Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Навстречу завтрашнему дню

   Муж Кили Престон Уилльямз без вести пропал во Вьетнаме двенадцать лет назад. Его вертолет разбился в джунглях, и так и не удалось выяснить, погиб ли Марк или сумел выжить. Все эти годы Кили хранила ему верность. Она сделала карьеру, стала успешной журналисткой и регулярно участвовала в деятельности общества «Позитивная резолюция наших семей», которое боролось за то, чтобы правительство продолжало поиски пропавших и выплачивало деньги их семьям. Во время перелета Новый Орлеан – Вашингтон к Кили подсел обаятельный мужчина, конгрессмен Дакс Деверекс. Между ними сразу возникло взаимное притяжение. Но возможно ли окунуться в новую любовь, пока в сердце живет память о другом?


Сандра Браун Навстречу завтрашнему дню

Глава 1

   С самолетом рейса № 124 Новый Орлеан – Вашингтон происходило что-то неладное. Во всяком случае, так казалось Кили Престон, крепко сжимавшей на коленях похолодевшие влажные ладони и с тревогой вглядывавшейся в частые ослепительные вспышки сине-белых молний.
   Салон бизнес-класса предоставлял своим пассажирам значительно более удобные условия полета, чем салон эконом-класса, поэтому Кили всегда летала бизнес-классом.
   – Мисс Престон. – Кили подскочила и, вскинув голову, увидела стюардессу, заботливо перегнувшуюся через пустое сиденье, обращаясь к ней доверительным тоном. – Не хотите ли чего-нибудь выпить?
   Кили откинула назад несколько прядок волос цвета жженого сахара и попыталась улыбнуться непослушными губами. Она сомневалась, что у нее это получилось.
   – Нет, благодарю вас.
   – Возможно, это поможет вам успокоиться. Я заметила, что вы нервничаете по поводу грозы. Уверяю вас – все в порядке.
   Кили опустила глаза на свои сжатые руки и улыбнулась, насмехаясь над собой:
   – Очень жаль, что это так заметно. – Она перевела взгляд на стюардессу и снова улыбнулась, на этот раз более спокойно. – Со мной все в порядке. Правда.
   Молодая женщина одарила ее профессиональной, заученной улыбкой и предложила:
   – Вызовите меня, если вам что-нибудь понадобится. Через несколько минут мы выйдем из грозовых облаков и приземлимся в Вашингтоне примерно через час.
   – Спасибо, – отозвалась Кили и попыталась расслабиться, откинувшись на роскошную спинку сиденья салона бизнес-класса и закрывая глаза, чтобы не видеть страшное зрелище.
   Мужчина, сидевший через проход от нее, восхитился проявленным ею мужеством, хотя и ощущал, что она испытывает ужас. По правде говоря, все в этой женщине внушало ему восхищение с тех самых пор, как она ступила на борт самолета через несколько минут после него. Она обладала множеством достойных восхищения качеств. Взять, к примеру, ее волосы, мягкие и уложенные с легкой небрежностью. Он терпеть не мог ультрамодных причесок, слизанных с рок-звезд панков или с женщин-спортсменок. У дамы, сидящей через проход от него, волосы струились по плечам каждый раз, когда она поворачивала голову. Они выглядели чистыми, хорошо расчесанными и, как он предполагал, пахли цветами.
   Он не был бы мужчиной, если бы не обратил внимания на ее стройную фигуру, когда она прошла мимо его сиденья у прохода в поисках своего места, которое оказалось в предыдущем ряду через проход от него. На ней был зеленый вязаный костюм-двойка. Свитер суживался книзу, подчеркивая стройную талию. Юбка обтягивала упругие бедра и расширялась чуть ниже колен.
   К тому же у нее были чертовски красивые ножки. Он это заметил, когда она приподнялась, чтобы положить свой тренч на полку для багажа. Тогда он увидел ее в профиль и отметил про себя, что свитер обрисовывал зрелую, но не слишком большую грудь.
   Со стороны казалось, будто он всецело поглощен кипой бумаг, которую извлек из портфеля сразу после взлета, на самом же деле он украдкой наблюдал за женщиной. На обед она заказала бифштекс из вырезки, но съела только три маленьких кусочка и один кусочек брокколи. Ни хлеба, ни десерта. Выпила полбокала розового вина и чашечку кофе с небольшим количеством сливок.
   После обеда он изучил еще несколько документов, затем снова убрал их в портфель и принялся просматривать «Тайм», время от времени продолжая бросать поверх журнала взгляды на женщину. Таким образом он стал свидетелем ее разговора со стюардессой. Теперь он уже даже не пытался делать вид, будто читает, и внимательно наблюдал за ней.
   В этот момент самолет попал в воздушную яму и круто пошел вниз. Для человека, привыкшего летать, не было никаких поводов для паники. Женщина же, сидевшая через проход, резко выпрямилась и оглянулась. В ее широко открытых глазах отразился ужас.
   Прежде чем мужчина успел подумать, он, подчиняясь какому-то подсознательному импульсу, перемахнул через проход, оказался на соседнем с ней сиденье и сжал ее руки своими ладонями:
   – Все в порядке. Беспокоиться абсолютно не о чем. Всего лишь небольшая турбулентность. Никаких поводов для паники.
   И действительно, они, похоже, были единственными пассажирами салона бизнес-класса, заметившими, что самолет на время потерял высоту. Стюардессы находились на кухне, откуда доносился звон посуды, который ни с чем невозможно спутать. А остальные пассажиры, которых было не так уж много на этом позднем рейсе, или спали, или были слишком заняты своими делами, чтобы обратить внимание на то, как симпатичный молодой человек практически перелетел через проход, чтобы подсесть к расстроенной женщине.
   Теплые сильные мужские руки, крепко сжимавшие ее ладони, были такими ухоженными, что Кили какое-то время разглядывала их, прежде чем подняла удивленные глаза на лицо мужчины. Оно очень близко склонилось к ней, но, как ни странно, она не испытывала от этого дискомфорта.
   – Извините, – услышала она свой голос как будто со стороны. За что она извинялась? – Со мной все в порядке. Правда.
   Хриплость своего голоса произвела на нее шокирующее впечатление. Куда девались мелодичные тона, всегда бывшие характерными для ее голоса? И почему она заикается, словно какая-то идиотка, за которую этот человек ее явно принимает. Кто же еще ведет себя подобным образом в самолете – только какая-нибудь истеричка или невропатка? И почему она не испытывает желания освободить свои руки из его ладоней. Вместо этого она всматривалась в черные глаза, затененные черными бровями и окаймленные наичернейшими и самыми густыми ресницами, какие ей когда-либо доводилось видеть. По скуле под самым левым глазом проходил шрам. У него был тонкий, красиво очерченный нос и большой рот с полными губами, которые приближались к опасной границе чувственности. Челюсть и подбородок определенно можно было назвать упрямыми и мужественными, но от суровости их спасала ямочка на правой щеке возле уголка столь интригующего рта.
   – А для чего же существуют друзья? – спросил он, улыбаясь своей привычной улыбкой, вселявшей в окружающих уверенность и заставлявшей их сердца таять, той самой улыбкой, которая стала его «торговой маркой» и проклятием для его врагов.
   «Черт побери, кого ты пытаешься одурачить?» – задал он себе вопрос. Его чувства к ней совершенно нельзя было назвать дружескими. Молнии, которые наэлектризовали атмосферу за пределами самолета, не шли ни в какое сравнение с силой удара, вонзившегося ему между глаз, а затем в сердце, как только он посмотрел ей в лицо.
   Зеленые… Ее глаза были зелеными, широко распахнутыми, исполненными чистоты и одновременно сексуальности, словно сам ад. Ее цвет лица нельзя было сравнить с персиком со сливками, он был не настолько светлым. Скорее уж персик и… мед или абрикос, который приобрел золотистый оттенок на солнце. Он был со вкусом подчеркнут при помощи легкого прикосновения косметики, выразительно оттенившей все достоинства ее лица.
   Нос – само совершенство. Рот… Боже, что за рот! Губы мягкие и сияют коралловым блеском.
   В ушах она носила маленькие золотые спиральки. Тоненькая золотая цепочка поблескивала у основания шеи. На пальцах рук, которые он все еще сжимал, не было колец. Он с радостью отметил про себя этот факт.
   Ее тело слегка дрожало, и на какой-то безумный момент ему захотелось почувствовать, как задрожало бы оно под ним, охваченное ничем не сдерживаемой страстью. Эта мысль и взволновала его, и заставила устыдиться. Было ясно, что она не пытается спровоцировать мужчину на подобную реакцию. Вожделение возникло у него в мозгу, но отрицать его наличие было невозможно. Вместе с тем это было не просто низменное желание, он почувствовал потребность защитить ее, не подчинить себе, а именно защитить. Наполнить ее своей силой.
   Это было единственное в своем роде уникальное чувство. Он никогда прежде не испытывал ничего подобного по отношению к другим женщинам. Его исполненные вожделения мысли, наверное, в какой-то мере отразились в его глазах, и она осторожно попыталась высвободить свои руки, он неохотно отпустил их.
   – Я Дакс Деверекс, – представился он, чтобы преодолеть внезапно охватившую их неловкость.
   – Да, это вы, – произнесла она и тихо нервно засмеялась своим словам. – Я хочу сказать, что теперь узнала вас. Очень приятно с вами познакомиться, конгрессмен Деверекс. Я Кили Престон.
   Он, прищурившись и склонив голову, устремил на нее внимательный взгляд:
   – Кили Престон… Кили Престон… Где я мог слышать это имя? Я могу знать вас?
   Она улыбнулась.
   – Если водите машину в Новом Орлеане. Я работаю транспортным репортером на радиостанции KDIX. Информирую с вертолета о состоянии дорог в часы пик.
   Он хлопнул себя ладонью по лбу:
   – Ну конечно. Кили Престон! Для меня большая честь познакомиться с такой знаменитостью.
   Она снова засмеялась, и ему было чрезвычайно приятно услышать этот низкий музыкальный звук. Напряженное выражение покинуло это прелестное лицо.
   – Едва ли меня можно назвать знаменитостью, – возразила она.
   – Но вы действительно знаменитость! – Он склонился к ней и заговорщически прошептал: – Я знаю людей, которые не осмелились бы ездить каждый день на работу, если бы вы не руководили ими с неба. – Затем он поднял голову, нахмурился и воззрился на нее с недоумением. – Простите, если мое замечание покажется вам грубым, Кили, но если вы летаете каждый день, то почему же?.. – Он умолк, не договорив, и она сама закончила за него вопрос:
   – Почему я так испугалась несколько минут назад? – Она повернула голову и снова посмотрела в окно. Самую страшную грозу они уже миновали, хотя вспышки молний все еще освещали горизонт. – Это глупо, я понимаю. Но дело не в полете. Как вы заметили, я делаю это каждый день. Наверное, меня вывела из равновесия гроза.
   Неубедительное объяснение, Кили сама это понимала, и ей даже думать не хотелось о том, каким нелепым оно, наверное, показалось Даксу Деве рексу.
   Почему она не объяснила ему? Почему не сказала, что фамилию Престон использует как псевдоним, а на самом деле носит другую фамилию? Почему не объяснила ему, по какой причине полеты порой приводят ее в ужас, а ее ежедневная работа на вертолете представляет собой часть прописанной ею самой себе терапии, направленной на то, чтобы избавиться от своих «пунктиков»?
   В подобного рода вещах даже себе трудно признаться, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. Она уже знала по собственному опыту, что мужчины, молодые привлекательные мужчины, начинают испытывать неловкость, когда она рассказывает им о своих обстоятельствах. Им становится непонятно, к какой категории отнести Кили. Для того чтобы избавить себя и Дакса Деверекса от подобной неловкой ситуации, она и дала столь туманный ответ на его вопрос. Но он, похоже, на данный момент удовлетворил мужчину.
   Чтобы переменить тему разговора, она спросила:
   – Вы намерены стать нашим следующим сенатором от Луизианы?
   Он усмехнулся и по-мальчишески наклонил голову. Она заметила несколько серебристых прядей в его густых темных волосах. Надо признаться, красивые волосы.
   – Нет, если дать волю моим оппонентам. А вы что думаете по этому поводу? – спросил он ее прямо.
   – Мне кажется, у вас очень хорошие шансы, – искренне и откровенно ответила Кили. – Вы хорошо проявили себя как конгрессмен.
   Дакс Деверекс сделал себе имя в ее родном штате. Он был известен как политик, защищающий интересы рабочих. Его можно было часто увидеть в джинсах и рабочей рубашке беседующим с рыбаками, фермерами или фабричными рабочими – «синими воротничками». Его критики насмехались над подобной тактикой, обвиняли его в неискренности и считали, что он, грубо говоря, просто выпендривается. Сторонники же его просто обожали. Он широко освещал свою деятельность среди народа, и ни один житель его избирательного округа не мог пожаловаться на то, что не знаком с результатами деятельности своего представителя.
   – Но вам же не кажется, что я «оппортунист, который постоянно затевает споры ради собственной выгоды»? – задал он вопрос, цитируя недавнюю редакционную статью.
   Она читала ту статью и улыбнулась:
   – Что ж, вы должны признать, что вам совсем не повредило иметь такую фамилию, как Деверекс, когда вы добивались государственной должности в штате Луизиана.
   Он усмехнулся в ответ:
   – Что мне оставалось делать, если один из моих прапрадедов был знаменитым французским креолом? Сам не знаю, помогло ли это или послужило помехой. Знаете ли вы, каким варварским образом они порой себя вели? Вечные дуэли… Это была просто банда несдержанных, вспыльчивых выскочек. Один из моих предков шокировал всю семью, женившись на девушке-«американке» после того, как Джексон разбил британцев. А человек, которого в семье считают черной овцой, даже сотрудничал с янки, когда объединенная армия осадила Новый Орлеан во время Гражданской войны.
   Теперь она уже смеялась.
   – Все ясно. Вы происходите из семьи головорезов и предателей. – Она задумчиво посмотрела на него и искренне заметила: – Мне кажется, вы могли бы стать мечтой публициста.
   – Правда? – переспросил он, и в его глазах промелькнул огонек при виде ее внезапного смущения.
   Она с трудом принялась подбирать слова.
   – Я имею в виду, что у вас и имя, и фамилия начинаются с буквы «д» и заканчиваются на «кс». Безусловно, толковый специалист по рекламе смог бы сотворить с этим чудеса во время избирательной кампании. К тому же ваша молодость и… и привлекательность. Вы принадлежите к такому же типу, как Джон Кеннеди.
   – Да, но у мистера Кеннеди была миссис Кеннеди. А в моем активе нет привлекательной жены.
   Кили знала об этом. Все знали. Оппоненты использовали его холостяцкое положение против него. И его привлекательная внешность не помогала. Многие считали, что симпатичная внешность холостяка может принести только вред в большой политике.
   Кили опустила глаза. Его колено находилось так близко к ее ноге, что она кожей ощущала ткань его обтягивающих ноги брюк, но она не отодвинулась. Вместо этого подняла глаза к его лицу и обнаружила, что он внимательно ее рассматривает.
   – У меня и в перспективе нет никаких видов на жену, – заметил он.
   Она сглотнула и чуть слышно спросила:
   – Правда?
   – Да.
   О, это знаменитое сдерживаемое сексуальное влечение! Его так часто использовали в кинофильмах, в песнях и книгах. Но оно может оказаться довольно болезненным, когда человеку в действительности приходится испытывать его. Смятение чувств, вспыхнувшее в груди Кили, когда она смотрела на Дакса, невозможно было подавить. Столько лет эти чувства отказывались признать, не давали им права на жизнь. Теперь же, когда им дали шанс, они распустились до каких-то невиданных размеров, заполняя ее грудь и все тело до тех пор, пока она не стала задыхаться, но прежде, чем умереть от такого сладкого удушья, ей была дарована передышка.
   У кресла Дакса остановилась стюардесса и сказала:
   – О, вижу, вы уже познакомились. Подать вам что-нибудь, мисс Престон? Конгрессмен Деверекс?
   Не отводя глаз от Кили, Дакс тихо спросил:
   – Не составите ли мне компанию выпить бренди?
   Она попыталась заговорить, не смогла, так что только молча кивнула. Он повернулся к стюардессе и сказал:
   – Два бренди.
   Кили воспользовалась этим временем, чтобы прийти в себя. Она облизнула губы, несколько раз моргнула, три раза глубоко вздохнула и вытерла вспотевшие ладони о юбку. Его нога оставалась там же, где была, может, даже приблизилась. Высокий ли он? Она не успела заметить, когда он так внезапно появился рядом с ней и сжал ее ладони.
   – Кили?
   Она подняла на него взгляд. Лицо его сохраняло серьезное выражение.
   – Если я буду баллотироваться в Сенат, вы проголосуете за меня?
   Они оба засмеялись, и напряжение рассеялось. Им принесли бренди, и она слегка пригубила, пробуя его. Ей не понравилось, но она не показала Даксу этого.
   – Расскажите мне о своей работе. Она, наверное, очень интересная, – дружелюбно спросил он.
   – Уверяю вас, со стороны все это кажется значительно привлекательнее, чем изнутри. Но мне она нравится.
   – Вы когда-нибудь испытываете усталость от поклонников, осаждающих вас в поисках автографов?
   – Не забудьте, я работаю на радио. Люди часто не знают меня в лицо, но, когда я появляюсь на публичных встречах радиостанции, со мной обращаются как с ВИП-персоной.
   – Может, вам следует обратиться к визуальному средству массовой информации?
   – Телевидение? Благодарю вас, нет! – с ударением сказала она. – Оставлю камеры своей подруге Николь.
   – Николь?.. Как ее фамилия?
   – Николь Каслман. Она ведет шестичасовые новости на телевизионной станции, которая находится в том же здании, что и моя радиостанция.
   – А… Я видел ее, когда был в Новом Орлеане. Блондинка?
   – Да. Мужчины никогда не забывают Николь, – произнесла Кили без тени затаенной вражды. – Мы уже много лет лучшие друзья. Она упивается своей огромной популярностью. Когда мы куда-нибудь выходим вместе, все внимание достается именно ей.
   – Сомневаюсь, – коротко бросил Дакс.
   Кили подняла на него глаза и увидела, что он говорит совершенно искренне. Она поспешно отвернулась.
   – Я не стала бы меняться профессиями, – сказала она.
   – Ваша работа, должно быть, требует много времени. Не мешает ли она вашей личной жизни? Вашей семье?
   Это был завуалированный вопрос, на который Кили предпочла не отвечать.
   – Справляюсь, – с улыбкой сказала она, и разговор на эту тему закончился.
   Зажглась надпись «Пристегните ремни», и к ним подошла стюардесса, чтобы забрать бокалы. Пилот объявил о приземлении в Национальном аэропорту. Они прослушали сообщение о погоде в столице, но не услышали его. Они не смотрели друг на друга, но им этого и не требовалось – так остро они ощущали взаимное присутствие.
   Его рука лежала на подлокотнике, разделявшем их сиденья. Она была большой, сильной, покрытой темными волосами, с длинными тонкими пальцами. Красивая рука. На безымянном пальце он носил золотое кольцо с печатью. На запястье – часы с ремешком из крокодиловой кожи. У часов был круглый циферблат с отчетливыми римскими цифрами. Они просто показывали время, ни календаря, ни будильника, ни перезвонов, ни секундомера с остановом, ни светящихся цифр и ни каких прочих ухищрений. Всего лишь две тонкие стрелки, которые показывали время. Ей это понравилось.
   Принимая во внимание его профессию, можно было ожидать, что он будет одет в консервативный серый костюм. Но на Даксе Деверексе были брюки из верблюжьей шерсти, темно-синий двубортный блейзер, бежевая сорочка и со вкусом подобранный галстук в полоску.
   Было ли в нем что-то отталкивающее? Хоть один маленький недостаток? Кили такового не видела.
   Дакс тоже пристально смотрел на свою руку. В действительности он оценивал расстояние между своими свешивающимися пальцами и гладкой поверхностью ее ноги. Она сидела, целомудренно скрестив ноги, но такое положение позволяло ему мельком видеть обтянутое шелком бедро, что мучительно волновало его. Полоска светло-голубого кружева время от времени показывалась из-под края юбки. Сердце его забилось сильнее. Светло-голубая нижняя юбка. Интересно, это нижняя юбка или комбинация с атласными бретельками?
   Он мысленно выругал себя за распутное направление, которое приняли его мысли. Это было несправедливо по отношению к ней, а его приводило в какое-то полубредовое состояние. Он поерзал в кресле, затем резко повернулся к Кили:
   – Как долго вы пробудете в Вашингтоне?
   – Я… я не знаю. Это зависит от… ряда обстоятельств, – загадочно ответила она.
   – Где вы остановитесь?
   Кили внутренне съежилась. Все это становилось опасным. Он слишком уж приближался. И он был слишком привлекательным, слишком притягивал ее. Пришло время остановиться, прежде чем началось что-то серьезное.
   – Еще не знаю. Я собиралась позвонить в отель из аэропорта.
   По отведенным зеленым глазам и дрожащему голосу он тотчас же понял, что она лжет, но с легкостью простил ее. Она просто проявляет осторожность. Это подтвердило его раннюю оценку – она не пытается увлечь его. Он найдет ее.
   – Было приятно познакомиться, Кили, – с улыбкой сказал он и дружелюбно протянул руку. Она приняла его руку так же по-дружески и пожала ее, при этом размышляла о том, глубокая ли у него ямочка.
   – Спасибо, что пришли мне на помощь.
   Поблескивающие губы раскрылись, обнажив ровные белые зубы, и Даксу стоило немалого труда оторвать взгляд от ее рта.
   – До свидания, – сказал он, вставая и выходя в проход.
   – До свидания.
   Он вернулся на свое место, чтобы собрать вещи и подготовиться к приземлению, которое произошло через несколько минут без сучка, без задоринки. Кили смотрела вперед или в окно самолета, но всем существом ощущала его присутствие у себя за спиной.
   Когда самолет остановился, она несколько минут посидела, прежде чем встать и достать сверху пальто. Она изо всех сил старалась не смотреть на конгрессмена Деверекса, но, краешком глаза увидев, что он уже стоит в пальто, решила пока не надевать свое – он мог предложить свою помощь. Тогда он снова прикоснулся бы к ней, а это лучше было избегать.
   Она взяла сумочку и «дипломат», перекинула пальто через руку и вышла в проход.
   Он ждал, пока она пройдет мимо.
   – У вас есть багаж? – спросил он.
   – Да. А у вас?
   Он покачал головой и ответил:
   – Нет. На этот раз я путешествую налегке.
   – О…
   Ей больше нечего было сказать. Она вышла в ярко освещенный разборный коридор, соединявший самолет с терминалом, и быстрым шагом пошла по нему. Это было просто смешно! Почему бы ей не оглянуться и не вступить с ним в дружеский, ни к чему не обязывающий разговор? Она знала, что он идет сразу вслед за ней. Почему он ничего не говорит ей? Они оба ведут себя как глупые подростки. Но это даже к лучшему. Благоразумие диктует необходимость установить как можно большее расстояние между ними. Так будет безопаснее.
   Она вошла в здание аэропорта. Как только прошла через дверь, в нее устремилась толпа репортеров с камерами и микрофонами. Любопытство заставило ее оглянуться.
   Дакса тотчас же окружили репортеры и вспышки камер. Он улыбался, экспромтом отвечая на неожиданные вопросы, добродушно подшучивая по поводу отвратительной погоды в Вашингтоне. Когда агрессивно настроенный репортер задавал свой вопрос, который она не могла расслышать, Дакс поднял глаза и встретился с ней взглядом через толпу. Его улыбка была почти извиняющейся. Беззвучно, одними губами, попрощавшись, она повернулась и направилась к эскалатору.
   Когда ее чемодан сняли с вращающейся «карусели» и сверили с талоном, прикрепленным к билету, она подняла его и вышла из аэропорта на тротуар. Она без труда остановила проходившее мимо такси и стояла в сторонке, пока водитель ставил ее чемодан в багажник, когда другое такси со скрипом затормозило на соседней полосе.
   Резко распахнув заднюю дверь, Дакс выскочил из машины, обежал ее сзади и остановился рядом с Кили. Дышал он тяжело. Вечер был довольно холодным, и его дыхание срывалось паром с губ.
   – Кили… – Он выглядел смущенным, недовольным собой, озабоченным. – Кили, мне не хочется с вами прощаться. Может, выпьете со мной чашечку кофе где-нибудь?
   – Дакс…
   – Знаю, знаю. Я для вас незнакомый человек. А вы не та женщина, что может подцепить мужчину в самолете или где-либо еще. Я не хотел своим приглашением оскорбить вас. Я просто…
   Он провел рукой по взъерошенным ветром волосам. Воротник его пальто был поднят и, словно рама, обрамлял нижнюю часть его лица. Полы пальто хлопали его по ногам на холодном ветру. Пояс развязался и свисал из петель.
   – О, черт, – тихо выругался он и засунул руки в карманы пальто, устремив взгляд на спешащий мимо транспорт. Затем снова посмотрел на нее. – Мне просто хотелось бы провести побольше времени с вами, получше узнать вас. Еще не так поздно. Пойдемте выпьем со мной кофе. Пожалуйста!
   Как можно устоять перед этой ямочкой, перед этой очаровательной улыбкой? Но Кили Престон должна.
   – Извините, Дакс, я не могу.
   Кто-то отчаянно сигналил, так как его такси остановилось в неположенном месте. Ее водитель сердито ворчал на них, но они не замечали всего этого.
   – Вы встречаетесь с кем-то другим?
   – Нет.
   – Слишком устали?
   – Нет. Просто…
   – Что?
   – Просто не могу. – Она с досадой покусывала нижнюю губу.
   – Это не ответ, Кили. – Он мягко улыбнулся и спросил: – Я вам неприятен?
   – Нет! – Горячность ее ответа приободрила его и напугала ее.
   Она отвернулась, устремив невидящие глаза поверх спешащего транспорта на огни аэропорта, мерцающие в опустившемся на город тумане.
   – Я не могу пойти с вами, Дакс, – заговорила она так тихо, что ему пришлось склонить голову, чтобы ее услышать, – потому что я замужем.

Глава 2

   Его голова резко дернулась, словно от удара в челюсть. Именно такое чувство он и испытал. Он пристально смотрел на макушку ее склоненной головы, она же устремила взгляд на влажный бетон под ногами.
   – Замужем? – хрипло переспросил он. Это казалось настолько неправдоподобным, настолько невозможным.
   Она посмотрела ему в глаза, лицо ее при этом стало каким-то безжизненным, и голосом, лишенным интонаций, ответила:
   – Да.
   – Но…
   – До свидания, Дакс. – Кили обошла вокруг него, рывком распахнула дверцу такси и рухнула на сиденье, бросив шоферу, неприязненно взиравшему на нее за то, что заставила его так долго ждать: – «Капитал Хилтон».
   Такси рвануло с обочины и бесстрашно врезалось в поток транспорта. Но Кили этого даже не заметила. Она сидела, закрыв лицо руками и прижав средние пальцы ко лбу, пытаясь унять резкую пульсирующую боль.
   Этот день наконец пришел, день, которого она страшилась уже много лет. В небе на высоте 37 000 футов она встретила мужчину, который сделал ее положение совершенно невыносимым.
   Кили Престон Уилльямз была замужем уже двенадцать лет, но фактически была женой всего три недели. Их с Марком Уилльямзом вполне можно назвать классическим примером возлюбленных-школьников. Он был спортивной звездой в их маленьком городке на побережье Миссисипи, а она входила в группу поддержки. Выпивка, наркотики и беспорядочные половые связи в те годы не пришли еще в школу на провинциальном юге. Сообщество, в котором выросли они с Марком, было трогательно наивным. В обычае были региональные футбольные матчи, совместные пикники, религиозные собрания.
   Закончив школу, Кили и Марк поступили в университет штата Миссисипи. Марк продолжал заниматься спортом, и в результате тяжелые учебные нагрузки и утомительные тренировки привели к тому, что он не смог сдать экзамены за первый семестр.
   Над молодыми людьми висела угроза Вьетнамской войны, и Марк пал ее жертвой. Как только призывная комиссия получила сведения о его среднем балле, ему прислали повестку. А две недели спустя он был уже на пути в учебный лагерь.
   Идея пожениться возникла у Кили, как только он получил повестку. Она, можно сказать, вынудила его – плакала, умоляла, угрожала до тех пор, пока он не сдался. Наконец он уступил вопреки собственному мнению, и родители получили приглашения встретиться с ними в указанный день у их пастора. Они поженились и уехали на уик-энд в Новый Орлеан, затем вернулись домой и прожили две быстротечные недели в доме родителей Марка, а затем военный автобус увез его прочь. После трех месяцев, проведенных в Форт-Полке в Луизиане, его отправили в Форт-Уолтерс, в Техас, для обучения на пилота вертолета.
   Сороканедельный курс обучения сократили до двадцати пяти недель. После шестимесячной разлуки Марку предоставили недельный отпуск, чтобы повидаться с новобрачной, прежде чем его посадят на корабль.
   Брак увенчался нежной, сдержанной страстью двух очень юных людей, но некая очаровательная чистота сохранялась в их пылких объятиях, которыми они обменялись перед тем, как он отправился на другой конец света и попал прямо в ад, которого не мог представить даже в самых страшных снах.
   Кили продолжала учиться, работая после занятий, чтобы как-то справиться с расходами, а ночами писала длинные, немного запутанные, богатые новостями письма Марку. Время от времени получала письма от него. Порой они приходили по два-три сразу, порой же проходили недели без каких-либо известий от него. Она с головой погружалась в его письма, с нежностью храня в памяти каждое слово любви.
   Затем – ничего. Недели, месяцы она не получала ничего, так же как и его встревоженные родители. Затем ее посетил офицер, присланный из Форт-Полка, и сообщил о том, что видели, как падал вертолет Марка, но его местонахождение и состояние оставались неизвестными. Он не был представлен в рапортах как погибший. Его тело не было найдено среди обломков, не называли его и среди пленных. Он просто пропал.
   И до сегодняшнего дня это все, что было известно Кили Уилльямз об ее муже. Он стал одним из 2600 человек, попавших в список пропавших без вести в ходе военных действий в Юго-Восточной Азии.
   В течение прошедших лет Кили не сидела сложа руки, но прилагала огромные усилия для того, чтобы общество не забыло пропавших без вести. Она совместно с другими женами, оказавшимися в схожем положении, приняла участие в создании действующей группы ПРНС, получившей свое имя от начальных букв названия «Позитивная резолюция наших семей». В большинстве случаев Кили выступала как их представитель.
   Откинувшись на пропахшую табачным дымом пыльную обивку сиденья такси, она устремила отсутствующий взгляд на мелькающие за окном пейзажи Вашингтона. Двенадцать лет… Стала ли она теперь спокойнее, чем тогда, когда впервые услышала об исчезновении Марка?
   Погрузившись в пучину утраченных иллюзий, разочарования и депрессии, она закончила обучение со степенью в области журналистики. Получив степень, она отправилась в Новый Орлеан, где получила работу в «Таймс-Пикайюн» в качестве девочки на побегушках, но с напыщенным названием – редактор рукописей. Проторчав на этой должности несколько лет, она дослужилась до незавидного положения начинающего репортера. События, которые ей предлагали освещать, были настолько незначительными, что ее репортажи терялись где-то в середине газеты.
   Как-то среди журналистов прошел слух, что корреспонденту местной радиостанции внезапно пришлось уйти из-за нескромности оператора коммутатора. Тогда Кили в обеденный перерыв встретилась с расстроенным директором отдела новостей и настолько очаровала его, что он тотчас же принял ее на работу, так что на следующий день она уже приступила к ней. Работа ей понравилась, по крайней мере, она была более живой, чем унылые истории, о которых ей приходилось писать прежде.
   Она познакомилась с Николь Каслман в буфете, когда они обе потянулись одновременно к одной и той же бутылке кетчупа. Они подружились, и, когда кто-то предложил новаторскую идею – посадить обладающую сексуальным голосом женщину на транспортный вертолет, Николь предложила Кили.
   Кили выслушала предложение со смешанным чувством ужаса и недоверия. Она никогда в жизни не говорила в микрофон. А каждый день подниматься на вертолете! Марк! Люди видели, как его вертолет падал под жесточайшим огнем. Он взорвался, но тела так и не нашли. Она просто не может.
   Но она все-таки согласилась на эту работу в знак верности памяти Марка, которая всегда жила в ее сердце, только с годами стала немного тускнеть. К тому же такая работа заставляла ее решительно преодолевать свой вполне оправданный страх перед авиацией. Кили Престон Уилльямз терпеть не могла признаваться, что чего-то боится.
   Ее дружба с Николь Каслман с годами все крепла. Они уже могли говорить друг с другом с откровенностью, которая порой причиняла боль. Прошлым вечером Николь сидела на индийский манер на кровати Кили, пока та упаковывала вещи. Она пыталась отговорить Кили от поездки по этому делу.
   – Неужели ты не достаточно долго приносила себя в жертву, святая Кили? О мой Бог! Твоя преданность проигранному делу – просто проявление твоей глупости! – кричала она, тем не менее помогая Кили выбрать одежду в дорогу.
   – Николь, мы так часто возвращались к этой теме за годы нашего знакомства, что я могу цитировать почти дословно твои речи. Мы могли бы записать этот разговор на магнитофон и затем каждый раз, когда возникало бы желание поспорить, мы могли бы включать запись и тем самым сохранить свои голосовые связки.
   – Сарказм не идет тебе, Кили, так что перестань болтать глупости по поводу магнитофона. Ты сама знаешь, что я права. Каждый раз, как ты встречаешься с этими женами, возвращаешься в состоянии депрессии и пребываешь в ней неделями.
   Она откинулась назад, выставляя напоказ свою достойную зависти роскошную фигуру. И это лишь одно из ее достоинств. Она обладала настоящей гривой светлых волос и синими, как море, глазами. Улыбка ее казалась обманчиво ангельской. Этот ротик херувима мог разразиться серией непристойностей, способных смутить насквозь просоленного морского волка.
   – Я должна это сделать, Николь. Они попросили меня выступить от их лица оратором, потому что я наиболее компетентная из них. Я пообещала им сделать это и сдержу свое слово. К тому же я верю в то, что мы делаем. Не для себя, но для других семей. Если Конгресс проголосует за то, чтобы объявить наших мужчин погибшими, это автоматически приведет к тому, что мы окажемся разъединены. Я не могу просто стоять в стороне и бездействовать.
   – Кили, я знаю, что в самом начале, когда только ПРНС была организована, ты имела довольно сильный мотив. Но когда же это чистилище закончится? Когда военнопленных освободили и Марка не оказалось среди них, ты просто заболела. Я же знаю, сама была там и видела, как ты прошла через ад. И ты намерена подвергать себя подобным испытаниям снова и снова?
   – Если нужно будет, то да. До тех пор, пока не узнаю что-нибудь о своем муже.
   – А если никогда не узнаешь?
   – Тогда ты получишь величайшее удовлетворение и сможешь мне сказать: «Ведь я же тебе говорила». Какую блузку лучше взять для этого темно-синего костюма – бежевую или серую?
   – Темно-синий и серый. Замечательно, – с раздражением пробормотала Николь. – Бежевую! Она выглядит не так по-вдовьи.
   Так что Кили теперь находилась в Вашингтоне, чтобы представлять на подкомиссии Конгресса интересы жен и семей воинов, пропавших без вести, и просить отклонить предложение признать их погибшими.
   Когда она предстанет перед собранием конгрессменов, будет ли ее разум выполнять ее обязательства? Обязательства перед другими людьми? Перед Марком? Или примет сторону человека, с которым она познакомилась сегодня вечером? Человека, который произнес почти застенчиво: «Мне просто хотелось бы провести побольше времени с вами, получше узнать вас» – и которому она вынуждена была ответить: «Я замужем».
   – «Хилтон», – коротко бросил шофер.
   Только тогда она поняла, что прошло уже несколько секунд с тех пор, как они остановились, и пробормотала:
   – Спасибо.
   Она расплатилась с водителем, отнесла чемодан в вестибюль и зарегистрировалась в номере, зарезервированном для нее несколько недель назад. Подсознательно она подписалась как Кили Престон, затем, немного поразмыслив, добавила Уилльямз.
   Ее комната оказалась холодной, какой-то стерильной и абсолютно безликой, какими обычно бывают номера отелей в больших городах. Каким был номер, в котором они с Марком провели свой короткий медовый месяц? Она не могла вспомнить. Она вообще очень мало могла припомнить из того времени, что они провели вместе после того, как поженились. Когда она вспоминала его, он обычно являлся ей в образе героя футбольных матчей, или президентом их выпускного класса, или ее кавалером на школьном балу в честь Дня святого Валентина.
   Те две ужасные недели, что они прожили с его родителями, он нервничал и стеснялся того, что она спала в его комнате. В первую ночь она поспешно придвинулась по узкому матрасу, чтобы обнять и поцеловать его, он же отстранился и напомнил ей приглушенным голосом, что его родители спят прямо за тонкой стеной. На следующий вечер он под каким-то не слишком убедительным предлогом увез Кили из дома. Они приехали к озеру, остановили машину и перебрались на узкое заднее сиденье его «шевроле». Для Кили эта ночь, так же как и последующие, не стала чем-то из ряда вон выходящим. Но она любила Марка, и только это имело для нее значение.
   Сняв пальто, Кили содрогнулась от холода. Она включила стереосистему, встроенную в ночной столик, подрегулировала термостат и принялась распаковывать чемодан, аккуратно разглаживая каждую вещь, прежде чем повесить ее. Она уже почти закончила работу, когда зазвонил телефон рядом с кроватью.
   – Алло, – ответила она.
   – Кили, это Бетти Оллуэй. Просто проверяю, благополучно ли ты добралась.
   Бетти была на десять лет старше Кили, и у нее было трое детей. Ее муж пропал без вести четырнадцать лет назад, и все же женщина продолжала надеяться. Она так же, как и Кили, была против того, чтобы ее мужа объявили погибшим. Они познакомились несколько лет назад, вместе работали в комитетах ПРНС и часто переписывались. Кили всегда вдохновляло безграничное мужество Бетти Оллуэй.
   – Привет, Бетти. Как у тебя дела? Как дети?
   – С нами все в порядке. А как ты? Хорошо долетела из Нового Орлеана?
   Поразительно живой образ Дакса Деверекса промелькнул перед мысленным взором Кили. Сердце ее сделало сальто.
   – Да. Никаких значительных событий.
   «Лгунья», обозвала она себя.
   – Нервничаешь по поводу завтрашнего дня?
   – О, не больше, чем всегда, когда нужно предстать перед группой мрачных конгрессменов, старательно оберегающих застежку национального кошелька.
   Бетти добродушно рассмеялась.
   – Надеюсь, они не такие страшные, как генерал Вандерслайс. Нам доводилось проходить и через худшее. И знаешь ли, все мы верим в тебя.
   – Постараюсь не подвести вас.
   – Если все сложится не так, как мы рассчитываем, в этом не будет твоей вины, Кили. В котором часу встретимся завтра утром?
   Они договорились встретиться в кафе при отеле и оттуда отправиться в зал заседаний палаты представителей.
   Кили повесила трубку, пытаясь отбросить внезапно нахлынувшее на нее уныние, и принялась снимать помятую в дороге одежду. Она уже была в одном нижнем белье, когда снова зазвонил телефон. Наверное, Бетти забыла сообщить какие-то детали.
   – Алло, – снова сказала она.
   – Вы не носите обручального кольца.
   Она чуть не задохнулась от изумления и прикрылась, словно щитом, нижней юбкой, которую держала в руках, будто Дакс мог видеть ее по телефону. Колени подогнулись, отказываясь держать ее, и она упала на кровать.
   – К-как вы узнали, где меня найти?
   – Отправил по вашему следу агентов ЦРУ.
   – ЦРУ?
   – Да не волнуйтесь вы, – засмеялся он. – Неужели не понимаете шуток? На самом деле мое такси ехало вслед за вашим до отеля.
   Она ничего не сказала – он совершенно обезоружил ее. Она дрожала, перебирая пальцами провод телефонного аппарата, устремив взгляд на полосатое покрывало и опасаясь того момента, когда ей придется повесить трубку и когда она больше не услышит его тихого дыхания у своего уха.
   – Вы никак не прокомментировали мое высказывание, – наконец произнес он, чтобы нарушить молчание, ни у одного из них не вызывавшее неловкости.
   – Что? Это вы по поводу кольца? Я обычно ношу кольцо, но не надеваю его, когда опасаюсь, что у меня могут вспотеть руки, что порой происходит во время полетов. Поэтому на мне его не было сегодня.
   – О… – Он издал глубокий, исполненный сожаления вздох. – Но вы же не можете винить парня за то, что он пришел к неверному, но вселяющему в него надежду выводу? – Она не ответила, и он переспросил: – Ведь не можете?
   Она засмеялась, хотя в действительности в этой ситуации не было ничего смешного.
   – Да, я не могу винить парня за то, что он пришел к неверному выводу. Мне следовало сразу же поставить вас в известность, что я замужем.
   Между ними снова повисло молчание, на этот раз немного более напряженное, чем в прошлый раз.
   – Вы не пообедали в самолете и, должно быть, проголодались. Почему бы вам не пойти и не перекусить со мной?
   – Дакс!
   – Хорошо, хорошо. Извините! Настойчивость у меня в крови.
   Снова молчание.
   – Я не могу никуда с вами пойти, Дакс. Пожалуйста, поймите. Вы же понимаете? – Внезапно ей стало жизненно необходимо, чтобы он понял.
   Вслед за легким потрескиванием кабеля раздался глубокий вздох.
   – Да, к сожалению, понимаю.
   – Хорошо… – Она помедлила. Что говорят в подобных случаях? Было приятно познакомиться? Когда-нибудь увидимся? Желаю удачи в борьбе за пост сенатора? Но она сказала только: – Спокойной ночи. – Это прозвучало не так определенно, как «прощайте».
   – Спокойной ночи.
   Повесив трубку, она тяжело вздохнула. Она почти слышала, как Николь кричит на нее: «Ты что, совсем с ума сошла?!»
   Они постоянно ссорились из-за участия Кили в ПРНС, но это не шло ни в какое сравнение с их стычками по поводу личной жизни Кили или, точнее говоря, по поводу полного ее отсутствия.
   Николь любила мужчин, и они любили ее. Она пользовалась ими так же небрежно, как большинство пользуется коробочкой «клинекса», – просто ежедневно использовала и выбрасывала. Но пока была с мужчиной, любила его безгранично. Ее мужчины отличались разнообразием форм, размеров и происхождения. Она обожала их всех.
   Каким образом Кили умудрялась сохранять верность мужу в течение двенадцати лет, было выше разумения Николь.
   – Боже мой, Кили, прожить двенадцать лет с одним мужчиной было бы достаточно ужасно, но прожить двенадцать лет с одними лишь нежными воспоминаниями глупо до идиотизма.
   – Он не просто «один мужчина», он мой муж, – терпеливо объясняла Кили.
   – Если этот твой муж однажды вернется домой, в чем я сильно сомневаюсь, неужели ты думаешь, что вам удастся начать с того места, где вы остановились? Брось, Кили. Ты слишком для этого умна. И ради бога, не рассказывай мне, через что ему довелось пройти. Он уже не будет тем самым человеком, которого ты помнишь, да и ты, подруга, уже не та розовощекая девица, возглавлявшая группу поддержки.
   – Спасибо, – сухо бросила Кили.
   – Это не насмешка, а комплимент. Ты женщина, Кили, и тебе необходимы мужчины или, если это не соответствует твоим устаревшим моральным принципам, мужчина. Могу дать тебе взаймы одного из своих.
   Несмотря на свою досаду, Кили не могла удержаться от смеха.
   – Нет, благодарю. Не знаю ни одного из твоих, которым мне захотелось бы воспользоваться. Разве что, может быть, Чарлз. – Кили искоса бросила испытующий взгляд на подругу.
   – Он? Но он не принадлежит к числу «моих мужчин».
   – Нет?
   – Нет!
   – Он влюблен в тебя, Николь.
   – Влюблен?! Да он даже никогда не пытался затащить меня в постель. Единственное, что он хочет, – это раздражать меня до безумия, что ему прекрасно удается.
   – Он не стремится выполнять все твои прихоти, вот о чем ты говоришь.
   – Мы обсуждаем не меня и Чарлза, – решительно заявила она. – Мы говорим о тебе и мужчине.
   – Хорошо, – с драматическим видом произнесла Кили, положив руки на бедра и глядя в лицо Николь. – Предположим, я встречу мужчину. Как ты думаешь, придется ли ему по вкусу водить меня в кино и рестораны, ничего не получая взамен?
   – Нет. Ты привлекательная, умная и сексуальная – он непременно захочет с тобой переспать, и как можно скорее.
   – Вот именно. А я не могу сделать это, Николь, потому что я замужем за другим. Так что конец романа. Конец дружбы. Я оказываюсь там, с чего начала.
   – Не обязательно. Ты можешь переспать с ним. Ты можешь даже влюбиться, раз уж придаешь этому такое значение. Ты можешь найти способ, чтобы Марка объявили…
   – Не говори так, Николь. – Предостерегающие нотки в тоне Кили прекратили спор.
   Николь в раскаянии опустила голову и принялась рассматривать свои наманикюренные ногти. Наконец, подняла глаза на Кили и улыбнулась раскаивающейся улыбкой.
   – Извини, я слишком далеко зашла. – Она подошла, нежно обняла подругу и поцеловала в щеку. – Я ворчу на тебя только потому, что люблю тебя.
   – Знаю, что любишь. Я тоже люблю тебя. Но мы никогда не сойдемся во мнениях на этот предмет, так что давай поговорим о чем-нибудь другом. Ладно?
   – Ладно, – уступила Николь, но затем пробормотала: – Я все-таки считаю, что, если бы ты как следует повалялась в сене хоть с захудалым жеребцом, это принесло бы тебе большую пользу.
   Если бы Николь узнала, что Кили ответила отказом на приглашение выпить кофе с Даксом Деверексом, одним из самых завидных холостяков страны, она, без сомнения, просто задушила бы ее.
   Этому не суждено состояться. А жаль, подумала она, зажигая дневной свет в ванной. Горячий душ – это именно то, что ей сейчас нужно для того, чтобы ослабить напряжение всех мускулов. Затем она свернется калачиком в постели и станет просматривать записи своей завтрашней речи.
   Вода в душе была чуть теплой, но этого оказалось достаточно, и она почувствовала себя значительно лучше, когда вышла из ванной, обмотав вымытые волосы полотенцем и натянув свой толстый махровый халат. Голубое гостиничное полотенце совершенно не сочеталось с ее желтым махровым халатом. Но какая разница?
   Она как раз включала лампу на ночном столике рядом с уже разобранной постелью, когда раздался тихий стук в дверь. С осторожностью, присущей женщинам, привыкшим жить в одиночестве, она с опаской приблизилась к двери и проверила, закрыта ли она.
   – Да? – тихо спросила она.
   – Обслуживание номеров.
   Она прислонилась к двери и прижалась лбом к ее холодной поверхности. Тщетно пыталась она унять охватившее ее сердцебиение. Открыла было рот, чтобы заговорить, но, обнаружив, что во рту пересохло, тяжело сглотнула.
   – Вы что, с ума сошли? – кое-как хриплым голосом удалось проскрежетать ей.
   – Возможно, – согласился Дакс. – Это один из глупейших поступков, которые мне доводилось совершать в последнее время, но… – Она представила себе, как он пожимает плечами. – Можно войти?
   – Нет!
   – Кили, ваша репутация, не говоря уж о моей репутации и о моей кампании, пойдет прахом, если кто-нибудь пройдет по коридору и увидит меня у вашей двери. Все равно как если бы Карл Бернстайн и Боб Вудворд[1] нашли меня здесь. Так что, пожалуйста, откройте дверь, пока не случилось ничего столь ужасного. У меня кое-что для вас есть.
   Интуиция подсказывала ей, что он не уйдет до тех пор, пока не увидит ее, и она открыла дверь. На пороге с подносом в руках стоял Дакс. На нем была повседневная рубашка и джинсы, на голове – шапочка коридорного. Она засмеялась и, ослабев, прислонилась к косяку.
   – Что вы здесь делаете?
   – Живу, – ответил он и, проскользнув мимо нее, поставил поднос на маленький круглый столик.
   – Вы здесь живете?
   – Да, наверху. На последнем этаже. Холостяку невыгодно содержать дом здесь. Чертовски дорого. Так что я зарезервировал апартаменты тут.
   – Поэтому оказалось так удобно следовать за мной. Вам все равно надо было ехать в эту сторону, – поддразнивая, сказала она.
   – Да, это облегчило задачу, но я поехал бы за вами в любом случае, – серьезно ответил он, не подхватывая ее тон.
   Неловко переступив с ноги на ногу, она перевела взгляд на поднос, накрытый белой льняной салфеткой.
   – Что это?
   – Обслуживание номеров, – небрежно пояснил он и с торжественным видом снял салфетку. – Я никогда не обманываю.
   Кили совсем забыла о полотенце, обмотанном вокруг головы, о домашнем махровом халате и босых ногах, но, вдруг вспомнив, вспыхнула от смущения. Она попыталась прошмыгнуть мимо него со словами:
   – Я на минутку.
   – Вы прекрасно выглядите, – смеясь, сказал он и схватил ее за руку.
   Если бы он не прикоснулся к ней, этого никогда не произошло бы. Но он прикоснулся, и тепло его пальцев у нее на запястье в большей мере пресекло ее порыв выбежать из комнаты, чем сила, с которой он сжал ее руку. Кили остановилась, но не повернулась к нему лицом. Его смех утих, а затем и совсем прекратился. Ему было достаточно чуть потянуть ее за запястье, чтобы она повернулась к нему. Ее глаза были широко открыты, в них читалось чувство вины и опасения, в его глазах отразилась мольба. Они медленно тянулись навстречу друг к другу до тех пор, пока его рука не обхватила ее щеку. Черные, словно эбеновое дерево, глаза с обожанием взирали на каждую черточку ее лица. Его большой палец погладил ее дрожащие губы, и ее веки, словно по собственной воле, закрылись, спрятав полные слез глаза.
   Дакс, секунду поколебавшись, наклонил голову и слегка коснулся губами ее губ. Его опалил раскаленный добела жар. Ее дыхание вырывалось из чуть приоткрытых губ тихим, исполненным душевной муки шелестом. Он пристально смотрел на ее губы, на невероятно нежные веки, окаймленные длинными ресницами, и снова уступил искушению – коснулся ее губ своими.
   Она инстинктивно придвинулась к нему. Тела соприкоснулись и слились. Их охватила первобытная жажда. Осторожность оказалась отброшенной, барьеры рухнули, и поток сексуального напряжения, все увеличивавшийся с тех пор, как они впервые увидели друг друга, прорвал плотину, возведенную совестью и запретами. Он прижал ее к себе, и их губы слились. Сильные, но нежные руки обхватили ее спину и прижали к себе таким образом, что казалось, будто они абсолютно подходят друг другу. У Кили закружилась голова от подобных ощущений. Ее руки невольно потянулись к его талии и легко легли на ремень, затем заскользили вокруг талии к спине и двинулись вверх, изучая гладкие мышцы под мягкой сорочкой.
   Полотенце сбилось с головы и упало на пол. Его пальцы принялись перебирать влажные пряди, затем обхватили ее голову и удерживали ее в неподвижности, пока он все глубже проникал в ее рот. Казалось, он исследует каждый его уголок, смакует его, наслаждаясь каждым нюансом. Его язык настойчиво скользил по ее нижней губе, неоднократно погружаясь в рот, отдавая и беря в равной мере. Натиск все усиливался, становясь все быстрее и яростнее, до тех пор пока не стал слишком провокационным, слишком страстным, слишком эротичным, чтобы они могли оставить это без внимания. Они импульсивно оторвались друг от друга.
   По щеке Кили скатилась слезинка, и она прикрыла рот дрожащей рукой. Дакс легонько сжимал ее плечи, всматриваясь в ее лицо, его темные глаза молили о понимании. Высвободившись, она бросилась через всю комнату к широкому окну, прижалась лицом к холодному оконному стеклу, закрыв от стыда глаза, и разразилась сухими прерывистыми рыданиями.
   Дакс не последовал за ней, он опустился на стул и сидел на нем, широко расставив колени, опершись на них локтями и закрыв лицо ладонями. Немного погодя он потер лицо, затем поднял глаза на женщину, все еще стоявшую, съежившись, у окна.
   – Кили, пожалуйста, не плачь. Извини. Мне не следовало приходить сюда. Я дал себе слово, что не прикоснусь к тебе, но… – Он замолчал.
   – В этом нет твоей вины, – чуть слышно произнесла она. – Мне не следовало впускать тебя. – И, немного подумав, добавила: – Я сама захотела.
   Когда она повернулась, он по-прежнему сидел на стуле, с потерянным видом глядя между своих ботинок на ковер.
   – Дакс, я поступила нечестно по отношению к тебе. Я хочу рассказать тебе о себе, о своей жизни. Ты должен кое о чем узнать, тогда ты поймешь.
   Он поднял на нее глаза и с грустью произнес:
   – Тебе нет необходимости что-то рассказывать мне, Кили. Я знаю все о тебе. Я один из тех конгрессменов, к которым тебе предстоит завтра обратиться.

Глава 3

   Если бы он выхватил из кармана пружинный нож, угрожая ее жизни, это едва ли ошеломило бы ее в большей степени. Потеряв дар речи, она стояла и смотрела на него, наконец внезапно охрипшим голосом произнесла:
   – Это невозможно.
   Он только покачал головой.
   – Но твоего имени нет в списке. Мне уже несколько недель назад дали список всех членов подкомиссии. В нем нет твоего имени.
   Она отчаянно пыталась сохранять благоразумие, вернуть мир на верный путь, вновь обрести точку опоры.
   – Конгрессмена Хейли из Колорадо избрали на прошлой неделе в Постоянный бюджетный комитет палаты представителей. Мои избиратели сочли, что будет неплохо, если я заменю его на этом освободившемся месте.
   Кили по-прежнему занимала свой пост у окна. Наверное, он казался ей своего рода бастионом, воздвигнутым ею для самозащиты. Но ей же когда-нибудь придется покинуть его призрачную безопасность. Она неосознанно затянула поясок и, оторвавшись от окна, направилась к кровати, но остановилась в нескольких футах от нее. Ей нечем было занять руки, так что она, словно обороняясь, скрестила их на груди, прежде чем встретиться с ним лицом к лицу. Охвативший ее гнев победил стыд.
   – Что ж, конгрессмен Деверекс, вижу, вы вооружились целым арсеналом средств для контрдоказательств, – саркастически бросила она. – Моя тщательно спланированная речь о том, что мы все еще надеемся на то, что наши мужья живы, гроша ломаного не стоит, не так ли?
   – Кили…
   – Можете гордиться собой. Скажите, пожалуйста, вы всегда прилагаете столько усилий, чтобы добиться своих политических целей?
   – Прекрати! – резко бросил он. – Я не знал, кто ты, до тех пор, пока не поднялся в свою комнату. Там меня ждала куча бумаг, с которыми я должен был ознакомиться к завтрашнему дню. Совершенно случайно я прочел, что от имени ПРНС выступит миссис Кили Уилльямз. Многих ли женщин по имени Кили ты знаешь? Когда я осведомился у портье и узнал, что Кили Престон Уилльямз остановилась в семьсот четырнадцатом номере, я догадался, что к чему. Клянусь, что до этого я не знал о тебе ничего.
   – Но когда узнал, то не поленился спуститься, чтобы проверить, насколько мы, соломенные вдовы, верны своим мужьям, не так ли? – Она прикрыла лицо ладонями, сердясь на себя за то, что не может сдержать слез.
   – Черт побери! То, что я пришел сюда и целовал тебя, не имеет никакого отношения ни к завтрашнему дню, ни к результату слушаний, ни к чему-либо другому.
   – Разве? – по-прежнему гневно вопрошала она.
   – Да! – прокричал он. Теперь он уже стоял, глядя на нее и уперев руки в бока, такой же разгневанный и потерявший самообладание, как и она, но, ясно увидев боль в ее напряженных чертах, он повторил уже мягче, искреннее: – Да.
   Она отвернулась от него, крепко обхватив себя руками, словно опасаясь, что если она не будет удерживать себя физически, то душа ее может разбиться и разлететься на части. Если и раньше она затруднялась принять решение, то теперь появление в ее жизни Дакса Деверекса во сто крат осложнило ситуацию.
   – Вам не понять, – прошептала она.
   Ему страстно хотелось приблизиться к ней, заключить ее в свои объятия, заверить, что все будет хорошо, но он не осмелился. Уныние, которое прочитывалось в ее позе, выражало ужасное замешательство, охватившее ее. Лучше предоставить ей возможность самой разобраться в своей душе.
   – Может, я все-таки смогу понять. Почему бы тебе не попытаться рассказать мне?
   Она снова посмотрела ему в лицо, в ее зеленых глазах отражалось обвинение. Он поспешно добавил:
   – Не как конгрессмену Деверексу. Объясни мне как Даксу.
   Она, напряженная, ссутулившаяся, присела на краешек кровати. Дакс вернулся на стул. Спокойно, методично, без каких-либо драматических жестов или интонаций она вкратце поведала ему историю своего романа и брака с Марком Уилльямзом, рассказала о том, как он пропал и к каким катастрофическим последствиям в ее жизни это привело.
   – Я не обладаю ни статусом вдовы, ни разведенной. Я замужем, но у меня нет ни дома, ни мужа, ни детей. Я живу как одинокая женщина, но я не свободна.
   Она замолчала, но не поднимала на него глаз, а пристально смотрела на свои колени. После длительной паузы он тихо спросил:
   – А ты никогда не думала о том, чтобы освободиться?
   Она вскинула голову.
   – Ты хочешь сказать – объявить Марка умершим, не так ли? – язвительно бросила она. Резкость ее вопроса заставила его невольно передернуться. – Нет. Несмотря на советы, я храню верность своему мужу и верю, что он все еще жив. Если он все-таки когда-нибудь вернется домой, я хочу ждать его там. Его больше некому ждать. Вскоре после того, как его объявили пропавшим без вести, его отец умер, а мать попала в платный интернат для престарелых. Она не способна позаботиться о себе сама. Горе… – Она вздохнула и потерла лоб кончиками пальцев. – Зарплата Марка идет на ее содержание. Я ничего не беру себе. – Теперь она прямо смотрела на него. – Дакс, это ей и женам с детьми ужасно нужны эти деньги. Если пройдет этот законопроект, объявляющий наших мужчин… – Она резко оборвала фразу и вызывающе вздернула подбородок. – Ты же выслушаешь мою официальную речь завтра, не правда ли?
   Он поднялся и выглядел при этом таким же усталым и подавленным, как и она.
   – Да. Я выслушаю ее завтра.
   Больше не говоря ни слова, он направился к двери и открыл ее. На пороге оглянулся и, указав подбородком в сторону давно забытого подноса, бросил:
   – Не забудь что-нибудь поесть, – и тихо добавил: – Спокойной ночи, Кили.
   Он вышел, а Кили продолжала стоять посередине внезапно опустевшей комнаты и смотреть на закрытую дверь. Безнадежность, которой она так долго не хотела признавать, окутала ее словно саваном. Она чувствовала себя покинутой и одинокой. Такой одинокой.
   Она испытывала страстное желание снова почувствовать пожатие сильных рук Дакса и ощутить, как его рот настойчиво приникает к ее губам.

   Критически рассмотрев свое отражение в зеркале, она пришла к выводу, что выглядит, насколько это возможно, хорошо. Хотя, пожалуй, ей все-таки не следовало слушать Николь, а надо было взять серую блузку. У нее простой воротник, завязанный строгим бантом. Та же блузка, которую она взяла, украшена кружевными вставками на воротнике и вдоль ключиц. Что ж, тяжело вздохнула она, теперь уже ничего не поделаешь. Наверное, этот легкий штрих женственности немного сгладил строгость темно-синего костюма с его прямой юбкой и блейзером.
   Темно-синие замшевые туфли-лодочки, гармонирующая с ними по цвету сумочка и кашемировое пальто такого же цвета, как и ее волосы цвета жженого сахара, завершали ансамбль. Сунув под мышку свой элегантный кожаный «дипломат», она спустилась на лифте в вестибюль, чтобы встретиться там с Бетти Оллуэй и позавтракать с ней.
   – Выглядишь, как всегда, великолепно, – заметила Бетти с легким оттенком зависти, смешанной с искренним восхищением. – Как ты умудряешься оставаться такой стройной, проживая в Новом Орлеане, этой мировой столице обжорства? Я через месяц, наверное, весила бы уже четыреста фунтов.
   Хорошее настроение Бетти заражало, и Кили принялась болтать о своей работе и расспрашивать Бетти о детях, и старшая приятельница сообщила ей занимательные истории о каждом из них.
   – Малышу было всего лишь четыре месяца, когда сообщили, что Билл пропал без вести. Он никогда не видел его. А теперь этот «малыш» – рослый парень, который играет в школьной баскетбольной команде.
   Легкая примесь печали появилась в ее обычно оптимистичном взоре, и Кили потянулась к ней и накрыла ее натруженную руку своей ладонью.
   – Даже время не помогает примириться, правда? – размышляла вслух Кили. – Мы учимся жить со своей утратой, но, думаю, мы никогда не сможем принять ее.
   – Я не могу и не хочу. До тех пор пока не получу официального подтверждения о смерти Билла, я буду верить, что он жив. – Бетти сделала маленький глоток кофе. – Между прочим, нас, возможно, ожидает ложка дегтя в бочке меда. Конгрессмен Паркер, председатель подкомиссии, позвонил мне сегодня утром.
   Кили подумала, что, пожалуй, знает, что последует за этим, но невозмутимо произнесла: «О?», затем откусила маленький кусочек английской булочки.
   – Одного из конгрессменов, на поддержку которого я рассчитывала, избрали в постоянный комитет. Его заменили Дакстоном Деверексом из Луизианы. Знаешь его?
   Кили уклонилась от прямого ответа.
   – В Луизиане каждый слышал о Даксе Деверексе, – и осторожно спросила: – Думаешь, он станет нашим противником?
   Бетти озабоченно смотрела в свою кофейную чашку, пока ненавязчивый официант неспешно наполнял ее.
   – Не знаю. Насколько мне известно, он амбициозный политик и вполне вероятный кандидат в Сенат на следующих выборах.
   – Это ничего не значит. Возможно, он сочтет, что, став на нашу сторону, он наберет очки в свою пользу.
   – А как насчет его экономической политики?
   – Я живу не в его избирательном округе, поэтому не знаю в точности, – правдиво ответила Кили.
   – Я слышала, что он выступает за сокращение налогов и с фанатичным упорством добивается уменьшения правительственных расходов. Это определенно меня беспокоит.
   Кили постаралась произнести как можно беззаботнее:
   – Что ж, еще ничего не решено. В эту подкомиссию входят еще десять человек. Не будем пока рассматривать возможность поражения.
   – Никогда! – решительно заявила Бетти, затем не слишком радостно засмеялась. Ее серые глаза решительно устремились на Кили. – Я понимаю, что это несправедливо, Кили, но мы действительно очень рассчитываем на тебя, на то, что ты выступишь от нашего имени.
   Кили совершенно не хотелось выслушивать ничего подобного сегодня утром. Она почувствовала себя Иудой.
   – Я знаю, что вы рассчитываете на меня, – сказала она. – И сделаю все, что от меня зависит.
   Что подумала бы о ней Бетти, если бы узнала о том, что она, забыв обо всем на свете, целовала прошлым вечером Дакса Деверекса? Сейчас она не могла вспоминать об этом без краски стыда на щеках.
   – Нам пора идти, – поспешно сказала Бетти. – Не доставим им удовольствия обвинить нас в опоздании. Остальные присоединятся к нам прямо там.
   Они оплатили счет и вышли на улицу. Дождь прекратился, но холодный обжигающий ветер веял над столицей. Они остановили такси, и водитель принялся прокладывать себе дорогу среди транспортного потока утреннего часа пик, чтобы высадить их перед палатой представителей.
   Никогда в жизни Кили ничего так не боялась, как встретиться теперь лицом к лицу с Даксом. Ночь не принесла ей отдыха. Ей приснился Марк, а это всегда расстраивало ее. Такие сны были обычным явлением в первое время после того, как он уехал во Вьетнам. Даже после того, как его объявили пропавшим без вести, он продолжал играть ключевую роль в ее снах.
   С годами, однако, эти сны стали повторяться реже, стали более смутными и неясными. Когда он проникал в ее подсознание, то являлся перед ней юным девятнадцатилетним мальчиком. Но если он жив, то превратился теперь в зрелого мужчину. Интересно, как он выглядит? Она не имела ни малейшего представления об этом, и эта мысль терзала ее. Она могла бы даже не узнать мужчину, с которым была связана именем и священным обетом, если бы они случайно встретились на улице.
   – Кили? – Нерешительный оклик Бетти пробудил ее от глубокой задумчивости, и она спросила:
   – Мы уже приехали? Я мысленно повторяла свою речь.
   С каких это пор она начала так вульгарно и с таким постоянством врать? С тех пор, как встретила Дакса. С тех пор, как она говорила с ним, смеялась вместе с ним, прикасалась к нему, целовалась с ним. С тех пор, как призналась, пусть только себе, что впервые за все эти годы ей захотелось испытать физическую близость с мужчиной.
   В коридорах Конгресса их встретили еще три женщины. Они тоже принимали активное участие в кампании, направленной на то, чтобы не объявлять пропавших без вести мертвыми. Кили знала их всех и тепло поздоровалась с ними. Служитель проводил их в зал, где должны были состояться слушания подкомиссии. Кили села за стол с установленным на нем микрофоном. Бетти расположилась рядом с ней, остальные устроились позади.
   Кили достала свои бумаги из «дипломата», сложила их аккуратной стопочкой, положила сумку на стол – в общем изо всех сил старалась чем-то заняться, чтобы удержаться от пристального разглядывания зала, хотя она и полагала, что Дакс еще не пришел. Служители, помощники, репортеры и другие члены комитета сновали по залу – здоровались друг с другом, пожимали руки, беседовали, читали газеты или сводки. Кили стала снимать пальто, и служитель поспешил ей на помощь. Она любезно благодарила его, глядя на него через плечо, когда увидела, что в обшитый панелями зал входит Дакс.
   Их взгляды встретились… Они были настолько бессильны бороться с испытываемым ими влечением, что уступили этому чувству и позволили себе наслаждение смотреть друг на друга. На какое-то мгновение они были так захвачены присутствием друг друга в зале, что никого больше не замечали. Кили видела, что на его лице отражается та же самая жажда, что испытывала она. Это чувство цепко привязалось к ней. Всю беспокойную ночь, когда она пробуждалась ото сна, то жаждала оказаться под защитой объятий не Марка, но Дакса. Воображаемые ею, произнесенные шепотом слова утешения срывались не с губ ее мужа, но вырывались изо рта, так соблазнительно расположенного рядом с глубокой ямочкой. Именно глаза Дакса, темные, бездонные, согревали ее замерзшую душу.
   Так и смотрели они друг на друга до тех пор, пока перед Даксом не остановился другой конгрессмен и не принялся с показной сердечностью пожимать ему руку. Кили снова смотрела перед собой, поправила подол юбки, натянув ее на колени, и принялась читать – или делать вид, будто читает бумаги, которые держала в своих увлажнившихся руках. Как ей все это пережить?
   Несколько минут спустя слушания были объявлены открытыми. Председатель, конгрессмен Паркер из Мичигана, произнес вступительную речь и представил всех членов подкомиссии представителям ПРНС. Когда он представлял Дакса Деверекса, Бетти слегка подтолкнула локтем Кили в правый бок. Кили не очень поняла, что означал этот жест, но не повернула головы в сторону Бетти, чтобы попытаться выяснить. Дакс был явно самым молодым членом подкомиссии и, безусловно, самым красивым. Но был ли он другом или противником? В комитет входили одиннадцать конгрессменов, партия большинства имела преимущество в один голос. Дакс принадлежал к партии большинства.
   Конгрессмен Паркер, нацепив очки на нос, устремил пристальный взгляд через серебряную оправу на Кили.
   – Ну а теперь, миссис Уилльямз, насколько мне известно, вы подготовили заявление от имени ПРНС. Нам бы хотелось выслушать его.
   – Благодарю вас, мистер Паркер.
   Она обратилась к членам комитета, к представителям прессы, а затем своим хорошо поставленным голосом с мягким южным акцентом изложила дело ПРНС. Она не стала зачитывать свои подробные записи, так же как и цитировать по памяти. Она просто говорила убедительно, но очень лично, словно обращаясь к каждому члену комитета в отдельности.
   В заключение она сказала:
   – Мы испытываем искреннюю надежду, что вы, самые уважаемые и осведомленные представители американского народа, положите под сукно этот предложенный законопроект и что пропавшие без вести будут продолжать числиться среди живых до тех пор, пока мы не получим убедительных доказательств обратного.
   Еще мгновение никто не двигался. На всех произвели большое впечатление приведенная ею весьма содержательная совокупность фактов, лишенных излишней эмоциональности, и убедительное их изложение. Затем под аккомпанемент шороха, вызванного ерзаньем сидевших слишком долго в неподвижности людей, она услышала возглас Бетти: «Браво». К ее одобрению присоединились женщины, сидевшие у них за спиной.
   – Благодарю вас, миссис Уилльямз. – Конгрессмен Паркер окинул взором оба края стола и спросил: – Джентльмены, есть у кого-нибудь вопросы?
   В течение следующих полутора часов Кили и ее команда отвечали на вопросы и задавали свои. В споре то одни, то другие брали верх, но большинство членов комиссии, казалось, испытывали сочувствие к женщинам, если даже не были согласны с ними.
   Кили старалась не смотреть на Дакса, но это было почти невозможно. Он не принимал участия в жаркой дискуссии, но сидел, откинувшись на спинку стула, сплетя пальцы над переносицей, и внимательно слушал. Как ей хотелось узнать, что он думает.
   Только один из конгрессменов проявлял открытую враждебность – конгрессмен Уолш из Айовы. Его вопросы носили враждебный характер, и с покровительственным видом он время от времени бросал, как ему казалось, веские замечания.
   – Миссис Уилльямз, – обратился он непосредственно к Кили скучающим и в то же время насмешливым тоном, – извините за мое замечание, но мне кажется, что я не вижу в вашей внешности следов бедности. Большинство из вас, жен и матерей пропавших без вести солдат, начали новую жизнь. Неужели вы не испытываете хотя бы легкого чувства вины за то, что выдаиваете из федерального правительства деньги, которым можно было бы найти более подходящее применение?
   Кили подавила желание сказать конгрессмену в самых недвусмысленных выражениях все, что она о нем думает, а вместо этого ровным голосом произнесла:
   – Полагаю, никто из нас не испытывает чувства вины, принимая плату за выполненную работу, не правда ли, конгрессмен? Наши мужья и сыновья все еще считаются на службе своей стране. Им следует платить точно так же, как и другим солдатам.
   – Миссис…
   – Могу я закончить? – холодно спросила она, и он неохотно уступил. – Здесь замешано нечто большее, чем деньги. Если наши родные, пропавшие без вести, будут объявлены умершими, то правительство и армейское руководство тотчас же прекратят сообщать нам какую-либо информацию. Мы не должны позволить этому произойти, пока есть хоть малейшая надежда на то, что сотни этих мужчин все еще живы, возможно, томятся в плену или каким-то иным образом выжили.
   Напыщенный ханжа откинулся на спинку стула и скрестил толстые руки на большом животе.
   – Неужели вы искренне верите, что ваш муж или кто-то из этих солдат все еще жив? – Прежде чем она успела ответить, он повернул свою сверкающую лысиной голову в сторону Дакса: – Конгрессмен Деверекс, мы еще вас не слышали. Вы служили во Вьетнаме, не правда ли?
   Кили устремила изумленный взгляд на Дакса и пришла в смущение, обнаружив, что он смотрит прямо на нее.
   – Да, – услышала она его ответ. Она не имела ни малейшего представления, что он был ветераном войны.
   – В качестве кого? – продолжал допытываться Уолш.
   Взоры всех присутствовавших теперь были устремлены на Дакса.
   – Я был капитаном военно-морского флота.
   – Сколько времени вы провели во Вьетнаме?
   – Три года.
   – Могу себе представить, свидетелем какого огромного количества военных действий выступает морской капитан, – елейным голосом, растягивая слова, протянул Уолш. – Основываясь на своем опыте, что вы можете нам сказать? Возможно ли гипотетически предположить, что эти пропавшие без вести все еще живы?
   Дакс выпрямился и положил сжатые в кулаки руки на стол перед собой. Он долго внимательно рассматривал их, прежде чем ответить на заданный вопрос.
   – Война во Вьетнаме нарушила все приемы ведения войны. Можно сказать, что невозможно подбить маленьких детей на то, чтобы подойти к группе солдат и выдернуть чеку ручной гранаты, но я видел, как такое происходило. Невозможно предположить, чтобы в командиров стреляли собственные одурманенные наркотиками солдаты, но я стал свидетелем и такого. В одной из перестрелок я был легко ранен. Старый вьетнамец из мирных жителей дал мне глоток воды и перевязал рану до прихода медиков. На следующее утро его голова была водружена на пику футах в десяти от моего ночлега. – Дакс устремил холодный, суровый взгляд на смутившегося конгрессмена и с раздражением произнес: – На войне, полной таких ужасных невозможностей, гипотетически возможно все. И это единственно возможный ответ на ваш вопрос.
   В зале воцарилась такая тишина, что казалось, будто люди перестали дышать. Сквозь слезы, затуманившие глаза, видела Кили, как конгрессмен Паркер объявлял перерыв на ланч.
   Поднялась суматоха, люди принялись собирать свои пальто и портфели, смеясь и болтая в тщетной попытке поднять мрачное настроение, воцарившееся в зале после слов Дакса Деверекса.
   Женщины из ПРНС поздравляли Кили и вместе и по отдельности за столь красноречивое изложение их требования и по очереди обнимали ее. Она надела пальто и аккуратно сложила бумаги в «дипломат». Требовались огромные усилия, чтобы не смотреть на Дакса, окруженного избирателями и репортерами.
   – Кили, спасибо, – сказала Бетти и прижала подругу к груди. – Ты была изумительна. Не знаю, победим мы или нет, но, по крайней мере, мы сделали все, что могли.
   – Мы еще не закончили. Не думаю, что нам удалось покончить с конгрессменом Уолшем. Боюсь, что красноречивое выступление Д… конгрессмена Деверекса разозлило его и в еще большей мере настроило против нас.
   Бетти устремила взгляд вслед удаляющейся массивной мужской фигуре, с важным видом шествовавшей мимо нетерпеливых репортеров.
   – Что за хвастун, – с издевкой бросила Бетти. – Единственное, что его волнует, – это чтобы его имя попало в шестичасовые новости. А по сравнению с Даксом Деверексом он будет выглядеть полным дураком, каковым, по моему мнению, и является. – Ее взгляд скользнул по комнате и остановился на Даксе, дававшем интервью телерепортеру. – Ты когда-нибудь видела такого великолепного мужчину, как этот? – шепотом спросила она.
   – Ты о ком? – переспросила Кили, сделав вид, будто не понимает, хотя сердце бешено заколотилось у нее в груди. – А, ты имеешь в виду конгрессмена Деверекса? Да, весьма харизматическая личность. Но знаешь ли, ты не первая женщина в стране, которая заметила это.
   – Думаю, он далеко пойдет, во всяком случае среди женщин-избирательниц, – по-девчоночьи хихикнула Бетти. – Кто сможет устоять против этой ямочки? И все, что ему придется сказать…
   – Извините меня, миссис Оллуэй, миссис Уилльямз.
   Они повернулись и увидели перед собой серьезного мужчину средних лет, в коричневом твидовом костюме, который не мешало бы как следует отгладить. Его редкие с сильной проседью волосы торчали во все стороны так, словно он только что находился на штормовом ветру. Он смотрел на них через очки в проволочной оправе, какие носили десятилетие назад.
   – Да? – отозвалась Кили.
   – Я Эл Ван Дорф из Ассошиэйтед Пресс.
   – Здравствуйте, мистер Ван Дорф, – ответила за них обоих Бетти.
   – По-моему, вы наиболее яркие представительницы ПРНС, во всяком случае, чаще всего можно услышать именно вас, и я подумал, не пригласить ли вас на ланч. Я буду очень признателен, если вы дадите мне интервью.

   – Кили? – вопросительно бросила Бетти.
   Кили тотчас же почувствовала симпатию к репортеру, казалось, он не принадлежал к привычному типу агрессивных и шумливых репортеров. Ее растрогало и то, что он, казалось, нервничал, приглашая их на ланч.
   – Пожалуй, не откажемся.
   – Благодарю вас, – сказал Ван Дорф. – Вас обеих. – Он обратил и к Бетти робкую улыбку и протянул Кили клочок бумаги. – Здесь название ресторана. Столик уже заказан. Встретимся там, скажем… – он бросил взгляд на часы, – через полчаса. Мы успеем за это время добраться.
   – Хорошо, мы там будем, – пообещала Бетти.
   – Дамы, – произнес он, перекладывая магнитофон из одной руки в другую и старомодно кланяясь им, прежде чем поспешно удалиться как раз в тот момент, когда к женщинам приблизился телерепортер, чтобы выслушать их заявление.
   Бетти отступила в сторону, оставив Кили наедине с прожекторами и камерами.
   К тому времени, когда они выбрались в коридор, попрощались с остальными представительницами ПРНС, ответили на вопросы состязающихся друг с другом репортеров и с трудом преодолели не одну милю коридора, чтобы выйти из здания Конгресса, им едва хватило времени на то, чтобы подозвать такси и добраться до назначенного места.
   В такси Кили причесалась, подновила помаду на губах, а Бетти припудрила нос. Они опоздали всего на несколько минут, когда такси остановилось перед тихим на вид рестораном на проспекте, находившемся неподалеку от Эмбасси-роу. Они поспешно зашли внутрь, где их встретил метрдотель, который тотчас же повел их к столику, прежде чем они успели представиться.
   Кили чуть не споткнулась о потертый ковер, увидев Дакса, сидевшего у стены на банкетке. Ван Дорф, конгрессмен Паркер и конгрессмен Уолш встали, как только женщины приблизились к столу. Бетти, похоже, встревожилась так же, как и Кили, при виде этого небольшого общества.
   – Миссис Оллуэй, миссис Уилльямз, рад, что вы смогли приехать, – заявил Ван Дорф значительно более уверенным тоном, чем тот, которым он говорил с ними в зале Конгресса. Куда подевалась его притворная робость? – Вы, конечно, знаете этих людей, но все же позвольте мне вновь представить вам их: конгрессмен Уолш из Айовы, конгрессмен Паркер из Мичигана и конгрессмен Деверекс из Луизианы.
   Дамы протянули руки, и каждый из мужчин пожал их. Дакс пожал руку Бетти со словами: «Очень приятно познакомиться, миссис Оллуэй». Когда его крепкие пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев, Кили осмелилась поднять на него глаза. Они сияли теплотой, и из них исчезло то голодное выражение, которого, она горячо надеялась, никто не заметил. Поэтому она была просто потрясена, когда он сказал: «Миссис Уилльямз, как приятно снова встретить вас».

Глава 4

   Подавив вздох удивления, Кили произнесла:
   – Здравствуйте, конгрессмен.
   Его пальцы поспешно сжали ее руку, затем отпустили.
   – Вы знакомы? – Конгрессмен Паркер задал вслух вопрос, который занимал мысли всех присутствовавших.
   Кили представляла себе, как вытаращила глаза и открыла рот от изумления Бетти Оллуэй, но не осмеливалась поднять глаза на приятельницу.
   – Да, – непринужденно ответил Дакс. – Мы летели на одном самолете вчера вечером, там и познакомились. Миссис Уилльямз. – Он отодвинулся, пропуская Кили к банкетке, стоявшей между ним и Паркером. Следуя примеру Дакса, конгрессмен Уолш, излучая обаяние, пододвинул Бетти стул, и она села между ним и Элом Ван Дорфом.
   Кили с восхищением отметила тот апломб, с которым Дакс справился с затруднительной ситуацией, хотя его излишнюю откровенность сочла немного опасной. Что подумают другие конгрессмены? Не смутит ли их тот факт, что они с Даксом встречались прежде? Похоже, нет. Паркер уже изучал меню сквозь свои очки. Уолш шумно окликнул избирателя, сидевшего за соседним столиком. Только Бетти казалась потрясенной. Кили заметила, как дрожали ее руки, когда она поднесла к губам стакан с водой.
   Дакс с невозмутимым видом помог Кили снять пальто, одновременно расспрашивая Ван Дорфа по поводу недавно раскрытого репортерами банковского скандала. Его рука, скользнувшая по ее спине, когда он раскладывал пальто на банкетке, опровергла его кажущееся равнодушие к ней.
   Официант принял от них заказы на напитки. Ван Дорф спросил:
   – Никто не возражает, если я закурю? – И, не дожидаясь ответа, зажег короткую сигарету без фильтра. Он принялся говорить, не вынимая сигареты изо рта и одновременно устанавливая магнитофон в центре стола. – Мне показалось целесообразным организовать неформальную импровизированную встречу вдали от палаты, где проводятся слушания. Предмет, который нам предстоит обсудить, затрагивает деньги, политику, в том числе внешнюю, вооруженные силы и человеческие эмоции. Думаю, все вы понимаете, почему я придаю такое большое значение этой важной новости. Можете ли вы доставить мне такое удовольствие и высказаться чистосердечно?
   – Все знают, что я думаю по этому поводу, – с раздражением бросил Уолш.
   – Мы, безусловно, можем рассчитывать на то, что вы, как всегда, озвучите свою позицию на любую тему, конгрессмен, – произнес Ван Дорф.
   Нудный тяжеловесный представитель Айовы не уловил направленного в его адрес сарказма. Глаза Ван Дорфа, всего лишь час назад смотревшие на Кили и Бетти с таким сочувствием, теперь сверкали хищной язвительностью за стеклами очков. Как будто этого человека подменили. Кили начинала понимать, что ее провели так же, как прежних жертв Ван Дорфа.
   Она взяла сильно накрахмаленную льняную салфетку, сложенную над ее прибором, и положила себе на колени. Дакс сделал то же самое. Глаза Кили остекленели от потрясения, когда Дакс под прикрытием стола схватил и крепко сжал ее руку. Когда он положил руки обратно на стол, невинное выражение его лица ничего не выдавало. Кили понадеялась, что ее быстрое прерывистое дыхание можно отнести на счет непристойной шутки, которую только что произнес конгрессмен Уолш.
   Вернулся официант, чтобы принять их заказы, и Кили сказала:
   – Салат «Цезарь», пожалуйста.
   Дакс заказал сэндвич с бифштексом и, повернувшись к ней, насмешливо бросил:
   – Не слишком сытный ланч для растущей девочки.
   Она тихо засмеялась.
   – Именно поэтому я и не ем много на ланч – не хочу расти.
   – Вы вообще слишком мало едите.
   – Я съела… – Она собиралась сказать ему, что съела половину одного из четырех сэндвичей, которые он оставил вчера вечером в ее номере. Но краем глаза увидела Ван Дорфа за противоположным концом стола. Он был похож на лису. Наверное, глупое сравнение, но она ясно видела, как увеличились и вытянулись его уши, когда он, не подавая виду, пытался подслушать их разговор. – Пожалуй, я не отличаюсь большим аппетитом.
   Поскольку Бетти вела разговор с Уолшем и Паркером, то их беседа выглядела вполне естественной, но Дакс, так же как и она, почувствовал любопытство Ван Дорфа. Он обратился к репортеру с вопросом:
   – Эл, вы по-прежнему играете в ракетбол, когда не гоняетесь за жареными фактами?
   Дакс обладал невероятным умением находить у людей слабые места. Ван Дорф невольно пустился в подробный рассказ о своей последней игре, из которой вышел победителем. Кили погрузилась в размышления – что бы подумал репортер, если бы узнал о том, что голень ее скрещенных ног под столом надежно защищена икрой ноги Дакса.
   Во время еды разговор в основном носил общий характер. Никто не решался поднять тему, давившую столь тяжким грузом на их умы. Но когда в заключение ланча подали кофе, Ван Дорф поменял пленку в своем магнитофоне и зажег очередную едкую сигарету.
   – Так вы думаете, ваш муж все еще жив, миссис Оллуэй? – бесцеремонно спросил он.
   Бетти, застигнутая врасплох, чуть не поперхнулась глотком горячего кофе, который только что отхлебнула.
   – Я… Я не могу… Почему…
   Кили поспешно пришла ей на помощь:
   – Не в этом суть нашего разговора, мистер Ван Дорф. Дело не в том, жив ли Билл Оллуэй, мой муж или любой другой пропавший без вести солдат. Наша первоочередная задача – добиться того, чтобы продолжали работать каналы, способные подтвердить или опровергнуть сообщения об их гибели и в то же время позволить их семьям на законном основании получать причитающиеся им деньги.
   – Вы согласны с этим, миссис Оллуэй? – спросил Ван Дорф.
   – Да, – ответила вернувшая себе самообладание Бетти.
   – Любопытно, что по этому поводу думает армия, – поинтересовался Паркер. – Миссис Уилльямз, у вас есть какие-нибудь идеи по поводу того, какой будет их позиция?
   – Когда мы последний раз встречались с военным руководством, оно оказало нам большую поддержку. Надеюсь, их отношение не изменилось.
   Уолш откинулся на спинку стула и покровительственно заговорил:
   – А теперь, малышка…
   – Пожалуйста, не называйте меня «малышкой», конгрессмен Уолш. Считаю это оскорбительным для себя, – решительно заявила Кили.
   Уолш явно пришел в замешательство, хотя и пытался улыбаться покровительственно.
   – Уверяю вас, я не имел в виду…
   – Конечно же имели, – заявила Кили. – Ваше мнение по поводу нас слишком очевидно. Вы считаете нас толпой истеричек, растрачивающих впустую ваше драгоценное время. Интересно, изменилось бы ваше мнение, если бы к вам обратилась группа мужчин. Сочли бы вы тогда нас заслуживающими большего доверия? Уверяю вас, конгрессмен, в нашей организации огромное количество мужчин – отцы, братья, сыновья. Они так же обеспокоены и так же решительно настроены, как и мы, но им труднее публично поднять столь волнующую тему. Именно по этой причине вам придется в основном иметь дело с женщинами, активно поддерживающими наши усилия.
   За столом воцарилось молчание. Наконец конгрессмен Паркер спокойно произнес:
   – Мне неприятна мысль о том, что человек, служащий в этом или каком-либо ином нашем комитете, может быть ослеплен какими-то предрассудками. – При этом он бросил недобрый взгляд на Уолша.
   – Но я никого не хотел обидеть, мне не хотелось бы, чтобы меня обвиняли в шовинизме. Прошу прощения, миссис Уилльямз, – стал шумно извиняться он.
   – Принимаю ваше извинение, – сказала Кили, но тон ее ничуть не смягчился. – Извините, что нарушила ход ваших мыслей. Что вы собирались нам сказать?
   И все продолжалось именно таким образом. В течение последующего получаса выдвигались и обсуждались различные идеи. И все это время Ван Дорф взирал на происходящее с почти сладострастным любопытством, глаза его так и метались над столом, словно отлетающие рикошетом пули. Его магнитофон не переставал работать. Когда ему подали счет, он нацарапал на нем свое имя и резко поднялся.
   – Полагаю, нам всем пора возвращаться к своим делам. Спасибо, что согласились прийти на этот ланч. Метрдотель вызовет нам всем такси, – сказал он, когда все встали.
   – Пожалуй, пройдусь пару кварталов, – заметил Паркер. – Миссис Оллуэй, позвольте помочь вам надеть пальто. – Что он и сделал, проводив Бетти до двери.
   – Деверекс, не хочешь ли поехать на такси со мной? – спросил Уолш.
   – Спасибо, но мне необходимо заглянуть в офис. Я возьму другое такси.
   – Тогда, если не возражаешь, я возьму первое.
   – Ничуть, – бросил Дакс вслед другому конгрессмену, неуклюже заковылявшему к выходу.
   Ван Дорф, уложив в карманы катушки с магнитофонными записями, ринулся к автомату для сигарет. Кили и Даксу подарили несколько минут относительного уединения.
   – Время от времени напоминай мне, что я не должен никогда выводить тебя из себя, – прошептал он ей на ухо, протягивая пальто и ожидая, пока она просунет руки в рукава. – У тебя острые коготки.
   – Невежественный, нетерпимый шут! Он просто смешон, – бросила она. – Подумать только, что он занимает пост конгрессмена. Это даже страшно.
   – Ты была великолепна. – Его рука задержалась на ее талии. Случайному наблюдателю могло показаться, будто он просто с бесстрастной вежливостью провожает ее. Более внимательный наблюдатель заметил бы, что его прикосновение больше похоже на ласку.
   – Почему ты сказал им, что мы встречались прежде? – бросила она через плечо.
   – По моей информации, Ван Дорф безжалостный репортер. Он охотится за новым Уотергейтским скандалом. Берегись его, Кили. Он волк в овечьей шкуре.
   – Я скорее сравнила бы его с хитрым лисом, чем с волком. Он сделал все, чтобы мы с Бетти поверили, будто мы будем его единственными гостями во время ланча. Он ни словом не упомянул, что здесь будете и вы, конгрессмены. Так упрашивал нас прийти, а сам в то же время готовил западню.
   – Вот пресмыкающееся! Мне так хотелось запихнуть этот магнитофон ему прямо в глотку или в какое-нибудь более подходящее место.
   Услышав подобную угрозу, Кили не смогла удержаться от смеха. Она повернулась к нему лицом.
   – Напомни мне, чтобы я никогда не выводила тебя из себя, – посмеиваясь, бросила она. Он тоже улыбнулся, и ямочка стала еще глубже. – Ты сейчас продемонстрировал доставшийся тебе в наследство горячий креольский темперамент.
   – Правда? Извини.
   – Не извиняйся. Это выглядит довольно привлекательно.
   – Ты так думаешь?
   Она нервно оглянулась. Бетти и конгрессмен Паркер стояли у двери в ожидании обещанных такси. Ван Дорф бросал проклятия в адрес торгового автомата, проглотившего мелочь, но не выдавшего ему сигарет. Уолш ушел.
   – Почему ты сказал им, что мы познакомились вчера вечером?
   – Ты с этого вопроса и начала разговор, не так ли? Видишь ли, когда я рядом с тобой, мне требуется приложить чертовски много усилий, чтобы выкинуть это из головы, но не важно. Отвечаю на поставленный вопрос: если Ван Дорф или кто-либо другой видел, как мы беседуем вчера вечером, а сегодня мы сделали бы вид, будто незнакомы, это возбудило бы любопытство. Говорить правду – это всегда наилучшая политика.
   – А если кто-нибудь видел, как ты входил или выходил из моего номера вчера ночью, что тогда?
   В его глазах промелькнул дьявольский огонек.
   – В таком случае лучшая политика – солгать.
   Она засмеялась:
   – Ты истинный политик.
   Он не обиделся, а тоже рассмеялся. Улыбка смягчила черты его лица, когда он спросил:
   – Ну как ты? Удалось хоть немного отдохнуть прошлой ночью?
   Лучше бы он не смотрел на нее с таким участием. Его взгляд, казалось, ласкал каждую черточку ее лица и согревал их своим сочувствием. Почему так сильно бьется сердце? Оно так колотится, что колышется кружево на груди и это не сможет укрыться от глаз Дакса.
   – Я не слишком хорошо спала.
   – Принимаю на себя всю ответственность за это.
   – Не стоит.
   – Стоит, – решительно заявил он. – Мне не следовало нарушать твой покой, а я, не стану отрицать, сделал это. Как только ты сообщила мне тогда в аэропорту, что замужем, мне следовало оставить тебя в покое. Это было бы самое лучшее.
   – Правда?
   – А разве нет?
   Влекомые какой-то невидимой необъяснимой силой, они почувствовали, как приблизились друг к другу. Дакс ощутил, как кровь прилила к чреслам. Кончики пальцев подрагивали от страстного желания прикоснуться к ней, шрам под глазом подергивался. Его губы слишком живо помнили ощущения от прикосновения ее губ. Его взгляд впился в ее глаза.
   Она непроизвольно облизала губы, а он следил за исполненным чувственности движением ее языка.
   – Да, – чуть слышно прошептала она. – Наверное, так было бы лучше.
   – Я снова забыл вопрос.
   – Кили?
   – Что? – Она с виноватым видом повернулась, когда стоявшая у дверей Бетти окликнула ее. – Машина уже пришла? – задыхаясь спросила она.
   – Да, – ответила Бетти, подозрительно разглядывая ее раскрасневшиеся щеки и взволнованно вздымающуюся грудь.
   Они попрощались с Даксом, выразили свою благодарность Ван Дорфу, требовавшему у администрации вернуть ему проглоченные автоматом деньги. Конгрессмен Паркер вышел вместе с ними.
   Когда они расположились на заднем сиденье такси и Кили безуспешно пыталась справиться с застежкой своей сумочки, Бетти произнесла:
   – Ты не обязана говорить мне, но, признаюсь, я испытываю любопытство.
   – По поводу чего? – Кили постаралась принять беззаботный вид, но понимала, что не может никого обмануть. Особенно себя.
   – Да ладно, Кили. Сегодня утром, когда я спросила тебя о Даксе Деверексе, я предоставила тебе прекрасную возможность рассказать мне о своей встрече с ним вчера вечером. Ты этого не сделала.
   – Я не придала этому значения.
   Бетти протянула руку и заключила влажную ладонь Кили в свою. Она держала ее до тех пор, пока Кили не подняла глаза на приятельницу.
   – Женщины по природе своей более чувствительны, чем мужчины. Надеюсь, больше никто из присутствовавших за столом не заметил тех искр, которые пробегали между тобой и симпатичным конгрессменом каждый раз, как вы смотрели друг на друга, но я заметила. Я не сую нос в чужие дела. Твоя личная жизнь – не моего ума дело, Кили. Я не беру на себя смелость осуждать тебя. Я только призываю тебя соблюдать осторожность. Не делай того, что может сделать тебя доступной для критики, нечто такое, что может подвергнуть риску твою репутацию и поставить под сомнение честность, не говоря уже о репутации ПРНС.
   Кили решительно покачала головой:
   – Я никогда не наделаю подобных глупостей, Бетти. Ты должна бы знать это.
   – Знаю, тебе так кажется, что ты не наделаешь глупостей. Наверное, я покажусь тебе старой и сухой, но я женщина, которая провела без мужчины более четырнадцати лет. Мужчина, обладающий обаянием Дакса Деверекса, может соблазнить и святую.
   Кили отвернулась, и ее глаза невидяще устремились на памятник Вашингтону, устремленный в небеса, словно обвиняющий перст.
   – Понимаю, что ты имеешь в виду.
   Дневную сессию слушаний составило рутинное, монотонное выступление армейского генерала. Он зачитывал одно показание за другим различных армейских родов войск. Имена и ранги впечатляли, но документы не проливали света на предмет обсуждения. Генерал возводил словесную изгородь каждый раз, когда раздраженный конгрессмен Паркер пытался заставить его изречь что-то определенное. Его хорошо научили придерживаться общих комментариев и не высказывать личное мнение. Когда молоточек председателя возвестил об окончании сегодняшней сессии, все вздохнули с облегчением.
   Кили потеряла из виду Дакса, когда он вышел из зала. Она и другие члены ПРНС договорились отправиться в «Золотого льва», чтобы побаловать себя роскошным обедом.
   – Мы его заслужили после двух часов напряженной работы, – заявила Бетти.
   Приехав в «Капитал Хилтон», они разошлись по своим номерам. Кили не ждала предстоящий вечер с должным энтузиазмом. Его не пробудили даже горячий душ, наведение внешнего лоска и набивное крепдешиновое платье кораллового цвета. Встретив Бетти в вестибюле, она усилием воли подавила свое уныние.
   Еда была просто великолепной, атмосфера – спокойной и безмятежной, обслуживание – безукоризненным. По молчаливому уговору женщины, присоединившиеся к Бетти и Кили, не обсуждали слушания и не размышляли об их возможных результатах. Они обсуждали моду, последний голливудский скандал, своих детей, прически, фильмы, книги и диеты. Они посмеялись, представив, как прокомментировал бы конгрессмен Уолш их поход в дорогой ресторан, если бы увидел их.
   Кили принимала участие в разговоре, ела и пила, но к тому времени, когда попрощалась на своем этаже отеля и вышла из лифта, она почувствовала такую усталость, что была готова тотчас же отправиться спать.
   Весь вечер ее мысли постоянно обращались к Даксу. То она вспоминала, каким увидела его в самолете, когда он заботливо сжимал ее руки, стараясь успокоить ее, то вспоминала его таким, каким он предстал перед ней прошлым вечером в шапочке коридорного, с подносом на плече, смеющимся и поддразнивающим ее. Затем память обращалась к тому, что больше всего хотелось забыть – к его глазам, его губам, страстным, горячим, жаждущим, к его рукам.
   Зайдя в свой номер, она захлопнула за собой дверь, бросила пальто на стул, а сумочку и ключ от двери – на туалетный столик.
   – Что, черт побери, я делаю? – сердито спросила она свое отражение в зеркале. – Ты только мучаешь себя, Кили.
   Когда раздевалась, ей показалось, будто конечности отяжелели, словно какие-то свинцовые подвески. Умывшись, причесавшись и нанеся на кожу крем, она плюхнулась наконец в постель. Когда потянулась за будильником, вдруг раздался телефонный звонок.
   – Алло. – Может, это Дакс?
   – Привет! Что поделываешь?
   – Николь! Привет. – Кили попыталась не обращать внимания на легкий укол разочарования и отнестись к нему как к несварению желудка.
   – У тебя усталый голос, – заметила Николь.
   – Правда? Это неудивительно. Я… я плохо спала вчера ночью, а сегодня был чертовски тяжелый день. Когда долго находишься в палате Конгресса, начинает казаться, будто стены ее смыкаются. А как дела дома? Все в порядке?
   – Все хорошо. Чарлз втянул меня в свои дела – уговорил сегодня вечером пообедать с двумя спонсорами. Видела бы ты их жен! Привилегированные члены клубов «Синеволосых» и «Норки» из глубокой провинции. Такие неря-яхи! Да и Чарлз был в своем репертуаре, как заноза в заднице.
   Чарлз Хеберн был одним из самых успешных рекламных агентов телестудии. Он продал больше рекламного времени большему количеству местных клиентов, чем все остальные агенты, вместе взятые. Его спокойная, уверенная манера общения привлекала к нему потенциальных спонсоров еще до того, как они имели возможность убедиться, насколько эффективно он управляется с их счетами.
   – Николь, тебе меня не одурачить. Ты его обожаешь.
   Та театрально вздохнула:
   – Пожалуй, он ничего, если рядом больше никого нет и абсолютно нечего делать.
   Кили засмеялась, несмотря на свое плохое настроение. Николь умела развеселить и как-то скрасить даже самые мрачные дни, поскольку сама никогда не впадала в депрессию.
   – Все газеты полны сообщений о Даксе Деверексе и о его участии в подкомиссии. Я не знала об этом. А ты?
   – Не знала до тех пор, пока сюда не приехала.
   – Ну и?..
   – Что ну и?..
   – Черт, Кили, неужели я должна вытаскивать из тебя силой? Ты познакомилась с ним?
   – Да.
   – И?..
   – Что и?.. – Болтовня Николь заставила Кили поежиться. – Ты расплавишь телефонный кабель, если не переменишь тон.
   – Ничего не скрывай от меня, – сердито бросила Николь. – Что ты думаешь о Деверексе?
   – Я не слишком много знаю о нем. Мы едва знакомы, Николь.
   – О, ради всего святого! Ты же сама знаешь, что это самый лакомый кусочек мужской плоти, появившийся в нашем распоряжении в последнее время. Стоит только положить на него глаз, как ты тотчас же поймешь это. А я хочу положить на него не только глаз.
   – Николь! – воскликнула Кили. – Когда ты познакомилась с ним?
   – Я в действительности не знакома с ним. Он был на той же вечеринке, что и я, прошлым летом, я точно знаю это, но мне не удалось с ним познакомиться. Он сопровождал эту девицу Робинз, ну ты знаешь, ту самую, которая выскочила замуж за милого старичка, который так удачно вовремя помер месяцев через шесть после брачной церемонии, оставив ей все свои немереные средства, дом в Гарден-Дистрикт, хлопковую плантацию в Миссисипи и целую флотилию кораблей.
   Горло Кили сжалось. Дакс и Маделин Робинз? Знала ли она об этом? Она сама удивилась, обнаружив, какую боль испытала, когда представила Дакса рядом с веселой яркой вдовушкой, красотой которой все постоянно восхищались.
   – Ты еще здесь? – требовательно спросила Николь, поскольку Кили никак не отреагировала на ее реплику.
   – Д-да. Просто я устала, Николь. Спасибо за звонок, но мне действительно необходимо лечь спать.
   – С тобой все в порядке, детка? У тебя какой-то странный голос. У вас там действительно все нормально? – Николь отбросила свое добродушное подшучивание, и Кили понимала, что забота в ее дружеском голосе была искренней.
   – Да, – со вздохом произнесла Кили. – Знаешь ли, я просто не хотела расстраивать тебя разговорами о ПРНС.
   – Ах, это! Что ж, именно поэтому ты там, не так ли? И ты знаешь, как я к этому отношусь, так что не буду в сотый раз высказывать свою точку зрения.
   – Спасибо.
   – Однако ты никому не причинила бы вреда, если бы пустилась там в разгул. Сходи на порнофильм и сядь рядом с каким-нибудь извращенцем. Или заведи страстный роман с приехавшим сюда на время деспотом какой-нибудь слаборазвитой страны.
   – До свидания! – выкрикнула Кили неестественно высоким голосом.
   Николь засмеялась:
   – Какая же ты некомпанейская! До свидания.
   Не говоря больше ни слова, Николь повесила трубку. Кили улыбалась, вешая трубку. Она не помнила, как положила голову на подушку и закрыла глаза.

   Когда телефон снова зазвонил, она не сразу поняла, что прошло уже несколько часов. Принялась ощупью искать телефонную трубку, наконец нашла ее, но дважды промахивалась, когда пыталась приложить ее к уху, ей удалось это сделать только с третьей попытки.
   – Алло.
   – Доброе утро.
   Ее глаза тотчас же открылись. Какой приятный способ пробуждения – услышать мужской голос. Голос этого мужчины.
   – А разве уже утро? – спросила она, слова ее, произнесенные в подушку, прозвучали приглушенно.
   – Я тебя разбудил?
   – Нет, – зевнув, ответила она. – Мне пришлось встать, чтобы ответить на звонок.
   – Очень смешно.
   – Нет, не смешно. Сейчас слишком рано для юмора. Который час?
   – Семь.
   Она перевернулась и проверила время на цифровых часах на ночном столике.
   – О боже, – простонала она. – Я проспала.
   – Ну так что же? Слушания начнутся только в десять. У тебя еще куча времени.
   – Знаю. Просто я привыкла вставать рано из-за своей работы. Я кажусь себе лентяйкой, когда долго сплю.
   – Когда ты обычно встаешь?
   – В пять.
   – Ух! Почему?
   – Потому что в половине седьмого мы уже в вертолете. «Часы пик», не забыл?
   – Я позвонил только потому, что не успел попрощаться вчера днем. Меня ожидала кипа рабочих бумаг в офисе, к тому же я знал, что нам не удастся увидеться наедине.
   – Я ужинала с другими дамами вчера вечером. – Интересно, с кем ужинал он? – И вернулась совершенно без сил, еле добрела до постели.
   – Тебе был необходим отдых. Сегодня тебе опять предстоит нелегкий день.
   – Да.
   Повисло молчание, исполненное множества недосказанностей. Непроизнесенные слова повисли между ними, пританцовывая вдоль соединившей их линии и умоляя произнести их вслух.
   – Что ж, полагаю, увидимся позже, – наконец произнес Дакс, хотя это было совершенно не то, что он хотел сказать.
   – Да. – Неужели это лучшее, на что способен ее мозг? Повторяет одно и то же слово, словно попугай.
   – До свидания. – Глубокий вздох.
   – До свидания. – Эхом отозвался другой вздох.
   – Кили?
   – Да.
   – Когда ты будешь сидеть за этим столом такая подтянутая и правильная, знай, что по крайней мере один из присутствующих в зале мужчин будет желать держать тебя в объятиях.
   В трубке раздались гудки.

Глава 5

   Слушания продолжались уже полтора дня. ПРНС нашла союзника в лице бывшего военнопленного, вернувшегося домой после освобождения. В своей волнующей речи он поведал о том, как он и другие военнопленные никогда не теряли надежды и веры в свою страну. Даже когда они подвергались жесточайшим унижениям, сообщил он поглощенной его рассказом аудитории, ни ему, ни его товарищам по несчастью никогда не приходила в голову мысль о том, что их могут покинуть и забыть.
   Кили и другие члены ПРНС праздновали маленькую победу, но недолго длилось их ликование.
   Представитель казначейства сообщил, какие суммы вынуждены жертвовать налогоплательщики, чтобы выплачивать жалованье этим пропавшим без вести солдатам, которых, возможно, давно уже нет в живых. Уолш и несколько других конгрессменов глубокомысленно кивали, слушая этот финансовый отчет. Кили пожелала Уолшу, чтобы его жирное брюхо заболело столь же сильно, насколько оно огромно.
   В течение всего этого времени пребывания в замкнутом пространстве зала заседаний она старательно избегала любых встреч с Даксом – намеренных или случайных. Он, очевидно, тоже придерживался такой же линии поведения и не делал попыток заговорить.
   Со стороны они казались незнакомцами, не обращающими друг на друга внимания, но за внешним равнодушием скрывалось обоюдоострое ощущение присутствия друг друга. Кили часто ловила на себе взгляд Дакса. Вспоминая их телефонный разговор, состоявшийся рано утром, она вспыхивала до корней волос, независимо от того, встречалась ли она с ним взглядом в тот момент или нет. Устоять от искушения смотреть на него она не могла.
   Его манеры становились все более знакомыми и привлекательными. Его со вкусом подобранные галстуки редко оставались завязанными дольше часа. Нетерпеливые, беспокойные пальцы теребили галстук до тех пор, пока он не развязывался. Верхняя пуговица сорочки тоже расстегивалась, выставляя напоказ сильную загорелую шею.
   Дакс сидел откинувшись на спинку, поставив локоть на обитую темно-бордовой кожей ручку кресла. Подбородок покоился на большом пальце, три пальца прикрывали верхнюю губу и рот, а указательный палец помещался вдоль щеки, указывая точно на небольшой шрам под его глазом.
   Он внимательно слушал, пристально смотрел, поспешно что-то записывал.
   Он посмотрел на Кили.
   На этот раз его пристальный взгляд был настолько притягательным, что она смело, хотя и неблагоразумно встретила его. Сердце ее, казалось, со скрежетом остановилось. Легкие словно сжались, и ей стало трудно дышать, ладони вспотели. В животе будто затрепетали миллионы крылышек. По его глазам было видно, что он так же, как и она, унесся мыслями далеко от того, что вещал оратор.
   Палец, прижатый к щеке, чуть приподнялся в безмолвном привете. Движение было настолько неприметным, что увидеть его мог только тот, к кому было обращено приветствие. Кили увидела его и дала ему это понять, чуть прикрыв веки. Послание означало нечто большее, чем просто привет. Оно говорило: Как жаль, что я не могу поговорить с тобой. Как мне хотелось бы, чтобы мы сейчас находились не в этом месте и делали совсем не то, что делаем. Мне хотелось бы… Так много вещей, которые совершенно невозможны.
   В середине следующего дня, когда конгрессмен Паркер объявил перерыв на ланч, он предложил им воспользоваться остатком этого дня и следующим днем для того, чтобы отдохнуть.
   – Мы дискутируем три дня, думаю, нам всем нужно время, чтобы усвоить все услышанное, составить собственное мнение, провести собственные изыскания и, так сказать, расчистить паутину перед заключительным обсуждением.
   Когда все единодушно согласились с его предложением, он ударил молотком и объявил слушания отложенными.
   – Как кстати этот перерыв, – с благодарностью произнесла Бетти. – Мне как раз нужен день, чтобы привести в порядок волосы и ногти. К тому же у меня кончаются деньги и мне необходимо найти банк. А ты, Кили? Хочешь пройтись по магазинам сегодня днем?
   Кили улыбнулась, но покачала головой:
   – Пожалуй, нет, Бетти, но уверена, что кто-нибудь составит тебе компанию. Если не возражаешь, я откланяюсь. Отправлюсь прямо к себе в номер и полежу с хорошей книгой или вздремну.
   Бетти засмеялась и потрепала приятельницу по руке:
   – Тогда пока. Увидимся за обедом?
   Подумав минуту, Кили ответила:
   – Конечно. Позвони мне, когда вернешься в отель.
   Бетти развернулась и ушла, но прежде бросила обеспокоенный взгляд куда-то за спину Кили. Прежде чем Кили успела подумать почему, кто-то легонько похлопал ее по плечу. Там стоял Дакс, улыбаясь слишком широко, слишком открыто и жизнерадостно, чтобы вызвать у кого-либо подозрения в интимности.
   – Миссис Уилльямз, – поспешно заговорил он. – У меня не было возможности поговорить с вами с тех пор, как мы встретились на днях за ланчем. Надеюсь, вы не считаете слушания слишком долгими и утомительными?
   – Вовсе нет, конгрессмен. Я так и думала, что обсуждение будет продвигаться медленно. Полагаю, нам пойдет на пользу, если все вы сможете как следует взвесить этот вопрос.
   Закивав с сосредоточенным видом, словно она излагала ему нечто чрезвычайно важное, он приблизился к ней, сложил руки на груди и принялся изучать носки своих полированных туфель, затем заговорил так тихо, что она едва смогла расслышать:
   – А как ты на самом деле?
   – Хорошо.
   – Сегодня вечером мне придется пойти на какой-то чертов коктейль во французское посольство. Мне предложили взять с собой подружку. Ты не могла бы…
   Недосказанное предложение повисло в воздухе, но она поняла, что он хотел сказать, и пробормотала:
   – Нет, Дакс. Ты же сам понимаешь, что это было бы неблагоразумно.
   Мрачное выражение его лица вполне соответствовало теме, которую они должны были обсуждать, – проблеме без вести пропавших.
   – Да, понимаю, – тихо согласился он. – Что ж, будем надеяться, что все обернется к лучшему для всех, миссис Уилльямз, – добавил он более громким тоном и протянул ей руку для рукопожатия. Их взгляды встретились, когда руки соединились, и на мгновение окружающий мир словно исчез, но слишком скоро вернулся обратно.
   – Здравствуйте, конгрессмен, – раздался у них за спиной голос Ван Дорфа. – Мне хотелось бы услышать в вашем изложении формулировку законопроекта о росте вооружения, который обсуждается сейчас в комитете.
   – Конечно, Эл. Желаю вам хорошо провести освободившееся время, миссис Уилльямз, – вежливо сказал Дакс.
   

notes

Примечания

1

   Карл Бернстайн и Боб Вудворд – журналисты газеты «Вашингтон пост», которые на свой страх и риск расследовали дело о нелегальном прослушивании разговоров предвыборного штаба Демократической партии США, так называемое Уотергейтское дело, приведшее к отставке президента Никсона.
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать