Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Люди тогда были другие

   Что думает обычный человек, оборачиваясь назад, глядя с высоты прожитых лет на свой жизненный путь?
   Книга, изложенная простым языком, читается легко. В ней дано описание реальной жизни (без купюр) самого обыкновенного, типичного человека своего времени (1938—1990 гг.), человека, который всегда думал и делал не так, как все, жил не по шаблону.
   Главный герой романа не политик, не журналист, не писатель. Его мысли и поступки, его суждения независимы (без каких бы то ни было предубеждений), и в этом его сермяжная «правда жизни»...


Марченков С.Я. Люди тогда были другие

ОТ АВТОРА

   Игорь Сергеич стоит возле проволочной сетки, которой обнесена большая площадка. По площадке бегают нежно-желтые пушистые маленькие комочки – это цыплята. Их очень много, сотни цыплят. Площадка находится в центре птичника, который расположен в необычном месте вдали от поселка – в лесу. Игорь Сергеич, завороженный представшей перед ним необыкновенно красочной картиной, не может оторвать от нее своих глаз. На фоне окружающих площадку темно-зеленых елей резкий контраст с ними составляет яркое нежно-желтое колышущееся маленькое море. Цыплята все время в движении: добежав до одного края площадки, застыв на минуту, желтая волна откатывается в обратную сторону, а достигнув противоположного края, волна из желтых комочков снова откатывается назад. И так без конца – в одну сторону, потом в другую, в одну сторону, потом в другую. Игорь Сергеич стоит долго и любуется огромным, красивым живым желтым пятном, которое, наверное, никогда не остановится. Куда бегут цыплята? Зачем они без конца бегут и бегут? Цыплят гонит инстинкт – они должны бежать за мамкой-курицей. Но курицы нет, и цыплята бегут за тем, кто есть – они бегут друг за дружкой. Каждый цыпленок бессмысленно бежит за другими – все бегут, и он бежит. Он бежит “как все”, бежит никуда и ни зачем.
   Эта необычная картина навсегда врезалась в память Игоря Сергеича. И однажды ему пришло на ум дикое сравнение тех бегущих желтеньких цыплят с людьми, которые так же бездумно бегут. Бегут только потому, что другие бегут. Каждый бежит “как все” – все бегут, и он бежит. И становится человек тогда не человеком – он становится цыпленком, который бежит “как все”. И если находится лидер, за которым побегут цыплята-люди “как все”, то это очень часто приводит к большим бедам и потрясениям.
   Нашелся Маркс, который сказал: “Пролетарии! На Вашем труде, на Ваших плечах держится весь мир, а за Ваш счет жируют другие! Идем и отберем у них все, а управлять будем сами!”. И цыплята побежали “как все”. А кончилось все только для одной России большими невосполнимыми людскими потерями – десятков миллионов человеческих жизней.
   Потом нашелся Гитлер, который сказал: “Немцы! Вы особенные! Вы должны управлять другими! Идем! И подчиним себе других!”. И цыплята побежали “как все”. А кончилось все опять людскими потерями – опять многими десятками миллионов человеческих жизней.
   Люди-цыплята были во все времена, и всегда будут. Но не всех людей можно причислить к цыплятам, которые стремятся быть “как все”, бежать “как все”. Есть люди, которые всегда и на все имеют свое собственное мнение. Такие люди, если их много, могут поколебать слепую веру людей-цыплят в “идеи” таких “гениев” как Гитлер, Маркс и прочих.
* * *
   Автор книги, как, конечно, и многие другие, видит, что изменяется время, изменяются люди, события прошлых лет стираются из памяти. И представление о недалеком прошлом воспринимается людьми, особенно молодежью, в искаженном виде: часто противоречиво, часто не правдиво, часто преподнесенное предвзято с определенных позиций. Читателю предлагается правда – правда изнутри жизни, воспринятая глазами одного самого обыкновенного, самого простого, самого типичного человека Советского периода от предвоенного времени до развала СССР. Ничто так объективно и точно не передаст дух времени, ничто не покажет жизнь изнутри так, как взгляд именно самого простого современника, не заинтересованного ни в каком бы то ни было искажении.
   Все, что происходит с главным героем, все то, что он видит, описывается, по мнению автора, беспристрастно, с фотографической точностью. Персонажи все реальные, хотя большинство имен изменены. Центральная фигура – Игорь Сергеич, который гордится тем, что никогда не терял чувства собственного достоинства, никогда не кривил душой, и который считает себя нонконформистом – всегда и обо всем имеет свое собственное мнение, часто отличающееся от общепринятого.
   Читателю старшего возраста интересно будет вспомнить свою молодость, полузабытые события прошлых лет, сравнить свою жизнь с жизнью Игоря Сергеича. А если представитель молодого поколения, прочитав книгу, изменит, хотя бы немного, свое отношение к своему деду, к его поколению, то труд автора не напрасен. А если же читатель скажет себе, что не хочет бежать “как все”, или не хочет быть цыпленком, то труд автора не напрасен вдвойне.
   Настоящее вырастает из прошлого
   Один великий писатель сказал примерно то, что первые пять лет жизни дали ему больше, чем вся остальная жизнь.
   Игорь Сергеич делил всю свою прожитую жизнь на три равные по значимости части: детство, армия и “все остальное”. Действительно, считал он, что десяток лет после сорока пролетает (и все пожилые люди это прекрасно знают) совсем незаметно, и в памяти от впечатлений, полученных в результате этого прожитого, остается несравнимо меньше, чем от одного года из первых пяти лет жизни человека.

ИГОРЁК

ПЕРВЫЕ ШАЖКИ

   Игорек родился в дороге. Повозка, запряженная лошадью, в которой везли роженицу, мать Игорька, в самый последний момент остановилась у первой попавшейся избы в попутной деревне, название которой стерлось из памяти. На счастье хозяйка дома оказалась опытной женщиной, и роды прошли благополучно. Вот только новорожденный не сразу пожелал вдохнуть воздуха нового мира, хотя хозяйка старательно шлепала и щлепала, держа за ножки, малыша, тельце которого уже приобретало синеватый оттенок. И, наконец, раздался крик, и появился еще один человек на нашей грешной земле. Это было в августе 1938 года.
   Валентина Ивановна, мать Игорька, молодая женщина 24 лет следовала из Ленинграда на свою родину на Смоленщине по настоянию своих родных для того, чтобы произвести на свет своего первенца и пожить некоторое время под опекой умудренных опытом родственников.
   Отца Валентины Ивановны звали Иван Лаврентьевич. Он родился и вырос в большом селе у реки Вазуза. Его история была не совсем обычной. С малых лет вместе со сверстниками, такими же, как и он, мальчишками, Иван пас на лугах господский скот. В то далекое время крестьянские дети даром хлеб не ели, работая наравне со взрослыми. Иван отличался от других своей любознательностью и упорством. Каким-то образом самостоятельно обучился грамоте, много читал, все, что подвернется, и, когда уже подрос, представлял собой вполне грамотного для того времени человека. Односельчане его очень уважали за его помощь при составлении каких-либо бумаг, за помощь советом, да и за написание просто писем (ведь большинство было безграмотным), и еще уважали его за безотказность, отзывчивость, справедливость и честность.
   Когда о грамотном пастушке узнал помещик, то забрал Ивана на услужение в поместье, где тот исполнял роль нечто вроде секретаря. После женитьбы Иван со всей своей многочисленной впоследствии семьей так и жил на территории поместья. Дети росли привольно, свободно гуляли, играя, по территории всего помещичьего хозяйства и могли заходить даже в господские хоромы. Детей было много, но, к сожалению, по разным причинам где-то половина из них умерли. Умерла и мать Валентины Ивановны так рано, что та ее и не помнила.
   Но вот грянула “Великая Октябрьская”, и вся жизнь для всех круто изменилась. Помещик вовремя успел сообразить, что надо срочно куда-нибудь подальше исчезать. Собрал всех своих, включая прислугу, позвал Ивана и сказал, что они все на время уезжают за границу, а его одного он оставляет управляющим до своего возвращения. Граф правильно рассчитал: пока здесь такой управляющий, как Иван, грабить не будут, как это уже случилось с некоторыми соседями. Он не ошибался. Среди крестьян Иван был своим и, из уважения к нему, усадьбу не трогали. Но это пока.
   Однажды в село пришли красные, и началась, как сказали бы сегодня, зачистка. Комиссар поставил Ивана на крыльцо и потребовал сдать все оружие. На что тот спокойно сказал, что оружия нет, а кто не верит – пусть сам ищет. Комиссар хотел уже отдать распоряжение на обыск, пригрозив тут же расстрелять Ивана, если хоть какое-нибудь оружие найдется. Но в это время подошел, по всему видно, командир, который был из местных, и коротко сказал:
   – Ему можно верить! Пошли!
   И они все быстрым шагом ушли в село.
   Несколько дней спустя Ивану понадобилось за чем-то подняться на чердак господского дома, и ноги его подкосились – там, у слухового окна, был пулемет в полной боевой готовности. Этого он от графа никак не ожидал, будучи полностью уверенный в том, что тот, всегда спокойный, добрый человек, никак не мог взять в руки оружие. Но, в конце концов, все обошлось – и слава богу.
   Некоторое время жизнь была спокойной. Но надо было на что-то кормить свою многочисленную семью, да и все помещичье имущество уже реквизировали подчистую, так что и охранять было нечего. Иван устроился работать бухгалтером. Но спокойной жизни не получилось.
   Дело в том, что у Ивана был друг, которого тоже звали Иван, и с которым они вместе когда-то пасли коров. А после того, как первый попал на службу к графу, да еще и стал управляющим, закадычный друг, видимо из зависти, стерпеть не смог такой вопиющей несправедливости, когда “чуждый элемент”, бывший управляющий живет себе припеваючи наравне со всем трудовым народом. И друг писал об этом не раз “куда надо”. Приезжали люди в кожанках, вызывали Ивана в сельсовет, расспрашивали односельчан и, наконец, разобравшись, уезжали.
   В пору раскулачивания многие “чуждые элементы”: кулаки, просто не бедные крестьяне, противники коллективизации и прочие недовольные, которые не видели своей жизни на селе, подались в города. Так сделал и дед Игорька Иван, перебравшись в Ленинград.
   Пока Игорек кормился грудью, Валентина Ивановна жила в родном селе у родственников. Об этом времени она вспоминала с теплотой, рассказывая не раз впоследствии сыну о том, как полоскала пеленки в Вазузе, а маленькие серебристые рыбки ловили какашки Игорька, и что погода в том году была постоянно солнечной. А еще, смеясь, говорила ему не раз, что он вскормлен еврейским молоком. А дело все в том, что за рекой был в те времена еврейский колхоз. Да, да в те времена было и такое. И многие покупали то ”еврейское” молоко в том колхозе.
   Игорек подрастал, и пора уже было думать о дальнейшем, и в первую очередь решать вопрос с работой. В Ленинграде Валентина Ивановна училась в ФЗУ (кажется, так это называлось тогда) на токаря и работала по окончании учебы на заводе “Марти”. Но вопрос о возвращении туда с маленьким ребенком отпадал. До переезда в Ленинград она работала, начиная еще со школы, с детьми в роли пионервожатой. Вот это подошло бы. И вот с тех пор мать Игорька всю свою жизнь проработала воспитателем в детских домах, детских садах и яслях.
   Сергей Васильевич, отец Игорька, был кадровым военным, после срочной службы оставшийся в армии на сверхсрочную. Поступил в военное училище, будучи уже в офицерском звании. В первые дни войны училище бросили на фронт. Отца Игорек не помнил. В училище было казарменное положение, и семью ему удавалось навещать редко. Последнее письмо от отца пришло в августе 1941 года. Он погиб, а точнее пропал без вести (тогда вести учет убитых не всегда было возможно).
* * *
   Перед войной Игорек со своим дедом Иваном, тетей Шурой, сестрой матери, ее мужем дядей Андреем и, наконец, с матерью жил в Ленинграде на Маклина в коммунальной квартире. Валентина Ивановна в последнее время работала далеко в Стрельне в детском доме номер пять воспитателем. Игорек большее время находился дома под присмотром деда или тети Шуры. У тетушки с дядей своих детей не было, и они все, включая деда, очень любили малыша и баловали его без меры.
   В памяти о том времени у Игорька остались события, как расплывчатые картинки, особо важные чем-то только для него одного.
   Самым, пожалуй, ранним из воспоминаний был случай: он находился у кого-то на руках; этот кто-то не мать, скорее тетя Шура; и этот кто-то, видимо в шутку, пугая остальных, наклонял его над огромной бездной, где была вода, много воды. И все это сопровождалось громкими возгласами и смехом. Вероятнее всего, все это происходило на каком-то мосту. А вода уходила туда далеко подо все то, на чем все стояли. И Игорек очень сильно удивился: все ходят везде по твердому, а, оказывается, там ниже, под этим всем твердым, на чем все стоят, везде, везде вода, а он и не знал. Эта “новость” так на него подействовала, что случай врезался в память на всю жизнь. Другой случай: Игорек сидит на длинной, длинной и широкой деревянной скамье; мать, сидя рядом, что-то на него надевает; а, напротив, через проход, на высоком сплошном столе высоко-высоко светятся ярко-ярко красным светом две красивые-красивые блестящие трубы. Игорек завороженно, открыв рот, долго смотрит на них. Душно, жарко, хочется пить, так хочется. Конечно же – это было в бане, где на стойке от падающего сзади освещения светились колбы с сиропом для газированной воды.
   Еще один случай навсегда остался в памяти: Игорек сидит на чем-то (возможно небольшой диванчик), что стоит, если войти в комнату, сразу справа; к диванчику вплотную придвинут стол, а на нем стакан с молоком; он пьет, стоя коленями на диванчике, молоко, а на дне почти опорожненного стакана находит уже подтаявшую шоколадную конфету. Это выводит его из себя – опять его обманывают. Игорек с шумным возмущением, достав пальцами конфету, шлепает ее об пол. Дело в том, что тетя Шура работала на фабрике Крупской и частенько приносила конфеты для племянника (для кого же еще?). Но племянник конфеты не любил, а его любыми способами и хитростями старались ими накормить (из великой любви к чаду). В общем, говоря современным языком, чадо этими конфетами достали. А Игорек любил не конфеты, а молоко и яйца, наверное, потому, что он около года прожил перед этим в деревне у деда по отцу Василя, и привык там к деревенской пище, не признавая никакой другой.
   Многое из того времени Игорек помнить сам не мог, но знал из последующих рассказов матери “о хорошей довоенной жизни”. От нее Игорек узнал, как однажды дед Иван, держа спящего внука на руках, уснул и выронил его. А тот скатился на пол, но закутанный в толстое одеяло даже не проснулся. И оба сладко спали: один в кресле, другой на полу. Ох, и досталось же тогда деду. А однажды, когда тетя Шура отлучилась, наверное, в магазин, случилось то, что перепугало ее до обморока. Оставшись один, Игорек заполз под стол у окна, а там стояла корзинка с клюквой, а в стороне лежал молоток. Положил ягодку – и молотком. Ему это понравилось – он другую, и так увлекся, что перестукал по ягодке почти всю корзину. Возвратясь, тетя Шура увидела то, что пол под столом весь красный, племянник весь красный, подумала что кровь и в крик.
   У деда Василя было четыре дочери и два сына, младший из них был холост, так что внук-наследник был единственным. У деда Ивана тоже был один внук. По этой причине Игорек был всеобщим любимцем многочисленных родственников с обеих сторон и к началу третьего года своей жизни уже был избалован всеобщим вниманием безмерно. Например, он отказывался ехать на автобусе или троллейбусе, если тот не синего цвета, и устраивал такой скандал на остановке, что Валентина Ивановна пропускала транспорт, ожидая, пока не подойдет синий. Потом нашли выход: кто-нибудь стоял, перед тем как выйти из дома, у окна и ждал, пока не покажется вдали синий автобус, и тогда уже давал команду выходить на улицу.

ЭВАКУАЦИЯ

   Игорьку оставалось два месяца до третьего дня его рождения, когда вся его жизнь, его судьба, как жизни и судьбы многих миллионов людей, перевернулась. И больнее всех злая судьба ударила по детям войны, которым пришлось пережить все тяжести военного времени в пятилетнем возрасте, самом важном для человека, когда происходит формирование, становление личности. Подобно тому, как ребенок, вскормленный животными, как известно, уже не становится человеком, так и ребенок из “детей войны” уже не сможет никогда “жить на радость”, но живет всю жизнь с глубоко спрятанным в подсознании главным смыслом: “Выжить! Только бы выжить!”. Для взрослого человека, какие бы трудности, лишения и беды он ни пережил, война все-таки должна кончиться. Война – это плохо, очень плохо, но это временно. Кончится война и будет та жизнь, которая была до того, и будет все хорошо. Он это знает. Маленький ребенок этого не знает – он этого “хорошо” еще не успел увидеть. То первое, все то, что видит ребенок вокруг себя – это то, что должно быть. Так есть, так и должно быть, и так будет всегда. И “печать войны”, как должное, остается на всю оставшуюся жизнь. Дети войны – душевные инвалиды войны.
* * *
   Когда стало известно, что детский дом, в котором работала Валентина Ивановна, эвакуируется, тетя Шура с дедом постоянно уговаривали мать Игорька не брать ребенка с собой, а оставить в Ленинграде: “куда ты потащишься с ребенком одна в такую даль; война не продлится долго; а с нами в Ленинграде ребенку будет лучше”. Кроме того, был еще один довод с их стороны. Дело в том, что Игорек за два дня до отъезда, забравшись на стул, открыл дверцу буфета (или серванта), а там лежали вареные яйца. А Игорек их очень любил и, конечно, съел сразу то ли три, то ли пять штук, отчего назавтра покрылся сыпью, как от краснухи или ветрянки. И ему из-за этого могли запретить выезд с детьми, из-за опасения заразить всех остальных. Но никакие доводы на Валентину Ивановну не подействовали, она, наспех собравшись, двинулась в далекий и, как оказалось потом, долгий и тяжелый путь.
   Валентина Ивановна, забрав Игорька и необходимые вещи, должна была сначала добраться до Стрельны в детский дом, откуда детей уже автобусами доставили бы на вокзал. Война – с транспортом проблемы. Все, все, в том числе и городской транспорт, все работало “на фронт”. Какую-то часть пути, до окраин города кое-как удалось добраться. И когда Валентина Ивановна поняла, что дальше транспорта не будет, то пошла пешком с вещами и с Игорьком на себе. Да еще надо было торопиться, так как можно было опоздать, а сил уже оставалось мало. На счастье, вдруг рядом остановилась легковая машина с офицерами. Расспросили: “кто она и куда?” Поспорили коротко между собой и, вопреки всем уставам, на свой страх и риск посадили мать с ребенком и довезли до места.
   Если спросим себя: “А возможен ли такой случай сегодня?” Пожалуй, нет! Не подвезли бы “важные офицеры” какую-то чужую бабу с ее ребенком (например, если бы проходили учения) – не положено. Да попросту и не заметили бы. А тогда?
   Люди тогда были другие. Да, другие.
* * *
   Этот день Игорек помнит хорошо. Суматоха, суматоха, взрослые бегают, кричат. Растерянные дети стоят, молча смотрят, притихшие. Идет погрузка в автобусы – дети, белье, одежда, продукты.
   При осмотре Игорька у доктора Валентина Ивановна долго разговаривала с ним, видимо по поводу сыпи на лице и по всему телу, объясняя причину покраснения съеденными сверх меры накануне яйцами, что вызвало простой диатез. Доктор не имел права разрешить отправку Игорька (а вдруг это заразно?). Он серьезно рисковал (анализов-то не было, не был установлен и диагноз), но поверил Валентине Ивановне и дал добро. Этим он, возможно, спас две жизни. Тогда люди с большим доверием, вниманием и добротой относились друг к другу. Возможно, именно поэтому они вынесли ужасы войны и победили.
   Люди тогда были другие.
   Наконец погрузка была закончена, и колонна тронулась в дорогу. Автобус, куда посадили Игорька, был большой, синий, с двумя дверьми с одной стороны и большой дверью сзади, которая никогда не открывалась. Но Игорек этого не знал (на таких ездить не приходилось) и, сидя плотно прижатым к этой двери, думал: “А если вдруг по дороге дверь откроется?” Но сказать о своих подозрениях было некому – вокруг были только мешки, тюки, да между ними торчали детские затылки.
   Потом был вокзал. Огромный зал заполнен народом. Высоко наверху деревянные балки крест-накрест, много балок. По всему залу большие скамьи рядами. Но они все заняты, и люди сидят на мешках, чемоданах и на чем придется прямо в проходах. Игорек сидит лицом к огромной двери (скорее воротам), через которую видны платформы, куда должен подойти поезд, которого они уже давно ждут. Игорек ест “палочное” мясо, отделяя “палочки” от цельного кусочка. Это он так называл “палочное” – отварное, постное мясо с отделяющимися волокнами, “палочками”.
   Когда, наконец, подошел поезд, началась посадочная суматоха, крики, толкотня. И над всем этим выделялась одна женщина, наводя порядок в этой суматохе. Это была директор детского дома номер пять. Игорек, как и все уехавшие (половина этого детского дома) на этом поезде, обязаны жизнью этой женщине. Дело в том, что этот поезд был предназначен для эвакуации колонии малолетних (возможно детей репрессированных), а эвакуация детского дома была запланирована на более поздний срок. Директор детского дома самолично, обойдя все строгости того военного времени, уговорила директора колонии взять хоть какую-то часть ее детей. Да, она действительно считала их всех родными. Знала ли она, что будет? Предчувствовала ли? Когда подошел срок эвакуации детского дома, поезда уже не ходили, город уже был в кольце блокады. Детей отправили на плотах по Ладоге. Немецкие самолеты плоты разбомбили. Погибли, к несчастью, конечно все. И директор со всем персоналом тоже. Когда эта страшная весть дошла до эвакуированных сотрудников детского дома, все воспитатели несколько дней ходили с красными от слез глазами. Притихшие дети разговаривали шепотом – все они чувствовали, что случилось что-то страшное.
* * *
   Поезд с детьми следовал в Ярославскую область. Все полки, проходы в вагонах были забиты так, что пройти было невозможно. На всех трех полках по несколько человек сидели дети (лежать места уже не было), под нижними местами и в проходах, где только можно, лежали мешки, коробки, тюки с бельем, одеждой и продуктами. Если кто-то из детей просился в туалет, то его туда и обратно передавали на руках “по цепочке”. Игорек помнил только то, что было жарко, очень душно, и всю дорогу очень хотелось пить, да еще этот сахар, такой крепкий огромный кусок, от которого еще больше захотелось пить. Один из детей случайно обнаружил дырочку в мешке, из которой торчал большой кусок колотого сахара. Он, конечно, тихонько, тайком от взрослых, его достал и стал грызть. Другой увидел – сделал так же. Соседи попросили – достали и им. Другие тоже просили – им тоже передавали потихоньку. Игорьку тоже досталось. А когда кто-то из взрослых заметил, что все дети что-то все там грызут, то уже почти все в вагоне сидели с куском сахара в кулаке у каждого.
* * *
   Находясь в эвакуации, детский дом несколько раз переезжал с места на место. Названия этих мест Игорька не интересовали, но он помнил их из разговоров взрослых в более позднее время и, вспоминая место, что осталось в его памяти, он мог ошибиться в его названии или перепутать.
   Первый населенный пункт, где находился детдом, была, вероятнее всего, станция Нея. Дети жили в двухэтажном доме. Напротив стоял тоже двухэтажный каменный дом, на котором были солидные таблички с надписями. Возможно, это был сельсовет или почта, или какое-то другое учреждение. Это место запомнилось Игорьку тем, как готовились все к Новому Году. Вечером, когда дети все уже спали, воспитатели до глубокой ночи делали игрушки для елки. Клеили, лепили, вырезали, красили, используя вату, бумагу и все то, что подвернется. Игорек помогал, чем мог, и ему это очень нравилось. Особенно нравилось раскладывать для приклеивания раскрашенные фигурки из бумаги на тонкое одеяло. Из фигурок получилась веселая компания зверушек во главе с дедом Морозом на лесной поляне под синим небом, с луной и звездами. Это называлось тогда “панно”. Не одна ночь ушла на всю эту работу – игрушек на елку надо было много.
   Помнилось еще одно место, где Игорек с матерью жили у хозяйки, которая была трактористкой. Трактор “ночевал” у дома. Это была чудо-машина с огромными колесами, с огромными зубцами, и от нее так приятно, загадочно пахло керосином. А внутри среди разных железяк находился загадочный стеклянный с трубочками стаканчик, в котором было видно что-то жидкое.
   Однажды туда же приехал кукольный театр и расположился на поляне недалеко от дома, где жил Игорек. Просто натянули какой-то занавес и театр готов. Было очень много детей, сидящих прямо на лугу, и все с восторгом смотрели, как кукольные наши солдаты били кукольных фашистских солдат, потом били Гитлера, а потом куклы плясали и пели песни. Игорек припев одной из них запомнил:
Эх, граната, моя граната,
Мы с тобой не пропадем.
Мы с тобой моя граната
В бой за Родину пойдем.

   Тогда все песни и разговоры были только о войне. Дети пели где-то услышанные частушки:
Эх, тина, тина, упала кирпичина
Убила Тирбилина, заплакал Чиканши

   Дети не знали, что такое “Тирбилина” и “Чиканши”, да это их и не интересовало. Намного, много позже, когда Игорек уже вырос, он догадался, что это, видимо, Чемберлен и Чанкайши.
   Еще одна картина сохранилась в памяти, но ни места, ни когда это было, Игорек не вспомнил бы даже примерно. Он стоит на крыльце. Справа – глубокий овраг с крутыми склонами. Перед ним через порог большая плита, а в нее вставлен огромный котел. Пахнет елкой. Большая и толстая женщина, сняв крышку, большой белой палкой мешает в этом котле – там еловые лапы. Аромат становится сильнее. Это варится еловый чай, который затем дадут детям в качестве витаминов. Игорьку, как и всем детям, запах нравится, а чай нет – горький. В качестве витаминов там давали также собранные воспитателями в лесу ягоды. Землянику вперемешку с черникой заливали молоком и ели ложками, как суп. Вот это уже нравилось всем, да еще как!
   Игорек подрастал, развился, и дальнейшие события укладывались в его памяти уже более по порядку.
   Детдом переехал в деревню Кукуево. Дети группами жили по домам, а основное здание детдома было в большом доме. Скорее всего, это была школа. В доме, где жили Игорек с матерью, была группа малышей, таких примерно, как он. У него с матерью был свой закуток за дощатой перегородкой, где помещалась только кровать. Такой же закуток был и у другой воспитательницы с двумя детьми: Семой и его младшей сестренкой. Звали воспитательницу Перля Срульевна. Игорек помнил имя еще одной воспитательницы, потому что ее звали, как мать – Валентина Ивановна. А еще потому, что у нее обнаружили рак груди и сделали операцию – отрезали одну грудь. Все взрослые об этом много потихоньку перешептывались и очень ее жалели.
   В доме постоянно было темно. День зимой короткий и темный. А в остальное время света было мало от единственной керосиновой лампы, да к тому же с приспущенным ради экономии фитилем, и еще от слабенького света топящейся почти всегда плиты, пробивающегося через щели у дверцы и конфорок. Зато было как-то загадочно и уютно, а играть в темноте было даже лучше. Раздобыв где-то черепки от блюдца или тарелки, дети, забираясь маленькими кучками в темный угол, с любопытством наблюдали за искрами, сыплющимися при чирканьи осколка об осколок, соревнуясь – у кого лучше получится. Была еще одна забава. Пойманного таракана, а еще лучше его яйцо (личинку), бросали на горячую плиту. Было интересно смотреть, как он от жару с тихим-тихим хлопком лопался (взрывался). В конце концов, можно было играть в темноте просто в прятки.
   Рано-рано каждый день по утрам почти всех будил Сема одной и той же каждый раз песней:
   – Сле-е-е-еба с масла-а-а-ам! – При этом “хл” и “сл” у него получалось одинаково и звучало как одна буква.
   – Сле-е-е-еба с масла-а-а-ам! – Так несколько раз подряд. Затем, после паузы – следующая порция:
   – Сле-е-е-еба с масла-а-а-ам! – Все это продолжалось довольно долго. Но, наконец, он замолкал совсем, возможно получив то, что ему было нужно, и все снова засыпали.
   Хлеб с маслом? Откуда? Хлеб-то был, но был он невкусный и колючий. И Игорек перестал его есть, потому что все время, как ему казалось, от этого хлеба кололось в попке. А еще невкусной была картошка – она немного пахла какашками, но все равно приходилось есть. Из разговоров взрослых он слышал, что запах был оттого, что поля удобряли из уборных, так как сажать надо было для фронта так много, что простого навоза на все не хватало. В основном пища была самой простой, малокалорийной, с недостатком витаминов, однообразной и невкусной, но Игорек не помнил, чтобы испытывал тогда сильное чувство голода.
   А вкусное было на празднике. Праздник был в главном доме, где была огромная комната, которая могла вместить сразу все группы. Сначала был кукольный театр, потом по группам выдали игрушки, а каждому из детей выдали по подарку, в котором было две или три конфеты. Из игрушек Игорька поразил поезд с маленьким деревянным паровозиком и деревянными вагончиками, такими красивыми! А конфеты Игорек сразу съел и не заметил как, а фантики остались. Все дети их долго хранили, аккуратно сложенными, и время от времени доставали и нюхали. Ох! Какой же это был запах! Игорек очень удивлялся – как это он мог раньше не любить конфеты.
   Однажды случилось происшествие – хозяйская собачка родила щенков. Это было чудо. Все дети несколько дней только об этом и говорили, толпясь на прогулке возле крыльца, под которым лежала собака со щенками. Раньше такого чуда никто из них не видел.
   Иногда на прогулке дети группой ходили на горку – самое веселое развлечение, где постоянно каталась местная детвора. То, на чем катались деревенские дети, Игорек больше не видел никогда и нигде: бралось большое решето, внутрь помещался навоз, заливалось все это водой и оставлялось на морозе. Получался ледяной круг, как современная “ватрушка”. Другой “транспорт” представлял собой длинную скамейку, которая так и называлась – “скамейка”, но только у нее было не две пары ножек, а одна и посредине. Скамейка ставилась вверх ножками, на нее становились, держась друг за друга, впереди и сзади ножек человек до двадцати, и вся эта орава летела неуправляемая каждый раз в сугроб. Получалась огромная куча – мала, с криками, воплями, смехом, часто с шишками и синяками, а то и с переломами. Детям тоже давали “скамейки”, только очень маленькие и для маленьких-маленьких горок. Сын хозяйки, почти взрослый парень, с которым дружил Игорек, сделал специально для него “решето”. Игорек этим гордился безмерно – он мог кататься на горке сам.
   Периодически дети группой ходили в баню. Мыли их воспитатели поочередно, заводя по несколько человек. Валентина Ивановна, как всегда, с Игорьком мылись последними, когда все дети были перемыты и ложились дома спать. Использовалось тогда жидкое мыло, вонючее и ядовитое. Игорек не любил баню и постоянно капризничал, и кричал: то щиплет глаза, то чулок ему не на ту ногу. Валентина Ивановна нервничает. Она боится: уже ночь – темно, баня на краю деревни у самого леса, они совсем одни, а он еще громко кричит. Она уговаривает: “Тише, тише”. А он, ни в какую, кричит еще громче. Ох, и доставалось же бедной матери. Так однажды, выйдя из себя из-за очередного такого концерта, Валентина Ивановна отхлестала Игорька чем подвернулось. А подвернулась еловая лапа, и показались малюсенькие капельки крови от иголок. Мать испугалась и в слезы. Сын от удивления опешил и молчит, а мать – плачет. И трудно здесь понять: кто кого обижает, кто кого наказывает.
* * *
   Однажды Игорек сидел и смотрел в окно на улицу. В это время мимо дома проходил какой-то военный с вещмешком на плече. Стоявшая рядом мать, постоянно думавшая о муже, от которого уже очень давно не было вестей, как бы выражая неосуществимую мечту вслух, бессмысленно сказала: “А вон твой папа идет”. И только она отошла, как Игорек сорвался с места, на ходу схватив только шапку, и бросился на улицу за военным, крича:
   – Папа! Папа! – Но военный был уже далеко и не слышал, а Игорек все бежал и бежал.
   – Папа! Папа!
   Спохватившись, мать с помощниками догнала Игорька уже за деревней и брыкающегося, плачущего, кричащего его принесли домой.
   Тогда у каждого хоть кто-нибудь да был на войне. Все постоянно ждали писем с фронта. Письма приходили редко. Иные приносили радость – “живой”, иные приносили горе. Тогда были слезы. Первые слезы матери Игорька были в конце осени 1941 года. В Ленинграде умер брат Виктор. Его на фронт не отпускали, так как работал на секретном военном заводе. После работы каждый день всех отвозили прямо с завода на рытье “окопов”. Там он простудился, к врачам не обращался (стыдно из-за какой-то простуды, когда рядом идут бои, гибнут люди) и работал с температурой всю осень. Там же на “окопах” и умер от воспаления легких. Второе горе пришло с письмом тети Шуры о смерти деда Ивана от голода. Он умер в конце декабря 1941 года. Особенно горько и страшно было от слов из письма о том, что тело деда Ивана еще месяц держали на балконе, на морозе, чтобы хоть ненадолго сохранить его хлебные карточки. Следующей была горькая весть о дяде Андрее. Он умер от голода в начале 1942-го. Больше писем из Ленинграда не приходило совсем. Валентина Ивановна поняла, что писать оттуда уже было больше некому – сестры Шуры больше нет, и плакала каждую ночь еще долго. Как же так? За короткое время потерять почти всех?! Было страшно!
* * *
   Как ни старались воспитатели ухаживать за детьми, создать хорошие санитарные условия для малышей было невозможно. Дети часто болели. Случались, кроме простуды, и чесотка, и глисты, и даже бывали вши, и другие, не встречавшиеся в мирное время болезни. У одной маленькой девочки, которую, как помнил Игорек, звали Юля, текло из ушей, и ничего нельзя было сделать. Лечению истощавшие дети поддавались трудно – организмы ослаблены. Воспитатели обратили внимание на то, что дети в разгар зимы вдруг “стали загорать”, то есть их кожа становилась смуглой, как от загара. Свои врачи этого объяснить не могли и написали в Ярославль. Приехала комиссия врачей, а те установили, что изменения в организмах детей вызваны нехваткой витаминов. Учитывая то, что перечень используемых продуктов не может этого допустить, комиссия послала отчет в “органы”. Приехали военные, сделали ревизию и увезли директора. Персонал детдома был ошарашен, когда стало известно, что детям, оказывается, привозили масло и другие продукты, которые никто не видел с мирного времени. Среди воспитателей прошел слух: “директора сразу же расстреляли”. Возможно. Тогда были “законы военного времени”. Как бы там ни было, питание детей стало лучше.
* * *
   С наступлением тепла детей перевели в более просторный высокий дом. У большинства крестьян в этих краях было у каждого по два дома – один зимний, другой летний. Видно неплохо жили люди в этих местах когда-то. Различие между этими домами было только в том, что в летнем доме не было печки, так что зимой в нем жить было нельзя из-за холода. Дома были двухэтажные, но на первом этаже окон не было, а были только одни ворота. Внизу стоял домашний скот. У хозяина дома был огромный, очень агрессивный бык. Когда его надо было вывести, детей всех загоняли в дом и закрывали накрепко двери. Все дети сразу же собирались у окон, чтобы смотреть на “страшного зверя” с большим железным кольцом в носу. В этот роковой день было так же. Но на этот раз бык вдруг по какой-то причине взбесился, кольцо, за которое держал его хозяин, выскользнуло из рук, и бык пошел на него. Он поддел своего хозяина рогами, подбросил раз, потом еще и перекинул его через ворота на улицу. Дети, оцепеневшие от неожиданности и от ужаса, смотрели из окон расширенными глазами на все это. Видеть, как большой дяденька подлетает как маленький мячик, было страшно. Хозяин через день умер.
* * *
   Детский дом в очередной раз перевели в большое село Закобякино. Когда-то это было купеческое село с широкой центральной улицей, вдоль которой стояли похожие друг на друга добротные кирпичные двух– или трехэтажные дома. К каждому из этих домов примыкал длинный склад-лабаз без окон, но с большими окованными железом воротами, в которые мог въехать воз с товаром. Купцы здешние торговали зерном. На некоторых воротах еще сохранились каким-то чудом огромные, почти с футбольный мяч, висячие замки. В некоторых местах стены лабазов были разрушены, образуя проемы, в которые можно было пролезть. Там было много мусора, и все было изгажено. В одном месте главная улица расширялась, образуя нечто вроде площади, посреди которой стояла сколоченная из досок трибуна, используемая по праздникам. В селе была также большая гостиница, в которой и поселили с начала приезда сотрудников детдома. Валентине Ивановне с Игорьком досталась маленькая отдельная комнатка, где могла поместиться только одна кровать. Окно комнатки выходило на противоположную улице сторону. За окном был пустырь, а поближе к дому маленькие огородики. Чьи они, Игорек не знал, но часто ходил туда. Он очень любил смотреть, как постепенно все изменяется: морковка, редиска и другое становится все больше и больше; на длинной травинке появляется вдруг цветок. Больше всего Игорьку нравился запах. Запах морковки, укропа, мака. Цветок мака превратился в шарик, который, сказали ему, называется коробочка. Эта коробочка выросла такой большой, какой Игорек никогда больше не видел. А самое главное все, что выросло там, на огороде, из ничего, можно было есть. Но кроме мака – если съесть те маленькие зернышки, как сказали ему, то уснешь, может, насовсем. Игорек еще долго-долго верил этому. Под окном была большая куча строительного мусора, заваленная разным хламом. Однажды случилось невероятное. Сема, который в Кукуево не давал всем спать своим “сле-е-е-ба с масла-а-а-м”, каким-то образом, то ли нечаянно, то ли не думая, столкнул свою маленькую сестренку с подоконника, и та упала на эту кучу под окном. На истошный крик Перли Срульевны сбежался народ. Девочка молча смотрела перед собой и ни на что не реагировала. Ее отнесли в больницу. Но вдруг на следующий день ее приводят совершенно здоровой. Бывает же такое?
   Напротив двери комнатки Валентины Ивановны была дверь в зал, где устраивали иногда вечерами танцы или крутили кино, когда приезжала кинопередвижка. Вход был платный, но он был внизу на первом этаже, а все, кто проживал в комнатках рядом, ходили куда хотели. Игорьку не нравилось, когда были танцы. Шум, музыка, табачный дым не давали спать почти до утра. Но зато, когда приезжало кино, было очень здорово.
   Электричества в селе не было, поэтому для показа кино привозили на лошади маленький движок, который громко тарахтел, и его ставили на улице внизу. Игорек с огромным любопытством наблюдал за всеми приготовлениями. До чего же интересно было смотреть, когда, пока натягивали простыню-экран, киномеханик для пробы начинал показ кино на спине своего помощника на белой рубашке, когда заряжал аппарат, когда менял бобины или перематывал кинопленку. Кино на спине – на маленьком-маленьком экранчике движутся люди, разговаривают. Это же чудо!
   Игорек мог смотреть хоть все сеансы – кино ведь было за соседней дверью. Запомнились только названия фильмов “Профессор Мамлок” и, кажется, “Нашествие”, другие названия стерлись из памяти.
   Еще в Закобякине была большая церковь, очень красивая, особенно внутри, а вокруг церкви – старинное кладбище. Село было купеческое, богатое, и на кладбище было много склепов. Все кладбище было в тени старинных больших деревьев. Игорьку с другими детьми нравилось бывать там. Они тихо молча бродили среди могил и заглядывали в склепы через отверстие сверху в виде окна. Там на возвышении (на столе) стоял гроб (видимо цинковый). Было страшно. На густой кладбищенской траве кругом было нечто похожее на слюни. Игорек тогда еще не знал, что это дело каких-то улиток или гусениц, и верил общему детскому мнению о том, что это мертвецы встают по ночам и плюются, рассерженные тем, что их тревожат. На деревьях там было очень много грачиных гнезд. В дальнейшей жизни Игорька через много лет, как только он увидит стаю грачей или услышит их крики, или при взгляде на картину “Грачи прилетели”, так перед глазами встает, как живое, это кладбище, эта красивая церковь, этот беспрерывный гомон, прилетевших весной грачей, а в голове появляются мысли совсем не радужные. Нет, не ностальгия. Современному человеку трудно это представить, но не один склеп на том старинном кладбище не был потревожен, хотя очевидно, что похоронены там люди не бедные. До середины прошлого века не нашлось бы никого, кому пришла бы в голову мысль осквернить могилы. А и пришла бы – не решился бы никто. У людей были страх и совесть.
   Люди тогда были другие.
   В этой красивой церкви Игорька крестили. Ближе к концу пребывания Валентины Ивановны в Закобякине к ней приезжала старшая сестра Мария (тетка Маня) из-под Вологды, куда она была эвакуирована из Смоленска со стадами коров, будучи зоотехником по профессии. Вот, посовещавшись, две сестры и решили окрестить Игорька.
   Непродолжительное время Игорек с матерью жили на квартире у хозяйки в деревенском деревянном доме, где пышно росла герань на окнах и маленькие ядовито красные стручки перца, которые с улицы видны были издалека, как маленькие огонечки. В доме были полати. Это такие дощатые широкие полки вдоль стен, высоко, на уровне русской печки, устроенные для того, чтобы люди на них спали, так как на печке не всегда всем хватало места. Но Игорек с матерью на полатях не спали из страха упасть. Хозяйка любила пить чай, как и все живущие в этих краях, прозванные за эту любовь к чаепитию “водохлебами”. Пили тогда чай с сушеной свеклой, так как сахар в войну был редкостью и стоил очень дорого. Эта свекла выглядела как изюм и не была такой сладкой, как сахар. Сахар можно было купить на расположенном невдалеке базаре. Он продавался головками целиком или в расколотом виде. На этом базаре были и другие чудеса: мясо, яйца, сыр и прочие вещи, на которые можно было смотреть сколько захочется. Сыр и яйца Игорьку попробовать пришлось. Валентина Ивановна делала по вечерам из картона марионетки из специально заготовленных картинок из детской книжки типа “сделай сам”. Ручки и ножки такой куклы крепились ниточками так, что если дергать за ниточку, то кукла “пускалась в пляс”. Одну такую куклу можно было обменять на одно яйцо. Особенно пользовался спросом у крестьян старик из “золотой рыбки”, в лаптях и с бородой. А сыр, самый настоящий ярославский сыр, Игорек пробовал, когда детдом водили на экскурсию на сыроваренный завод, расположенный рядом с селом, по специальному разрешению, где дали попробовать каждому “ребенку из Ленинграда” по кусочку.
   Последним местом проживания Игорька в Закобякине была настоящая комната на втором этаже каменного дома с окном на главную улицу, где кроме кровати была еще какая-то мебель. В воспоминаниях Игорька об этом жилище осталось очень мало. Только то, как однажды в окно залетел пораненный стриж, задевший на лету натянутый провод. Игорек тогда узнал, что стрижи не могут садиться на землю и взлетать с нее из-за их коротких лапок и длинных крыльев, но зато они очень быстро летают. Да еще помнилось, как он там, на столе подолгу занимался арифметикой и писал на брошюре, выполняя школьные домашние работы, заданные ребятам из группы, в которой работала Валентина Ивановна, а Игорек постоянно там крутился. В войну школьных тетрадей не было (не производили) и приходилось писать на чем придется. Чаще всего это были старые амбарные книги с графами (расход, приход и прочее). Они были очень толстые, не линованные, и прежде чем на них писать, надо было долго карандашом по линейке чертить строчки, что было очень занудно.
   Игорек очень хотел учиться и давно приставал к матери, чтобы та послала его в школу. Находясь постоянно в группе и присутствуя при организованном совместном выполнении домашних заданий учившихся в школе детей группы, он знал все, чему их учили, и вполне смог бы успешно учиться и в первом, да и втором классе. Валентина Ивановна, поддавшись на уговоры сына, пошла с соответствующей просьбой в школу, но ей отказали. Сколько было тогда слез!
   Хотя у Валентины Ивановны и было свое жилье, она им почти не пользовалась – они с Игорьком приходили туда только иногда на ночь спать. Практически же вся их жизнь протекала в детском доме среди детей.
   Детский дом занимал большущий деревянный двухэтажный дом, который называли “дом милиционера”, потому что до войны в нем жил милиционер. Неужели такой огромный дом занимал один человек?
   В войну и детская жизнь была “военной”. Если дети рисовали, то только самолеты, танки, взрывы, солдат и т.д.; если играли, то только в войну. Любые разговоры касались войны: и о Сталинграде, и о Зое Космодемьянской, и об Олеге Кошевом. Разговоры были детскими, наивными: Олег Кошевой – герой, у него винтовка с железным прикладом и он может уложить сразу сто фашистов; спорили, кто главнее Ленин или Сталин? А еще была такая игра. Задавался вопрос:
   – Ты за луну или за солнце? – незнающий человек сразу отвечал, конечно:
   – За солнце! – Оно большое и теплое, на что следовал ответ:
   – За пузатого японца. – Знающий же говорил:
   – За луну! – А это означало:
   – За советскую страну. Эта игра была интересной до тех пор, пока еще находились новички – поклонники солнца.
   Когда наступил перелом в войне, народ ободрился, у людей появилась надежда, а хитрый Сталин для поднятия патриотического духа в народе смягчился в отношении к церкви, вернул золотые офицерские погоны, ввел новый гимн. Игорек помнил, как на главной улице в каком-то битком набитом людьми подвале, в страшной духоте они разучивали наизусть слова нового государственного гимна. Потом заходила следующая партия людей, как взрослых, так и детей. Все поголовно должны были знать слова гимна наизусть.
   Приятным удовольствием для детей были прогулки. Самой интересной из них был поход на речку. Дорога в сторону от села приводила к мосту. Речка была необычной: мелкая – не выше пояса Игорька, с ровным плоским дном, усеянным мелкими камушками, с ровными низкими вертикальными берегами, не выше роста ребенка. Идеально безопасное место для детей. Все забирались в речку и без конца плескались в воде. В берегах было много-много дыр-норок, в которых жили раки. Дети из ближайшей деревни ловили их наипростейшим способом. Засовывали руку в нору и, если там оказывался рак, он обязательно хватал клешней за палец и не отпускал, пока не разожмут клешню. Отцепив рака от пальца, его бросали в ведро. Один раз Игорек, подзуживаемый местными мальчишками, тоже засунул руку в норку. Рак уцепился, но такой огромный и так было больно, что Игорек орал, пока не разжали клешню. Больше он руку в норку не совал.
   Другое хорошее место для прогулок – это поле за кладбищем у церкви. Там было много цветов, бабочек, разных букашек и растений, среди которых дети искали те, которые можно есть. Была, например, такая травка размером с копейку, в виде баранки, только дырка была не насквозь. Она считалась съедобной. Конечно, съедобного на поле ничего не было, но есть хотелось. И дети жевали, выплевывали и снова выискивали съедобные травинки. В детдоме пища была однообразной. Например, почти каждый день был горох в виде каши. Многие его уже совсем не ели – надоел. А Игорек горох любил – съедал все и еще добавки просил. Его за это хвалили, в пример ставили, а ему это нравилось. Точно так же было и с рыбьим жиром, который обязательно каждый должен был принимать в день по ложке.
   Однажды Валентина Ивановна серьезно заболела – ее положили в больницу, что была на противоположном конце села. У нее была малярия. Воспитательница, под присмотром которой остался Игорек, водила его навещать мать. Лицо Валентины Ивановны было серовато-желтого цвета, голова перевязана полотенцем (помогало от боли). Игорек, увидев, как она принимает желтый порошок, сказал:
   – Не пей этот желтый порошок, ты вся от него пожелтела. – Но мать ответила, что пожелтела она не от порошка, что это такая болезнь, и вылечиться можно только этим порошком, который называется – хина.
   Позже Игорек тоже попал в больницу. Как-то играя в доме милиционера, он вдруг обратил внимание на то, что он дышит “слышно”, а когда все остальные дышат – ему этого не слышно. Он долго над этим думал и наконец решил, что каждый слышит, как дышит он сам, и не слышит, как дышат все другие. То есть другим не слышно то, как дышит он, Игорек. Но Игорек ошибся. У него были гланды, которые препятствовали дыханию. Мать давно это знала. Врачи сказали, что обязательно необходима операция, что сейчас для этого самый удобный момент, который нельзя упускать. И Игорька отправили в Ярославль, в тыловой госпиталь. Больниц для гражданских, наверное, тогда и не было. Игорек удивился чистоте, которая была кругом: и в коридоре, и в палате, все кругом было белое. У кровати у каждого была своя тумбочка.
   Через тридцать лет Игорек вспомнил этот госпиталь, когда впервые после него он попал в больницу. Это была Куйбышевская больница на Литейном в Ленинграде, причем не из худших. Войдя в отделение, Игорек опешил: в большом коридоре старинного здания с высокими потолками стояли кровати с больными; кто стонал, кто умирал здесь же под капельницей; одна старушка все время сбрасывала с себя одеяло на пол; а мимо ходили спокойные и равнодушные ко всему медсестры и практиканты. В голове сразу же повис вопрос: “Тогда там, в Ярославле была война? Или сейчас, здесь в Ленинграде?”
   Там, в Ярославле люди думали о людях, здесь же – только о себе, только каждый о своем.
   Люди тогда были другие. Все для всех и для каждого были свои.
   В Ярославском госпитале, в подавляющем большинстве, лежали раненые. В палате было человек десять. Рядом с Игорьком лежал солдат, у которого было что-то с горлом, и когда ему надо было принимать пищу, он доставал из тумбочки специальную трубочку, вставлял ее в дырку прямо в горле и начинал есть. И, похоже, при этом неудобства не испытывал. Аппетит у него был отменный. После операции Игорька заставляли обязательно есть горячий суп, а ему жгло горло, отчего он увиливал от супа. И по общей договоренности они менялись: солдату – суп, Игорьку – компот солдата. Тарелка пустая – вопросов нет. У окна лежал тяжелораненый. Он постоянно стонал и днем, и ночью без перерыва. К нему приходили доктора, что-то делали с головой (долбили, сверлили) прямо на месте. Он затихал, но ненадолго. Все в палате уже привыкли к его стонам, которые с каждым днем становились все тише, Однажды ночью вдруг сразу все проснулись от наступившей разом непривычной тишины. Солдат умер и его унесли.
* * *
   Операция Игорька прошла быстро. Женщина в белом халате постелила на колени клеенку, посадила на нее Игорька и крепко сжала его руки. Подошел доктор с круглым зеркальцем на лбу, взял блестящую железяку с хитрыми рычажками, засунул ее в рот Игорьку и “чик-чик”. Тот орал, но не от боли, а оттого, что его крепко держали, чего он очень не любил. В это время в операционную привели шестнадцатилетнюю девушку, которая еле дышала и не могла уже говорить. Ей не стали вырезать гланды – поздно (кровь будет не остановить). Валентина Ивановна поняла, как им с Игорьком повезло – они вовремя сделали операцию.
* * *
   В очередной раз Валентина Ивановна переезжала, покидая навсегда детский дом номер пять, уже самостоятельно. Наспех нашла недалеко новое место работы в детской колонии. Это было местечко, то ли городок, то ли станция, под названием Середа. Много лет спустя один знакомый из тех краев сказал, что это место позже называли Фурманово. Проживали они там в частном доме. У хозяйки было две дочки, которые, к несчастью, еще до войны заболели менингитом. Старшая умерла, а вторая выжила, но с отклонениями в голове. В то время ей было шестнадцать, но по рассуждениям она была на уровне десятилетней. Почти все время Игорек проводил с большой дружной компанией соседских детей. Вечерами они играли у кого-нибудь из них в доме, а днем все вместе гуляли на улице. Недалеко от дома протекала красивая быстрая речка с очень чистой водой, а за дорогой было огромное поле. Наступили первые морозы, снега еще не было, и все поле было покрыто сухой травой, торчащей из замерзшей земли, а канавы и лужи покрывал хрустящий лед. Было сухо, ветрено и холодно. Но ребята, как угорелые, носились, играя в пятнашки, по полю, раскрасневшиеся от жары. Среди детей тогда было распространено одно увлечение. В аптеке продавались медицинские перчатки, используемые хирургами, и стоили они пять рублей. Сначала надувалась целая перчатка – шар с торчащими пальцами. Когда шар лопался, использовались лоскутки от него для маленьких шариков, которые можно щелкать, ударяя, например, по лбу другого. Игорек долгое время просил мать купить ему перчатки. И наконец Валентина Ивановна сдалась – купила. Какое это было счастье! В городке был еще и кинотеатр, куда ходили с родителями. Там Игорек, как помнится, смотрел новый шедевр “Актриса”, который вызывал в то военное время у многих слезы.
   Однажды хозяйская дочка позвала Игорька, когда они остались дома вдвоем, на печку. Там она объяснила и показала на примере, что делают мужчина и женщина, оставаясь наедине. Великий инстинкт проснулся, и Игорьку это так понравилось! Они это не раз повторяли, если только оставались дома одни. А один раз произошел такой курьез!
   Хозяйской дочке надо было принести воды с речки. Одной ей идти не хотелось, и она позвала с собой Игорька. А погода была плохая, моросил мелкий дождь, и ему идти куда-то там было совсем ни к чему. Тогда она догадалась чем его соблазнить и пообещала, что если он пойдет, то там они займутся этим. Игорек сразу сдался, но когда они спустились к реке, и вода была набрана, пошел большой дождь. Хозяйская дочка заторопилась домой. Игорек возмутился:
   – Ну! Давай! Мы же договорились!
   – Но ведь дождь, пойдем лучше домой на печку!
   Игорек, плетясь сзади, сначала канючил, канючил, а потом и совсем разревелся. Да он же остался в дураках! На подходе к крыльцу повстречалась Валентина Ивановна и сразу же с вопросом:
   – Чего ты плачешь? – Игорек не ответил, но продолжал плакать. Удивленная мать несколько раз спросила еще, но наконец отстала. Знала бы она, отчего плакал сын!
   Иногда Валентина Ивановна брала с собой Игорька на работу в колонию, где она работала с группой девочек разного возраста. В колонии порядки были почти как в лагерях заключенных. Дети содержались там от самого младшего возраста до достижения совершеннолетия. Мальчики и девочки всегда находились строго отдельно, но все равно часто случались несчастные случаи, конечно, с девочками. За мальчиками смотрели только мужчины крепкого сложения, которые удерживали порядок с трудом. Один раз Игорек был свидетелем такой картины. По улице ехала повозка, управляемая мужичком. На телеге лежала гора свежей капусты с поля. Вдруг неожиданно со всех сторон с визгом и воплями налетела орава малолетних из колонии и набросилась на капусту. Мужичок со всей силы хлестал их кнутом налево и направо, но на это никто не обращал внимания. В один миг телега начисто опустела и наступила опять тишина. Хотя кормили в колонии по тем временам неплохо, даже иногда давали вареные яйца, что в детдоме не случалось, колонисты постоянно ходили голодные, сбегали в город, где занимались воровством и мелкими грабежами к несчастью для жителей Середы, живущих в постоянном страхе от таких соседей.
   Почти каждый день в колонии что-нибудь да случалось: побеги, побои, насилия, где больше всех доставалось девочкам и младшим по возрасту. Однажды всех потряс случай. Один мальчик поспорил, что проглотит вареное яйцо целиком. Яйцо, конечно, застряло (ни туда – ни сюда) и мальчик стал задыхаться. Пока это заметили воспитатели, пока прибежали врачи, было уже поздно – мальчик умер.
   В памяти Игорька навсегда запечатлелось то, как в окрестности колонии часто распространялся аппетитный запах – это варились щи из свежей капусты (основное блюдо в колонии). Этот манящий запах исходил из столовой, которая представляла собой большое помещение с рядами деревянных, ничем не покрытых столов во всю длину зала. В столовой (так запомнилось Игорьку) всегда стоял туман, и стоящему у входа не было видно противоположной стены с окнами для раздачи на кухню. Во время обеда в помещении стоял такой сплошной монотонный гул, что нельзя даже было уловить смысла отдельного разговора.
   Когда руководство колонии решило, наконец, навести дисциплину и порядок, то вызвало бригаду, вероятно существующую специально для подобных случаев, состоящую из опытных охранников. В колонии была компания, или шайка, в которой был главарем, или атаманом, один малолетний, можно сказать, бандит, причем не старшего возраста (всего лет 12-14) и не особо большого роста, но довольно крепкого сложения, которого все боялись, видимо, не без основания. Все называли его Мустафой. Имя это (точнее кличку) произносили в колонии, особенно девочки, со страхом. Вот за этим-то атаманом и вызвали бригаду, понимая, – если его не станет, то шайка распадется. До Мустафы дошел слух о том, что за ним приедут “волкодавы”, и он был готов к ожидаемой встрече. Когда приехавшие “волкодавы”, человек 5-6, вошли в столовую, то в них разом полетели табуретки и другие подвернувшиеся предметы при истошном крике (визге) огромной оравы (не менее пятидесяти) малолетних преступников. Но опыт и тренированность победили – Мустафу скрутили и увезли. В колонии (и в городе) стало намного спокойнее.

ПУТИ-ДОРОГИ

   К концу осени Валентине Ивановне пришел вызов (в военное время перемещение по стране разрешалось только по вызову) из недавно освобожденной от оккупации Смоленской области от деда Василя. Он, считая, что внук его достаточно натерпелся за время войны от голода и лишений, звал их к себе, чтобы как следует отъесться и отдохнуть, как писал дед в своем письме. Потеряв в войну двух сынов, дед хотел видеть единственного внука рядом с собой. Были, правда, и другие внуки, но они были от дочерей и носили другие фамилии, а потому не считались наследниками.
   Валентина Ивановна собралась быстро и с котомками и Игорьком отправилась на вокзал. Вокзал был небольшой, набитый отъезжающими до отказа. Там было душно и основательно накурено. Поезд ожидался не скоро, и Игорек большее время болтался по путям и возле вокзала, заходя туда только погреться, если ему становилось холодно. Было очень интересно смотреть на рельсы, шпалы, стрелки, еле видный вдали семафор, на разноцветные огоньки фонарей в темное время, в которые были вставлены маленькие керосиновые лампы. Раньше Игорек ничего подобного не видел. Изредка мимо проносились с грохотом воинские эшелоны с танками пушками и солдатами. Особенно запомнился на всю жизнь один. Все, кто на нем ехал, и в теплушках, и на открытых платформах, и мужчины, и женщины в форме пели “Катюшу”. Да так громко, что песня перекрывала грохот колес. Да так слаженно, будто это пели артисты, все – как один. В этом было нечто необычное, нечто, можно сказать, мистическое. Люди ехали на фронт, может быть, на смерть, объединенные одними и теми же общими мыслями, связанными в одно целое, как их песня. Находящиеся на станции люди долго еще стояли молча, пораженные увиденным.
   Возвращаясь с очередной прогулки, подходя к вокзалу, Игорек заметил какое-то волнение вокруг. Из вокзала вынесли тело какого-то человека и подняли на машину. Игорек прислушался к тому, что говорили вокруг: “Один человек, видимо очень голодный, стянул у кого-то целую буханку хлеба и тут же на месте съел всю. Этого ему после перенесенного голода делать было нельзя категорически. Это был эвакуированный из блокадного Ленинграда. Он умер от заворота кишок”. Игорек поспешил внутрь вокзала к матери. Валентина Ивановна сидела и плакала. Игорек ничего не стал спрашивать – так она плакала после писем из Ленинграда.
   Поезд пришел ночью. У вагонов собралось очень много народа с мешками, чемоданами и разными хотулями. Игорек подумал: “Неужели все они со своими вещами поместятся в поезде?”. Валентина Ивановна стояла в растерянности – шансов было мало. И тут она заметила, что недалеко у одного из вагонов никого не было, и бросилась туда. В тамбуре было пусто, но нижняя ступенька вагона была выше головы Игорька, а тут еще и хотули. Слава богу, с помощью проходящего мимо железнодорожника кое-как удалось все же попасть в тамбур, и поезд сразу тронулся. Вдруг из вагона вышла проводница и стала кричать и выталкивать с площадки тамбура ничего не понимающую, уцепившуюся за поручни Валентину Ивановну. Из слов проводницы следовало, что этот вагон офицерский и что ее отдадут под трибунал за то, что она пропустила людей в тамбур. Неизвестно, чем бы кончилось все, если бы из вагона не вышел офицер с золотыми погонами, который уговорил проводницу разрешить проезд женщины с маленьким ребенком до следующей остановки и пригласил их в вагон. Внутри было тепло и тихо после шума и гама на платформе; на полу во всю длину вагона была постелена ковровая дорожка; отсеки общего вагона отделялись тяжелыми бордовыми занавесями от созданного таким образом коридора. В вагоне зависал легкий синеватый туман от накуренного, запах которого Игорьку понравился. Это был какой-то необыкновенный, совсем другой мир.
   На следующей остановке незадачливую мамашу с ребенком переправили в соседний простой вагон, который был так забит пассажирами, что пройти было просто невозможно. Валентина Ивановна кое-как пристроилась полустоя-полусидя у самого выхода. Тут из глубины вагона передали, что там найдется местечко для вновь прибывшего ребенка, то есть Игорька. Там на отдельной полке уже пристроили несколько малышей. Игорька по рукам “по цепочке” переправили к месту и уложили спать. В то тяжелое военное время помощь совсем незнакомым людям, особенно детям, было делом обычным, само собой разумеющимся. Беды другого – касались каждого.
   Люди тогда были другие.
* * *
   В Москву поезд прибыл утром. Игорек во все глаза смотрел по сторонам на огромный город. Его в нем все поражало: трамваи все были красные, тогда как в Ярославле они все были зеленые; а когда ехали на трамвае, Игорек, помня, как ребятишки, подбирая разные камушки, некоторые с маленькими блестящими точечками, видимо, гранит, называли драгоценными, заорал во все горло:
   – Мама, мама смотри! Дом из драгоценного камня! – Чем рассмешил всех в трамвае. На улице было очень много разных машин, сколько Игорек никогда не видел (в Ленинграде он был слишком мал, чтобы помнить).
   А когда ехали в метро, он устроил концерт. Спускаясь на эскалаторе, Игорек обратил внимание на большие, какие были тогда, зубцы, под которые уходили складывающиеся ступеньки эскалатора, и подумал, что они очень опасны – если нога туда попадет, то ее отрежет. Да еще Валентина Ивановна перед выходом из метро, видимо не подумав, решила предупредить его об опасности, грозящей от страшных зубцов. Вот тут-то Игорек наотрез отказался идти на эскалатор. С обремененными котомками руками мать никак не могла справиться с сыном, который упирался и громко орал. Какой-то мужчина, поняв в чем дело, взял Игорька на руки и взошел с ним на ступени, но держал его так недолго, опустив на ступеньки еще до половины пути. Успокоившийся было Игорек, посчитал себя коварно одураченным, чего он больше всего не любил, и завопил с новой силой, да так, что все на эскалаторе повернулись, вытянув шеи, в его сторону: “что там такое страшное случилось?”.
* * *
   В Москве у Валентины Ивановны проживал ее дядя Григорий Лаврентьевич, младший брат деда Ивана, который когда-то давно обещал взять племянницу к себе в Москву учиться, как только она закончит школу. Но по каким-то причинам так не случилось – видимо, что-то там не сложилось. Адрес этого дяди Валентина Ивановна помнила. И она решила навестить дядюшку, раз уж довелось быть в Москве. Игорек помнил, как они позвонили в дверь квартиры, которую нашли не сразу. Открыла незнакомая, немолодая уже женщина, а, узнав, кого им нужно, молча закрыла перед ними дверь. Валентина Ивановна растерялась, но все же, поразмыслив, решила узнать: “В чем же дело? Может, ошиблась адресом?”. После нескольких настойчивых звонков вышла та же женщина и почему-то шепотом, оглядываясь зачем-то назад, сказала:
   – Уходите! Уходите от греха! Нет их больше здесь – увезли. – Валентина Ивановна ничего не поняла, но больше звонить не стала. Они с Игорьком ушли. И только спустя много лет она узнала, кто и куда “увезли” ее дядюшку.
   Перед войной Григорий Лаврентьевич работал Главным бухгалтером большого московского завода. Началась война, и в столице была неразбериха: через город шли беженцы, гнали колхозные стада коров и др. Находились такие, кто пользовался беспорядком, чтобы поживиться.
   Люди тогда были другие, но не все.
   Директор завода задумал какие-то махинации (с колхозными коровами и заводскими станками, предназначенными для эвакуации) с большим для себя наваром и предложил участвовать в этом деле Григорию Лаврентьевичу, так как не мог обойтись без подписи Главного бухгалтера. Тот отказался участвовать в аферах. Директор перепугался и прибег, как это было тогда нередко, к помощи “органов”, то есть “настучал”. Вот так той же ночью Григория Лаврентьевича и “увезли”. Его выпустили только в Хрущевские времена.
* * *
   Дальнейшее по Москве Игорьку не запомнилось. У него возникли другие проблемы – заболело ухо. И когда они с матерью уже прибыли для отъезда на вокзал, в ухе так стало колоть, что он стал кричать от боли на полную катушку. Кто-то привел доктора, который отвел Игорька в привокзальный медпункт. Доктор взял шприц и что-то там проколол в ухе. Было больно, но не очень. Зато сразу все прошло.
* * *
   Игорьку и тогда, и позже очень нравилось ездить на поездах, особенно, если доставалось место на верхней полке – с высоты далеко все видно и при этом больше ощущается качка вагона. А под размеренный стук колес и убаюкивающее раскачивание становится так спокойно и уютно, а ночью хорошо спать. За монотонным грохотом колес других звуков не слышно, и получается этакая грохочущая тишина. Мимо проносятся дома, деревья, машины, повозки и люди, такие маленькие, копошащиеся и тихие. Больше всего Игорьку запомнилось то, что очень много было разрушенных домов. Вместо деревень стояли одни печки рядами улиц с длинными трубами. И только кое-где медленно передвигались какие-то люди. Иногда из окна были видны разбитые, подчас перевернутые машины, пушки, танки, как будто здесь похозяйничал громадный, злой и страшный великан. А особенно запомнилась узловая станция Вязьма. С верхней полки Игорек видел далеко: на всех путях (а их было много на узловой станции) стояли вплотную мертвые паровозы. Наверное, нигде больше в мире не было собрано так много сразу вместе ржавых паровозов.
   Смоленск проезжали ночью, но все пассажиры вагона не спали, а смотрели в окно на город. Там было темно, только лишь кое-где светились отдельные огоньки; а на горе возвышался над всеми остальными один дом-остов похожий на старинный замок из-за неровностей краев разрушенных его стен. И где-то там, на каком-то верхнем этаже светилось одно единственное окно. Весь город представлял собой одни руины.
* * *
   От станции до деревни Игорька с матерью привезли уже на санях – пришли первые зимние дни. Было ветрено, шел мокрый снег, но холодно не было, а было отчего-то радостно – радостно. То ли от чистого воздуха и тишины после душного вагона, то ли душа почуяла землю отцов.
   Деревня была небольшая. С середины деревни начинался овраг, по дну которого протекал ручей. Вода этого ручья по какой-то причине была теплой и зимой замерзала не сразу, а, не найдя свободного прохода по своему руслу, скованному ниже льдом, вытекала наружу наплывами на лед. Таким образом постепенно наращивался толстый, больше метра, слой льда, и получался внушительных размеров каток на радость деревенским ребятишкам. Игорек с огромным удовольствием вспоминал то, как он с середины зимы большее время проводил на этом катке, особенно после того, как его двоюродный брат Генка подарил ему один конек, который называли “дутыш”, и научил веревкой с помощью палочки приторачивать этот конек к валенку. Таких братьев и сестер, как двоюродных, так и троюродных, в деревне у Игорька оказалось много. И, вообще, родственников, далеких и не очень, было почти половина деревни. В дореволюционной России это было делом обычным, и нередко даже случалось, что все жители какой-либо деревни носили одну фамилию. Деревня часто так и называлась по фамилии: Иваново, Сидоровка, Соловьевка, или как-то там еще. В этой части Смоленской области большинство фамилий звучат несколько необычно. К украинским фамилиям (Лысенко, Павлюченко, Марченко ...) явно добавлено русское окончание (Лысенков, Павлюченков, Марченков ...). На этот счет существует предание. Царь Петр после победы под Полтавой собрал все воинство Мазепы и сказал им: “Раз Вы такие воинственные и любите повоевать, то отправляйтесь-ка туда, где граница наша слабовата. Там от Вас пользы будет больше”. И переселил всех под Смоленск. Наверное, это правда. И возможно поэтому разговаривали люди там, даже уже в послевоенное время, на непонятно каком языке – на смеси и украинских, и белорусских, и русских слов. Игорек сначала не все слова понимал, но очень быстро привык.
* * *
   Дед Игорька был высокого роста, крепкого сложения, с немного крупноватым носом и гладкой головой сверху, с забавными кудряшками над ушами. Он не курил, а нюхал табак, который всегда лежал в печурке. Игорек однажды потихоньку достал кисет, взял щепотку этой мелкой табачной пыли, да и понюхал, отчего долго, долго чихал. Это ему совсем не понравилось. Больше он до кисета не дотрагивался. Иногда дед гнал самогонку, что было целым событием для внука, которому было интересно смотреть на долгие основательные приготовления. Сначала дед устанавливал специальную для этого железную печку посреди избы, затем на ней водружал огромный чугун и заливал туда то, что давно стояло и “бубнило” в бочке в сенях, а крышку над чугуном плотно замазывал тестом. Дальше оставалось установить длинное (больше роста самого деда) корыто и поместить в него медную трубочку колечками (змеевик). В корыто закладывался лед, заготовленный на улице, и растапливалась печка. Когда из трубочки потихоньку накапывалась стопка, дед снимал пробу. Игорек один раз лизнул то, что капало, и испугался – обожгло язык. Из трубочки капало медленно и долго, так что дальше было уже не интересно. Дед выпить любил, но никогда не был пьяным. Все в деревне Василя очень уважали за его постоянное спокойствие и рассудительность. Он был очень молчаливым и все, что делал, делал молча. Однажды распоясавшийся Игорек, рассердившийся за что-то на бабушку Прасковью, начал без конца выкрикивать: “Баба – черт! Баба – черт! Баба – черт!” Дед молчал, молчал, потом молча подошел к Игорьку, молча взял его за ухо и отвел в угол за печку. Внук сразу притих и больше никогда ни одного плохого слова в адрес бабушки ни разу не сказал.
   В колхозе дед Василь заведовал всей живностью. По этой причине весной, когда наступала пора отелов, ему приходилось держать колхозных коров с их новорожденными телятами по одной и более, поочередно (в порядке наступления времени их отелов) у себя на дворе, чтобы, не дай бог, не простудились. Доярки приходили доить этих коров в дом деда и, зная о том, что Игорек приехал после голодных лет войны, считали нужным его откармливать. Раз в день утром дедова внука заставляли выпивать литр парного молока из хитрой мерной, с делениями, алюминиевой кружки на длинной ручке. Игорек надувался, замирал на минуту, как бы собираясь с силами, и старательно, одним махом, выпивал все до дна под одобрительные возгласы доярок. Первые дни коровы давали густое жирное молоко, которое называлось молозиво и годилось только телятам, но его можно было жарить на сковороде. Молоко это тогда сворачивалось и получалось нечто похожее на яичницу без желтков. Сначала Игорьку это не понравилось, но потом оказалось вкусным.
* * *
   Деревне в войну невероятно повезло, Сначала на постое были итальянцы, которые побросали свои винтовки где придется и вспомнили о них только при отъезде. Они были веселыми, вежливыми, беспечными и занимались только тем, что пели песни и ели лягушек, которых собирали для них ребятишки у реки, за что солдаты им платили. Позже, двоюродная сестра рассказала такой случай. Когда один раз деликатеса на всех солдат не хватило, из-за последней лягушки двое итальянцев стали спорить. Спорили, спорили, да и подрались.
   Итальянцев сменили немцы. И опять деревне повезло. Главным у немцев был интеллигентный и справедливый педант. Крестьян обижать не позволял и даже однажды, когда один солдат что-то купил и мало заплатил, после жалобы хозяйки комендант заставил его расплатиться по справедливости и посадил виновного на гауптвахту (в сарай под замок). Но не везде было так. Не раз то с одной, то с другой стороны виднелись далекие зарева. Немцы жгли деревни. Там были партизаны – там были леса. Здесь в округе лесов не было – не было и партизан. А леса здесь выросли только после войны.
   Но все же не миновала беда и деревню деда. Неожиданно, как снег на голову, накатили грузовики, из которых высыпали солдаты особой команды, быстро обошли все дома, собрали всю молодежь и тут же увезли (угнали) на работу (в рабство) в Германию. Дед Василь больше никогда не увидел младшую дочь Ольгу и одну из своих внучек.
   А самой войны деревня так и не увидела. Немцы как пришли тихо и неожиданно, так тихо и неожиданно и ушли. Боев здесь не было, и даже выстрелов жители деревни почти никогда не слышали. Сгорел только один сарай, да и то от бомбы, упавшей случайно, видимо по оплошности, с нашего самолета, когда немцев уже не было.
* * *
   В памяти Игорька остались на всю жизнь, как, наверное, и у любого человека, яркие и светлые воспоминания из раннего детства до мельчайших подробностей, вплоть до того, что он хорошо помнил вкус и запах того, что попробовал когда-то впервые. После скудной пищи в период эвакуации, когда все время хотелось есть, все, что он ел в гостях у деда, было для него райской пищей, которой к тому же было в избытке. Дело в том, что когда вошли в деревню немцы, они стали наводить новый порядок (орднунг). Ликвидировали колхозы и распределили землю и колхозный скот между крестьянами. И почему-то, то ли повезло с оккупационными властями, то ли забыли отобрать, но все или почти все, что было у крестьян, при них же и осталось. И у деда Василя ко времени, когда приехал Игорек, тоже было, кроме прочего, сорок кур, огромный боров и корова. Так что сорок яиц в день съесть было просто некому. Каждое утро, помнил Игорек, к завтраку на столе стояли два больших деревянных блюда: на одном горой лежали “картохи” (так там принято было, как бы поштучно, называть картошку), а на другом – такая же гора очищенных вареных яиц, и каждый мог выбирать из них то, что больше нравится. В другой раз могла быть яичница на большущей сковороде на сале, причем шпиг был нарезан кусками не меньше спичечного коробка. Такую яичницу можно было бы считать национальным блюдом: ее ели чаще всего, ее брали на работу в поле, ее брали с собой в дорогу, ее брали, как помнил Игорек, на поминки при посещении кладбища (как закуску). На стол, конечно же, ставилось и другое, многое из которого Игорек позже никогда не видел. Хлеб, испеченный в русской печке, имел особенный, с кислинкой, вкус и свой неповторимый аромат. Пироги и пирожки, которые любила печь бабушка, с разными начинками (только с морковкой Игорек почему-то не любил). Суп с самодельной лапшей, которая делалась из крахмала с большой дозой яиц, щи, имеющие также особый вкус, приготовленные в русской печи. Простое картофельное пюре в чугунке, покрытое неимоверно вкусной коричневой хрустящей корочкой, которая всегда доставалась внуку. Соленые огурцы вперемешку с зелеными помидорами. Тогда Игорек выбирал огурцы, но всю дальнейшую жизнь, видимо вспоминая те далекие времена детства, он любит зеленые соленые помидоры. Отдельно стоит сказать о картофеле, который был тогда. Во-первых, он был красный. Иногда попадался белый, и его считали кормовым, точно так же, как и морковь: если попадается белая, то отбрасывается в сторону (для скота). Во-вторых, картошка при варке полностью рассыпалась. Бабушка, когда готовила пюре, ее не толкла, а залив молоком, брала этакую специальную палочку с рожками и крутила, как древние люди при добывании огня. Получалась наивкуснейшая кашица, очень похожая на густую сметану. Лет через двенадцать Игорек снова побывал на родине предков и обратил внимание на то, что, вопреки его ожиданию, картофель был такой же водянистый, как и везде. Видимо ради урожайности туда тоже завезли, как и повсюду, новые сорта заграничного картофеля. Старые сорта постепенно повсеместно выродились и пропали, наверное, навсегда.
   У Игорька на всю жизнь остались в воспоминаниях картинки счастливого детства. Раннее утро. Игорек спит на печи и сквозь сон слышит, как бабушка хлопочет у печки, стараясь не греметь ухватами, чугунками и прочей кухонной утварью. Бабушка встает очень рано – часов в пять, чтобы испечь хлеб и приготовить пищу на весь день. В деревне все встают рано и рано ложатся спать. Электричества нет, керосин дорогой и его трудно достать, поэтому для освещения используется лучина. Она крепится на специальной стойке (палке) в зажиме. Пользоваться ею неудобно – быстро сгорает (надо часто менять) и постоянно надо снимать нагар. Толку от лучины мало, света тоже, так что лучше ложиться спать.
   Бабушка пользуется светом от топящейся печи. В избе таинственный полумрак, свет от печи мерцает, отражаясь на потолке. На печи тепло и очень уютно, тихо потрескивают поленья в печи. Вдруг откуда-то появляется неприятный запах. Это, как узнал позже Игорек, от петуха, которого бабушка ощипывает и разделывает для супа. Когда пришло время есть этот суп, Игорек заупрямился, думая, что суп будет пахнуть. Но бабушкин суп оказался таким вкусным, какого капризный внучек больше не ел никогда. Аромат куриного бульона был неповторимым, видимо, как объяснил себе, уже став взрослым, Игорек, потому, что: готовился (томился) суп в русской печи, это был именно петух (не курица), и был именно старый петух, и кормился старый петух не рыбной мукой, как на птицефермах, а традиционным птичьим кормом, включая и зерно. Однажды Игорек, лежа утром, как всегда, на печи, насмотревшись на игру теней и тусклого мерцания света от топящейся печки, снова заснул, как обычно. Его разбудил громкий шум и грохот скамеек. Выглянув с печи, он увидел неправдоподобную картину: бабушка от страха зажалась в углу, а дед Василь сражается с боровом, норовя оседлать его, с немецким штыком в руке. Оказалось, что произошла удивительная и ничем необъяснимая история. За день или два до этого дед решил заколоть своего раскормленного (в шесть пудов) борова. Тот был спокойным, никогда не выходил, будучи на откорме, из своей загородки и только ел и спал, ел и спал, даже и не хрюкал-то никогда. Последние день или два его, как положено перед убоем, не кормили. И то ли поэтому, то ли он понял, что его собираются заколоть (некоторые считают, что свинья – самое умное из домашних животных и понимает человеческую речь), но, как бы там ни было, хряк вырвался из своей загородки, влетел в избу и бросился прямо на деда, который, как раз в это время, точил свой специальный для этого дела инструмент (тот самый штык). Дед Игорька слыл мастером по забою скотины. Почти все в деревне пользовались этой его услугой забойщика. Не каждый умел мастерским приемом заколоть свинью прямым ударом в сердце. Это было быстро, без визга и потери крови. И на этот раз дед справился с задачей. Потом для Игорька было много интересного: раньше-то он такого не видел. Сначала борова опаливали зажженным пучком соломы, скребли и поливали водой, переворачивая туда-сюда огромную тушу, затем свежевали, показывая Игорьку, которое тут сердце, печенка и многое другое. А кто-то сказал, что у нас, у людей, все то же самое в точности. После разделки туши все стали пробовать деликатес – это уши и хвост поросенка, которые при опаливании от огня стали не сырыми и не вареными, а, скорее, копчеными, твердыми. Их можно было долго, долго жевать – они долго не теряли своего необычного вкуса.
* * *
   Почти все время, будучи в деревне, Игорек проводил на улице, где всегда носилась большая ватага ребятишек, за которыми он постоянно увязывался. Кроме катка в овраге было еще одно очень интересное место: вдоль крутого обрыва каждую зиму ветром наносило стену сугроба толщиной метра 2-3 и высотой с двухэтажный дом. Разбегаясь, мальчишки прыгали, соревнуясь – кто дальше. Тот, кто прыгал ближе, катился кубарем по склону по мягкому снегу до самого низа. А тот, кто мог как следует оттолкнуться, летел по воздуху очень далеко до места, которое и считалось его достижением. Лететь такое большое расстояние по воздуху было жутко, но очень интересно, особенно то, что самые ловкие уходили в сугроб с головой в рыхлый снег, долго потом выбираясь, иногда не без посторонней помощи. Однажды один прыгун, видимо “абсолютный чемпион”, так завяз, что самостоятельно выбраться не смог и его откапывали полдня с помощью перепуганных насмерть взрослых. Но “чемпион”, к счастью, не задохнулся и даже не успел замерзнуть. В самом начале, сразу после приезда в деревню, Игорек заставил поволноваться всех своих близких. До ребят дошел слух: в нескольких километрах от деревни, прямо на поле приземлился самолет. Это была сенсация, и все ребятишки побежали смотреть диковинку. Игорек, конечно, тоже. Но, так как был самым маленьким из ребят, отстал, путаясь в снегу, от всех настолько, что уже потерял остальных из виду, но продолжал бежать дальше. Валентина Ивановна, узнав от прибежавшей соседки о случившемся, бросилась вдогонку, настигла сына километрах в двух от деревни и упирающегося привела домой.
   Всю зиму Игорек каждый день приходил домой с улицы довольный и счастливый, извалявшийся в снегу, мокрый “до нитки”, хоть выжимай, к несчастью бедной матери.
   Валентина Ивановна не была такой безмятежно счастливой, как ее сын. В деревне она не испытывала особого к себе уважения, видимо оттого, что не была деревенской – была “чужой”, из тех, которые ничего (по их понятиям) не умеют делать: ни запрягать, ни косить, ни пахать. А такие люди – по сложившимся веками деревенским старым традициям – пустые люди, к которым относятся пренебрежительно, свысока. В общем, подруг или друзей у Валентины Ивановны не было, кроме, пожалуй, одной женщины, точно такой же вдовы, приехавшей с маленькой дочкой. Ее так же недолюбливали и звали не иначе как “трапкой” (тряпкой) за ее белорусское произношение, или еще “трапкой по бруху”. В колхозе надо было работать, и Валентина Ивановна с Трапкой ходила трепать лен. Надо было специальной лопаточкой лупасить со всей силой по зажатому в руке пучку льняной соломы, пока от него не останутся в результате чистые льняные волокна. Бедная Валентина Ивановна постоянно попадала при этом по своему пальцу, который распух и все время болел, не успевая заживать. Одним словом – жизнь в деревне суровая. Один раз Валентина Ивановна еле осталась в живых, когда ходила в другую деревню за рекой в магазин. Через реку надо было пройти по узенькому, в две доски, мосту. Шел дождь пополам со снегом – доски были скользкие, а возвращаться надо. Трясясь и плача, несчастная Валентина Ивановна перебиралась на четвереньках почти полчаса эти жуткие сто метров.
* * *
   С приходом весны все вокруг изменилось. В овраге над ручьем образовался извилистый коридор от растаявшего льда. А по обеим сторонам ручья получились глубокие ниши под оставшимся льдом, в которые ребятишки могли спокойно забираться. По земле и под водой у самой кромки берега стелился ковер ярко-зеленой травы, успевшей вырасти только в этом месте, в этом царстве льда. Над головой был потолок из тонких, плотно сжатых между собой ледяных стерженьков, которые, если слегка коснуться их, обрушивались с тихим звенящим шорохом, превращаясь в кашицу из мелких льдинок. Но самым необычным был свет. Он шел ниоткуда. Не было ни лампы, ни огня, но было очень светло, особенно, когда на небе было солнце. Свет лился со всех сторон одновременно, и совсем не было теней. Это было так необычно, так красиво, как в какой-то сказке. Игорек никогда больше такого нигде не видел.
   Когда пришли жаркие солнечные дни, и лед окончательно растаял, ребятишки ловили в ручье маленькую рыбешку. Взяв огромную корзину, двое ребят постарше перегораживали ею ручей, а остальные с шумом гнали рыбешку вниз по течению до корзины. Когда корзину вытаскивали на берег, в ней трепыхались маленькие, с детский мизинец, почти прозрачные рыбешки. Пройдя так весь ручей, можно было наловить этой рыбешки достаточно для того, чтобы хватило каждому на сковородку.
* * *
   И снова пришло время отправляться в путь. Пришел вызов от старшей сестры Валентины Ивановны, тетки Мани, из Вологодской области, куда она была эвакуирована. На станцию дед Василь вез внука на телеге. Игорьку было очень тоскливо – очень не хотелось уезжать, а, может быть, передалось настроение деда, подавленного предстоящей разлукой с единственным своим прямым потомком. И когда Игорек с матерью были уже в вагоне, женщина, приехавшая из деревни попутно на той же телеге, позвала Валентину Ивановну:
   – Смотрите! Василь плачет! Надо же?!
   Игорек молча смотрел в окно вагона на лежащего ничком на телеге деда до самого отправления поезда. Стало еще тоскливее. Женщина, помолчав, добавила: “Когда у него дом горел, ни один мускул не дрогнул. Спокойно смотрел. А тут, видно, сынов сгинувших вспомнил. Не выдержал. Ох, война! Сколько же ты жизней искалечила? Сколько семей сгубила?”
   Видно чувствовал дед Василь, что не увидит больше внука. А бабушка отнеслась к отъезду потомка совсем спокойно. Она в компании других женщин шла на работу в поле с граблями на плече. Кто-то подтолкнул ее, чтобы обратить внимание на удаляющуюся по улице телегу. Она весело помахала рукой, не прерывая разговора. А вот спустя много лет, когда Игорек снова навестил родину отца, бабушка, провожая его на автобус, долго стояла на остановке, махая на прощанье одной рукой и вытирая другой слезы платочком. Игорек долго смотрел через заднее стекло автобуса, пока силуэт бабушки с поднятой рукой не превратился в точку. Они тогда виделись в последний раз.
* * *
   И вот Игорек снова в Москве. Приехали ближе к ночи, и возник вопрос с ночлегом. В те времена при каждом вокзале была так называемая “комната матери и ребенка”, но там свободных мест не было. Валентина Ивановна была в растерянности, Игорек капризничал – хотелось спать. Выручила какая-то женщина. Она отозвала Валентину Ивановну в сторону и сказала, что у нее есть талон или пропуск, или что-то там еще, что разрешало ей получить место (кровать) в комнате матери и ребенка, но нет ребенка. Она предлагала взять на ночь Игорька – хоть ребенок хорошо с удобством выспится. Валентина Ивановна с радостью согласилась. Они с женщиной научили Игорька называть эту тетеньку мамой, чтобы подлог, чего доброго, не раскрыли и, не дай бог, не выгнали бы обманщиков на улицу. Комната матери и ребенка находилась на первом этаже. Это было большое помещение с множеством железных кроватей с белоснежным бельем, на каждой из которых расположилась женщина, каждая со своим чадом. Многие уже спали.
   Утром выспавшийся Игорек сидел у раскрытого окна и разглядывал прохожих. И тут он увидел Валентину Ивановну, идущую прямо на него. Забыв со сна о вчерашней договоренности, он радостно заорал во все горло: “ Мама!”. Все находящиеся рядом женщины, сразу поняв, в чем дело, набросились на временную “маму” Игорька, совершившую по тем временам неблаговидный поступок. Поднялся скандал, кто-то уже звал милицию. Но с улицы вдруг раздались крики:
   – Немцы! Немцы!
   – Где немцы?
   – Там, на путях!
   Валентина Ивановна, таща Игорька за руку, потянулась туда, куда шли все.
   Там на путях стояли теплушки. В раскрытых широких дверях товарных вагонов сидели и стояли странного вида люди в одежде темного грязно-зеленого цвета с землисто-серыми лицами. Игорька удивило то, что они, эти немцы, хотя и не совсем, но все же были похожи на людей, и вовсе не такие, как на плакатах, в газетах: с собачьими мордами, с рогами, когтями. Немцы сидели и стояли молча, почти не шевелясь, уставившись в одну точку, каждый в свою, неподвижным взглядом. Люди, собравшиеся вокруг, тоже молчали. Большинство из них, скорее всего проезжие, как и Валентина Ивановна с Игорьком, в первый раз видели живых немцев и подолгу не отходили, думая каждый о своем, но все же об одном. Каждый потерял хоть кого-то из близких на войне: Игорек – отца, Валентина Ивановна и отца, и сестру, и брата и других. Может быть, кто-то из тех, что сейчас в вагоне, и убил родного, близкого, друга, любимого того, кто смотрит сейчас на этих пленных.
* * *
   И на этот раз в Москве не обошлось без приключений. Никаких дел у Валентины Ивановны здесь не было и, чтобы убить время до отъезда, она с Игорьком бесцельно ходила по городу, волоча его за руку. Игорек зачем-то подбирал окурки и совал их в карман. Заметив это, мать вытряхивала карманы, но они снова пополнялись. Так они попали на ближайшую толкучку, где продавалось все, что угодно. Вдруг Валентина Ивановна резко остановилась – из ее дамской сумочки прямо в руку сыпались семечки, которые она только что купила на рынке. Рука провалилась в разрез сумочки снизу. Но ничего взять не успели, только сумочку жалко.
   Проходя мимо лотков с разной мелочью, Игорек заметил мундштук. Он был такой красивый, желтый и прозрачный, и так понравился, что Игорек стал просить Валентину Ивановну купить его. Та очень удивилась такой нелепой прихоти сына и потащила его подальше от этого базара, отчитывая его за глупую просьбу, раздраженная утратой испорченной сумочки. Они оба с плохим настроением шли по улице, ведущей к вокзалу, когда Валентина Ивановна остановилась возле парикмахерской. Эта парикмахерская была очень большой, и к ней вели широченные ступени с большой площадкой, как при входе в кинотеатр. И без того расстроенный Игорек, подозревая, что его сейчас усадят постригаться, уперся намертво, готовый на все. Он смертельно ненавидел стрижку, после которой кололось по всему телу. Валентина Ивановна убедила, наконец, сына, чтобы он только подождал на улице, а она только узнает кое-что и быстро вернется. Игорек ждал терпеливо некоторое время, но его не оставляло подозрение на то, что мать все же собирается его постричь. И он решил пройтись немного по улице.
   Игорек медленно шел, разглядывая витрины, машины, прохожих, которые все куда-то очень торопились, не обращая никакого внимания на него. Так он долго шел все дальше и дальше, совсем позабыв обо всем. Проходя вдоль забора с навесом для пешеходов, Игорек прямо перед собой вдруг увидел лежащее на тротуаре мороженое, которое, видимо, кто-то потерял. Это было эскимо на палочке. Развернув мороженое, Игорек принялся есть его на ходу, перепачкав и руки, и лицо изрядно растаявшим эскимо. Когда с мороженым было покончено, стало скучно, разглядывать витрины надоело. И тут он спохватился, что зашел далеко, надо было возвращаться.
   Подходя к парикмахерской, Игорек увидел несколько человек и двух милиционеров, которые все что-то обсуждали с серьезными озабоченными лицами. Один милиционер что-то записывал. Валентина Ивановна сидела на ступеньках парикмахерской, громко плача, закрыв лицо руками. Оказалось, что Игорька уже давно ищут. На вопрос матери о том, где он столько пропадал, тот спокойно ответил, что ходил за мороженым. Досталось, конечно, тогда и матери и сыночку от взбудораженных женщин и от милиционеров.
* * *
   На вокзале, как всегда на любом вокзале, было очень много народу. Зал ожидания был такой же огромный, как в Ленинграде, когда уезжали в начале войны: такие же ряды скамеек, такой же высокий потолок с перекрещенными толстенными балками и такой же выход на платформы через огромную дверь-ворота. Люди и сидели, и спали, и тут же ели и пили. Собрались перекусить и Валентина Ивановна с Игорьком тем, что собрали им в дорогу. Это были бабушкины пирожки и толстенные ломти сала, того самого борова, с которым воевал дед. Напротив сидел пожилой солдат без одной ноги с костылями, видимо только что выписанный из госпиталя и направляющийся к себе на родину. Он долго пристально смотрел на жующего Игорька, и видно было, что его что-то беспокоит. Наконец, солдат подошел и, смущаясь, долго что-то говорил, беспрерывно прося прощения, о том, что четыре года на фронте, соскучился по деревне, по родным, по деревенской еде. Валентина Ивановна долго не могла взять в толк, чего хочет сказать солдат. И только когда он стал протягивать большую (килограмма два-три) банку американской тушенки, она поняла. Солдат до смерти соскучился по родному салу. Они долго спорили. Солдат никак не хотел брать целый ломоть сала, а Валентина Ивановна считала несправедливым брать за ломтик с ладонь такую огромную банку тушенки. Они разговорились. Солдат рассказывал о фронтовой жизни, а Валентина Ивановна – о своих скитаниях. Обоим было интересно – каждый думал о своих родных, которые, наверное, переносили те же невзгоды. Игорьку было все это не очень интересно, и он, давно приглядывающийся к выходу на платформы, направился туда. У платформы стояли электрички, которых он раньше не видел. Было очень интересно, особенно то, что в вагон не надо было подниматься: сделал один шаг – и ты сразу в вагоне. Игорек долго с интересом разглядывал этот необычный поезд, потом вошел в вагон и вышел. Затем в другой вагон и вышел. Потом в третий. Когда он находился в очередном вагоне, вдруг что-то громко зашипело. Игорек испугался, выскочил. И вовремя – двери закрылись, и поезд тронулся.
   Игорек спохватился – надо возвращаться. Но когда он подошел к двери-воротам, она оказалась закрытой. Он стал стучать, кричать, но дверь не открывалась. Он уже хотел заплакать, но догадался обойти вокзал. Мать сидела и опять плакала, увидев сына, заругалась на него, но тут же успокоилась, обрадованная. А народ весь сгрудился плотной толпой к выходу. Оказывается, перед подачей поезда дверь закрывали, а когда подходил поезд – объявлялась посадка, и ее открывали. Толпа была плотной – не подойти. Но выручил солдат. Подняв костыль над головой, крича что-то про больного ребенка – сына героя и про свои заслуги и ранения, он потащил Игорька с матерью прямо к самой двери. Народ расступался, то ли из уважения к фронтовику, то ли пропуская несчастного контуженного, да пожалуй, так оно и было.
* * *
   По дороге на Вологду Игорьку ничего не запомнилось. Они с матерью поселились у тетки Мани в большом высоком добротном доме, в котором тетушка жила с мужем и с недавно родившейся дочкой. Та была совсем маленькой и, как запомнилось Игорьку, постоянно качалась в плетеной люльке, которая закреплялась на конце длинного шеста, другой конец которого был забит под балку на потолке. Такая конструкция, издавна используемая в деревнях, была очень удобна: если даже слегка тронуть люльку, она долго качалась сама собой, освобождая руки на некоторое время для других нескончаемых в хозяйстве дел.
* * *
   В первый день по приезду Игорек стоял у распахнутого окна и с интересом разглядывал улицу. По ней то на одной, то на другой ноге скакала смуглая девчонка лет семи. Поравнявшись с окном, она остановилась и, протягивая руку с зажатым в ней пучком большущих перьев зеленого лука, сказала непонятное:
   – Эва! – что, видимо, означало: “Смотри, что у меня!”
   С этого и началось знакомство с местными ребятишками, в компании которых Игорек проводил все время до конца лета. Параллельно улице за домами протекала мелкая каменистая речушка, в которой под камнями пряталась какая-то небольшая рыбешка, и водились раки, вылавливать которых было очень интересно. А еще увлекательней было играть в прятки в громадном сарае, что на поле за деревней. На этом поле рос горох, который можно есть сколько хочешь. А наевшись, можно и до вечера домой не ходить. До чего же был тогда вкусен тот горох!
* * *
   Война была окончена, и в деревню стали приезжать демобилизованные. Возвращались победители счастливые, даже если увечные, гордые победой. Рассказывали о войне, о Европе, к которой относились свысока – победители ведь! Не было тогда унизительного, холуйского отношения к загранице.
   Люди тогда были другие – с достоинством.
   Сколько радости при встречах с вернувшимися с войны было у всех! Никто мимо не проходил. Многие еще ждали своих. Ждали и те, кому уже некого было ждать: “Ведь были же случаи, когда получали похоронки, а он вернулся?”. На отца Игорька похоронки не было, и Валентина Ивановна надеялась и ждала, ждала, как многие.
   Вернувшиеся победители каждый хоть что-нибудь да привозил из трофеев: кто аккордеон, кто часы, кто губную гармошку. Но больше всех ребятишкам нравились финки. Кто-то из ребят, потихоньку от отца стянув этот нож с наборной ручкой, чтобы показать другим, приносил его в укромное местечко. И все долго разглядывали эту красоту с разноцветными отшлифованными кольцами рукоятки.
   Но не всегда Игорьку была вольность носиться с ребятами – иногда тогда, когда больше некому было остаться дома, оставался он, чтобы присматривать за маленькой сестренкой. Это было тяжкое бремя. Когда сестренка спала, было еще ничего, только было скучно, но в другое время надо было то качать, когда сестренка кричала, то менять пеленки, то давать соску, чтобы успокоить.
   Однажды, когда ребенок спал, Игорек, услышав, как громко спорят ребята недалеко от дома, выскочил к ним на минуточку и, в спорах-разговорах забыв о своих обязанностях, сам не заметил, как вместе с компанией умчался по ребячьим делам, а там и вовсе забыл обо всем на свете. Когда, все же спохватившись, вернулся, его встретила разъяренная тетка Маня. Сестренка то ли упала из люльки, то ли зашлась в крике, и перепуганная, обозленная этим тетка лупила племянника крепко, даже ногами пинала, загнав его под кровать. Выручил приход к тому времени Валентины Ивановны. Сестры крепко тогда поругались.
   Вскоре Игорек получил хорошую трепку и от матери. Валентина Ивановна часто ходила в лес за грибами с огромным, почти с нее величиной, плетеным коробом, который носили за спиной на лямках. Грибы она собирала с одной целью. За каждый такой короб в близлежащем селе на заготпункте давали на обмен сто граммов сахара, который был тогда на вес золота и нигде за деньги не продавался. А нужен был этот бесценный продукт в качестве драгоценной обменной валюты, очень необходимой для возвращения домой в Ленинград.
   Грибов в тех краях было очень много, но ходить по лесу было опасно. Однажды, забредя в густой малинник, Валентина Ивановна заметила, что кто-то громко сопит и ломится через малиновые кусты. Что-то лохматое, меховое. Подумала, что это странный деревенский сторож, который ходил постоянно в шубе мехом наверх. Днем он всегда был в лесу, а всю ночь исполнял свои обязанности сторожа, медленно двигаясь по всем улицам, стуча колотушкой, как в стародавние времена. Валентина Ивановна окликнула его. И когда то самое, что громко сопело, приподнявшись, повернулось в ее сторону, она увидела огромную медвежью морду.
   Как Валентина Ивановна оказалась в один миг в деревне – она не помнила, А уже сообразив, где она, упала без сил прямо на улице. Но сахар был так нужен! И приходилось все же ходить в лес, приносить те самые грибы, менять их на сахар, который, принеся очередные сто граммов, она складывала в один матерчатый мешочек. Этот мешочек она прятала, на всякий случай, за балкой под потолком, что не ускользнуло от глаз сына.
   Игорек, когда никого не было дома, подталкиваемый любопытством, залез наверх, чтобы узнать: “Что же там прячет мать?” И, обнаружив сахар, обрадовался – он не помнил, когда последний раз пробовал его. Поразмыслив, что если взять только один кусочек, то мать даже и не заметит, и ничего страшного не случится. На следующий день он опять “поразмыслил”, долго крепился, но не выдержал – взял еще один кусочек. В последующий день все повторилось. Потом еще и еще, до тех пор, пока мешочек не стал таким худым, что не заметить этого было уже невозможно. Обнаружив пропажу половины драгоценного своего запаса, Валентина Ивановна, догадавшись, конечно, чья это работа, основательно поколотила в назидание сына. Игорек молча снес наказание, чувствуя свою вину, а мать, расстроенная поступком сына, заплакала.
* * *
   Кончилось лето, пришло время идти Игорьку в школу. Школа была километрах в пяти от деревни в соседнем селе. Она расположилась в большом одноэтажном доме, у входа в который был палисадник с клумбами с буйно растущими яркими цветами. Игорек давным-давно научился и читать, и писать и, сидя на задней парте, ожидал, когда же начнут задавать вопросы такие, как когда-то в Закобякине, про какие-нибудь правила: “жи, ши пиши через и”. Но учительница задавала совсем дурацкие вопросы: “Кого и как зовут? Кто и что делал летом? Как зовут маму или папу?” Все поднимали руки и отвечали, а Игорек руки не поднимал и не отвечал, а сидел молча и со скукой разглядывал ребят и яркие цветы за окном. Когда он вышел из школы, на улице ждала Валентина Ивановна, провожавшая сына “первый раз в первый класс”. Оказывается, она все это время вместе с другими мамашами подглядывала в щелку двери.
   – Ты почему ни разу руки не поднял? – первое, что спросила мать. Игорек с удивлением посмотрел на нее:
   – Я ждал, когда урок начнется.
   В школе было не интересно, что разочаровало Игорька, мечтавшего учиться еще со времен Закобякина. И ничего от той школы, кроме первого дня, в памяти не осталось. Но дорога туда была интересной. На обратном пути ребятишки веселой гурьбой сворачивали с дороги на поле, где еще не до конца был убран горох, который был вкуснее, чем летом. Если горох надоедал, то затевалась игра в прятки или другая игра. А однажды произошел один случай, который запомнился своей необычностью. Подходя к полю, ребята увидели странную картину. На земле ничком лежала старушка, а позади нее неподвижно стоял баран. Оба были неподвижны. Подойдя ближе, ребята услышали жалобные причитания старушки:
   – Миленький, родненький, да за что же ты меня? Я ж ничего тебе не сделала! Оставь ты меня в покое! Иди лучше домой. – баран был неподвижен. Но как только старушка начинала вставать, приподнимая, конечно, сначала зад, баран с разбегу ударял прямо в приподнятый этот зад и тут же выходил на исходное место. Старушка утыкалась лицом в землю, заняв прежнее положение, и снова начинала свои слезные причитания. Из причитаний старушки было ясно, что это повторялось уже много раз. Ребятам было жаль старушку, но они ничего не делали – боялись барана. Но после третьего бараньего “нокаута” решились и все разом подошли к барану, который, к удивлению, повел себя спокойно и только немного упирался, пока его уводили подальше от “жертвы”. Ребята долго с жаром обсуждали произошедшее. Конец спорам положил один четвероклассник, сказав: “Они все (видимо, имея в виду всех животных), как и мы, лежачего не бьют. Баран и ждал, когда она начнет подниматься. А напал на нее потому, что побежала”. А вот откуда они оба там взялись?

ВОЗВРАЩЕНИЕ

   И вот опять пришло время собираться Игорьку с матерью в дорогу. На этот раз, наконец, домой в Ленинград. Весь путь к дому на этот раз был какой-то необычный, неустроенный. Сначала долго шли пешком по еле заметной дороге то по полю, то через какие-то заросли кустов. Игорьку очень хотелось пить. На счастье среди кустов Валентина Ивановна заметила гроздья красной смороды, которая хорошо помогла от жажды. Наконец, пройдя какое-то село или городишко, путники пришли к железной дороге в место, которое и полустанком-то нельзя было назвать. Там, кроме железнодорожной будки обходчика, сарайчика и навеса, ничего не было. Вокруг толпились люди с котомками, среди которых была одна женщина с двумя детьми, ставшая впоследствии попутчицей до самого Ленинграда, они также возвращались из эвакуации. Все ждали поезда. С наступлением ночи ожидающие пристроились спать прямо под навесом, накрывшись тем, чем придется, слава богу, хоть было еще тепло, даже ночью.
   Наконец, долгожданный поезд пришел. Это был длинный состав, собранный из разнотипных вагонов: платформ, цистерн, теплушек и прочего другого, что было на колесах. До Ленинграда добирались очень долго, с частыми продолжительными остановками, на которых состав все время пересортировывали – одни вагоны отцепляли, другие прицепляли. При этом, в то трудное время с целью экономии применяли одну хитрость – в ту сторону, куда был уклон, вагоны пускали как бы самоходом. Маневровый паровозик толкал вагон – тот катился сам, а паровозик спешил уже к другому вагону. Это было очень опасно, так как вагоны, как призраки, носились постоянно по всем колеям бесшумно, и легко было человеку, проходящему по путям, попасть под колеса.
   Валентина Ивановна с “попутчицей”, новой знакомой с детьми, новыми друзьями Игорька, не без труда поднялись в одну из теплушек, где уже было много народу. Такие теплушки были основным средством перевозки людей по железной дороге из-за нехватки пассажирских вагонов. В них возили солдат на фронт и с фронта, возили пленных и вообще просто людей. Посредине теплушки стояла постоянно топящаяся в холодное время буржуйка, а по обе стороны от нее были нары для пассажиров. Игорьку с ребятами ехать так очень нравилось, только вот гулять на остановках одних не отпускали и постоянно отгоняли от дверей ради безопасности. Когда поезд двигался, смотреть через широкую дверь вагона было интересно, но на остановках надоедала одна и та же картина, и все маялись от ожидания и оттого, что никто не знал, когда поезд снова тронется. А стояли на остановках долго, часто и не одни сутки. Так что, когда прибыли в Ленинград, уже наступили холода.
   Попутчица, зная из разговоров с Валентиной Ивановной, что у нее в Ленинграде никого не осталось, и негде было остановиться на ночь, пригласила их с Игорьком с собой к своей сестре. И они все, вконец продрогшие, поздно ночью пришли в комнатку в подвальном помещении, где жила сестра попутчицы. Так как комната была маленькой, пришлось всем расположиться на полу вместе с детьми, а их оказалось шестеро: трое детей хозяйки, двое детей попутчицы и Игорек, так что стоять уже было попросту негде. Но после теплушки лежать, хотя и на полу, в теплом нормальном помещении – было счастьем. Все согрелись и уснули. Но ночью пришел муж хозяйки, не совсем трезвый, и стал громко ругать жену, что, мол, устроила здесь ночлежку, и велел всем убираться. Валентине Ивановне с Игорьком пришлось уйти.
   Они стояли на лестнице возле двери под синей, напоминающей о только что ушедшем военном времени лампочкой, которой любовался Игорек – такой красивой, невиданной им раньше. Наверх вели ступеньки на улицу, а над ними – темный и неприветливый дверной проем. Валентина Ивановна была в растерянности: “Что дальше?”. Да, неласково их встретил Ленинград. Но делать нечего, идти куда-либо ночью было рано, и, постояв некоторое время на месте, они бесцельно пошли по ночным улицам.
   В предрассветном городе было пустынно и холодно, почти на каждой из улиц были руины разбитых бомбами домов с пустыми проемами окон на еле держащихся остатках стен. Из памяти Валентины Ивановны всплыли те теплые, шумные, веселые, многолюдные улицы довоенного города, и стало так тоскливо, что слезы навернулись на глаза. Наконец, пройдя несколько кварталов, они наткнулись на хоть что-то живое, где можно было, по крайней мере, согреться. Это был ресторан. Внутри него было тихо и немноголюдно. Игорек, продрогший и голодный, хорошо запомнил, как им принесли кофе в больших железных эмалированных кружках какого-то темного грязно-фиолетового цвета с мелкими белыми крапинками. Кофе был, как считалось, с молоком, скорее горький, чем сладкий, но зато горячий, и стоил он тогда, как осталось в памяти, пять рублей.
* * *
   В первую очередь Валентина Ивановна направилась на Маклина в довоенную квартиру. В квартире жили незнакомые люди, которые даже и на порог-то ее не пустили, но посоветовали спуститься к дворнику, если интересуют оставшиеся в квартире вещи. Дверь квартиры дворника открыла его жена и позвала мужа. Ждать пришлось почему-то долго. Выйдя, наконец, в маленькую прихожую, дворник остолбенел и, мгновенно побледневший, прислонился к косяку. Но, быстро придя в себя, он стал что-то быстро и сбивчиво говорить. На Валентину Ивановну, видимо, подействовала встреча знакомого, связанного с довоенным безмятежным прошлым, вызвавшая четкие воспоминания о родных, усиленные еще тем, что она увидела за спиной дворника шкаф из их квартиры, такой родной: “Вот он шкаф, целый и невредимый, а их нет”.
   Встреча с дворником выбила Валентину Ивановну из колеи. Она стала приходить в себя, уже идя по улице, и начала размышлять о такой нервной реакции дворника на встречу с ней: “Почему он так испугался? Возможно, он принял ее за сестру Шуру, сестры были очень похожи, и от неожиданности посчитал, что перед ним привидение. А может быть, дворник испугался оттого, что у него были вещи из чужой квартиры? Да бог с ним, с этим дворником!”. И тут Валентина Ивановна вспомнила о бумажке, которую он сунул ей в руку. Там был адрес. В то время в Ленинграде было специальное учреждение, хитрое название которого Игорек, к сожалению, не запомнил. Это учреждение хранило описи имущества из квартир, в которых никого в живых не осталось, и осуществляло возврат имущества по описи родственникам, если таковые найдутся. Адрес этого учреждения и дал дворник. Это было рядом, и Валентина Ивановна решила зайти с тем, чтобы хоть что-то взять на дорогую память. Но лучше бы она туда не ходила. Опись быстро нашли, но она содержала дешевые незнакомые предметы. Была, к примеру, какая-то тальянская гармошка. Дядя Андрей перед самой войной купил новый баян, не успев продать старый. Тальянка вместо двух баянов – для Валентины Ивановны это было обидной насмешкой. Ни одной знакомой, так нужной ей вещи в описи не было. С горьким разочарованием и с досадой на пустую трату времени она ушла.
* * *
   Валентина Ивановна вдруг поняла: “Она осталась одна. Одна с маленьким ребенком в огромном, пусть и родном, городе. Да что в городе – на всем белом свете одна. Одна без жилья, без работы и почти без денег. Что делать? Надо искать выход”. Она вдруг вспомнила о Григории Николаевиче. Но жив ли он? Адрес она помнила.
   У деда Ивана был друг детства Гришка, отношения с которым были почти братские и не прерывались никогда за всю их сознательную жизнь. К нему и направилась Валентина Ивановна, бывавшая раньше с отцом у Григория Николаевича в гостях, с последней и единственной надеждой.
* * *
   К великому счастью, на звонок дверь открыла Нина Владимировна, жена Григория Николаевича. Вот с этого момента для Валентины Ивановны исчезла пустота одиночества, и жизнь вернулась в свою колею, хотя трудности никуда не делись. Нина Владимировна сразу гостей узнала, засуетилась:
   – Гриша! Гриша! Смотри, кто приехал! А это Игорек? Господи! Какой же уже большой! Как жалко – Иван не видит”.
   Весь вечер и почти всю ночь они все провели за беседой, рассказывая о своей жизни: Валентина Ивановна о своих с Игорьком мытарствах в эвакуации, а хозяева – о страшных днях блокады. Сравнивать одно с другим, как понял даже Игорек, нельзя. Все беды и лишения в эвакуации по сравнению с жизнью в блокадном городе – беззаботная курортная жизнь, которой ничего не грозит. От смерти Григория Николаевича с женой спас счастливый случай или чудо.
   В страшную зиму 1941 года наступили, как поняла Нина Владимировна, их последние дни. Григорий Николаевич, обессиленный и опухший от голода и холода, уже лежал, не имея возможности шевелиться. Нина Владимировна стоять на ногах тоже не могла, но могла передвигаться ползком, что она и сделала, намереваясь в последний раз обшарить каждый метр, каждый сантиметр квартиры, чтобы хоть что-то найти съедобное. И вдруг, рассматривая ящичек, в котором лежали всякие рыболовные снасти и прочий хлам мужа, увидела пузырек, которого раньше не замечала (муж позже тоже не мог припомнить такого пузырька). В этом пузырьке оказался рыбий жир. Нина Владимировна не помнит, как ей в голову пришла такая умная и единственно правильная мысль: осторожно использовать рыбий жир. Она капала на ложечку себе и мужу сначала по одной капле, потом по две и, наконец, по три. И так они принимали рыбий жир, облизывая ложечку по три раза в день. Наконец они встали на ноги и смогли выйти на улицу, чтобы отоварить хлебные карточки. Вот таким образом они и остались в живых. Игорек, поразмыслив, подумал: “Так значит, все кто остался в живых – это те, кто выжили случайно?”
   Нина Владимировна, полная и очень добрая женщина, взяла у дорогих гостей их продовольственные карточки, а с ними и всю заботу о них на себя полностью и с большой радостью. Ей с мужем не хватало общения, особенно со старыми довоенными знакомыми. У них в городе до войны было много родственников. В живых из всех остался один племянник – молодой холеный офицер, который иногда заходил к родным. Игорек помнил, как приходя в гости, он садился вплотную к открытой дверце круглой печки, пуская в нее дым от папиросы, и молчал. Все окружающие его сторонились – может быть из-за его необщительности, а может быть потому, что он работал в “Большом доме”. Когда он попытался проявлять внимание к Валентине Ивановне, Нина Владимировна предостерегла ее: “У него там на его работе каждый день новая женщина”, имея в виду безответных арестованных или подследственных: “Выбирай – не хочу”.
* * *
   Игорьку очень понравилось жить на новом месте. Квартира напоминала уже почти стертую из памяти довоенную жизнь в квартире на Маклина: такая же мебель с белыми чехлами, такой же большой красный абажур, низко висящий над столом, такой же запах, такой же уют и спокойствие. И откуда-то из глубин памяти здесь возникали полузабытые лица и деда, и тети, и дяди.
   По городской трансляционной сети тогда постоянно звучала скрипка, иногда фортепиано. Радио, черный пергаментный круг, называемый “тарелкой”, постоянно было включено на полную громкость по военной привычке, чтобы нельзя было прозевать сигнала воздушной тревоги. На кухонном окне, выходящем во двор, еще остались от войны (руки не дошли) бумажные полоски крест-накрест. Дух войны еще остался, остался во всем городе, и на улицах, и в квартирах, и в душах людей тоже. Однажды, не в меру разыгравшийся Игорек, пытаясь встать на голову на диване, падая, задел блюдце, стоящее рядом на пианино. На блюдце лежал кусок хлеба, который и оказался на полу. Нина Владимировна, добрейшая Нина Владимировна, неожиданно закричала на него так, что Игорек подумал: “сейчас стукнет”. Его поразили глаза Нины Владимировны – всегда такие добрые они вдруг стали какими-то чужими, осуждающими, укоряющее-враждебными. Хлеб для нее – это святое, это бесценное, это жизнь.
* * *
   Освобожденная от других забот, Валентина Ивановна все свое время посвятила поиску работы. В городе работы не нашлось, кроме одной – дворником, с обеспечением жилплощадью. Но она хотела работать воспитателем, так как ничего другого делать не умела. Сходила в ГОРОНО (городской отдел народного образования). В городе воспитатели не требовались и ее отправили в область (ОБЛОНО). Там ей давали вакансии на просмотр, и они с Игорьком разъезжали по предложенным адресам с необычными названиями: Валкьярве, Перкъярве, Териоки (кажется, это Зеленогорск), Красное село и другие. Посмотрев очередной адрес, убедившись, что жить с ребенком там невозможно, Валентина Ивановна возвращалась за новым адресом. Игорек помнил, как один раз они вышли на каком-то полустанке среди снежного бесконечного поля и направились туда, куда им указали на станции, по тропинке через сугроб. Повстречавшийся человек, расспросив их, куда и зачем они идут, сказал:
   – Милая! Куда же ты с ребенком? Там же люди мрут как мухи от голода и холода. Возвращайся-ка ты поскорее назад. Валентина Ивановна поверила ему, и они вернулись на станцию, где чуть не замерзли совсем, ожидая обратного поезда. Поезда ходили тогда очень редко. В другой раз они приехали в Красное село. Посмотрев место для жилья, которое им предложили, где не было дверей и выбиты окна, они вернулись на станцию. И снова ожидание поезда. Игорек не мог сидеть на месте и бродил по деревянной платформе. Там между путей стояла огромная дальнобойная пушка, наверное, немецкая, из которой обстреливали город. Игорек сразу же забрался на пушку и, оседлав ствол верхом, упираясь руками, потихоньку стал передвигаться вверх по стволу и оказался на конце его в три человеческих роста от земли. И только тут он подумал: “А как же назад?”. Если просто отталкиваться руками назад – штаны по стволу не скользили, если спрыгнуть – высоко, страшно. Он долго сидел и вконец замерз. Людей вокруг не было, все прятались в теплом зале ожидания. В отчаянии Игорек лег животом на ствол и стал дергать ногами. Заметив, что немного сдвинулся вниз, он продолжал брыкаться. Так очень медленно, но все же потихоньку стал спускаться, пока не оказался, наконец, на земле.
* * *
   Валентина Ивановна, намаявшись со всеми этими поездками по детским домам, потеряв терпение, взяла, наконец, направление, не глядя, в Шаловский детдом, находящийся в нескольких километрах от Луги. Приехали туда вечером и сразу же пошли смотреть предложенную “квартиру”. Это была маленькая комнатка под самой крышей деревянного домика с неработающей печкой и опять же с незастекленным окном, выходящим на маленький балкончик. Со слезами, чуть ли не с ревом в голос, Валентина Ивановна вернулась к директору детдома. Та сначала бодро посоветовала все починить и исправить (правда помощи дать она не сможет), но, поняв нереальность этого, вошла в положение. И они договорились, чтобы Игорька оформить как детдомовца, но, так как группа дошкольная, о школе ему придется пока забыть; а Валентина Ивановна как-нибудь устроится жить при группе. И сразу же их, изголодавшихся за день, отправили на кухню. Как же был вкусен после целого дня без крошки во рту тот омлет из американского яичного порошка и те американские галеты (сухое печенье)! Вся пища в Шаловском детдоме была американской – фантастика. Правда, мандарины давались лишь по половинке, чай со сгущенкой был чуть-чуть мутновато-беловатый, печенье по одной штучке. Но еда эта была такой необычной и такой вкусной! А вот уже к празднику “9 мая” каждому из воспитанников детдома выдали по пакетику подарков (тоже американских), с которым каждый из детей ходил несколько дней, не выпуская из рук (пока все не съели). Вот в них были действительно чудеса: круглые плоские картонные коробочки с большими шоколадными кружками с неземным ароматом, не похожим ни на что; какие-то пряники с божественным вкусом и ароматом; необычный такой же аромат имели конфеты, печенье и другие сладости с неизвестным ни для кого названьем. И это все после голодных лет войны, когда многие дети еще и простых-то конфет вообще никогда не видели! Позже для воспитателей распределяли подарки, которые сейчас называют “секонд хенд”, собранные простыми американцами для русских, которых тогда боготворили, и не только американцы, из благодарности за победу. Из этих подарков Игорьку достались белые шорты, немыслимо узкие и длинные брюки и пуловер, или джемпер, такой узкий, что Игорек думал: “До чего же все эти американцы такие тощие и длинные”. Особенно ему понравились белые шорты, хотя он и не знал, что это такое, но в них было главное – целых пять карманов.
   Если посмотреть из сегодняшнего дня на все эти подарки, и конфеты, и тряпки, возникает недоумение – почему не разворовали по дороге, не пустили на перепродажу?
   Люди тогда были другие.
* * *
   Зима в Шалово прошла без каких-либо запоминающихся событий, и в памяти Игорька мало чего осталось, кроме, пожалуй, двух не особо важных. Трое или четверо ребят, в их числе Игорек, лежали в изоляторе с какими-то незначительными болезнями. Там в закутке стояли большие бутыли с рыбьим жиром, предназначенным для приема (регулярно, ежедневно всю войну во всех детских домах) детьми по одной ложке. Однажды ребята слышали ночью оттуда какое-то бульканье. Утром увидели – в одной бутыли утонула огромная крыса. Начался большой скандал. Забегали люди: сестры, воспитатели, врач, директор. Стоял вопрос: “Что делать с бутылью? Выбросить? Но это же ценный продукт – жалко. Выбросить крысу? Но что делать с рыбьим жиром? Прокипятить? Процедить?”. Бутыль унесли, и дети не узнали – чем все кончилось. Но Игорек, принимающий раньше храбро, не морщась, свою порцию, насмотревшись на эту дохлую крысу, рыбий жир больше никогда не пил.
   Среди ребят был один мальчик, такой же сильный крепыш, как Игорек, отчего между ними было нечто вроде соперничества. Однажды они неслись навстречу друг другу по длинному коридору. И случилась ситуация, которая часто возникает с движущимися навстречу друг другу людьми: один, чтобы не столкнуться, берет влево, другой, по той же причине, берет ... и в ту же сторону; один тогда поправляется и берет вправо, другой ... в ту же сторону. И дальше: оба влево – оба вправо, оба влево – оба вправо. И в результате, со всего разбегу они налетают друг на друга, причем сталкиваются своими левыми бровями. Крови было много – вызвали детдомовского доктора, которая быстро перевязала раны. Но ее очень удивила форма и глубина ран. А будучи дотошным специалистом, она стала расспрашивать, как они стукнулись. Оба рассказали все так, как было. Доктор не поверила: “Ну не может быть таких ран от простого удара. Может быть, вы обо что-нибудь? Может, какими-нибудь железками?”. Ребята повторяли все то же. Затем она, велев обождать ее, ушла, видимо, домой (доктор была из местных и жила рядом). Вернулась она с блюдечком в руке, на котором горкой лежал мед. До чего же вкусным показался этот мед, который дети пробовали впервые! Пока ребята уничтожали сладкое чудо, доктор молча, задумчиво, долго смотрела на них, а затем снова начала пытать расспросами, надеясь на магию лакомства, но, не добившись больше ничего нового, разочарованная ушла.
* * *
   В конце зимы детдом вдруг настигла эпидемия скарлатины. Длинный коридор перегородили наглухо. В ту половину, что ближе к лесу, переводили заболевших. Общение между обитателями двух половин исключалось. Но все равно “заболевшая” часть постоянно пополнялась, даже после того, как всех больных увезли в больницу в Лугу. У Игорька долго никак не проявлялись признаки болезни, но его, на всякий случай, все же отправили в больницу. Там, на его беду, из-за неопределенности диагноза, ему устроили “карантин”, то есть поселили в отдельной палате одного, где днем было скучно от одиночества, а ночью страшновато. Дня через три подселили в палату маленькую девчонку, что обрадовало, но не очень: “Какая же это компания – с девчонкой”. Наконец, еще через два дня привезли из детдома новых заболевших, сразу четверых друзей. Вот тут и началась веселая жизнь, даже с песнями:
Музыка играет, барабаны бьют.
Красные стреляют, белые бегут.
Брошу я подушку, брошу я кровать,
Сяду на лягушку и поеду воевать!

   После этого куплета в кого-нибудь (все равно в кого) летела подушка – в ответ, конечно, тоже. Включались все, и начиналась “подушечная баталия”. Поднимался шум, на который прибегала нянечка, хватала галошу, служащую больничным тапком, и влепляла от души по мягкому месту нарушителя или всем по очереди. На нежной детской попке от этого оставался след, повторяющий рисунок подошвы, красивый – в клеточку-полосочку. И герой-нарушитель не без гордости показывал всем этот рисунок, сохранявшийся дня два. После обеда все должны были спать – тихий час (или мертвый час). В это время нянечки особенно следили за порядком. Спать, конечно, никому не хотелось. Кто-то из ребят, видимо от скуки исследуя себя, вдруг заметил:
   – А у меня одно яйцо больше другого! – Последовал ответ:
   – И у меня тоже! – И следующий:
   – И у меня! – Влетела подслушивающая за дверью нянечка:
   – Я вам сейчас всем покажу! У кого чего больше! – В ход пошла все та же галоша. Были и другие, как считалось, более строгие наказания – провинившийся лишался котлеты, а то и всего ужина.
   Жизнь Игорька совсем посветлела, когда заметили, что кожа на его пальцах шелушится – скарлатина налицо, и его перевели в общую палату. Там было человек сорок его друзей. Когда он лег на отведенную ему кровать, то заметил, что все до одного внимательно смотрят в его сторону. А когда он хотел выяснить: “Почему?”, и резко приподнялся – кровать рухнула, и он оказался на полу. Игорек понял – все знали, что кровать ломаная, и ждали, когда она развалится, чтобы посмеяться над сюрпризом для него. И он смеялся вместе со всеми, пока на поднятый шум и хохот не прибежала нянечка со своей галошей.
   Дети не могут спокойно лежать на одном месте. Постоянно придумывались новые игры. Здесь бойко шла торговля, конечно путем обмена, где самым ценным и ходовым товаром были клопы и маленькие желтые витаминки, выдаваемые каждому в день по штучке. Врачи заметили, что витаминки не съедаются, а прячутся, и стали следить при выдаче с тем, чтобы витаминка попала в рот. Но врач отходил, а витаминка выплевывалась и пряталась под подушку. Клопы вылавливались в кровати или на стене и держались в коробочках. Дороже всего стоили такие коробочки – их неоткуда было взять. Клопы ценились своей обученностью. Дикий клоп, только что пойманный, стремящийся все время убежать, ценился мало. Один натренированный клоп, который следовал постоянно за движущимся по подушке пальцем, куда бы тот ни перемещался, считался ученым и оценивался в пять или десять витаминок. В обмен шли также пуговицы, булавки, открытки и многое другое. По ночам, когда дежурящие нянечки засыпали, устраивались игры и в пятнашки, и в прятки, и всякие другие. Незадолго перед отъездом Игорька затеяли играть в поезд. Отодвинув кровати от стен, держась друг за друга, изображая вагоны с паровозом, ребята носились по периметру вдоль стен, шепотом издавая “ту-ту” и “чух-чух”. Одна доска возле окна сильно прогибалась, а из-под нее брызгала весенняя талая вода, заполнившая все подполье. Брызги окатывали стену, и каждый старался надавить посильнее, чтобы у него брызги попадали выше, чем у других. Утром мокрую, грязную стену нельзя было не заметить. Наказали всех, лишив и завтрака, и обеда. Это было суровое наказание.
* * *
   Игорька признали здоровым и отправили в Шалово. Те дни запомнились ему на всю жизнь. Во всем доме, где раньше всегда стоял неутихающий ребячий гвалт, было пустынно – ни души. Все дети были еще в больнице. Воспитатели работали в главном здании, где были расположены школьные группы, и Игорек был предоставлен сам себе. Сначала, конечно, было скучно в непривычной тишине, но скука быстро прошла. Стояла отличная солнечная весенняя погода, и Игорек весь день слонялся по окрестностям. Разлив реки уже почти спал, после чего остались мелкие заводи, полностью покрытые лягушечьей икрой. Непрерывная, бесконечная лягушачья песня была слышна за километры. Игорек мог часами наблюдать за жизнью лягушек, многие из которых плавали, сцепившись парами. Верхняя лягушка так крепко сжимала горло нижней, что Игорек боялся того, что одна другую задушит, и из жалости стал вылавливать их и “спасать”. Расцеплять их было не просто, да еще было их так много, что Игорьку все это надоело, и он ушел побродить по лесу. Лес был сухой, сосновый со своим неповторимым сосновым запахом, от которого, если очень глубоко вдохнуть и задержать дыхание, начинала кружиться голова. А если прилечь и долго смотреть на темно-голубое небо, на быстро бегущие весенние облака, то забудешь, где находишься, и как будто нет больше ничего, кроме качающихся макушек сосен на фоне облаков и шума ветра среди макушек деревьев, бесконечного, равномерного соснового шума весны. Весь этот мир вокруг: и лягушачьи песни, и сосновый шум, и одиночество, и теплые солнечные дни после зимы, после замкнутости больничных палат казался Игорьку каким-то сказочным. А выдернутые из земли какие-то разноцветные красивые проводочки, оставшиеся, видимо, от войны, казались ему волшебными.
* * *
   Наконец привезли из больницы всех ребят, и началась обычная детдомовская ребячья жизнь. Мальчишки шалили и хулиганили, как всегда, а девчонки, как всегда, ябедничали: “Мариванна! Мариванна! А Колька с Сашкой в уборной за девочками подсматривают!”
   В то время было модным возиться со всякой живностью. Ловили и держали в коробочках и банках разных жучков, жаб и тритонов и пытались их кормить и ухаживать за ними. Дети узнали тогда, откуда получается шелк и что такое тутовый шелкопряд. Но в наших краях нет тутовых деревьев, но есть другой шелкопряд – дубовый. Вот и занялись разведением дубового шелкопряда с целью получения своего шелка. Это придумали не дети, а, кажется, серьезные дяденьки – ученые для получения дешевого отечественного шелка. Они и прислали каких-то червячков в детдом и, наверное, не только сюда, для участия детей в “великом эксперименте” и с воспитательной целью. Ребята с большим энтузиазмом принимали горячее участие в этом благом деле: под руководством воспитателя на занятиях групп изучали по книжкам, что и когда надо делать; собирали дубовые листья и ветки; обсуждали постоянно все проблемы “шелкопрядства”.
   Лето для ребятишек – всегда раздолье. Особенно приятны были походы на озеро Зеленое. Дорога туда шла через деревню, а затем через мост, под которым текла маленькая каменистая речушка. В этой речке водились вьюны. Эти вьюны были не такими, как везде, зарывающимися в песок. Они присасывались к камням, да так и жили. Ребятишки, останавливаясь, каждый раз подолгу у моста, вылавливали их, а самые храбрые давали присасываться вьюнам к пальцам, после чего отодрать их было не так-то просто.
* * *
   В августе Игорек опять побывал в Ленинграде. На этот раз в городе было хорошо, тепло и многолюдно. Город постепенно оживал. Валентина Ивановна приехала узнать, что можно, о судьбе мужа. Это было не просто, так как он не призывался через военкомат, и пришлось побегать за всякими справками по разным военным учреждениям, чтобы выхлопотать пенсию. Ей это удалось – пенсию начислили и выплачивали по 240 рублей, до тех пор, пока Игорек учился в школе, откуда надо было постоянно брать справку, подтверждающую то, что он действительно учится.
   Тогда по собранным справкам Игорек и узнал, что его отец учился в пожарном техникуме войск противопожарной обороны НКВД, откуда и был направлен в 20 стрелковую дивизию войск НКВД и пропал без вести в 1941 году.
* * *
   И снова в дорогу. Валентину Ивановну перевели, в связи с переформированием детских домов, в Толмачево, что километрах в 15 от Луги. Их с Игорьком поселили в двухэтажном деревянном доме на втором этаже. Там сотрудники детдома проживали в маленьких комнатах по несколько семей, где было очень тесно. Семьи отгораживались друг от друга ширмами, занавесками, как могли. Здесь же находились примусы, керосинки, ведра с водой и с помоями. Соседи по комнате часто менялись. Игорек помнит, что с ними проживала одна воспитательница с матерью – старушкой, которая постоянно лежала, потому что часто болела. Этой старушке пришла посылка от сына, служившего в Германии. В посылке были вещи, совсем не нужные старушке, и среди них сигары и зеленые леденцы в железной коробочке, сладкие и ароматные. Игорек сигар никогда не видел и, стянув потихоньку одну, принес ее друзьям. Оказалось, сигары это то, что надо было курить. Тут же решили попробовать, найдя для этого укромное местечко. Сначала ничего не получалось – сигара никак не хотела гореть, пока не догадались обрезать концы. Стали затягиваться по очереди, в результате чего все катались по земле, заходясь от кашля. Сигару выбросили и стали заворачивать, подражая взрослым, цигарки из сухих листьев. Это тоже не понравилось – горло жгло и тоже приводило к кашлю. С курением было покончено. В комнате жила еще одна воспитательница с сыном примерно одного возраста с Игорьком. У мальчика была одна странность: как только он ложился на кровать, сразу же начинал мотать головой до тех пор, пока лежал, и во сне (всю ночь), и бодрствуя. Когда-то он болел менингитом и из-за сильных болей для облегчения мотал головой. Болезнь прошла, а привычка осталась.
* * *
   В это время жизнь стала тяжелее. Возможно оттого, что настали времена холодной войны, а может потому, что Америка посчитала, что полностью рассчиталась за десятки миллионов погибших русских в войну, но как бы там ни было, американских подарков, яичного порошка, мандаринов и прочего в детские дома больше не поступало. Игорек помнил всю жизнь это ненавистное слово “рагу”. А дело в том, что детдомовские группы по очереди ходили в близлежащие колхозные поля и собирали морковь (из того, что осталось после уборки). Дети выискивали и выковыривали из мерзлой земли по морковке, соревнуясь, чья группа больше найдет и принесет. Эту морковку варили в детдомовской столовой и на обед, и на ужин, пока поля не покрыло снегом. И называлась эта вареная морковь овощным рагу. Это рагу уже никому “в горло не лезло”, но другого ничего не было. Игорьку почему-то навсегда запомнился один случай. Однажды он зашел за своим другом, жившим на первом этаже в том же доме, с тем, чтобы вместе пойти по своим ребячьим делам. Пришлось ждать, пока тот пообедает. Мать налила другу в миску вареную, гладко очищенную молодую картошку вместе с водой, в которой та варилась. Друг был из местных, а картошка была со своего огородика. Игорек украдкой, завидуя, наблюдал за торопливой трапезой друга. Такого странного блюда он никогда не видел: “ Это первое или второе?”. И ему показалось, что это же, наверное, невероятно вкусно. Придя после домой, Игорек сразу же стал просить мать сварить ему такое же, к большому удивлению Валентины Ивановны.
   В то время простая еда казалась лакомством. Иногда, например, Валентина Ивановна пекла драники. Картошка натиралась на терке, и эту размешанную массу, как оладьи, пекли на сковороде на постном масле до образования хрустящей корочки. Как же это было вкусно! Но через много лет, однажды будучи в командировке в Минске, Игорек взял (с воспоминанием о прошлом) в бульбяной драники с мясом и не получил того, что ожидал – кое-как он все же доел эту липкую массу. А иногда удавалось полакомиться жареной рыбешкой из одних мелких ершей и окушков, которую привозил дядя Коля. Ох, какой аппетитный запах жарящейся рыбы стоял тогда по всему дому!
* * *
   Валентина Ивановна была тогда молодой, красивой, цветущей женщиной и жизнь “брала свое”. Она познакомилась с детдомовским шофером, который и стал ходить к ней в их маленькую комнатку. Дядя Коля, вчерашний фронтовик, был общительным, бесхарактерным и добрым человеком, но с одним недостатком – слишком часто прикладывался к бутылке. Но это Игорька особенно и не трогало, даже напротив, ему нравилось, когда, выпив, тот начинал рассказывать про войну. Про то, например, как он, возвращаясь с фронта к родителям в Лугу, до того на радостях допился, что, протрезвевший, очнулся не дома, а на кладбище у церкви в центре города, где на месте кладбища впоследствии был разбит сквер. А, открыв глаза, глядя на небо, дядя Коля увидел там светящуюся несущуюся тройку, везущую гроб под звон множества колокольчиков и под заунывное пение ямщиков. Дядя Коля крикнул им:
   – Вы куда? – в ответ услышал:
   – За тобой!
   Дядя Коля был так этим перепуган, что на рюмку, к радости родителей, даже не смотрел целый месяц.
   Игорек принял дядю Колю в штыки, как и любой бы другой ребенок в такой ситуации, тем более что спать теперь ему приходилось на полу.
* * *
   А ребячья беззаботная жизнь шла своим чередом. Образовалась дружная компания человек шесть, которая чаще всего собиралась на крутом склоне горы за детским домом. Одна из забав была уникальная. Кто-нибудь из ребят влезал внутрь покрышки автомобильного колеса, свернувшись калачиком, спрятав руки и ноги, а остальные ребята пускали его с горы. После этого у прокатившегося таким образом так кружилась голова, что не только встать на ноги, но и поднять просто голову от земли “испытатель” не мог минут пять. А еще у ребят откуда-то была тачка на четырех колесах, похожая на те, что используют носильщики на вокзалах. Половина из ребят садились на тачку, а другие с гиканьем катали ее по улицам, а потом эти половины ребят менялись местами. Игорьку это особенно нравилось, так как он только катался, а не толкал тачку, потому что был самым младшим из всех. Но самым интересным из всех развлечений была игра в шпионов или диверсантов. У Игорька был фонарик, маленький керосиновый со стеклышками разного цвета: красным, зеленым и простым, которые можно было менять простым поворотом рычажка, что очень было важным в их игре при подаче сигналов “своим”. Откуда взялся фонарик? Этого Игорек никак не мог вспомнить впоследствии. После этот фонарик пришлось поменять на электрический, с которым не надо было столько возиться – заливать керосин, менять фитиль, да еще в беготне керосин часто проливался. Электрический был тоже с разноцветными стеклышками, но у него не было батарейки. Ребята всей гурьбой ходили на пристань в магазин, чтобы купить эти батарейки. И, действительно, батарейки в магазине оказались. Какая радость была для всей компании – сорвать бумажку, отогнуть длинную и короткую железные пластинки, после долгих споров вставить правильно батарейку! Ведь никто из ребят ничего такого раньше не видел. Иногда все ходили еще на пристань смотреть кино. Когда денег на билет не было, порой удавалось пробраться через лазейку на сцену и смотреть кино с другой стороны экрана, висевшего по краю сцены. Было не очень удобно – слишком близким и ярким было изображение, а еще оглушал громкий звук из близко расположенных динамиков. Но смотреть было можно.
* * *
   Пришла пора идти в школу и снова в первый класс. Сначала Игорек ходил в школу, расквартированную по небольшим деревенским домам, разбросанным по всему поселку. В памяти от той школы остался только один запах – приятный запах новой желтой деревянной ручки с пером номер 86, запах пенала, резинки и тетрадок в клеточку и “косую” линейку. Все это хозяйство Игорек носил в полевой армейской сумке, которой он очень гордился, хотя и была она кирзовой, а не кожаной, и которая прослужила ему почти до окончания школы.
* * *
   В середине зимы на детдом обрушилась эпидемия – стригущий лишай. Не миновала эта напасть и некоторых детей сотрудников детдома, в том числе и Игорька. На весь детский дом наложили карантин, и все дети работников стали учиться вместе с детдомовцами на месте. Валентина Ивановна повезла Игорька на излечение в Ленинград. Там в какой-то больнице его положили на стол, над которым горели огромные яркие лампы, накрыли глаза и велели не шевелиться. Когда он кашлянул, что-то вверху затрещало, но ничего страшного не случилось и терпеть пришлось совсем не долго. Доктора сказали Валентине Ивановне, что делать дальше. И все на этом кончилось – они, к радости Игорька, поехали домой.
   Еще в больнице Игорьку завязали тесемки его зимней шапки намертво и велели не развязывать ни днем, ни ночью. Так он и ходил, не снимая шапки, месяца два, а может и три (в памяти не осталось). Наконец пришло время снимать шапку. Старательная Валентина Ивановна все делала в точности, как сказали доктора. Сняли шапку и сразу в огонь в печку. Все волосы Игорька остались в шапке, а голова оказалась гладкой, как яйцо. Только тоненькие волоски остались на шее, которые надо было выдергивать пинцетом. Каждый день Валентина Ивановна мучила сына этой процедурой. Один волосок выдернуть совсем не больно, но когда их много, то кажется, что каждый волосок дергается с одного и того же места, и в конце концов процедура становится невыносимой, а на глазах выступают слезы. И обидно было то, что, как узнала Валентина Ивановна позже, не обязательно вовсе было нужно выдергивать все полностью. Мать очень беспокоила плешивая голова сына: “А вдруг не вырастут?”. В Толмачеве никто не мог ей на это ответить, пришлось специально ехать в Ленинград. А там врачи ее не обрадовали: “Скорее всего, через год вырастут, но может быть и нет”. И Валентина Ивановна приехала в слезах.
* * *
   И опять дорога. На этот раз в Елизаветино, что находится между Гатчиной и Волосовым. Валентину Ивановну с Игорьком и с дядей Колей поселили в поселке в большом добротном деревянном доме, похоже, оставшимся от финнов, которых тогда в Елизаветине жило много. После войны они стали враждебно относиться, особенно к приезжающим русским, получая в ответ такое же отношение. Почти каждый день на станции у чайной возникали шумные драки между каким-нибудь пьяным русским и каким-нибудь пьяным финном. Часто происходили стычки из-за колодцев, которых там было мало – здешняя вода залегала очень глубоко. Хозяева пускали посторонних к своим колодцам за плату. В основном хозяевами колодцев были финны, пускавшие не каждого и за плату к колодцу и просящие за свою воду дороже других. Кроме того, ходили слухи, что, продавая картофель, который негде больше было брать, они чем-то его обливали (или посыпали), так что от него болели животы, или он быстро загнивал. Но как бы там ни было, финны постепенно покидали обжитые места, оставляя свои дома.
* * *
   Однажды, неожиданно, среди ночи, когда все уже спали, в их большую, какую-то неуютную, несуразную комнату ворвалась с громким криком женщина. Это была фронтовая жена дяди Коли, очень боевая казачка из-под Ростова, с ней была еще маленькая девочка. Казачка прямо от порога с ходу налетела на Валентину Ивановну и вцепилась в волосы. Дядя Коля с трудом оттащил ее, опасаясь за Валентину Ивановну, которая была тогда в положении. Вся эта драка сопровождалась криком, визгом и такими словами, и крепкими оскорбительными выражениями, которых Игорек никогда и не слышал. Валентина Ивановна, не знавшая о существовании жены у дяди Коли, оскорбленная таким его коварством, не стала за него “цепляться”, несмотря на то, что ждала ребенка. И слабохарактерного дядю Колю, склонявшегося скорее к тому, чтобы остаться, боевая жена буквально за шиворот увезла. Игорек был этим доволен.
* * *
   Жизнь в детском доме была в то время тяжелой. Дежурившие по очереди группы детей собирали здесь не морковку, как в Толмачеве, а свежую молодую крапиву. Это было не просто оттого, что крапива жгла руки, но норму надо было набрать обязательно, чтобы не оставить весь детдом голодным. Из крапивы в детдомовской кухне варили щи. Картошки туда совсем не клали – не было, но выручало молоко от коровы, которая была в хозяйстве детского дома. Но корова была всего одна, и молока хватало только на то, чтобы крапивные щи только лишь принимали беловатый цвет. Но все равно это было вкусно.
   Детям воспитателей, по сравнению с детдомовцами, было легче, потому что семьи сотрудников получали, как все, продовольственные карточки, на которые брали продукты в магазине и могли еще питаться дома, хотя готовить обед сотрудникам было некогда – все постоянно пропадали на работе. Игорек навсегда запомнил то время: когда постоянно хотелось есть; когда он набирал в карманы сухие макароны или вермишель, полученные по карточкам, и, бегая по улице, жевал как лакомство; когда мать советовалась с ним, что лучше взять по карточкам – печенье или конфеты, и он дипломатично выбирал печенье (оно и сладкое и сытное), хотя хотелось бы конфет; когда он часто бегал в буфет на станцию, где продавали сладкий сироп всего по 5 рублей за пол-литра, с которым можно пить чай (и не надо ни сахара, ни конфет); когда, узнав о прибывшем на станцию составе с “вкуснятиной”, ребятишки гурьбой мчались туда и, прокравшись к вагонам (поезда тогда все были с охраной как стратегические объекты), набивали карманы вкусным, горьковатым жмыхом, который грызли потом целый день; когда ребята наткнулись на целое поле с турнепсом за лесом между детдомом и железной дорогой и, прихватив каждый по ножичку для чистки этого турнепса, наедались им до отвала. В магазинах в то время ничего из продуктов нельзя было купить просто за деньги, а только то, что положено было по карточкам – других продуктов не было. Но одна возможность была. Вблизи поселка был огромный карьер, где добывали известь. Рядом стоял известковый завод. Для сотрудников этого завода, как для работников вредного производства, был специальный магазин, куда иногда завозили любые продукты, даже сахар и сливочное масло, и продавали просто за деньги. Игорек ранним утром бегал занимать очередь в этот магазин и каждый раз еще издалека видел картину: маленький магазинчик на краю карьера и вокруг него огромная толпа народу. И каждый раз беспокоился: “Такая огромная очередь и такой, по сравнению с ней, маленький магазинчик. Неужели хватит всем?”. И действительно, иногда, отстояв несколько часов в очереди, приходилось уходить “ни с чем” – на всех не хватало.
   Каждое утро Игорек, как и другие в детдоме, в завтрак получал хлеб почему-то за целый день (около четверти буханки). То, что оставалось от хлеба после завтрака, ему приходилось нести домой, с тем, чтобы идя потом на обед или ужин, забрать часть и нести обратно в столовую. Это было очень неудобно. Один раз Игорька, идущего так домой со своим хлебом, догнали ребята, направляющиеся купаться в Дылицы (единственное в округе, километрах в пяти, место для купания), и позвали его с собой. По дороге Игорек понял, что не может полдня таскаться со своим хлебом. Проходя к дороге через лесок, вся компания остановилась, и стала думать: “Как быть?”. Наконец, Игорек придумал сам: “Спрятать хлеб, а уж на обратном пути забрать. Но куда? Да так, чтобы никто не мог взять?”. И он, забравшись высоко на сосенку, довольный своей придумкой, прикрепил там свой кусок хлеба. Но на обратном пути оказалось – хлеба нет. Кто-то, видимо, сожрал: то ли птички, то ли белки, оставив Игорька полуголодным до следующего утра.
* * *
   После денежной реформы 1947 года жизнь изменилась к лучшему. Мало того, что отменились продовольственные карточки, так еще и в магазинах появилось все, чего раньше никогда не было. Кроме того, Валентине Ивановне с реформой очень повезло. Незадолго до того она съездила в Ленинград и выхлопотала там часть пенсии, не полученную за годы войны с момента гибели отца Игорька до времени возвращения из эвакуации. Сумма за это время набежала для нее немалая. Реформой предполагался обмен наличных старых денег у населения на новые в пропорции “ десять к одному”, но при этом, лежащие в банке деньги по номиналу не заменялись. И оказалось, что фактически на те деньги, которые Валентина Ивановна не успела взять из банка до реформы, после реформы она могла накупить всего в десять раз больше. Она сняла маленький домик, так как ожидалось прибавление в семье, а жить с маленьким ребенком в той несуразной комнате, где дверь выходила почти прямо на улицу, было невозможно. Ради малыша она также приобрела впоследствии еще и живность: козу и двух кур.
   Реформа круто изменила жизнь. Всем казалось, что все подешевело, хотя это было не так. Коробок спичек, который стоил рубль, стал стоить 20 копеек, что казалось очень дешево. Мальчишки бросились покупать спички, конечно, для баловства. Тогда стало модным делать пугачи. Бралась трубочка и толстый стержень (большой гвоздь, например). Они сгибались букой “г”, затем гвоздь вставлялся в трубочку, в которую предварительно крошилась сера от спичечных головок. На загнутые концы гвоздя и трубочки натягивалась крепкая резинка. Гвоздь оттягивался и удерживался резинкой за счет перекоса. Если потом нажимать резинку, то гвоздь соскакивал в трубочку и ударял накрошенную серу, производя выстрел. Среди мальчишек считалось неприличным не иметь такое устройство. Спички использовались и другими способами, например, просто поджигались целым коробком, чтобы бросаться друг в друга. Все ребята ходили всегда с набитыми спичками карманами.
* * *
   Однажды с Игорьком случилась неприятная история из-за этих спичек. Прямо в классе с утра возникла спичечная баталия: мальчишки поджигали коробки и бросались ими друг в друга, а девчонки визжали и прятались под парты. В классе стоял оглушительный шум и мгла от дыма. И когда вошла учительница, горящий коробок попал ей прямо в лоб. Все мгновенно утихли и сели. Кроме Игорька. Он коробками не бросался и, не чувствуя от этого вины, стоял из всех один и смеялся. Учительница поняла это по-своему и, рассвирепевшая, повела Игорька в учительскую в соседний дом. Там он, обиженный на несправедливость, повел себя, скажем, не совсем правильно, чем очень разозлил всех учителей. Его тут же отправили за матерью, для верности и неотвратимости наказания отобрав у него шапку, обещав вернуть ее только в руки матери.
   Ситуация была тупиковая, если учесть то, что только недавно перед этим он за какую-то провинность был крепко наказан. За матерью идти не хотелось совсем. Игорек покрутился возле железнодорожной насыпи. Долго размышлял над своей несчастной судьбой и, наконец, надумал идти, куда глаза глядят, а точнее – в Ленинград. Он долго шел, размышляя: “Куда ему податься?”. В Ленинграде он знал только доброго Григория Николаевича, но не знал, как его найти в огромном городе. Потом пришла мысль: поехать в Вологду к тетке Мане или в Смоленск к деду. Так ни к какому решению Игорек не пришел, когда вдалеке уже показался семафор – это ближайшая станция. Впереди показались какие-то люди. По виду – цыгане. Игорек в раздумье сбавил шаг – не хотелось встречаться с цыганами: “Что там у них на уме?”. Он развернулся и пошел обратно. Оглянулся, и ему показалось, что цыгане прибавили шаг, и он побежал. Обернувшись на бегу, Игорек увидел, что цыгане тоже бегут. Вот тут уж он пустился, что было сил, и так бежал, уже не оборачиваясь, до самого Елизаветина.
   Валентина Ивановна ругалась, но ни разу не стукнула. Игорек размышлял: “Почему так всегда бывает? Все самое нехорошее случается, когда не ждешь. А когда ждешь чего-то очень плохого – оно случается, но не настолько плохое, как ждешь?”
* * *
   Лето сорок седьмого Игорек проводил большее время с детдомовской компанией. Это было очень интересное для него время. Игрушки тогда у детей были очень серьезные – было с чем играть в войну. Война совсем недавно кончилась, и кругом валялись и оружие, и боеприпасы прямо в лесу, на дороге, на станции, у домов. В доме, где жили первое время, Игорек собрал целый арсенал. Гордостью его был ручной пулемет, новенький, еще в смазке, правда, без затвора. Игорек привязал его к двуколке, оставшейся во дворе от прежних хозяев, и играл в Чапаева. Винтовку, совсем новенькую, он прятал за домом. Было еще несколько гранат без запалов и каски: две русских – одна зеленая, большая с ярко-красной звездой, а другая маленькая, какие были во времена Финской кампании; немецкая, белая (видно зимняя) с черным орлом; да еще черная, невесть откуда взявшаяся, пожарная с гребешком, как положено. Игорек собирал только то, что было совсем новое, как со склада. Старое не было смысла собирать, оно валялось под ногами кругом: и каски русские и немецкие, расколотые и с пробоинами, и патроны, и снаряды, и пушечные гильзы с порохом, и минометные мины, у которых ребята выковыривали пусковой заряд в виде патронов, похожих на охотничьи, и разные гранаты. Немецкие гранаты “колотушки” все были в плохом состоянии – их длинные деревянные ручки от сырости всегда были гнилыми и всегда были забиты муравьями, селившимися в них.
   В послевоенное время дети были не по возрасту самостоятельными, взрослые за ними особо не смотрели – было не до них. Ребята гуляли, где хотели и играли, во что хотели.
   Иногда ребята ходили в лес, где лежали огромные минометные мины. Не трогая боеголовку, они доставали из задней части “крыльчатки” порох просто из любопытства посмотреть – порох был разный: и макаронинками, и колбасками, и пуговичками, все разного цвета. Однажды, наткнувшись в кустах, прямо недалеко от вокзала, на ящики с латунными сверкающими пушечными гильзами с порохом, ребята надумали напугать народ. Они высыпали весь порох из гильз в одну кучу, которая получилась, как если бы высыпали пару мешков картошки, сделали пороховую дорожку до леса, подожгли и бросились подальше. Столб огня был “до неба”, на станции началась паника, но ребята были уже далеко. К счастью, ничего не случилось, никто не пострадал.
   Но самым интересным была игра с танками. В дорожном тупике на станции, в низинке, стояли пять подбитых в войну танков. Ребята, играя, все там облазали. Все казенные части с пушек и пулеметов давно были сняты, но в одном месте, куда было не пролезть (не хватало сил разобрать завал), мог оказаться нетронутый пулемет. Ребята давно собирались добраться до того места, но боялись: “А вдруг там остался убитый танкист”.
   И, наконец, однажды собрались, прихватив с собой ломик и Пашку. Пашка – это сын одной воспитательницы, который с рождения был недоразвитым. Он был большой, лет пятнадцати от роду, и, как всегда в таких случаях, очень сильный, но очень пугливый. Стоило только на него прикрикнуть, и он с плачем убегал к маме. Одному ему было скучно (он не все понимал из того, что говорили взрослые), и он постоянно увязывался за компанией ребят. Иногда Пашка компании вовсе не мешал, но иногда его прогоняли. Когда ходили играть к танкам, Пашку брали с собой – он спокойно мог открыть подржавевший люк, что сделать им и вчетвером было не под силу. Спустившись через люк в танк, ребята стали обсуждать: “С чего начать”. В этот момент Пашка, оставшийся наверху, то ли нечаянно, то ли играя, взял да и захлопнул люк. Заметив это, ребята стали звать Пашку, но он не понимал, чего от него хотят. И когда, выйдя из себя, кто-то закричал на него, Пашка заплакал и убежал к маме. Час или два компания искала способ выбраться. Люк, как ни старались, не поддавался, надежда на то, что вдруг вернется Пашка, через час рухнула. Отверстие наружу было одно: круглая дыра от выбитого пулемета, но пролезала в него только голова, а плечи нет. После раздумья Игорек попробовал просунуть голову одновременно с одной рукой. Хоть с трудом, но это получилось, а дальше оказалось еще проще – он оказался на воле. Второй – за ним. А третий оказался слишком толстым. Передняя-то часть туловища прошла спокойно, а вот задняя застряла – задница была толстой, как у девчонки. Четвертому путь на свободу был перекрыт. Как ни пытались все вместе – ни вперед, ни даже теперь и назад толстяк не проходил, а только орал и, наконец, разревелся, то ли от боли, когда тащили его втроем, то ли от досады, то ли из страха остаться так навсегда. Пришлось двоим бежать в детдом за помощью. А остальные двое были освобождены, наконец, только к ужину.
* * *
   Игра детей с боевым оружием не могла окончиться добром. Однажды Игорек, идя по улице к дому, встретил знакомых местных ребят, живущих рядом, и увязался было за ними, но повстречавшаяся по пути Валентина Ивановна, завернула его назад. Вот это и спасло ему жизнь. Игорек находился у детдомовской столовой, когда землю встряхнул оглушительный удар, заложивший уши. У одного из зданий у леса со звоном вылетели оконные стекла. Взрослые пошли в лес за детским домом, где произошел взрыв, детей туда не пустили. Позже Игорек узнал, хотя об этом взрослые говорили только тайком, что те ребята все погибли. На месте взрыва была страшная картина: от ребят ничего не осталось, даже хоронить было нечего – только остатки одежды и внутренностей висели на ветках деревьев.
   После этого случая детям запрещалось одним ходить в лес, и все дети сотрудников проводили все свое время на территории детского дома до самой осени. В памяти Игорька об этом времени осталось не так много.
   В детский дом привезли диковинку для того времени – подростковые двухколесные велосипеды, которых на всех, конечно, не хватало. И когда детдомовские дети были заняты другим делом, дети сотрудников могли кататься сколько угодно. Один раз Игорек чуть было не поломал себе руки-ноги. В основном на велосипедах катались на бетонной площадке с глубокой ремонтной ямой, служившей, видимо, ранее для ремонта автомашин за домом у леса. Игорек, лихо крутя педалями, выписывая круги по площадке, засмотрелся на голеньких девочек из детдомовской группы, принимающей в это время на полянке рядом с площадкой солнечные ванны, и со всего хода влетел в яму вниз головой. На его счастье, все кости остались целы, но хромать ему пришлось еще долгое время.
* * *
   У Игорька были друзья из сотрудников детдома. Это были двое молодых парней, которые жили в маленькой комнатушке небольшого дома у леса. С ними еще жил очень старый детдомовский сторож, которого звали Пахом. Детдомовские ребятишки его почему-то постоянно в шутку дразнили:
   Пахом с котелком, ты куда шагаешь?
   В райком за пайком. Разве ты не знаешь?
   Дед Пахом был добрый, и никогда на них не обижался – он понимал шутку. Игорек с друзьями часто заходили в комнатушку – им всем нравилось слушать рассказы, анекдоты и всякие прибаутки старших парней. Комнатка была такой маленькой, что в ней помещались, кроме старой этажерки, только три кровати, на которые и садились приходившие в гости ребята. Однажды дед Пахом слег и уже не мог ходить. Парни, его соседи, ухаживали за ним, как за родным дедом, кормили его с ложки и делали все прочее, что нужно в таких случаях. Сначала дед стал все тише и тише говорить, потом через неделю он перестал слышать, а еще через неделю и видеть. Все это время в комнате сильно пахло. Николай, один из парней, сказал Игорьку, что это пахнет покойником. Пахом тихо умирал от старости. Николай часто приставлял зеркальце к носу Пахома, чтобы узнать, как он объяснил ребятам: “Жив ли еще старик? Если дышит, то зеркальце затуманивается, а это значит – живой”.
* * *
   Смерть Пахома произвела сильное впечатление не только на детей, но и на взрослых. Тело деда поместили в только что выстроенный и еще не заселенный длинный дом, и ребята со страхом заглядывали, поднимаясь на цыпочки, в его окна, где установили гроб.
   Пахома провожали на кладбище с оркестром всем детдомом. Все это произвело на Игорька, не сталкивающегося так близко до сих пор со смертью человека, с этой “Великой тайной Жизни и Смерти”, очень сильное гнетущее впечатление. Он несколько дней после этого не мог есть – не хотелось.
* * *
   Кончалось лето, задули холодные ветры и, видимо поэтому, на детдом навалилась новая напасть – дети один за другим стали болеть коклюшем, и в детдоме ввели карантин. Заболевших детей переводили в отдельный дом. И там их стало так много, что человек, оказавшись на территории детского дома, слышал постоянный, не прекращавшийся ни днем, ни ночью, монотонный, сливающийся в одно целое, звук от детского кашля.
   Наконец, пришла пора идти Игорьку в школу во второй класс. Школа находилась за железной дорогой в большом деревянном двухэтажном доме с широченными и очень длинными коридорами на каждом этаже, в которых, когда нужно, могла собираться на собрание или на пионерский сбор вся школа. Один такой сбор Игорьку хорошо запомнился. Директор поставил одного четвероклассника перед всем строем и громким суровым голосом спросил:
   – Ну! Вот скажи всем, зачем ты куришь?
   Директор, видимо, ожидал, что нарушитель дисциплины стушуется перед таким количеством людей, но ошибся. Четвероклассник, не моргнув глазом, спокойно ответил:
   – Для солидности. – Директор достал папиросу из кармана и сунул ее четверокласснику в рот:
   – Ну что? Теперь ты солидный?
   Директор был наивным, думая, что такой его воспитательный прием что-то изменит – он вызвал только смех.
   Этот дом с огромными коридорами был только главным зданием, а другая часть школы располагалась в отдельных небольших домах на разных улицах. Второй класс был через пару улиц от главного здания в отдельной избушке. На дорогу в школу и обратно уходило почти полдня, а иногда и больше, если по пути затевалась какая-нибудь игра или еще что-то. Самый короткий путь до школы лежал через детдом, через лес, через железнодорожную насыпь и, наконец, по улицам поселка. Один раз по дороге домой путь преградил остановившийся перед закрытым семафором состав. Ребята догадались забраться на ступеньки вагонов и, доехав до станции, прилично сократили себе дорогу. Это им очень понравилось. Но как остановить поезд, когда закрытым семафор бывает очень редко? Выход нашелся простой: насыпали кучку пороха прямо между рельсов и с помощью пороховой дорожки ее поджигали, когда подъезжал состав. По инструкции машинист не мог не остановиться, если горит огонь на пути. Были и другие забавы: на рельсы укладывались в длинный ряд гвозди, пятачки или пистоны. Из гвоздей и пятачков получались большие лепешки, а от пистонов получалась очередь выстрелов, как из автомата, что и приводило ребят в восторг. А лучше всего получалась самая настоящая очередь, когда укладывался длинный ряд автоматных патронов, но их надо было чем-то закреплять – они скатывались до того, как на них наедет колесо паровоза. А еще ребята соревновались на спор, бросая различные предметы между колес несущегося состава так, чтобы предмет успел пролететь на другую сторону пути, не задев колеса. Это было не просто. Один раз Игорек бросил на спор свою зимнюю шапку. А так как шапка была слишком легкой для того, чтобы преодолеть силу потока воздуха между колесами, то пробросить ее было делом сложным. В этом-то и заключался спор. Шапка пролетела удачно, но воздухом ее тянуло назад под колеса, и краешком она попала на рельс. Все согласились, что Игорек все-таки победил. Но на прилипшей к рельсу шапке осталась сплюснутая черная полоска, которая, когда Игорек отлепил шапку, превратилась в дырку, а из нее торчала вата. Радость от победы сразу пропала, когда он представил, как с ним разберется Валентина Ивановна за порванную новую шапку. Игорек дотемна околачивался вокруг детдома, боясь наказания, но рано или поздно, а домой идти надо. Дома свое он получил, но, к его счастью, не так уж, как ожидал.
* * *
   До самого снега Игорек ходил все еще с плешивой (после лишая) головой, что приносило ему много неприятностей. Во-первых, его постоянно дразнили, а один раз ему из-за голой головы даже досталось. По пути в школу Игорьку с одним другом повстречалась компания каких-то незнакомых ребят, которые начали смеяться над его плешью. Друг, почуяв неладное, убежал, а Игорек вступил в перебранку. Но противник был в большинстве (человек шесть-семь), да еще и ребята были постарше и какие-то очень злобные. Досталось Игорьку тогда так, что потом все его тело, покрытое ссадинами и синяками, сплошь измазали йодом.
   Когда выпал первый снег, у Игорька вдруг начали расти волосы, да так быстро, что за месяц голова покрылась очень густой, очень кудрявой, огромной шапкой волос какого-то странного кошачьего пепельно-дымчатого цвета. Это очень радовало Игорька, он гордился своей шевелюрой, берег ее, ходил без шапки и твердо решил никогда не стричься. Но когда шевелюра переросла уже все допустимые нормы, ему в школе велели постричься, а после нескольких напоминаний предъявили ультиматум: “Без матери в школу не приходить!”. Валентина Ивановна отвела Игорька прямо за руку в парикмахерскую, где его и оболванили “под ноль”. После этого у него стали расти обыкновенные волосы, какие и были до болезни.
* * *
   Зима сорок седьмого пришла очень рано. У Игорька навсегда отложилось в памяти то, как они с ребятами забирались на сугроб и заглядывали в окно детдомовской столовой. Там шла репетиция концерта к празднику “7 Ноября”. А вот в декабре снег растаял, и кругом был лед, поверх которого стояли лужи талой воды. Лед был не только на дорогах, но и везде, даже и в лесу. Какое это было раздолье – кататься на коньках там, где вздумается! Тогда среди ребят было модно цепляться за машины на коньках. У каждого был сделан длинный крючок из проволоки, зацепившись которым за проходящую машину, можно было кататься “на дармовщинку” сколько угодно, правда, пока не выскочит водитель. Валентина Ивановна привезла Игорьку из Ленинграда коньки, каких раньше никто и не видел. Это были “снегурки” с загнутыми носами, как хвост у лайки, на пятке у которых были набалдашенки, а на передней части имелись зажимы, регулируемые специальным ключом. На старые ботинки Игорька, в которых он ходил, в сапожной мастерской закрепили специальные накладки, и если вставить набалдашенку в накладку и повернуть, а потом закрепить ключом зажимы, то получались коньки на ботинках, каких ни у кого не было. Коньки легко прикреплялись и отсоединялись от ботинок, в которых Игорек просто ходил, как в ботинках. Как же все ребята ему завидовали!
* * *
   Второго декабря родился братик. Игорек нашел больницу и нужное окно по записке, присланной Валентиной Ивановной. Она была веселой и довольной, держа голенького малыша на вытянутых руках, показывая его Игорьку в окно. Братик был малюсенький, какой-то красный, с маленькими кривыми ножками и большущим ватным пупком. Он таращился и молчал. Приехав с малышом из больницы в их маленький домик, Валентина Ивановна задумала маленького крестить. Нашла священника, хорошо знакомую женщину с работы в качестве будущей крестной, и все пошли в какой-то дом, где было достаточно места. Священник развел руками: “А где же крестный?”. У Валентины Ивановны знакомых мужчин, которые могли бы подойти на роль крестного отца, просто не было. Вообще мужиков тогда было мало. Она растерянно показала на Игорька: “А ему можно?”. Священник подумал и сказал: “Можно”. Так Игорек стал одновременно и братом и крестным отцом для своего маленького братика. Окрестив, его назвали Вадимом.
* * *
   Домик, который снимала Валентина Ивановна, очень нравился Игорьку. Он был последним на крайней улице. За ним сразу был лес. Все в домике было маленьким: маленький коридорчик с тремя входами; маленькая комнатка, в которой из-за холода зимой не жили; маленький чуланчик, из которого по приставной лестнице можно было попасть на чердак; третья дверь вела в сарайчик, где стояла коза. За комнаткой была еще одна. Ее перегораживал большой (до потолка) кирпичный стояк-дымоход, отделяющий “кухню” от закутка, в котором помещалась только кровать, где спал Игорек с матерью. Валентина Ивановна купила перед самым рождением Вадика козу. Это была очень знаменитая коза. Летом она каждый день давала по пять литров молока, а иногда и больше. Это для козы очень много, а поэтому молоко было не жирным, а как коровье, и имело так же вкус коровьего молока. Хозяйка продала козу только с условием, чтобы козлят, которые должны были быть у нее, вернули назад. Козу звали Муза. И впоследствии, пока была у Валентины Ивановны Муза, за ее козлятами каждый год занимали очередь заранее. Кроме всего прочего, Муза была умной и самостоятельной козой, что приносило Игорьку много хлопот. Это было в другом месте, куда в очередной раз переехал детский дом. Пастух собирал стадо где-нибудь на лужке, куда хозяйки и приводили свою скотину каждый день. На зависть другим хозяйкам сообразительную Музу водить было не надо – она дорогу знала сама. Но иногда пастух менял место сбора, чего Муза знать, конечно, не могла, и ее должен был отводить Игорек. Вот тут и начиналась война Игорька с козой. Муза, видимо возмущенная таким неуважением к себе “сама, мол, знаю, куда мне идти”, упиралась, а Игорек тащил ее за рога. Когда коза вырывалась и неслась на старое место сбора, то ему приходилось ее ловить. Наконец, они с большим опозданием, к неудовольствию пастуха, добирались до нового места. Этого было достаточно для того, чтобы Муза ходила дальше самостоятельно на новое место, пока пастух снова не изменял его, и вся эта история повторялась сначала. Такой же выдающейся, необыкновенной, как и коза, у Валентины Ивановны была одна из двух куриц, купленных ею для того, чтобы хотя бы младший ее сын уже не испытал бы никогда чувство голода. Вторая курица была самой обыкновенной глупой птицей. У первой было имя, на которое она отзывалась. Звали ее Нана. Нана несла яйца против всяких куриных правил, то есть без выходных, все 365 дней в году. Но ее надо было каждое утро, пока не снесется, запирать в чуланчике, иначе снесенное яйцо трудно будет найти. Нана прятала свои яйца. На Игорьке лежала обязанность: выпускать каждый день Нану из чуланчика, когда она снесется. Иногда он, забегавшись, забывал сделать это. И вот тогда курица несла, правда не каждый раз, второе яйцо, которое было самым обыкновенным, но без скорлупы (просто в пленке).
   Однажды, придя с работы, Валентина Ивановна издали увидела, что в огороде на снегу стоит Нана. Вблизи стало ясно, что Нана стоит на другой курице, которая утопла в мокром, мягком снегу. Видимо, стояла она так очень давно, потому что снесла второе яйцо, без скорлупы, прямо на свою подругу. А та была уже дохлой – замерзла. Оказалось, что это Игорек, уходя к друзьям, решил загнать кур в чулан, как это всегда делал, отлучаясь надолго, чтобы кур не утащили. На этот раз он очень долго гонялся за второй курицей и, обозленный этим, с досадой швырнул ее в снег, махнул рукой и ушел. А влипшая в снег курица выбраться сама не смогла.
   Валентина Ивановна крепко побила тогда Игорька. А курицу она сварила и, так как дохлую есть было нельзя, скормила щенку. Этого щенка дали в придачу к купленной козе. Валентина Ивановна была против щенка, но ее уговорил Игорек, соблазненный тем, что щенок был от знаменитой (по мнению Елизаветинских мальчишек) овчарки с кирпичного завода, которая побила без труда даже Егорку, лишив его славы непобедимого. Егорка – это детдомовский пес, гроза всех Елизаветинских собак. Он был очень лохматый, с густой бело-желтой шерстью, благодаря которой другие собаки ничего с ним сделать не могли.
   Щенка взяли очень маленьким. Игорек кормил его, а точнее ее, молоком из бутылочки с соской. Назвал он ее Ладой. Лада была забавной: с толстыми, крепкими лапками и с тупой мордочкой, как у волчонка. У Игорька никогда не было животных, и он не знал, как за щенком ухаживать. Наверное поэтому, а возможно и оттого, что была такой маленькой и без мамки, Лада постоянно скулила и все время мерзла. Она забиралась в поддувало печки, где было тепло. Валентина Ивановна затапливала печь, и не один раз с визгом вдруг из поддувала вылетал щенок, когда на него начинали сыпаться горячие угольки. На боках у Лады от этого были подпалины. За одну неделю, когда закончилась злосчастная вареная курица, Лада выросла вдвое и превратилась в веселого игривого щенка, неотрывно бегающего за Игорьком, что ему очень нравилось.
   Весной Лада неожиданно пропала. Игорек ходил, искал по всем улицам, даже на дальних улицах за железной дорогой. Валентина Ивановна, не выдержав, тоже приняла участие в поиске. Все было без толку. Одно ясно, что кто-то щеночка украл. Делались разные предположения. Федьке, лучшему другу Игорька, даже пришло в голову, что Ладу украли пленные немцы, чтобы съесть. Они тогда появлялись в поселке, обходя дома и прося милостыню. Некоторых из них, отработавших на строительстве домов, уже в 1948 году отпустили на все четыре стороны – “идите куда хотите”. Многие из них, не имея совершенно никаких средств, шли в Германию пешком. Пленные заходили во все дома, тихие, замерзшие, голодные и оборванные, молча протягивали руки, прося хоть что-нибудь. Большинство, Валентина Ивановна тоже, их прогоняли, помня, сколько горя принесли захватчики. Они молча, покорно уходили.
   Неожиданно Валентина Ивановна увидела совсем не так далеко от дома Ладу, с которой играли мальчишки, называя уже ее Жучкой. Как только Валентина Ивановна крикнула ей: “Лада!” – она тут же бросилась под ноги и побежала за ней домой. Как же был обрадован этому Игорек! Но как ни следил теперь Игорек за щенком, не отпуская от себя ни на шаг и закрывая на ночь Ладу. В день отъезда их из Елизаветина ее все же украли в суматохе сборов в дорогу (видимо знали об отъезде). Искать уже было некогда.
* * *
   Самым интересным местом в доме был чердак. Там было много старинных вещей и какие-то книги с непонятными красивыми буквами и словами. Одна была понятной и интересной. Называлась она “Лечебник”, где было написано: “если болит то-то и то-то, то надо лечить тем-то и тем-то”. Для примера приводились разные истории. В одной, например, рассказывалось, как в одной семье трактирщика все поочередно стали умирать. А оказалось, они мыли бутылки с дробью и наглотались постепенно свинца, чем и отравились. Кроме того, там были разные вещички, непонятные для чего, пузыречки и баночки. Только на одной Игорек смог разобрать: “Коровье масло”. В ней было что-то вонючее, а может быть и правда – масло, пролежавшее сто лет. Но один раз, поднявшись на чердак, Игорек вдруг увидел большой таз, которого раньше не было. В нем было что-то жидкое, красное. В голове мелькнуло: “Кровь!”. Игорек кубарем скатился по лестнице от страха. Когда он, рассказав об этом матери, спросил ее: “Что это там?”,, Валентина Ивановна не знала что, но удивилась и полезла посмотреть, Игорек тоже. Но там ничего не было – это так навсегда и осталось для Игорька загадкой. У него пропал интерес к чердаку. Все это: и чердак с необычными, загадочными вещами, и близость глухого леса, в котором, как думал Игорек, водились волки, было таким таинственным, волшебным, колдовским. Это все было ему очень интересно и немного боязно.
   В то время Игорек сильно увлекся чтением книг, которые брал у Федьки. Тот со своей матерью жил на той же улице в комнатке под крышей, куда надо было подниматься по наружной лестнице, такой крутой, что взобраться по ней можно было только крепко держась за перила. Книг у Федьки было много, его мать сумела сберечь их несмотря на трудности скитаний в эвакуации. Кроме книг, было много всяких игр, что и привлекало Игорька. И он, если не надо было сидеть с маленьким братиком, сразу же бежал к Федьке, где, чаще всего, они занимались игрой с передвижением фишек и с вбрасыванием кубика с точками. Однажды он вернулся домой поздно, неся, как всегда, солдатский (наследство дяди Коли) котелок с кашей – свой детдомовский обед (который он теперь съедал дома, разогретым и с маслом). Дома никого не было. А в это время как раз Игорек читал про Тома Сойера и остановился в том месте, где Том с Геком крались темной ночью по кладбищу. А в доме темно – идти туда (в темноту) не хотелось. И Игорек, спрятав котелок за домом в снегу под крепким настом (чтоб не мешался), отправился к Федьке до прихода матери.
   Ночью за домом был какой-то шум и возня, и в замерзшее окошко были видны метающиеся тени. Коза и куры тоже подняли шум. Валентине Ивановне с Игорьком было не до сна от страха. Утром они хватились котелка, чтобы помыть его и взять с собой на работу. И только тут Игорек вспомнил, что запрятал его за домом. Снег там, за домом, был разбросан, котелок валялся чистый в стороне.
   – “Это волки!” – мелькнуло сразу у Игорька. Только много позже он усомнился в этом: “Нужна волкам каша!?”
* * *
   В то время с Игорьком происходили странные вещи. Он вставал среди ночи, ходил по кухне, открывал и закрывал крышки кастрюль, проснувшуюся, обеспокоенную Валентину Ивановну не видел и не слышал, глядя пустыми глазами в “никуда”, затем шел за дверь. После того, как запоздавшая мать один раз догнала Игорька уже на улице, она пошла за советом к детдомовскому доктору. Та, выслушав ее, сказала, что это, скорее всего лунатизм, что нередко бывает в таком возрасте, и посоветовала: “У кровати положить под ноги мокрую тряпку на пол, а если в окно ночью ярко светит луна (а это действительно так и было), то завесить окно”. Валентина Ивановна все так и сделала, и то ли поэтому, то ли прошло само собой, но Игорек со временем лунатиком быть перестал.
   В сороковые и пятидесятые годы в народе было модно меняться вещами, и даже на базаре не только продавали и покупали, но и менялись товаром. Игорек, когда кататься на коньках стало неудобно из-за сугробов, уступил, наконец, просьбам постоянно выманивавшим у него коньки. Он обменял коньки на лыжи. Лыжи были белые, солдатские, немецкие, очень крепкие и ужасно тяжелые, да с такими тугими пружинами крепления, что Игорек еле справлялся с ними. Он катался на них с трудом, смешно размахивая растопыренными руками, так как не было палок. Лыжи ему быстро надоели, и он поменял их на финки, широко распространенные в те времена. Финки – это стоящий на длинных железных полосках-полозьях стульчик, на котором один ехал сидя, а второй, одной ногой стоя на полозе, другой отталкивался, как на самокате. Все это было удобно, когда кавалер катал свою даму. Валентина Ивановна, чрезвычайно довольная финками, возила на них воду: она – кавалер, а ведро – дама. Куда эти финки девались впоследствии – ни у кого в памяти не осталось.
* * *
   Случившаяся в Вологде история с сахаром, к стыду Игорька, повторилась снова, но на этот раз с деньгами. Случайно он наткнулся на коробку под кроватью. В коробке, среди разных вещей, тряпок и бумаг, были деньги, которые Валентина Ивановна получила из банка (пенсию за мужа). И как в тот раз (в Вологде) Игорек подумал, что если взять одну зелененькую трехрублевку из пачки, никто же не заметит. Он умудрился достать из плотной упаковки одну бумажку, пошел и купил конфет. Прошло время, и он, думая, что одна, или две – разницы нет, взял еще одну и купил конфет. Думая так каждый раз, он все брал и брал, покупал и покупал конфеты, ел их сам и угощал всех ребят, которые были этим очень довольны. Сладкое Игорьку уже так надоело, что захотелось чего-нибудь другого (соленого, что ли). Игорек решил купить селедку, но селедки в магазине не оказалось, колбасы тоже. Пришлось ему купить, что было. И он купил копченый язык. Язык этот оказался очень твердым. Игорек погрыз, погрыз его и, когда надоело, остальное отдал ребятам. Те, кому он отдал, тоже не смогли до конца справиться с языком и отдали остатки собакам, которые уже и покончили с подарком без затруднений.
   Хватилась Валентина Ивановна пропажи, когда в пачке оставалось денег уже меньше половины. Она набросилась на Игорька, схватила подвернувшуюся под руку палку и ею начала бить его. Машинально, защищаясь от палки рукой, Игорек отдергивал ее в момент удара, и снова подставлял руку для защиты. Получалось так, что удары почти каждый раз приходились мимо. А сильно и точно ударить мать боялась, жалея сына. Чувствуя нелепость всей этой картины, Валентина Ивановна отшвырнула палку, села и разревелась, причитая: “Кого же я ращу? Кого же я воспитала?”. Игорек стоял в растерянности и молчал. После этого случая он никогда больше и ничего не брал у матери без спроса.

ЖЕЛЕЗО

   Весна сорок восьмого была поздняя. У Игорька осталось в памяти то, как в конце апреля он бежал в школу по улице с крепко замерзшими лужами на дороге. А в начале мая детский дом снова переезжал на новое место. Местечко это, находящееся в 12 километрах от хорошо знакомого Игорьку Толмачева, называлось Железо. Название такое, видимо, происходило от присутствующей там, по слухам, в недрах железной руды. Возможно, это и так, потому что было там много ручейков, дно которых покрывал толстый слой рыжей кашицы из ржавчины.
   Эти красивейшие места всем приехавшим показались раем после унылого, ровного как стол, Елизаветинского ландшафта – этого начала Прибалтийского края, где много сланца, горючего камня и мало воды. Здесь же места были высокие, покрытые сосновыми лесами. Между крутых высоких берегов протекала река Луга. Пойма Луги была очень широкой – в весенний разлив ширина реки увеличивалась в десять и более раз. После схода воды оставались большие и маленькие заводи, и, когда маленькие уже совсем высыхали, ребята иногда вылавливали, лазая по колено в грязи, небольших щучек. По реке в те времена ходили большие плоскодонные баржи. Интересно было смотреть на них, особенно издали, когда самой реки еще не видно, – казалось, что огромная махина медленно движется прямо по полю. И действительно, у крутого берега баржа проходила так близко, что можно было спрыгнуть с борта прямо на землю. Река местами была такой мелкой, что ребятишки, лавируя по наносам песка, иногда умудрялись переходить ее вброд, а баржи часто садились на мель. Русло углубляли взрывами, а ребятня тогда собирала оглушенную рыбу. От Толмачева до Красных гор ходил еще и пассажирский пароходик раз в сутки. Ходил он по расписанию и с билетами, как “всамделишный”. Если нужно было попасть в Толмачево (в цивилизацию) в магазин или по иным делам, то единственным транспортом был этот пароходик.
   Когда-то, видимо, это место представляло собой ухоженную барскую усадьбу в глухомани, от которой осталось несколько домов. Один – большой, двухэтажный, где предполагалось разместить детей; добротная бывшая конюшня, сложенная из громадных валунов, где разместили детдомовских коров, и гараж для детдомовской полуторки. Еще один каменный дом, где был склад, и в котором было место для показа кино, и два деревянных дома – бывшее, вероятно, жилище прислуги. По дороге к реке, перед самым долгим спуском в низину был когда-то расположен сам господский дом, но после войны от него ничего не осталось. В войну в нем, судя по валявшимся вокруг во множестве обломкам кроватей, был госпиталь. От прежних времен на месте дома остались многочисленные ряды кустов шиповника, аромат которых разносился далеко по всей округе. До войны здесь был элитный дом отдыха. Ходила молва, что каждый год здесь проводил свой отпуск Киров, отчего это место иногда называли “дачей Кирова”.
* * *
   Сразу, как только приехали, семьи сотрудников детдома поселили в деревянном доме, в котором всем вместе было очень тесно, и готовить пищу приходилось на большой плите, наспех сложенной прямо на улице. Но неудобства никого не беспокоили – настолько все были довольны новым местом. Но не все хорошо оказалось на новом месте – здесь было много комаров. Первые две или три недели все приехавшие ходили с опухшими лицами и оплывшими веками от укусов комаров и мошек. От них некуда было деваться, и ни сода, ни соленая вода – ничего не помогало. Но, удивительное дело, позже, особенно на следующее лето, комары уже перестали так беспокоить – никто на них и внимания-то не обращал. То ли выработалась привычка, то ли появился иммунитет.
   
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать