Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Пифагорейские Золотые стихи с комментарием Гиерокла

   «Пифагорейские Золотые стихи» – уникальный источник, дошедший до нас через многие века, который содержит учение пифагорейской школы в его первоначальной чистоте. «Золотые стихи» – это свод заповедей времен древнего пифагореизма. В емкой символической форме в них излагаются основы правильного образа жизни и пути к божественной мудрости.
   Большой интерес представляет «Комментарий к Пифагорейским Золотым стихам» неоплатоника Гиерокла (начало V в. н. э.). Гиерокл, основоположник александрийского неоплатонизма, раскрывает содержание «Золотых стихов» с позиций эклектической философии в русле неоплатонического и пифагорейского учений.


Пифагорейские Золотые стихи с комментарием Гиерокла

   Переводчик выражает глубокую благодарность Эдуарду Григорьевичу Юнцу за ценные замечания, сделанные в процессе работы.

Пифагорейские Золотые стихи

   Прежде всего почитай бессмертных богов, соблюдая
   Их старшинство согласно закону, и верным будь клятве,
   Славных героев, подземных демонов чти по закону,
   Мать и отца уважай, проявляй внимание к ближним,
   5 С теми, кто доблестью всех превосходит, поддерживай
   дружбу.
   Делать старайся полезное людям и следуй советам.
   Не обижайся, сколь можешь, на друга за мелкий
   проступок:
   Где, как известно, необходимость, там и возможность.
   Все это так и запомни. И не предавайся обжорству,
   1 °Cон ограничь, научись обуздывать гнев и желанья.
   Не совершай ни сам, ни с другими постыдных деяний,
   Пусть – что важнее всего – твоим главным судьей
   станет совесть.
   Быть всегда в словах и поступках стремись
   справедливым
   И никогда старайся себя не вести безрассудно,
   15 Но запомни, что неотвратима для смертных кончина
   И что богатство то прибывает, то убывает.
   Смертным по воле богов могут выпасть на долю
   страданья —
   Ропот смири на судьбу, каким бы ни был твой жребий,
   И утешенье себе постарайся найти, если можешь.
   20 Помни, что честные люди подвержены меньше невзгодам.
   Много люди слышат и добрых и злых разговоров —
   Веры слепой не питай, но и не оставляй без вниманья,
   Не раздражайся, узнав, что обман принимают за правду.
   То же, что я говорю, всегда исполнить старайся:
   25 Веры к тому не имей, чьи слова и дела ненадежны,
   Сам же лишь то говори, что сочтешь из всего
   наилучшим.
   Прежде чем делать, подумай, иначе получится глупо.
   Бедные люди ведут себя порой неразумно,
   Ты же делай лишь то, о чем сокрушаться не будешь.
   30 Не занимайся тем делом, в котором ты необразован,
   Но изучай то, что нужно, и жизнь твоя будет прекрасной.
   Должно оставить беспечность, коль дело пойдет
   о здоровье.
   Меру важно во всем соблюдать – в еде и напитках
   И в упражненьях для тела, и мера есть то, что
   не в тягость.
   35 Образ жизни старайся вести нероскошный и чистый,
   Остерегайся деяний, которые вызовут зависть.
   Не допускай непомерных расходов, как низкий душою,
   Но и не слишком скупись. Основа всего – это мера.
   Все дела сначала обдумай, чтоб не было хуже.
   40 В успокоительный сон не должно тебе погружаться,
   Прежде чем снова не вспомнишь о каждом
   сегодняшнем деле:
   В чем провинился? Что смог совершить? И чего
   не исполнил?
   Перебери все в уме, начиная сначала, и после
   Радуйся добрым делам и себя укоряй за дурные.
   45 Так поступай и усвой, к чему ты должен стремиться,
   Так ты найдешь пути достиженья божественных качеств.
   Именем клятву даю открывшего нам четверицу,
   Неиссякаемой жизни источник. Берись за работу,
   Лишь помолившись богам о ее окончании. Помни,
   50 Так мирозданья бессмертных и смертных устройство
   постигнешь,
   Что в вещах преходяще и что в вещах неизменно,
   Всюду познаешь, насколько возможно, единство природы,
   Мысли пустые оставишь и скрытое прежде откроешь.
   Станет понятно: несчастные люди приносят страданья
   55 Сами себе, они слепы и глухи, хотя им доступен
   Путь совершенства, и мало кто знает спасенье
   от бедствий.
   Эта несчастная участь лишает смертных рассудка,
   Злая судьба постоянно бросает их с места на место.
   Скрытый раздор, этим людям присущий, сопутствуя
   бедам,
   60 Губит их. Не вызывай его, но избегай, уклоняясь.
   Зевс, отец! Поистине ты уберег бы от бедствий,
   Если б раскрыл у каждого высшей природы начало!
   Ты же будь твердым: божественный род присутствует
   в смертных,
   Им, возвещая, священная все открывает природа.
   65 Если не чуждо это тебе, ты наказы исполнишь,
   Душу свою исцелишь и от множества бедствий
   избавишь.
   Яства, сказал я, оставь те, что я указал в очищеньях
   И в избавленье души, ко всему подходи с размышленьем
   И руководствуйся подлинным знанием – лучшим
   возничим.
   70 Если ты, тело покинув, в свободный эфир вознесешься,
   Станешь нетленным и вечным и смерти не знающим
   богом.

ГИЕРОКЛ. КОММЕНТАРИЙ К ПИФАГОРЕЙСКИМ ЗОЛОТЫМ СТИХАМ

   Философия – это очищение и совершенствование человеческой жизни; очищение от неразумия материи и смертного тела, и совершенствование как возвращение блаженства, возвышающее человека до божественного подобия. Путь к этому – добродетель, которая избавляет от неуравновешенности переживаний, и истина, сообщающая одаренным людям божественный образ. Поэтому в отношении философии, нацеленной на наше очищение и совершенствование, должны существовать краткие правила, точные определения, чтобы мы по порядку и верным путем достигли предела благоденствия. Важнейшими из таких правил, относящихся к философии в целом, мы считаем пифагорейские стихи, справедливо называемые «Золотыми». Эти общие наставления охватывают всю практическую и теоретическую философию и показывают, как стать доблестным и истинным, очиститься и уподобиться божеству и, как говорит платоновский Тимей[1], точно передающий пифагорейское учение, став целым и совершенным, вернуться к идее первоначального состояния.
   Пифагорейские стихи начинаются с наставлений в практической добродетели. Сначала нужно привести в порядок наше неразумие и беспечность, затем приступить к познанию божественного. И подобно тому, как невозможно больными глазами смотреть на яркий свет, так для души, чуждой добродетели, бесполезно искать свое отражение в сиянии истины, ибо нельзя нечистому постигнуть чистое. Практическая философия дает добродетель, умозрительная философия – истину; в этих стихах практическая философия также называется добродетелью человека, теоретическая философия воспевает в них божественное совершенство, и вывод о значении общественных деяний гласит:
Так поступай и усвой, к чему ты должен стремиться,
Так ты найдешь пути достиженья божественных
качеств.[2]

   Итак, сначала нужно стать человеком, а потом богом. Гражданские добродетели делают человека благородным, а знания, ведущие к божественному совершенству, богоподобным. При восхождении малое предшествует великому, так же и наставления в добродетели в начале пифагорейских стихов учат нас восходить от добродетельной жизни к божественному подобию. Стихи построены так, чтобы, прежде чем открывать другие книги, читатели увидели существо философии. Стихи названы «Золотыми», потому что они прекрасны и божественны, как, различая века по содержанию, золотым веком мы называем время, когда жили самые великие люди. Золото есть нечто подлинное, без примеси земли, как и родственные ему серебро, медь и железо, из которых золото, не покрываясь ржавчиной, выделяется своей природой, прочие же превращаются в ржавчину, соединяясь с землей. Если понимать под ржавчиной порочность, то праведный, чистый век и непорочный характер справедливо называют золотыми. Также и этим стихам дали название «Золотых» и «Божественных», потому что все в них прекрасно. В них не так, как в других стихах, где одно удачно, а другое плохо, но во всем равно проявляется чистота, ведущая к божественному подобию и открывающая высшую цель пифагорейской философии, как станет ясно в подробном объяснении. Так что начнем сначала.

I. 1

   Прежде всего почитай бессмертных богов, соблюдая
   Их старшинство согласно закону…
   Поскольку главная добродетель – определенное божественной природой благочестие, то в стихах на первом месте по праву стоят наставления в благочестии: как почитать существующих внутри мира богов соответственно их порядку, установленному законом демиурга – законом, который определил также и их сущность и поместил одних богов в первую небесную сферу, других во вторую и прочих – в третью, расположив их так, что они заполнили весь небесный свод. Знать и почитать их в порядке, определенном их создателем и творцом, значит, следуя божественному закону, воздавать им истинный почет и не преувеличивать и не преуменьшать их значение, но считать их тем, чем они являются на самом деле, видеть, какое место они занимают, и относить оказываемое им поклонение к производящему их божеству, которое справедливо можно назвать богом богов, богом самым великим и могучим. Мы лишь тогда поймем истинное значение творца мира и всемогущего бога, когда признаем, что он есть причина богов и создатель неизменных мысленных сущностей. Поэтому в стихах бессмертными богами названы сущности, постоянно обращенные мыслью к богу-творцу, вечно устремленные к его благу, нераздельные от него, для которых он – вечный источник существования и блаженства и которые суть недоступные страстям и порокам образы производящей их творческой причины. Ибо достойно бога давать бытие таким его образам, но не мысленным творениям последнего порядка, подверженным изменениям и возбужденным пороком, какими являются человеческие души, а сущностям высшего порядка – бессмертным богам. Вероятно[3], их назвали бессмертными богами в противоположность человеческим душам, поскольку они не умирают для блаженства божественной жизни и не предают забвению ни свою сущность, ни благость их отца. Таким превратностям подвержена человеческая душа, которая то помышляет о боге и возвращает свое достоинство, то отпадает от них. Поэтому человеческие души можно справедливо назвать смертными богами, ибо они то погибают для блаженной жизни, оставляя бога и отправляясь в изгнание, то оживают для блаженства, возвращаясь к богу; они умирают в первом случае и живут блаженной жизнью в последнем (ибо бессмертная сущность может быть причастна к смерти), но не переходя в небытие, а отступая от блаженного бытия. Смерть разумной сущности есть лишенность бога и ума, влекущая за собой в жизни чрезмерное возбуждение страстей. Незнание блага делает нас рабами зла, и освободиться от него можно лишь вновь обратившись мыслью к уму и богу. Но между так называемыми бессмертными богами и, как мы сказали, смертными богами должен быть еще некий род, более ценный, чем род людей, но уступающий богам, который связывает эти две крайности друг с другом, так чтобы вся область разумных сущностей воспринималась как нечто единое и стройное. Это среднее звено обладает некоторым знанием о боге, и это знание не является неизменным и постоянным. Этот средний род вечно познает бога, обращаясь к нему с разных сторон, и одних он превосходит, другим уступает. Это постоянное состояние мышления ставит его выше человеческого рода; в том же, что его мышление изменчиво, этот род уступает богам, находясь по своей природе посередине между ними. Этот особый род не возвысился над людьми и не выделился из богов, опустившись по причине своей бездеятельности на ступень ниже. Ибо бог-творец установил первую, вторую и третью сущности, различающиеся своей природой, которые не смешиваются друг с другом и не перемещаются со ступени на ступень в зависимости от своих хороших или дурных качеств, ибо то, что навечно установлено в соответствии с сущностью, в свойственном этому порядке различается по родам и построено согласно с творящими причинами. И как там порядок обладает первой, средней и последней ступенью совершенной мудрости (это и есть существование мудрости, заключающееся в том, что она создает свои творения упорядоченно и самым совершенным образом, так что мудрость сочетается с упорядоченностью и совершенством), так и здесь то, что возникает по первой мысли бога, должно быть первым в мироздании; то, что возникает по его менее совершенной мысли, должно занимать среднее место; то же, что соответствует пределу мышления, должно быть на последнем месте среди разумных творений. И вся эта мысленная система, как и соответствующее ее природе бессмертное тело, есть образ целого бога-творца. То, что в мироздании является первым, есть чистый образ самого высокого в мире мысленном; то, что здесь является средним, есть образ среднего там; и то, что среди разумных существ занимает третье и последнее место, есть образ предела божественной сущности в мире мысленном. В пифагорейских стихах первый род называется бессмертными богами, второй – славными героями и последний род – подземными демонами, как мы увидим чуть позже.
   Но вернемся к главному. Что такое закон? Каков соответствующий ему порядок и подобающая порядку честь? Закон – это ум-демиург и божественная воля, которая постоянно производит и вечно сохраняет все, что есть в мире. Законный порядок – это то, что устроено, как и бессмертные боги, отцом и создателем мира, и этот порядок одних богов делает главными, других второстепенными. Хотя во всем мысленном мироздании богам досталась самая высокая судьба, все они различны, и им в разной степени присущи божественные качества. На их место соответственно их сущности указывает порядок небесных сфер, также расположенных соответственно их существу и значению, ибо их сущность и есть закон мироздания, и порядок небесных сфер отражает их ценность. Неверно думать, будто они сперва возникли как попало и лишь потом приобрели отличия друг от друга. Напротив, они пришли к бытию упорядоченно, подобно тому как части в едином живом существе, совершенном небе, различны и вместе с тем, соприкасаясь друг с другом, разделяются по видам и сохраняют свой порядок, так что невозможно представить, чтобы этот порядок изменился, ибо это равносильно его разрушению. И это не может случиться, пока их первопричина остается неизменной и постоянной, пока ей по природе свойственна такая же деятельность. Благость первопричины не приобретенная, но присуща ей изначально, и она ведет все существующее к блаженству. И нет другой разумной причины сотворения богом мира, кроме присущей ему благости. Ибо он благ, как говорит он[4], и благому чужда зависть. Прочие причины сотворения этого мира, называемые помимо благости, больше подходят для человеческих обстоятельств, чем для бога. Будучи благим по своей сущности, бог своей природой произвел прежде всего творения, в наибольшей степени ему подобные; затем – творения, обладающие меньшим подобием; и третьим и последним из всего, что достойно быть его творением, он произвел творения, в наименьшей степени ему подобные. Сущности сотворенного мира изначально был свойственен порядок, ибо то, что выделялось своей природой, оказалось впереди того, что было хуже – как в устройстве мира в целом, так и в разделении родов на виды. Порядок возник в мире не случайно и не в результате изменения его первоначального устройства – неравенство возникло по законам творения, и порядок, волей судьбы доставшийся миру, отражает ценность его природных свойств. Поэтому слова «почитай… соблюдая их старшинство согласно закону» следует относить в целом как к бессмертным богам, так и к славным героям и человеческим душам. И каждый род включает множество видов, занимающих те места, которые соответствуют их качествам. Такова природа и порядок разумных сущностей.
   Каков же закон и подобающая ему честь? Повторяю: закон – это неизменная творческая деятельность бога, порождающая богов и сообщающая им вечный и неизменный порядок. Подобающая закону честь – это познание сущности того, чему воздается почет, и посильное уподобление этому. Ибо чем восхищаются, тому и подражают, насколько возможно, и почитание того, у кого ни в чем нет недостатка, – это восприятие исходящего от него добра. Ты почтишь бога лучше всего не принося ему жертвы, но становясь достойным постигнуть то, для чего он является источником. Как говорят пифагорейцы, ты почтишь бога наилучшим образом, если уподобишься ему духом, и всякий, кто, воздавая почет, обращается к богу как к существу ограниченному, неумышленно ставит себя выше него, и роскошные дары есть почитание бога лишь тогда, когда их приносят с мыслями, обращенными к богу. Дары и жертвы безумных – это пища огня, и их приношения – добыча для осквернителей храмов, но благочестивый ум, неизменно твердый, соединяет нас с богом. Подобное неизбежно стремится к подобному, поэтому говорят, что только мудрец – священник, только он любезен богу, только он умеет молиться. И только тот умеет воздавать почет, кто не умаляет достоинства того, что он почитает, кто жертвует в первую очередь себя, кто превращает свою душу в божественный образ, кто готовит свой ум, как храм, для принятия божественного света. Найдется ли в жизни другой материальный предмет, который ты мог бы превратить в божественный образ? Найдешь ли ты другую жертву, способную к единению с богом? Именно это свойственно прошедшей очищение разумной сущности. Как говорят те же философы, нет на земле лучшего места для бога, чем чистая душа. С этим согласуются и слова Пифийца[5]:
Праведным смертным я радуюсь так же, как и Олимпу.

   Благочестив тот, кто обладает божественным знанием, кто посвящает виновникам благ, как лучший дар, свое совершенство, кто из стремления обладать благами обращается к тем, кто их предоставляет, и почитает вечно дарующих блага тем, что делает себя способным воспринимать их. Тот же, кто почитает божество не посвящая ему себя, подносит ему в дар бесполезное внешнее богатство, но не свою личную добродетель, даря то, что не имеет к добродетели отношения. Честный человек примет богатство с радостью только тогда, когда его предлагают от чистого сердца. Об этом опять же есть изречение Пифийца. Человеку, который принес большую жертву без благочестия и спросил, угодны ли богу такие дары, бог ответил:
Предпочитаю от славного гермионийца крупинку.

   Он предпочел такой роскоши самое простое, ибо оно украшено благочестивой мыслью. С ней все угодно богу, без нее богу не может быть угодно ничто. Теперь о благочестии и порядочности сказано достаточно. Поскольку закон мироздания надежно сохраняется, а его стража древние иносказательно называли клятвой, то естественно за вышесказанным, как следствие этого, сочинение прибавляет призыв относительно клятвы.

II. 2

   …и верным будь клятве…
   Выше мы показали, что закон есть деятельность бога, пребывающая вечно неизменной, которая постоянно приводит все существующее к бытию. Теперь соответственно закону мы можем назвать клятвой причину, поддерживающую мир в неизменном состоянии и таким образом скрепляющую его, поскольку связанное верностью клятве сохраняет законный порядок, так что неизменность благого порядка творения является результатом творящего закона. Главное дело божественной клятвы – сохранение неизменности мира, как это предписано законом, и клятва лучше всего соблюдается теми, кто постоянно мыслит бога. Если же кто-либо то обращен мыслью к богу, то уклоняется от божественного знания, то в этом случае он также нарушает и клятву, и те, кто вновь обращается к богу, снова соблюдают клятву. Соблюдение божественных законов здесь называется клятвой, связывающей с богом-творцом и ставящей в зависимость от него все то, что по своей природе способно его познавать. То, что всегда следует богу, всегда соблюдает клятву; то же, что иногда отступает от него, проявляет нечестивость по отношению к клятве, не только нарушая установленный божественным законом порядок, но и подрывая веру в божественную клятву. Такова присущая разумным творениям клятва, обязующая следовать своему творцу и создателю и не нарушать установленные им законы. Клятва же в обычной жизни есть след той клятвы, и она направляет к истине тех, кто употребляет ее должным образом. Двусмысленное в людских стремлениях она делает определенным, заставляет быть последовательным в словах и делах, открывая подлинное в совершившемся и требуя постоянства в том, что еще только должно совершиться. Поэтому следует более всего почитать клятву, являющуюся первой по своей сущности, ибо она сохраняет вечность, и человеческую клятву, как ее образ, помогающую в людских делах, которая после той клятвы сохраняет для нас постоянство и истину и сообщает благородный характер почитающим ее так, как должно. Почитанием клятвы может быть только неуклонное, насколько возможно, ее соблюдение, которое приобщает, как добровольно выбранная судьба, почитающих клятву к божественным качествам постоянства и истины. Верность первой и неизреченной клятве могут вновь обрести обращением к богу те, кто искупает нарушение божественной клятвы очищающими добродетелями, а нерушимость клятвы, относящейся к повседневным делам, сохраняют гражданские добродетели. Только обладающие ими могут сохранить верность клятве в житейских делах, а порок, отец клятвопреступления, пренебрегает клятвой из-за непостоянства нрава. Действительно, как жадный к деньгам может почитать клятву, накапливая и тратя деньги? Может ли невоздержанный или трусливый человек сохранять верность клятве? И если каждый из них увидит преимущества в своих недостатках, не откажется ли он от почитания клятвы, променяв божественные качества на смертные и тленные? У тех же, кто в полной мере наделен добродетелями, почитание клятвы может сохраняться лучше всего. Лучший способ соблюдать почитание клятвы – не употреблять ее слишком часто и беспорядочно, или по случайным поводам, или когда приходится к слову, или для подтверждения рассказа, но обращаться к ней, по возможности, в крайних и важных случаях, тогда, когда нет другого доказательства правды кроме истинности клятвы. Собеседники поверят нам, если наше поведение будет соответствовать клятве и если ни у кого не останется сомнений, что дела человеческие не окажутся для нас более важными, чем истина, независимо от того, дадим ли мы в этом клятву или нет. Слова «Верным будь клятве» предписывают не только соблюдать клятву, но и воздерживаться от нее. Мы соблюдем верность клятве, если не будем злоупотреблять ею. Частое обращение к клятве легко переходит в клятвопреступление, почитание клятвы сопутствует сдержанности в ее употреблении. Пусть человек либо не клянется, либо, если клянется, пусть соблюдает клятву, и язык не будет по привычке опережать разум, и рассудок не будет помрачен из-за несдержанности чувств. Эту привычку исправит добрый нрав, и от неумеренности чувств избавит воздержание от клятвы. Почитанию богов, о котором говорилось выше, должна сопутствовать святость клятвы, как неизменное свойство и спутник благочестия, и сама клятва есть страж божественного закона для всего мироздания. Итак, уважай закон, следуя его порядку, и почитай клятву, не пользуясь ей необдуманно, с тем чтобы, перестав обращаться к ней, ты привык соблюдать ее. Ибо почитание клятвы – важная часть благочестия. Вот и все о первом роде высших существ, о божественном законе, который предшествует мирозданию, и о сопутствующей ему клятве. Поскольку следующий после богов род, который мы называем ангельским, следует почитать на втором месте, сочинение добавляет:

III. 3

   Славных героев…
   Это второй род разумных сущностей, заполняющий пространство между бессмертными богами и людьми и соединяющий последних с первыми. Разумным сущностям этого рода, поскольку они являются вторыми, следует воздавать почет во вторую очередь, относя также и к ним слова «почитай… соблюдая их старшинство согласно закону». Все значение этого почитания заключается в знании сущности почитаемого, и из этого знания наилучшим образом находятся слова или действия, подобающие предмету почитания. Ибо как человек может общаться с теми, кого он не знает? Как он принесет дар тем, чье истинное значение ему неизвестно? Таким образом, первая и подлинная почесть, относящаяся и к славным героям, есть знание их сущности и старшинства, а также соответствующей деятельности и сообщаемого ими миру совершенства. Воздавать почет следует всегда соответственно сущности, и это возможно лишь благодаря знанию о ней. Когда мы поймем природу и старшинство всех героев, тогда воздадим им почет по закону. Мы будем почитать не тех, кто уступает человеческой сущности, но лишь самых лучших по природе или из равных нам – обладающих выдающейся добродетелью. Из тех, кто превосходит нас своей природой, самым главным и важным является бог-творец, почитаемый несоизмеримо выше всех остальных. В мире же первыми после бога являются те, кто сотворен им и кто стоит после него, неизменно помышляя о нем и отражая душой, свободной от страстей, нисходящую от творческой причины причастность к благу. В «Пифагорейских Золотых стихах» их называют бессмертными богами, ибо они не умирают и не лишаются божественного подобия, но пребывают в нем вечно и неизменно. Средними по своей сущности и по воздаваемому почету являются, как они называются в стихах, славные герои, постоянно обращенные мыслью к демиургу и освещенные исходящим от него блаженством, но не подобно богам, а иначе, претерпевая изменения. Становясь беспорочными в средней степени единения с богом, они делают разнообразные попытки приблизиться к нему и одновременно разделяют и сочетают неизменное и нераздельное созерцание первоначал со своим раздробленным восприятием, полагая высшую степень созерцания первоначал началом своего посвящения. Поэтому их и называют славными героями, славными – потому что они благи и всегда лучезарны, никогда не впадают ни в порок, ни в беспамятство, и героями – потому что они έρωες и έρωτες[6], то есть страстные диалектические почитатели бога, поднимающие и возвышающие нас от земной жизни к божественному царству. Их также принято называть добрыми демонами, как опытных и сведущих в божественных законах, а иногда и ангелами, ибо они являют и возвещают нам устои блаженной жизни. И часто мы, обладая троякими представлениями, разделяем весь средний род на три части: ближайшую к небесам мы называем ангелами, прилегающую к земным созданиям – героями, и одинаково отстоящую от этих крайностей – демонами, как и Платон это делает во многих местах. Некоторые называют средний род одним словом – ангелами, демонами или героями по вышеназванным причинам, как здесь сочинение называет средний род славными героями, которые находятся в том же отношении к первому роду, как свет к огню или сын к отцу. Поэтому героев справедливо именуют еще и детьми богов, ибо они родились не от земного брака, но происходят от однородной с ними причины, подобно тому как свет соответствует сущности светящегося тела – свет ясный и чистый, вслед за которым мы постигаем свет, объятый тенью и помраченный тьмой. Ему соответствует третий, человеческий род – своей склонностью впадать в порок и беспамятство, из-за которых человек отступает от постоянного помышления о боге. Человек уступает вечно обращенным мыслью к богу в том, что может отступать от помышления о боге, и превосходит неразумные существа тем, что может обращаться мыслью к богу, будучи вновь призван к божественному знанию, когда он присоединяется к сонму богов, оставив земную злобу и сбросив человеческие чувства. И тогда удостоенный приобщения к божественному поистине заслуживает почтения и от нас, ибо он украсил равную природу причастностью к более совершенной сущности. Любящему бога следует почитать все сколько-нибудь подобное ему, присуще ли этому предмету подобие извечно или он приобрел это подобие деятельным упражнением с какого-то времени, подобно добродетельным людям, о которых поучают дальше пифагорейские стихи.

IV. 3

   …подземных демонов чти по закону…
   Человеческие души, украшенные правдивостью и добродетелью, называются демонами, ибо они сведущие и знающие. В отличие от демонов по природе, составляющих средний род, их называют подземными, как способных жить среди людей на земле, вселяться в земные тела и обитать под землей. Демонами их называют для того, чтобы отличать их от дурных и невежественных людей, которые несведущи и не являются демонами, и подземными – чтобы отличать их от вечно сведущих и вечно обладающих знанием существ, которые по своей природе не могут жить среди людей на земле или вселяться в земные тела. Наименование «подземный демон» относится к тому, кто, будучи по природе человеком, стал по характеру демоном, поскольку третий род собственно называется земным, как последний среди мысленных сущностей и обращенный к земной жизни. Первый род был небесным, второй – эфирным. И поскольку все люди в этом отношении являются подземными и разумными, но не все – демонами или мудрецами, стихи, справедливо добавив, назвали мудрых людей подземными демонами. Не все люди мудры, и не все мудрецы – люди, но и славные герои, и бессмертные боги, превосходя людей своей природой, являются и мудрыми, и благими. Таким образом, стихи советуют почитать людей, стоящих рядом с божествами разных родов: людей, равных демонам и равных ангелам, и людей, подобных славным героям. Не следует думать, будто стихи советуют почитать некий злой род демонов, как может показаться из обычного употребления этого слова. Вообще человеку, поклоняющемуся богу и сознающему свое достоинство, не пристало почитать то, что ниже человеческой сущности. Самого же человека мы не будем почитать после высших существ, если он не подобен им и не включен в сонм богов. Какой же почет подобает также и подземным демонам? Сочинение говорит: законные деяния. Это значит следовать наставлениям, которые они оставили нам, соблюдать их заповеди, как законы, идти по тому пути в жизни, который прошли они сами, решили указать нам и постарались сохранить для следующих поколений, как непреходящее отеческое достояние, записав ради общей пользы в книгах основания добродетелей и устои истины. Следовать и подчиняться им в жизни – значит оказывать им более истинный почет, чем щедрое возлияние или богатая жертва. Таков почет, подобающий высшим существам от демиурга, средней области небес и эфирных родов и до добродетельных людей. Поскольку нужно учитывать также и отношения в жизни, например, с родителями и родными (они не являются всецело благими, но всецело заслуживают почтения ради ценности родственной связи), то стихи добавили:

V. 4

   Мать и отца уважай, проявляй внимание к ближним…
   Стихи рекомендовали поклоняться совершенным людям, как высшим и божественным, и советуют почитать родителей и всех близких родственников за одно только родство. Чем для нас в вечном сообществе являются высшие существа – небесные боги, занимающие место родителей, и герои вместо почтенных родных – тем в земной жизни для нас служат родители и родные, как самые близкие родителям и потому почитаемые после них. Как нам почитать также и их? Не построить ли свою жизнь в соответствии с их образом мыслей, так, чтобы думать и делать все, что бы они ни пожелали? Но так воспитание добродетели может превратиться в стремление к пороку, если родители оказались бы дурными людьми. Будем ли мы во всем презирать их, осуждая порочность? Так как же нам следовать этому закону? Можем ли мы, не почитая божественный лик родителей или полубожественный лик близких, не быть нечестивыми по отношению к тем, чьим подобием мы их считаем? Таким образом, добродетель, которую, как нам представляется, мы проявляем в неповиновении родителям, превращается в худший порок – нечестивость. Но слушаясь родителей, как нам вновь не отступиться от благочестия и других добродетелей, если окажется, что из-за нравственной испорченности они наставляют нас не в истинном благородстве? Ведь если то, к чему нас побуждали родители, было в полной мере истинно и благородно, то почитание родителей было бы равноценно почитанию богов. Если же случается, что наклонности родителей далеки от божественных законов, должны ли мы при таком противоречии делать что-либо другое, отличное от того, что следует соблюдать в отношении других обязанностей, которые оказываются противоположными друг другу? Когда мы можем выбирать между большим и меньшим благом, следует предпочитать большее, если невозможно сохранить оба. Слушать родителей – такая же добродетель, как и следовать богу. Если то и другое ведет к одной цели, такое совпадение было бы удачным и убедительным. Если же божественный закон ведет нас к одному, а родители к другому, и выбор спорен, должно следовать лучшему, лишь в той мере не повинуясь родителям, в какой они отступают от божественных законов. Невозможно желающему блюсти добродетель быть в согласии с теми, кто ее нарушает. В остальном мы будем почитать родителей, обеспечивая им уход за телом и как можно более усердно предоставляя деньги для всего, что им нужно. Они вправе ждать этого от тех, кого они родили и вырастили. То же, что не обусловлено связью с родителями, закон признает свободным от их власти и призывает искать истинного отца, держаться его и всеми силами стремиться уподобиться ему. Так оказывается возможным сохранить и божественное, и человеческое благо. Мы не будем пренебрегать заботой о родителях из-за ложного представления о добродетели и не допустим, бездумно уступая им, худшего из зол – нечестия. Если же непослушным будут угрожать смертью или лишением имущества, то им нужно не бояться, но хорошо уяснить, что значит послушаться этого, и понять, что родители угрожают лишь тому, что породили; а недоступное для них следует сохранять свободным и послушным одному богу. Таким образом, истинное почитание родителей, предполагаемое целью добродетели – это не щадя ни себя, ни имущества с готовностью подчиняться им во всех делах такого рода. Следует не отказываться от ухода за родителями, но тем более следовать в этом обычаю, чем более это было бы тяжело и обременительно, и не жалеть для них своего имущества, но с готовностью предоставлять все, что им нужно, радуясь испытываемым ради них тяготам и расходам. Охотно делать это – значит соблюдать закон добродетели и отдавать долг природе. Вот что такое почитание родителей. Почет же, подобающий близким, следующий по важности за почитанием родителей, – это уважение к ним соответственно степени родства, причем каждому родственнику уделяется такой почет после родителей, какой укажет родство с ними, и ясно, что при всем этом добродетель не страдает.

VI. 5

   С теми, кто доблестью всех превосходит, поддерживай дружбу.
   После первой почести, воздаваемой высшим сородичам, и следующей за ней почести, относящейся к родителям и близким, по порядку излагается закон дружбы, который гласит, что следует выбирать своим другом самого достойного вне своей семьи и общаться с ним ради общего совершенства, чтобы дружить с благородным человеком из благородных побуждений и не привлекать его к себе с другой целью, так что этот призыв напоминает изречение о знаменитых мужах, уже завершивших свою жизнь. И как там заповедь гласит, что следует почитать только людей, обладающих истинным знанием, так и здесь сочинение призывает считать друзьями лишь честных людей, предоставляя выбор в отношении друзей и полагаясь на родственные узы в отношении родителей и родных. Сама по себе личность отца или брата вызывает равное почтение, для остальных уважение определяется добродетелью, так же как и для ушедших из жизни. То, что выше их, по самой природе заслуживает почтения; там это боги и герои, здесь – родители и родные, являющие нам в смертной природе образ бессмертных сородичей. Так следует искать и приобретать друга. Как сохранить друга для общего блага и как расстаться с ним, если бы оказалось, что он обратился к пороку и не следует советам, направляющим к благу, говорится дальше.

VII. 6–8

   Делать старайся полезное людям и следуй советам.
   Не обижайся, сколь можешь, на друга за мелкий проступок:
   Где, как известно, необходимость, там и возможность.
   Здесь речь идет о том, как следует вести себя с друзьями: прежде всего с готовностью слушать их, когда они дают хорошие советы и желают нам добра. Закон дружбы соединяет ради этого общего блага, чтобы и друзья помогали нам ради общей добродетели, и мы помогали друзьям. Тем, кто как бы вступил на общий путь совершенной жизни, следует обращать к общей пользе то, что один предвидел лучше, чем другой, спокойно слушаясь друзей, наставляющих в добродетели, и ненавязчиво предлагая им соучастие в благих делах, при этом никогда не ссорясь с ними из-за денег, славы или других подобных бренных вещей. Это означало бы из-за незначительного проступка возненавидеть тех, кто в своих главных достоинствах является для нас другом. Итак, будем во всем поддерживать друзей, побуждаемые важнейшей связью дружеских отношений, кроме одного случая. Мы не уступим друзьям, поддавшимся пороку, и если от усердия в философии они обратятся к другому начинанию в жизни, мы не последуем за ними, но будем стараться всеми способами вернуть друга на правильный путь; если же нам не удастся уговорить его, оставим его и не станем врагом, помня о прежней дружбе, но и не будем более считать другом из-за обращения к пороку. Так что по этой причине мы, наконец, отвергнем друга, как не способного более быть нашим спутником в добродетели, ради которой мы с самого начала подружились с ним. Лишь бы только этот разрыв не перешел во вражду. И хотя он сам прекратил дружбу, нам по крайней мере следует приложить все усилия, чтобы опять призвать его к должному, не злорадствуя из-за отступничества друга и не проявляя презрения к несовершенству его образа мыслей, но в скорби и плаче сокрушаясь о нем и молясь за него и стремясь сделать все, чтобы направить его от отступничества к спасению. Это значит не соперничать с ним в богатстве или славе, не лишать его из-за обиды своего общества и не считать его несчастье основанием для своего превосходства. И поскольку наша терпимость, нежелание спорить с друзьями по мелочам или придираться к ним и стремление проявлять снисхождение более всего способствует тому, чтобы сохранить друзей или расстаться с ними по серьезным причинам и вернуть их через раскаяние, стихи добавили: «сколь можешь». Чтобы судить об этой способности не на основании нашей свободы воли, но по тому терпению характера, которое открывает возникшая близость, стихи добавили:
Где, как известно, необходимость, там и возможность.[7]

   Ведь каждого можно изобличить в том, что ради отношений он способен на большее, чем думал сам. Итак, следует стремиться настолько быть терпеливым к друзьям, насколько, как показывает дружба, мы на это способны, и показавшееся сперва нестерпимым делать сносным отношениями дружбы. Неправильно думать, будто нужно стойко переносить только навязанное силой – то, что способствует сохранению и возобновлению дружбы, должно считаться достойным еще большего терпения, как веление божественного родства. Для разумных людей родство, диктуемое разумом, более значимо, чем внешняя сила. Если ты рассмотришь вынужденную близость и добровольную близость, определяемую научными понятиями и происходящую из божественных законов, ты найдешь в самом себе меру возможности, и эта мера, как сказано здесь в стихах, должна соблюдаться друзьями – место, где стихи запрещают внезапно поддаваться ненависти к друзьям из-за мелкого проступка. Все внешнее душе стихи признают ничтожным и требуют, чтобы мы, избегая этого, не делали друга врагом, но своим безразличием к таким вещам вернули отвернувшегося друга и всегда сознавали, что мы, насколько могли, сохранили истинных друзей, вернули увлеченных пороком, не подали повода для вражды и не ответили враждой на вражду. Вот что диктует закон дружбы, которая есть наивысшая и наиболее совершенная добродетель. Ибо высшая степень добродетели – дружба, а основа добродетели – благочестие. И принцип благочестия для нас – семя всех благ, а достояние дружбы – самый совершенный плод добродетели. И так справедливо следует поступать и с теми, кто справедлив по отношению к нам, и с теми, кто пытается вести себя бесчестно, чтобы не уподобиться этим людям беззаконием, отвечая обидой на обиду, и точно так же следует сохранять дружбу, то есть человеколюбие, по отношению ко всем, кто принадлежит вместе с нами к одному роду. Мы оценим дружбу истинной мерой, если будем благоволить к честным людям за их характер и разум, ибо они сохраняют человеческое совершенство, и если будем любить дурных людей, которые никак не побуждают нас искать их дружбы, только за то, что у нас с ними одна природа. Поэтому верно говорится, что у хорошего человека нет врагов и для честного является другом только честный человек. Поскольку такой человек любит людей вообще, он не считает злодея врагом и, стремясь общаться с теми, кого украшает добродетель, выбирает из всех людей только достойных, подражая в обычаях дружбы богу, который ни к кому не питает ненависти, но больше благоволит к честным. Даруя человеческому роду благо человеколюбия, он удостаивает каждого подобающим ему жребием, достойных возвышая, тех же, кто бежал от добродетели, возвращая к должному справедливыми законами. Это присуще обоим и полезно для обоих. Так и нам следует сохранять дружбу со всеми, воздавая каждому по заслугам. Итак, будем относиться благоразумно и справедливо ко всем, не только к благоразумным и справедливым, и не будем честными с честными и злыми со злыми. Так легко изменяя свое поведение в зависимости от обстоятельств, мы не сохраним никакого присущего нам блага, которое бы мы проявляли всегда и по отношению ко всем. Если же качество добродетели нам свойственно, никто не в силах заставить нас отказаться от нее, мы не изменим свой образ мыслей в зависимости от обстоятельств, когда мы имеем счастье быть твердыми в добродетели. Таким образом, в дружбе следует соблюдать то же, что и в прочих добродетелях, – в дружбе, которая, как мы сказали, есть величайшая добродетель, человеколюбие, проявляемое в целом ко всем и в особенности к достойным, и потому название человеколюбия подходит ей более всего. Вот и все об этом, перейдем к следующему.

VIII. 9–10

Все это так и запомни. И не предавайся обжорству,
Сон ограничь, научись обуздывать гнев и желанья.

   Все это следует пресекать и упорядочивать, чтобы это не беспокоило рассудок. Так давайте разумными наставлениями обуздаем все неразумие, ибо его составные части служат друг для друга источником порочности. Так, переполненный желудок приводит к долгому сну, и вместе они вызывают обилие семени, которое неумеренно влечет к наслаждениям и побуждает вожделеющее начало души к невоздержности. Впечатлительное начало, выходя из себя под его воздействием, бывает ввергнуто в любые беспорядки, то жадно требует для себя еду и питье, то устраивает драку из-за гетеры, то домогается других удовольствий. Приучи себя сдерживать эти побуждения начиная с чревоугодия, чтобы качества души, чуждые разума, подчинились разуму и чтобы ты мог неизменно сохранять уважение к самому себе, почтение к родителям и все, к чему чуть выше призывают стихи. От этого зависит возможность соблюдения первых наставлений. И все это может быть нарушено, если чувствительные способности души не будут следовать разуму. Либо гнев возмущает нас против родных, либо влечение вооружает для неповиновения им. Или вновь гнев побуждает нас к злословию, а корыстолюбие – к клятвопреступлению. Все пороки бывают вызваны этими силами, если разумная душа не направит их к должному. Отсюда святотатство, междоусобица, предательство и все злодеяния, когда приходится восклицать:
Я знаю, сколь большое зло задумала,
Но гнев во мне сейчас сильнее разума.[8]

   Или, к примеру:
Да, знаю, сколь большое зло задумала,
Но вожделенье помрачило разум мне.

   А также: «Похоже, ты действительно прав. Но, как это бывает со многими, не очень-то я тебе верю»[9].
   Разумные люди, обращенные своей благой природой к восприятию добра, помнят о нем и послушны наставлению истинного разума, если, влекомые страстями, как свинцовыми гирями, они не скатываются к пороку. Итак, нам следует знать свой долг, и неразумные силы должны сами привычно повиноваться нашему разуму. Если усмирить страсти, разума бы хватило, чтобы, ни на что не отвлекаясь, соблюдать первые наставления, о которых сказано: «Все это так и запомни». О следующих сказано: «Научись управлять». Это означает, что разумное начало упорядочивает учение и знание, а неразумное начало – обычаи и определенные физические упражнения; точно так же и люди приручают неразумных животных одной привычкой. Ведь желудок, привыкший к умеренности, делает другие телесные влечения скромнее и гнев сдержаннее, чтобы мы спокойно размышляли о нашем долге, не раздираемые обуревающими нас страстями, и так мы учимся познавать свою истинную сущность и совеститься ее. Из этого знания и сопутствующей ему совести проистекает избегание постыдных поступков. Дурные поступки считаются постыдными, как неприличные и недостойные разумной сущности, и об этом говорится дальше.

IX. 11–12

Не совершай ни сам, ни с другими постыдных деяний,
Пусть – что важнее всего – твоим главным судьей
станет совесть.

   Либо мы сами совершаем постыдные поступки, считая безразличным то, что вместе с другим человеком никогда бы не сделали, стыдясь соучастника деяния; либо, напротив, уступая другим и побуждаемые к дерзкому поступку компанией сообщников, мы совершаем то, чего никогда бы сами не сделали. По этой причине стихи осудили оба пути уклонения к постыдному и дурному. Если постыдного действительно можно избежать, то оно не может оказаться предпочтительным в силу обстоятельств. Поэтому стихи прибавляют: «ни сам, ни с другими», чтобы отсутствие свидетелей не побудило тебя к позорным деяниям и чтобы чье-то соучастие не оправдало твой поступок. Затем стихи указывают на единственную причину, которая отвращает от пороков: «Пусть – что важнее всего – твоим главным судьей станет совесть». Если ты приучишься следовать своей совести, у тебя будет собственный почитаемый тобой и неизменный страж. Потому что многие одни, без друзей и домашних, совершили то, что раньше в их присутствии сделать бы постеснялись. Неужели у них не было никаких свидетелей? Я не говорю о боге, ибо совесть дурных людей далека от него, но разве у них не было их самих и их критерия сознания? Разумеется, были, но они не понимали этого, возбужденные страстями. Такие люди презирают собственный разум и считают его хуже раба. Итак, будь своим внутренним управляющим и, обратившись к этому, начни удаляться от пороков. Ибо совесть неизбежно приводит каждого к бегству от постыдного и недостойного разумной сущности. Каким образом тот, кто презирает порок, усваивает добродетель, стихи продолжают:

X. 13–16

Быть всегда в словах и поступках стремись справедливым
И никогда старайся себя не вести безрассудно,
Но запомни, что неотвратима для смертных кончина
И что богатство то прибывает, то убывает.

   Обладающий совестью сам ограждает себя от порока. Есть много пороков. Для разумного начала это неразумие, для впечатлительного начала – трусость, для вожделеющего начала – жадность к удовольствиям и деньгам и для всех начал – несправедливость. Следовательно, нам нужны четыре добродетели, чтобы удержаться от этих пороков: благоразумие для разумного начала, мужество для впечатлительного начала, воздержность для вожделеющего начала и для всех способностей – справедливость, самая совершенная добродетель, содержащая в себе остальные добродетели. Поэтому стихи упомянули ее первой, затем благоразумие и потом достойные занятия, имеющие источником благоразумие и ведущие к совершенной справедливости. Ибо кто мыслит правильно, в несчастьях берет себе в союзники мужество, в удовольствиях – воздержность и всегда – справедливость. И таким образом началом добродетелей оказывается благоразумие, вершиной – справедливость и серединой – мужество и воздержность. Способность все подвергать размышлению, которая в каждом деле стремится к общей пользе, чтобы все было устроено разумно, – это свойство благоразумия, лучшее состояние нашей разумной сущности, из которой при помощи других способностей возникает порядок, так что сердце приобретает мужество, вожделение превращается в воздержность, а справедливость держится соразмерности, и таким образом наш смертный человек приобретает сдержанность от избытка добродетели, присущей бессмертному человеку. В самом деле, добродетели сияют в разумной душе прежде всего благодаря уму, и они есть ее собственный образ, совершенство и блаженство. Причастность добродетели переходит на чуждое разуму начало и на смертное тело, чтобы соответствующая разумной сущности неразумная сущность также исполнилась благонравия и умеренности. Это благоразумие, которое держит первенство среди божественных добродетелей, справедливо расположенное в разумной душе, позволяет верно судить обо всем, мужественно встречать смерть, кротко и сдержанно переносить потерю богатства. Действительно, благоразумие способно разумно и без страха переносить любые превратности смертной природы и соответствующую ей судьбу, ибо оно проникло в природу вещей и знает, что состоящее из земли и воды неизбежно разлагается на эти же начала, но не питает злобы на эту судьбу и не считает непричастным провидению присущий людям порядок, когда подвластное смерти умирает. Ибо оно сознает, что «неотвратима для смертных кончина» и что время существования наших бренных тел ограничено, и когда приходит срок, нужно не злобствовать, но добровольно подчиниться ему, как божественному закону. Судьба означает здесь, что наша смертная жизнь ограничена неизбежными рамками, а благоразумию свойственно следовать высшим решениям, ибо оно стремится не избегать смерти, но умереть достойно. Благоразумие также не остается в неведении относительно природы богатства, которое то приходит, то уходит по определенным причинам, и сопротивляться им глупо. Ведь мы не властны над тем, что от нас не зависит. Не от нас зависит тело и богатство и вообще все внешнее для нашей разумной сущности; не от нас зависит добиться власти и удерживать ее, сколько хотим, но мы можем с достоинством встречать то, что случается с нами, и отказываться от того, чего мы лишаемся; и это свойственно разумной сущности, если она научится не вести себя безрассудно из-за того, что случается, но следовать божественным нормам, которыми определено все, что касается нас. Тогда действительно нам подвластна важнейшая способность верно судить о том, что от нас не зависит, и не терять из стремления к внешним вещам такое преимущество, как свобода воли. Что же гласит разумное суждение? – Пользоваться нашим телом и богатством достойно и ради служения добродетели; когда же мы лишаемся их, помнить о должном и находить утешение в других добродетелях. И благочестие по отношению к богам, и нормы справедливости будут соблюдены в том случае, если разум научится правильно и достойно пользоваться обстоятельствами и противопоставлять разумные границы тому, что нам представляется случайным и неупорядоченным. Только тогда можно сохранить добродетель, когда разумная сущность будет обладать правильным образом мыслей. Если человек привыкнет вести себя неразумно, он не сможет повиноваться высшим силам потому только, что это высшие силы, но будет чувствовать себя как угнетенный тиранами; у него не будет такта в общении с окружающими, и он не найдет применения ни телу, ни богатству. Смотри же: кто всячески стремится избежать смерти и сохранить богатство, тот поневоле совершает многие несправедливые поступки и злословит; такие люди возводят на богов нечестивую хулу и отрицают провидение, всякий раз впадая в тот же порок, которого бессмысленно избегали; они без жалости обижают других и пытаются скопить все, что, по их мнению, им на пользу. И настолько в них проявляется вред заблуждения, что вырастают наихудшие пороки: несправедливость к себе подобным и нечестие в отношении высших сил. От этого может очиститься тот, кто следует указанным стихам, кто, обладая здравым суждением, мужественно ожидает смерть и не считает нестерпимой потерю богатства. Такой человек находит в этом отправную точку справедливости: что должно не желать чужого, никому не вредить и не искать выгоды для себя в несчастьях других. Но не сможет соблюсти это тот, кто считает свою душу смертной, кто привык вести себя неразумно, кто никогда не задумывался над тем, какая наша часть подвластна смерти и испытывает нужду в богатстве и какая часть есть выражение добродетели и получает от нее пользу. Одно различение этих начал способно было бы побудить к усердию в добродетели, и боговдохновенный призыв, содержащийся в словах «Познай самого себя» и «Пусть твоим главным судьей станет совесть», способен пробудить в нас стремление к совершенству. С нашим достоинством следует соизмерять в словах и делах также и обстоятельства, касающиеся других. Неизменное исполнение долга – это и есть справедливость, и поэтому она стоит впереди других добродетелей, чтобы быть мерилом долга. Стихи говорят: «Быть всегда в словах и поступках стремись справедливым». Чтобы не грешить в словах, ты не будешь произносить хулы, теряя богатство или мучаясь от болезней, и чтобы не грешить в делах, не будешь хватать чужого или строить кому-то козни. Если душу будет охранять справедливость, мы воздадим должное и богам, и людям, и нам самим. Благоразумие – лучшее мерило справедливости, и потому к словам «Быть… стремись справедливым» стихи добавили: «И никогда старайся себя не вести безрассудно», ибо нет справедливости без благоразумия. То поистине справедливо, что определяется совершенным благоразумием. Это значит: никогда не вести себя неразумно, но быть осмотрительным в отношении тела и того, что для него нужно, считать, что самое главное – добродетель и что наибольшая польза в благородном образе мыслей разумной души, от которого и все остальное становится, насколько возможно, упорядоченным. Такова цель данных стихов – открыть четыре практические добродетели и сообщить слушателям их неизменное сохранение и достойное соблюдение в словах и поступках. Один из этих стихов учит благоразумию, другой – мужеству, третий – умеренности, и самый важный стих побуждает к справедливости, которая равно заметна во всех других добродетелях. Стих «Запомни… что богатство то прибывает, то убывает» говорит, что умеренному характеру также свойственно бескорыстие – добродетель, проявляющаяся при накоплении и трате денег. Если копить и тратить их только разумно, то это пресекает корни мелочности и мотовства. Все это проистекает, как из источника и первопричины, из заповеди «Пусть твоим главным судьей станет совесть», предвосхищающей заповедь «Познай самого себя», которая должна быть основанием всех благих начинаний и умозрительных знаний. Ибо откуда мы поймем, что мы должны быть умеренными в страстях и познать сущее? Однако затруднительно решить, во-первых, возможно ли это для человека и, во-вторых, будет ли от этого польза. Представляется, что, напротив, честному человеку живется хуже, ибо он не берет незаконно оттуда, откуда брать нельзя, тратит деньги там, где этого требует долг, и он более всего беззащитен в жизни, ибо не стремится к власти и не заискивает рабски перед начальниками. Так что едва ли ради добродетели мы бы отказались от богатства или власти, разве только у нас была бы другая сущность, получающая от добродетели пользу. Поэтому если те, кто считает душу смертной, говорят, что нельзя пренебрегать добродетелью, то это скорее разглагольствование, чем искренние слова. Если бы в нас не было ничего, что оставалось бы после смерти и что было бы украшено правдивостью и добродетелью – чем, как мы говорили, является разумная душа, – то наше стремление к совершенству не было бы искренним. Ибо подозрение, что наша душа подвержена гибели, убивает в корне это стремление и ведет к любым телесным наслаждениям, откуда бы они ни проистекали. Соответственно этому как иначе мудрый или среднего ума человек решит существовать, если не угождать всячески телу, благодаря которому сохраняется также и основа души, не существующей самостоятельно, но возникающей из некого телесного образования? Как нам ради добродетели отказаться от тела, если нам суждено потерять вместе с телом и душу, так что уже не будет добродетели, из стремления к которой мы пожертвовали жизнью? Но об этом достаточно сказано у божественных мужей[10]: что душа бессмертна и что ее способна украсить только добродетель.
   

notes

Примечания

1

   Платон. Тимей, 42 b.

2

   Пифагорейские Золотые стихи, строки 45–46.

3

   Текст испорчен.

4

   Вероятно, Гиерокл говорит о Пифагоре.

5

   Аполлон Пифийский.

6

   о ήρως – герой. В византийское время густое придыхание было утрачено, отсюда этимология: ερωες, ερωτες.

7

   Другой вариант перевода: «Ибо возможность близка к воплощенью в людских отношеньях»

8

   Эврипид. Медея, 1078–1079. Пер. цитаты Э.Г. Юнца.

9

   Платон. Горгий, 513 с. Пер. цитаты Э.Г. Юнца.

10

   Гиерокл говорит о философах-неоплатониках. Сравн.: Фотий. Библиотека, «Семь книг Гиерокла о провидении и судьбе»: «Седьмая книга, являясь самостоятельным исследованием, вновь обращается к учению вышеупомянутого Аммония, а также Плотина, Оригена, Порфирия, Ямвлиха и следующих за ним философов, которым, как говорит Гиерокл, выпало счастье происходить из божественного рода, вплоть до Плутарха Афинского, которого он считает автором положений, полностью соответствующих очищенной философии Платона» (Cod. 214.173 а).
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать