаги тоже остановились. Я медленно выпрямилась, лихорадочно соображая, что же мне делать. Улицы не то чтобы были совсем пусты, но прохожих оказалось довольно мало. Я сделала несколько шагов и вновь притормозила – на этот раз у витрины первого попавшегося магазина – и уставилась на выставленные в ней котелки, кастрюли и прочую чепуху. Шаги за моей спиной вначале ожили, потом вновь замерли.
   Я решила, что самое лучшее – это совершить рывок до самой булочной, и припустила во всю прыть по улице. Вскоре я с облегчением увидела впереди знакомую вывеску «Пироги и булки миссис Пилкингтон». Я резко рванула на себя дверь и буквально ввалилась в лавку, испугав бедную миссис Пилкингтон.
   – Добрый вечер, душечка, – приветствовала она меня. – Ты меня испугала. Куда ты так торопишься?
   Миссис Пилкингтон – женщина замечательная, пухлая и сладкая, как ее булки. От нее всегда восхитительно пахнет горячим хлебом и пирогами, этот запах нравится мне ничуть не меньше, чем аромат дорогой туалетной воды.
   – Просто умираю от голода, миссис Пилкингтон, только и всего.
   – Ага, – понимающе взглянула она на меня. – Торчишь взаперти в этом старом пыльном музее, да?
   – О, да, мадам, – с чувством подтвердила я.
   – Что тебе дать сегодня на ужин, душечка?
   – Знаете, сегодня моя мама приехала, так что мне нужно что-нибудь особенное, чтобы отпраздновать ее приезд.
   – Конечно, конечно, моя дорогая. Я так рада, что твоя мама вернулась.

   Я выбрала то, что мне хотелось, а в последний момент попросила миссис Пилкингтон не класть один пирог в пакет, а сразу отдать его мне в руки. Его я съем по дороге в музей, потому что в самом деле умираю от голода. Я забрала свои покупки, вышла на улицу и сразу же впилась зубами в слоеный пирожок с мясом. Откусила и тут же едва не подавилась, увидев перед собой того самого юного воришку, которого поймала, а потом отпустила на вокзале Чаринг-Кросс.
   – Ты? – удивленно воскликнула я, не обращая внимания на вылетевшие при этом у меня изо рта крошки.
   – Ну, я, и что? – ответил он, не сводя ярко-синих глаз с моего пирожка.
   – Зачем ты следишь за мной? Только не ври, хорошо?
   Мальчишка выпрямился во весь свой рост, но все равно оказался сантиметров на пять ниже меня.
   – Я никогда не вру, – оскорбленным тоном заявил он. – И я слежу не за тобой. Я слежу за одним типом, а вот он действительно следит за тобой.
   У меня слегка подогнулись коленки.
   – Что это за тип… то есть джентльмен?
   – Да так, один гусь, который увязался сегодня за вами еще на вокзале. Ты его видела, он такой… сильно загорелый.
   Я отлично знала, о ком идет речь. Это тот самый человек, который пялился на мамины ящики.
   – А зачем?.. – начала я.
   – Откуда я знаю. Может, ему что-нибудь от тебя нужно, – перебил меня мальчишка.
   – Нет, нет, я не о том. Зачем ты следишь за ним? – Я нахмурила брови и добавила: – Рассчитываешь на вознаграждение?
   – Вот еще! – возмущенно ответил он. – Просто я вам кое-чем обязан, мисс. Ты же отпустила меня тогда на вокзале, не стала звать полицейского. А Стики Уилл никогда в долгу не остается. – Он окинул жадным взглядом мой пакет и добавил: – Пироги остынут.

   Я посмотрела на остаток мясного пирога, который держала в руке. Всего пару минут назад это был прекрасный пирог – теперь же я не смогла бы откусить от него ни кусочка. Мальчишка смотрел на этот пирожок с таким вожделением, что я невольно подумала о том, когда же этот бедолага ел в последний раз?
   – Слушай, – сказала я. – Хочешь этот пирог? Бери. А то у меня что-то аппетит пропал.
   Глаза у мальчишки вспыхнули, но он с явным усилием заставил себя засунуть руки в карманы и ответил, шаркнув левой ногой:
   – Спасибо, я не голоден. Хотя… было бы грешно выбрасывать такой отличный пирожок на помойку, верно?
   – Смертный грех, – охотно подтвердила я.
   – Ну, в таком случае… – сказал мальчишка, благодарно взглянул на меня, взял у меня пирог и в две секунды прикончил его. Никогда не видела, чтобы человек откусывал такие большие куски.
   Тут мне в голову пришла отличная мысль.
   – Я дам тебе еще один пирог, если ты последуешь за тем типом и выяснишь, куда он направляется, – предложила я.
   Мальчишка вновь пошаркал ногой, сделал вид, что задумчиво смотрит в небо, – все было бы хорошо, но его подвел громко заурчавший живот.
   – Ну что ж, пожалуй, я возьмусь. Все равно никаких срочных дел у меня не предвидится, – произнес мистер Стики Уилл, вытирая нос своим грязным рукавом.
   – Ну и отлично. Тогда вперед. – Я вынула из пакета еще один пирог и протянула его мальчишке. Ведь именно о такой оплате мы и договаривались, разве нет?
   Стики засунул пирог в свой карман и деловито спросил:
   – Когда я все выясню, мне прийти в музей?
   – Э-э… пожалуй, нет. – Я не была уверена, что наш сторож Флимп впустит Стики в музей. И как мне объяснить, что я ожидаю такого посетителя? – Но завтра я снова буду на вокзале Чаринг-Кросс. Примерно в то же самое время. Мы сможем там увидеться?
   – Договорились, – согласился Стики.
   Я проследила взглядом за тем, как он исчезает в тенях между домами. Скажу честно, гораздо лучше чувствуешь себя, если знаешь, что на твоей стороне есть еще кто-то, даже если это всего лишь маленький уличный воришка. По крайней мере, ты уже не один.
   Я расправила плечи и пошла по улице, стараясь не думать о том, что за мной следят, хотя не помнить об этом было очень трудно. Распахнутые двери домов напоминали раскрытые пасти, окна, казалось, провожали меня подозрительными взглядами. На улице стало пусто, если не считать старого фонарщика, который начал зажигать фонари – они тусклыми голубыми шарами мерцали в наплывавшем на город густом тумане. В тумане плохо видны предметы, но отлично слышны звуки, например, шаги за спиной. Мне показалось, что они начали приближаться.
   Я уже приготовилась начать забег до самого музея, как услышала цоканье копыт и стук колес. Оглянувшись через плечо, я увидела двухместную маленькую карету – брогам, причем этот экипаж был мне очень хорошо знаком!
   Я быстро прикинула варианты – либо я продолжаю идти одна по темным улицам с преследователем за спиной, либо иду на свидание с бабушкой Трокмортон.

   Если вы считаете, что это легкий выбор, значит, вы не знаете мою бабушку.
   Я выбрала бабушку, выступила навстречу карете и махнула рукой кучеру. Он присмотрелся, узнал меня и натянул вожжи. Когда карета остановилась, я схватилась за дверцу. Закрывавшая окно занавеска отодвинулась изнутри, и за стеклом показался клюв… простите, нос моей бабушки.
   Увидев меня, она нахмурилась и сжала губы в ниточку, словно переложила в свой чай лимонов.
   Я обернулась через плечо. Шаги преследователя стихли. Интересно, он ушел или просто прячется где-нибудь в тени? Станет он преследовать карету моей бабушки или нет? И станет ли Стики Уилл преследовать его самого?
   Кучер соскочил с козел, открыл мне дверцу и вежливо сказал:
   – Здравствуйте, мисс.
   Бабушка высунула нос из открытой двери и сварливым тоном проскрипела:
   – Поторопись, холода напустишь. Залезай, внутри все объяснишь.
   Я забралась в карету, пристроилась на краешке сиденья напротив бабушки Трокмортон – в ее присутствии я всегда чувствовала себя неуютно. И, наверное, не только я одна.
   Бабушка Трокмортон стукнула по полу кареты своей тростью и спросила:
   – Желаю знать, что ты делаешь здесь одна, без сопровождения взрослых.
   Я поерзала на сиденье, неожиданно представив, как неряшливо, должно быть, выгляжу сейчас.
   – Папа послал меня купить что-нибудь на ужин.
   – Одну? – Бабушка была потрясена. – Впрочем, ничего другого я и не ждала. А где же твоя гувернантка?
   Гувернантка исчезла еще несколько месяцев назад, сказала, что иначе сойдет с ума. Она предполагала, что будет учить одиннадцатилетнюю девочку танцам и хорошим манерам, а не слоняться целыми днями по старому музею.
   Но если бабушка Трокмортон узнает, что у меня больше нет гувернантки, она завтра же к обеду пришлет новую – нужно мне это?
   – Она… э-э… отпросилась навестить больную родственницу, – соврала я.
   Бабушка опустила свой клюв и фыркнула:
   – Хм-м… Ну а твоя мать дома или все еще копается в чьих-то древних могилах?
   – Дома. Она только сегодня возвратилась из Египта, – ответила я сквозь стиснутые зубы. Бабушка Трокмортон терпеть не может мою маму, считает ее слишком современной, эксцентричной и постоянно говорит про нее всякие гадости. Желая хоть как-то защитить маму, я добавила: – Она нашла просто удивительные артефакты.
   – Не могу понять, что удивительного можно найти, роясь в пыльных склепах.
   Я стиснула кулаки, но в спор решила не вступать. В конце концов, я должна быть благодарна бабушке Трокмортон хотя бы уже за то, что она избавила меня от преследователя – пусть даже сама того не зная.
   – А когда приезжает на каникулы этот плут, твой братец? – спросила бабушка.
   – Завтра.

   Карета затормозила, остановилась, кучер открыл дверцу и, глядя не на нас с бабушкой, а куда-то поверх наших голов, объявил:
   – Музей, мадам.
   Я выскочила из кареты, успев кинуть на бегу:
   – Спасибо, что подвезли, бабушка.
   – Не стоит благодарности, – ответила она и добавила мне вдогонку: – Я обязательно поговорю с твоим отцом насчет твоей гувернантки.
   Этого мне только не хватало!

Приятный семейный ужин, который не получился

   В музей я возвратилась, когда темнота уже поглотила все улицы Лондона. Дрожа, я взбежала по ступеням главного входа и успела проскользнуть внутрь как раз перед тем, как Флимп запер дверь на ночь. Немного подумав над тем, как выманить маму и папу из мастерской, я решила, что вернее всего это можно сделать, приманив их запахом еды.
   Когда я направлялась по темному коридору к служебным помещениям, на меня бросилась какая-то размытая темная тень. Мое сердце ушло в пятки, когда эта тень, гнусно завывая, прилипла к моему плечу.

   Меня чуть не хватил удар, хорошо, что я вовремя сообразила, что это не настоящий демон, а всего лишь Исида. До той поры мне не верилось, что дела с моей кошкой обстоят настолько плохо.
   Маленькое сердечко Исиды колотилось так же часто, как мое собственное, своими когтями она крепко вцепилась мне в пальто. Уши Исида прижала к голове, а глазами бешено вращала в разные стороны.
   – Тс-с, Исида. Все в порядке, – прошептала я. – Хочешь, дам тебе кусочек колбаски?
   Я отковырнула из одного пирога кусочек мяса и протянула его кошке. Исида замерла, глаза ее сделались осмысленными – она снова стала моей прежней любимой кошкой, но лишь на секунду. Затем взгляд ее вновь стал диким, Исида злобно зашипела, соскочила с моего плеча и растворилась в сумраке.
   Мне придется связать свою кошку. И довольно скоро. Если я, разумеется, смогу поймать ее. И если мне удастся найти способ расколдовать Исиду, снять с нее проклятие. Поисками такого средства я и займусь сразу же после ужина.
   Я вошла в столовую для сотрудников и развернула принесенную еду, надеясь, что ее аромат скоро долетит до моих родителей.
   Не прошло и двух минут, как в двери показалась папина голова.
   – Ты уже вернулась, Теодосия? – сказал он.
   Уже! Мне казалось, что я отсутствовала целую вечность, но я просто ответила:
   – Да, папа.
   – Превосходно. – Он вошел в комнату и поставил на огонь чайник. – Мама уже поднимается.
   – Скажи, ее путешествие действительно было очень опасным? – Я не хотела задавать этот вопрос, он сам выпрыгнул у меня изо рта, словно летучая рыба из воды.
   – Послушай, Теодосия, – посмотрел на меня папа. – Если бы я считал, что мамино путешествие будет опасным, то обязательно поехал бы вместе с ней.
   Великолепно! Очаровательно! В таком случае я потеряла бы сразу обоих родителей!
   – Твоя мама прекрасно знает Египет, а при случае без труда сумеет обвести вокруг пальца и парочку немцев, которые ей мешают, – сказал папа и продолжил уже гораздо серьезнее и строже: – Однако ты не должна подслушивать, о чем говорят между собой взрослые, это не твоего ума дело. В следующий раз так не поступай.
   Интересно, я что – подушка на сиденье? Ну как, как я могла не слышать их разговор? Вот, кстати, почему я так редко спрашиваю родителей о чем-либо. Стоит им заподозрить, что я слышу их, они сразу же замолкают. Как они при этом хотят, чтобы я училась чему-нибудь у них, – не представляю.
   А тут и мама пришла.
   – Ах ты, моя прелесть! – воскликнула она. – А пахнет-то, пахнет-то как!
   Мама подошла и поцеловала меня. Я прижалась к ее лицу и оставалась так долго-долго, пока мама сама не отодвинулась. Позвольте вам напомнить, что я целых полгода маму не видела.
   – Спасибо, ты нам настоящий пир устроила! – с этими словами мама принялась рыться в серванте, отыскивая посуду, ножи и вилки.

   А затем мы все втроем сели ужинать. На столе не было пирога с мясом и почками, и сидели мы вовсе не у себя дома, но мы снова стали единой семьей, и поначалу все шло просто замечательно.
   Папа впился зубами в слоеный пирожок и зажмурился от удовольствия.
   – Мама, – спросила я, наклоняясь к ней. – Расскажи, как там все было? Ты все это время жила в палатке? А живых скарабеев ты видела?
   Папа открыл глаза и тут же все испортил.
   – Совсем забыл тебя спросить раньше, – начал он. – Что, движение за независимость действительно набирает в Египте силу?
   – Ну, честно говоря, наш генеральный консул по горло занят этой проблемой, – живо откликнулась мама, прожевывая кусок пирога. – Да, они продолжают требовать, чтобы британцы покинули страну.
   Я вздохнула, отключилась и принялась жевать – когда разговор заходит о политике, это всегда надолго.
   Вздрогнула я только тогда, когда папа изо всей силы хватил кулаком по столу.
   – Ничего этого могло не быть, если бы не лорд Кромер с его кровожадностью и высокомерием! А теперь из-за него все работы в Долине Царей могут быть остановлены!
   – Верно, – согласилась мама. Когда папа ударил по столу кулаком, она и глазом не моргнула. У нее стальные нервы, у моей мамочки.
   Сгорая от желания повернуть разговор в более благоприятное для меня русло, я спросила было:
   – Мама, а ты в этот раз ездила на верблюде?
   Но куда там!

   Мама наклонилась ближе к папе и с новым пылом продолжила:
   – Ты уже слышал, что Камиль основал в Египте Национальную партию? Вся его программа направлена против Британии.
   – Да. Скажи, а есть доля истины в слухах о том, что эта партия была создана не без участия немцев? – спросил папа.
   – Трудно сказать, наверняка это никому не известно. Но в противовес Камилю Люфти эс-Сайид основал Народную партию. Она лояльнее к Британии, но тем не менее тоже ставит своей конечной целью добиться независимости.
   Я снова вздохнула. Никогда не смогу понять, каким образом родителям удается так скучно обсуждать такую сказочную страну, как Египет.
   – Прости, моя милая, – вспомнила обо мне мама и погладила меня по руке. – Представляю, как скучно тебе все это слушать. Расскажи, чем ты занималась все это время, пока меня не было?
   Окрыленная тем, что разговор наконец-то коснулся действительно интересной темы – меня самой, – я взахлеб поведала маме обо всех своих делах.
   Ужин можно было считать законченным, но я все болтала и болтала – так мне хотелось, чтобы мы подольше оставались вместе, за одним столом, одной семьей. Мама долго слушала меня, потом неожиданно приложила ладонь к своей щеке и воскликнула:
   – Постой, милая! Как же я могла забыть? Я же тебе привезла кое-что.
   Я оживилась и напряглась, я была заинтригована. Иногда мамины подарки бывают просто сногсшибательными, и всегда – неожиданными.
   Мама вышла из-за стола, порылась в своей дорожной сумке и вытащила из нее длинный, свернутый в рулон пергамент.
   – Это копия с табличек, которые мы обнаружили в раскопанной нами части пирамиды. На них записаны секреты Аменемхеба, с помощью которых он выигрывал войны. – Мама провела пальцем по первой строчке иероглифов и, слегка любуясь собой, прочитала вслух: «Как повергнуть своих врагов в хаос».
   – О, это просто чудесный подарок, мама! Спасибо! – Я схватила пергамент, развернула плотный лист, и мои глаза быстро забегали по выстроившимся на нем строчкам иероглифов.
   – Я пристроюсь в кресле возле огня и буду читать, а вы с папой сможете поговорить, – предложила я.
   – Да, дорогая, нам с папой нужно поговорить о делах.
   – Не волнуйся, я буду сидеть тихо как мышка, обещаю.
   – Нет, Теодосия, – вступил папа. – Нам с мамой нужно поговорить наедине. Почему бы тебе не пойти в свой чулан? Там и почитаешь свой пергамент.
   Мои плечи сразу поникли.
   – Да, папа. Если ты настаиваешь…
   – Настаиваю. Иди.
   Я поплелась к выходу, возле самой двери остановилась и спросила, взглянув на родителей через плечо:
   – Но хотя бы захватить меня домой вместе с собой вы не забудете?
   – Ну, что ты, милая, – сказала мама. – Конечно, не забудем. Иди. Мы недолго.
   Я вышла из столовой в темный коридор, и тут мне пришло в голову, что у меня появилась отличная возможность попробовать разобраться в ситуации с Исидой.
* * *
   Я припустила по коридорам, а затем спустилась к читальному залу библиотеки. Но, когда я подергала за ручку, дверь оказалась заперта. Гром и молния! Какому идиоту взбрело в голову запереть на ночь библиотеку?
   Почти наверняка этой крысе Фагенбушу.
   Огорченная, я возвратилась в свой чулан. Зажгла керосиновую лампу, забралась в саркофаг, постаралась уютнее подоткнуть вокруг себя одеяло. Затем я развернула свиток и принялась читать.
   «Хвала тебе, Сет, владыка Хаоса! Хвала тебе, Манту, разрушитель наших врагов! Хвала тебе, Анат, своей красотой повергающая в ужас наших неприятелей! Боги, услышьте наши мольбы.
   Хотя при великом Тутмосе, нашем славном и богоравном правителе, земля наша достигла могущества и процветания, хотя наши враги склонились перед нами на колени, умоляя нас о милости, которая исходит от Тутмоса…»
   Вскоре я с головой ушла в рассуждения Аменемхеба, разбиравшего всевозможные способы уничтожения и разгрома его врагов. Голод, чума, потоп, саранча – он мог управлять всеми этими бедствиями с помощью заклятий, амулетов и тайных ритуалов черной магии. Управлял и действительно ставил своих врагов на колени.
   Проведя за чтением несколько часов, я почувствовала, как у меня тяжелеют, начинают слипаться веки. Мне ужасно не хватало Исиды. Обычно она ложилась у меня в ногах, согревала меня своим маленьким пушистым тельцем, успокаивала негромким мурлыканьем.
   Я всячески гнала от себя мысли о том, что Исида мечется сейчас по музею в припадке наведенного проклятием безумия. Нет, нет, став демонической кошкой, она, по крайней мере, не должна чувствовать себя одинокой. И напуганной тоже.
   Погружаясь в сон, я напомнила себе о том, что спать в саркофаге совсем не настолько противно, как может показаться. Особенно, если не думать о том, для чего – точнее, для кого – была сделана эта штуковина…
   Лучше помнить о том, что когда по всему ночному музею шастают демоны и злые духи, безопаснее всего спать именно в этом каменном гробу, за его толстыми, покрытыми защитными символами, стенками.

Неожиданное купание Фагенбуша

   На следующее утро я проснулась с покрасневшими, зудящими глазами и поняла, что не выспалась. И неудивительно! Мне всю ночь снились марширующие египетские армии и другие ужасы войны. Этот парень, Аменемхеб, писал очень ярко и живо, но я никому не рекомендовала бы читать его записи перед сном.
   Еще хуже то, что я по-прежнему была в саркофаге, это означало, что мама и папа так и не уехали вчера домой из музея. Или все-таки забыли взять меня с собой. Эта мысль заставила меня сесть и выпрямить спину, сердце у меня тревожно забилось. Неужели они в самом деле забыли про меня? Как они могли?

   Я выбралась из своей каменной постели, налила в тазик холодной воды из кувшина и побрызгала себе на лицо, смывая сон и, хотелось бы надеяться, прилипчивые воспоминания о своих странных снах. Была еще одна вещь, из-за которой я не выспалась, – всю ночь в музее раздавались потрескивания, скрипы и шорохи. Казалось, все артефакты ожили и решили устроить вечеринку. Я подозревала, что это каким-то образом связано с предметами, которые привезла мама. Я решила, что сегодня первым делом проверю это – разумеется, выяснив сначала, забыли меня родители в музее или нет.
   О, нет! Эту проверку придется отодвинуть на второе место. А моя первая и самая важная задача на сегодня – найти Исиду и попытаться расколдовать ее.
   Я разгладила, как смогла, свое мятое платье, которое не снимала уже второй день кряду. Если честно, то я сейчас мало чем отличалась от уличного беспризорника. Затем сняла с гвоздя самый чистый – по крайней мере, на вид – передник и влезла в него. Натянула на руки перчатки и отправилась в столовую в надежде найти там если не своих родителей, то хотя бы остатки от вчерашнего ужина. Удача мне не улыбнулась, я не нашла в столовой ни родителей, ни объедков. Тогда я соорудила себе сэндвич с последней ложкой джема из банки, а когда принялась за него, услышала папин голос, долетевший сверху, из его мастерской. У меня отлегло от сердца – родители все же не забыли меня в музее, как зонтик!
* * *
   Направляясь в читальный зал, я решила заглянуть к Эдгару Стилтону, Третьему помощнику хранителя музея.
   Стилтон был простым, но знающим и честным парнем, а по некоторым причинам он служил еще и чем-то вроде громоотвода во время случавшихся в музее беспорядков, и так же, как я сама, всегда чувствовал, если что-то шло не так. Когда меня одолевали сомнения, мне достаточно было заглянуть к Эдгару и проверить по нему свои ощущения. Поскольку Стилтон был младшим из помощников, он обычно появлялся на работе раньше остальных, чтобы произвести своим рвением хорошее впечатление на своих трех вышестоящих начальников. Правда, папу он мог бы во внимание и не принимать, мой папа просто не замечает подобных вещей.
   Когда я пришла на второй этаж, дверь Стилтона была открыта. Кабинет, который он занимал, был не больше моего чулана – еще одно обстоятельство, которое роднило нас с Эдгаром. Его рабочий стол всегда был завален бумагами, свитками и транспортными накладными. Хотя газовые рожки горели на полную, в кабинете все равно было сумрачно и неуютно.
   – Доброе утро, – сказала я, просовывая голову в дверь.
   Стилтон вздрогнул от испуга и едва не уронил на пол свою чашку с чаем. Дурной знак.
   – А, мисс Трокмортон, привет. – Он поправил поставленную на стол чашку и вытащил носовой платок, чтобы вытереть облитый чаем рукав.
   – Просто Тео, – поправила я, вошла в кабинет и присела возле стола. – Вы слышали о новых находках моей мамы?
   Я спросила об этом не потому, что мне было интересно – просто мне нужно было занять Эдгара чем-нибудь на пару минут, чтобы понаблюдать за ним и прочитать всю нужную мне информацию.
   – Да, Боллингсворт рассказал мне кое-что об этом вчера вечером. Великолепные артефакты.
   Я заметила, что его левое плечо нервно подергивается. Плохо дело.
   – А мне она привезла копии надписей с каменных плит, которые нашла в гробнице. Очень интересные тексты.
   – Надо думать, – сказал Стилтон, и его правый глаз тоже нервно задергался.
   В ту же минуту снизу донесся звон колокольчика, и Эдгар вздрогнул, словно ошпаренный.
   – Доставка, – сказал он.
   – Отлично, – ответила я. Доставка – это значит, привезли очередные мамины ящики и сундуки. Доставка – это значит, что сейчас все займутся разбором новых артефактов, а я смогу спокойно посидеть в библиотеке и поискать средство, которое поможет Исиде. – Пожалуй, пойду, помогу распаковывать груз.
   Я попрощалась с бедным Стилтоном, который все время дергался и извивался, словно насаженное на иголку насекомое, и поспешила в читальный зал. Подойдя к нему, я увидела Клайва Фагенбуша – он как раз отпирал дверь. Увидев меня, второй помощник насупился и спросил:
   – Что ты здесь делаешь?
   Я мило улыбнулась в ответ и про себя твердо решила, что обзаведусь собственным ключом от библиотеки.
   – Собиралась позаниматься.
   – Думаю, ничего не выйдет, – ухмыльнулся Фагенбуш. – Твой отец просил передать, что ждет тебя внизу, хочет, чтобы ты помогла распаковывать ящики.
   Проклятье! Сколько раз я мечтала о том, чтобы папа позвал меня помогать, и надо же – впервые в жизни он это сделал именно тогда, когда у меня есть более важные и неотложные дела! Как же мне быть? Ну, хорошо, пойду помогать, а при первой же возможности улизну.
   Когда я спустилась вниз, мои родители разбирались с шабти. Этих глиняных фигурок были сотни, тысячи, и на каждой из них лежало проклятие.
   Я думала, что мы никогда не закончим распаковывать шабти. Мама и папа были приятно возбуждены – такая армия шабти позволяла создать впечатляющую экспозицию. Мне же эта работа казалась утомительной и нудной, тем более что про́клятые фигурки излучали энергию, от которой у меня слезились глаза и сводило желудок. Я то и дело поглядывала на часы, словно подгоняя поезд, который должен был привезти на каникулы Генри.
   Эти взгляды на часы лучше любых слов говорили о том, насколько я устала. Вне всякого сомнения, уже завтра я буду мечтать о поезде, который увезет Генри обратно в школу.
   Наконец все шабти были распакованы, мама и папа принялись пересчитывать и переписывать их, а я воспользовалась случаем и тихонько улизнула.
   Пришло время расколдовывать мою несчастную любимую кошку.
* * *
   Распаковывая шабти, я хорошенько все обдумала. Прежде всего, я попытаюсь надеть на Исиду защитный амулет. Проклятия он, конечно, не снимет, но хотя бы немного ослабит его действие.
   Но первым делом нужно будет посоветоваться со знающими людьми.
   Я вернулась в читальный зал и взяла с полки книгу Эразма Брамвелла «Погребальная магия, мумии и проклятия». Пролистав ее от корки до корки, я поняла, что о снятии проклятий Брамвелл не имеет ни малейшего понятия. Он много и со знанием дела пишет о том, как мумифицировать кошек (кошачьи мумии в египетских гробницах находят очень часто), о том, как оплакивать умерших кошек (некоторые египтяне в знак траура даже сбривали себе брови), но ни единого слова о том, как изгонять забравшихся в кошку демонов. Это означало, что решение мне придется искать, полагаясь только на собственные силы, никто из древних авторов не поможет.
   Итак, мне предстояло найти способ использовать способности самой Исиды к регенерации (как вам должно быть известно, недаром говорят, что у кошки девять жизней). Способности к самовосстановлению должны помочь Исиде избавиться от проклятия и снова стать самой собой. Кроме того, я должна очистить свою кошку и снабдить ее защитой против сил зла, циркулирующих в ее маленьком пушистом теле. Наконец, я должна напомнить Исиде о том, какая она на самом деле. Сложная задача.
   Я порылась в своем саквояже, который накануне забыла в читальном зале, – какая невнимательность с моей стороны! – и смогла подобрать все необходимые вещи. Я даже составила их список – для Вечности, как говорит в таких случаях папа.
   «Средство Теодосии Трокмортон для снятия проклятий с кошки:
   1 небольшой квадратный кусок холста;
   1 ивовая палочка с обожженным концом;
   1 молочный зуб кошки, которую предстоит расколдовать (по счастью, у меня сохранился такой зуб, он выпал у Исиды, когда она была еще котенком!);
   1 маленькая рыбья кость (чтобы стимулировать чувства кошки и напомнить ей о ее истинной натуре);
   1 наперсток сушеной травы Nepeta cararia, больше известной как кошачья мята (чтобы еще сильнее стимулировать кошачьи чувства);
   1 капля крови (не кошки, а того человека, который снимает проклятие);
   1 сосуд с чистой водой;
   1 клык гиппопотама с вырезанными на нем магическими символами. Такие клыки использовались в Египте во время магических обрядов в эпоху Среднего Царства. (Мой клык был заимствован из собрания предметов древнеегипетской магии в Музее легенд и древностей, коллекция № 136);
   26 ниток – 12 белых (для очищения), 8 зеленых (для ускорения роста), 6 красных (для регенерации – Исиде нужно возродиться как можно быстрее!)».
   Первым делом мне пришлось снять свои перчатки. Такую тонкую вещь, как амулет, в перчатках не сделаешь.
   
Купить и читать книгу за 109 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать