Назад

Купить и читать книгу за 119 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Уголовный розыск. Петроград – Ленинград – Петербург

   Созданный в 1918 году уголовный розыск Петрограда – Ленинграда – Петербурга с первых дней своего существования вот уже 90 лет ведет беспощадную борьбу с преступностью. Яркие эпизоды этого противостояния, рассказывающие об истории раскрытий громких уголовных дел, включены в данный сборник.
   Вы узнаете:
   Как были разгромлены банды легендарных Леньки Пантелеева, Чугуна и Ваньки Белки.
   Как сыщики идут по следам сексуальных маньяков и серийных убийц.
   Как работают «под прикрытием» сотрудники угрозыска.
   Как берут с поличным грабителей и налетчиков.
   Об этом и многом другом читайте в книге «Уголовный розыск. Петроград – Ленинград – Петербург».


Уголовный розыск. Петроград – Ленинград – Петербург

Любимый город может спать спокойно…


   Уважаемые читатели!
   5 октября 2008 года исполняется 90 лет со дня образования одной из самых легендарных служб органов внутренних дел – уголовного розыска. Его становление проходило в тяжелейшее для Страны Советов время. Война с внешними врагами, разруха в промышленности и сельском хозяйстве, разгул преступности – лишь отдельные штрихи той эпохи.
   Распустив царскую сыскную полицию и отвергнув поначалу методы ее деятельности, новая власть приняла решение о создании рабочей милиции. Но постепенно, шаг за шагом, сотрудники уголовного розыска в «боевых» условиях постигли науку раскрытия преступлений и вобрали бесценный опыт сыщиков русской полиции.
   С годами, с приобретенным опытом структура и функции угрозыска менялись. Если в начале пути красным сыщикам вменялась только «охрана революционного порядка путем негласного расследования преступлений уголовного характера и борьба с бандитизмом», то чуть позже при уголовном розыске создали кабинеты судебной экспертизы. В 1920-е годы в аппарате розыска ввели бригадный принцип работы. Особый упор был сделан на борьбу с бандитизмом. Ярчайшим примером успешной деятельности бригадмильцев служит ликвидация банды Леньки Пантелеева.
   Во второй половине 1930-х именно из уголовного розыска получила путевку в жизнь служба БХСС. Однако этот период был омрачен кадровыми чистками, которые затронули и сотрудников угрозыска.
   Немало талантливых энергичных оперативников неожиданно оказались «врагами народа», были расстреляны либо стали узниками ГУЛАГа.
   Это «красное колесо» репрессий проехалось по всему личному составу уголовного розыска, и восполнить потери в короткие сроки было крайне затруднительно. Тем более что впереди ждало куда более суровое испытание – Великая Отечественная война, блокада Ленинграда. На долю сотрудников угрозыска, которые не ушли на фронт, выпала сложная задача. Наряду с борьбой с «традиционной» уголовщиной им предстояло противостоять сопутствующим военному времени преступлениям – мародерству, дезертирству, диверсиям. Несмотря на исключительные условия работы – голод и холод, бомбежки и артобстрелы, – оперативный состав ленинградского уголовного розыска, не жалея сил и здоровья, с честью выполнил поставленные задачи. Так, средняя раскрываемость квартирных краж, одного из самых распространенных в ту пору преступлений, доходила до 70 процентов, а проявления бандитизма раскрывались практически все.
   Умелые, профессиональные действия оперативников сохранили жизни тысячам жителей блокадного города – сотрудники угрозыска ликвидировали множество преступных групп, специализировавшихся на хищении продуктов питания, хлебных карточек. За годы войны у криминального элемента было изъято свыше 16 миллионов рублей, десятки килограммов золота и драгоценностей.
   Непростой выдалась и послевоенная пора. Население имело на руках значительные оружейные арсеналы, условия жизни подавляющего большинства горожан были очень сложными, что влекло за собой бандитские и разбойные нападения. Но сотрудники уголовного розыска, получившие подкрепление из числа вернувшихся фронтовиков, достаточно быстро подавили всплеск криминальной активности, дав возможность горожанам «поднимать» любимый Ленинград.
   Дальнейший период характеризовался как «эпоха структурных перемен», когда уголовный розыск то входил в состав Министерства государственной безопасности, то вновь возвращался в систему органов внутренних дел. Подобные шаги зачастую не приносили ожидаемого результата, влекли лишь очередную кадровую ротацию. Но уголовный розыск Ленинграда, несмотря ни на что, остался боеспособной единицей.
   Очередной прогрессивный импульс был задан в середине 1950-х годов, когда в уголовном розыске были предприняты меры по укреплению линейных направлений борьбы с преступностью, последовательно внедрялись новые формы и методы работы. В повседневную деятельность уголовного розыска прочно вошли современные для того времени научно-технические средства.
   Шли годы, развивалась страна, а вместе с ней и уголовный розыск. Менялись руководители, напряженная работа оперативников проходила на фоне «очередной» кардинальной реорганизации как милиции в целом, так и ее ведущего подразделения – уголовного розыска. В 1966 году с приходом к руководству Министерством охраны общественного порядка (старое название МВД) Н. А. Щелокова начался новый виток укрепления системы органов внутренних дел. Милиция в целом и в первую очередь служба уголовного розыска была поднята на качественно иной уровень. Пристальное внимание уделялось техническому вооружению. Именно в этот период улучшилась оснащенность оперативников автотранспортом, специальной техникой и средствами связи.
   Но всякая аппаратура без человеческой мысли останется лишь банальным прибором. Поэтому трудно переоценить вклад энтузиастов-оперативников нашего Главка, которые искали новые пути в работе. Многие новации, связанные с раскрытием преступлений, розыском преступников, созданием поисковых систем, появляются изначально в ленинградском уголовном розыске. Характерно, что ленинградская школа оперативников всегда была на высоком счету благодаря их высокому профессионализму, умению находить нестандартные пути для изобличения преступников.
   Сформированный в те годы потенциал уголовного розыска на долгие времена предопределил высокую эффективность его работы.
   В конце 1980-х – начале 1990-х годов в условиях резкого экономического спада и политических катаклизмов произошли негативные изменения и в уголовном розыске. Сотрудники стали привлекаться к выполнению несвойственных задач – участию в пресечении межнациональных конфликтов в «горячих точках» Советского Союза. А после его распада ситуация заметно усугубилась глубоким экономическим кризисом и криминальным переделом собственности. Весь этот «букет» проблем, включая мизерную зарплату сотрудника милиции, крайне слабое материально-техническое обеспечение при значительно возросшем вале преступности предопределил отток квалифицированных кадров.
   Но как бы ни было трудно, какие бы препятствия ни вставали на пути сотрудников теперь уже питерского ГУВД, они с честью несут высокое звание «опера» – сыщика, оперуполномоченного уголовного розыска.
   Ленинградский, петербургский уголовный розыск во все времена выгодно отличали люди, которые в нем работали. Многие из них посвятили служению уголовному розыску всю свою трудовую жизнь. Это настоящие Профессионалы, энтузиасты своего дела, способные сутки напролет пробиваться к цели, не жалея здоровья и сил, не прося взамен наград.
   Эта книга именно о них, представителях такой важной и нужной службы – уголовного розыска.

   Начальник ГУВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области
   заслуженный юрист Российской Федерации
   генерал-лейтенант милиции
   В. Ю. Пиотровский

«За Веру, Царя и Отечество!»

   27 мая 1718 года император Петр I подписал указ о создании полиции. Во главе полиции Санкт-Петербурга он поставил одного из своих любимцев – Антона Эммануиловича Дивьера, португальца по происхождению, будущего зятя князя Меншикова. От Петра I петербургский генерал-полицмейстер получил инструкцию из тринадцати пунктов. Ему, в частности, предписывалось пресечь разбои и грабежи, которые случались средь бела дня даже на главных улицах. В новую столицу на берегах Невы тогда со всех сторон хлынули воры и разбойники, которые растворялись в бесчисленных притонах и игорных домах. Их ловили, казнили, клеймили, бросали в тюрьмы, высылали, но меньше их почему-то не становилось.
   По свидетельству очевидца, в Петербурге тогда по улицам и площадями постоянно слонялись «гулящие люди», основными занятиями которых были воровство, пьянство и разгул. Положение стало настолько серьезным, что в конце концов на всех улицах были установлены рогатки, или шлагбаумы, которые опускались с одиннадцати часов вечера и поднимались лишь на рассвете. В этот период времени беспрепятственно пропускались лишь знатные персоны, команды солдат и врачи. «Подлые люди» могли ходить ночью лишь в случае крайней нужды и не более трех раз, в противном случае их брали под стражу. Фактически такое положение очень напоминало современный комендантский час. Однако несмотря на все принимаемые меры криминогенная обстановка оставалась серьезной.
   Дивьер сумел наладить работу городской полиции, прежде всего патрульно-постовой службы, обеспечил ее форменным, отличным от армейского, обмундированием, четко разработал должностные обязанности сотрудников служб и подразделений полиции.
   После смерти Петра I в январе 1725 года многие реформы, в том числе полицейская, были свернуты и не доведены до конца. Только с воцарением на престоле Екатерины II в 1762 году началось восстановление полицейского аппарата и придание ему черт, характерных для европейских полицейских служб.
   Преемники Екатерины Великой – Павел I, Александр I, Николай I – уделяли полиции меньше внимания, и Александру II достался от них в наследство громоздкий и забюрократизированный полицейский аппарат. 4 мая 1866 года своим указом он упразднил должность генерал-губернатора, и вся власть, за исключением вопросов, касающихся военного ведомства, была передана в ведение обер-полицмейстера Санкт-Петербурга. Главной его обязанностью стала охрана общественного порядка и борьба с преступностью. Кроме того, обер-полицмейстер отвечал за снабжение Санкт-Петербурга продовольствием и топливом, за благоустройство города, за мощение улиц, соблюдение правил пожарной безопасности и здравоохранение.
   В апреле 1866 года санкт-петербургским обер-полицмейстером был назначен генерал-адъютант Федор Федорович Трепов. Происходя из обер-офицерских детей, он получил домашнее воспитание, а позже был определен в кондукторскую роту главного инженерного училища (впоследствии Николаевское инженерное училище). В ноябре 1828 года Федор Федорович поступил на службу копиистом в департамент государственных имуществ.
   Но гражданская служба пришлась ему не по нраву, и в январе 1831 года он поступил вольноопределяющимся в Новгородский кирасирский полк. Участвовал во многих военных кампаниях. Был награжден чином корнета и орденом Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». Более семи лет командовал Жандармским полком. Исправлял должность обер-полицмейстера Варшавы. Приговаривался террористами к смерти. Во время одного из покушений, несмотря на полученное ранение, защитил свою дочь, при этом зарубил террориста его же оружием и задержал сообщника. В декабре 1863 года был назначен генерал-полицмейстером Царства Польского.
   Получив назначение в Санкт-Петербург и ознакомившись с работой городской полиции, Трепов увидел ее низкую эффективность в борьбе с преступностью, которая принимала угрожающие размеры из-за большого притока пришлого люда, вызванного отменой крепостного права в 1861 году.
   Профессиональная подготовка полицейских была низкой, целенаправленно ею не занимались. Личный состав получал нищенское жалованье, и уровень коррупции был крайне высок. Все это не способствовало повышению авторитета полиции у жителей города.
   Но имена некоторых чинов полиции, отличившихся в благородном деле сыска, вызывали не только благоговейный трепет у обывателей, но и уважение монарших особ – ими были стряпчий полицейских дел Кельчевский, квартальные надзиратели Шерстобитов и Путилин.
   Трепов тщательно готовился к докладу у императора, которому представил компетентный, хорошо продуманный план реформирования работы полиции. Он предусматривал новое административное разделение Санкт-Петербурга, расширение штата городовых, улучшение материального положения чинов полиции, в том числе повышение денежного содержания в 10–12 раз. Он решил вопрос профессиональной подготовки всего личного состава полиции, учредив Полицейский Резерв – учебное подразделение столичной полиции.
   Один из выводов, которые сделал для себя Ф. Ф. Трепов, состоял в том, что в полиции необходимо создать специальное подразделение, сотрудники которого занимались бы раскрытием преступлений. 31 декабря 1866 года (12 января 1867 года по новому стилю) его приказом № 266 по Санкт-Петербургской столичной полиции была учреждена Сыскная полиция. Эта структура положила начало всем оперативно-розыскным подразделениям в системе МВД России.
   Первым начальником Сыскной полиции был назначен титулярный советник Иван Дмитриевич Путилин, еще при жизни ставший легендой. Свою полицейскую службу он начал в чине коллежского регистратора с должности младшего помощника квартального надзирателя 4-го квартала 1-й Адмиралтейской части, затем был переведен во 2-й квартал 3-й Адмиралтейской части.
   Вначале Путилин служил на знаменитом Сенном рынке, который был печально прославлен своими карманниками, аферистами и ворами всех мастей. Именно здесь начинающий сыщик оттачивал свое профессиональное мастерство. Он быстро приобрел авторитет у жителей
   домов, прилегающих к Сенному рынку, и пользовался уважением у уголовников. Ему удалось главное – привлечь к работе группу энтузиастов, которые энергично и наступательно вели борьбу с уголовной преступностью. Путилин никогда не бил задержанных (что было нехарактерно для полиции того времени), терпеливо и внимательно выслушивал пострадавших.
   К моменту назначения на должность начальника Сыскной полиции И. Д. Путилин был награжден за успехи в борьбе с преступностью четырьмя орденами Российской империи, вплоть до ордена Святого Владимира 4-й степени, дающего право на потомственное дворянство, несколько раз удостаивался высочайших благодарностей и монарших благоволений.
   На счету «гения русского сыска» была ликвидация шайки «душителей», раскрытие убийства князя Людвига фон Аренсберга, австрийского военного агента, и раскрытие дел «о безумной мести», «парголовских чертей», «дезертира», «разбойников». Он перехитрил мошенника, обманувшего отца Иоанна и архимандрита Мелентия, раскрыл тайну Охтинского кладбища и лично поймал знаменитого мошенника-убийцу, «короля воров» Домбровского, изобличил Квазимодо церкви Спаса-на-Сенной. Изловил петербургских вампиров-кровопийц.
   Путилин наладил учетно-регистрационную работу Сыскной полиции, по мере сил использовал в своей работе все достижения зарождавшейся криминалистики, а главное – сумел сколотить небольшой, но высокопрофессиональный коллектив оперативников, который раскрывал самые сложные и запутанные преступления.
   Уходя на заслуженный отдых, Путилин оставил после себя хорошо отлаженный механизм уголовного сыска, обладавшего мощными оперативными позициями в уголовной среде и способного решать самые сложные задачи в борьбе с преступностью.
   Среди преемников И. Д. Путилина особо следует отметить Владимира Гавриловича Филиппова, который возглавлял Сыскную полицию Санкт-Петербурга с 1903 по 1916 год и сумел довести ее работу до наивысшей результативности за весь период ее существования.
   Постоянно общаясь с коллегами из Европы, В. Г. Филиппов укрепил кадры классных чинов полиции за счет выпускников высших юридических учебных заведений, а унтер-офицерские должности в сыскной полиции занимали лица, имевшие среднюю юридическую подготовку.
   По инициативе Филиппова был создан питомник служебного собаководства. Он закрыл лабораторию громоздкого и малоэффективного бертильонажа (система антропологического измерения преступника с занесением данных в его личную карточку для последующей идентификации) и в кратчайшие сроки подготовил группу дактилоскопистов и специалистов по судебной фотографии, что позволило создать дактилоскопические столы и лаборатории судебной фотографии во всех территориальных подразделениях полиции столицы, а затем и по всей Российской империи. При нем же дактилоскописты получили на вооружение и дактилоскопическую пленку, которая используется и поныне.
   Используя свой опыт борьбы с уголовной преступностью и террористами, Филиппов сформировал «летучий отряд», куда отбирались наиболее квалифицированные сотрудники, имевшие хорошую физическую подготовку и хорошие навыки в стрельбе. «Летучий отряд» стал предшественником современных отрядов милиции специального назначения криминальной милиции.
   И самое главное – по инициативе В. Г. Филиппова была проведена тщательная классификация всех лиц, стоявших на оперативном учете в Сыскной полиции. Все они были сфотографированы и дактилоскопированы. На каждого подучетника была заполнена специальная карточка, где содержались его анкетные данные, указывались клички, адреса убежищ и т. д. Фотографии преступников с учетом их криминальных «профессий» были размещены в специальных альбомах, с которыми знакомили потерпевших. Результатом этой титанической работы стали 27 альбомов с фотографиями преступников, причем на каждого уголовника составлялась детальная карточка, где указывались все его исходные данные, способы совершения преступлений, адреса возможного проживания и т. д.
   Кроме того, при В. Г. Филиппове русский уголовный сыск установил тесный контакт с зарубежными коллегами, и вопросы экстрадиции преступников решались без особых проблем.

«Рожденный революцией…»
Уголовный розыск в 1917–1921 годах

   В феврале 1917 года рухнула трехсотлетняя Российская империя. Последний русский царь Николай II отрекся от престола, и к власти пришло Временное правительство, которому досталось от прежнего кабинета министров тяжелейшее наследство. Страна третий год воевала на фронтах Первой мировой войны, неся огромные потери убитыми и ранеными. На глазах разваливалась экономика страны. Промышленность не выдерживала темпов производства, необходимых для обеспечения армии, а сельское хозяйство не могло обеспечить население продуктами питания. И общество, и армия были деморализованы постоянными неудачами на фронтах.
   В конце 1916 года началось массовое, постоянно растущее дезертирство с фронта. Как правило, оно сопровождалось физическими расправами с офицерами. С фронта солдаты уходили с оружием в руках.
   Ситуация в тылу тоже была критической. В населенных пунктах скопились тысячи беженцев с оккупированных врагом территорий, о которых никто не заботился и которые были фактически предоставлены сами себе. Резко выросло количество беспризорных детей, которые заполонили все крупные города страны. Начались массовые эпидемические заболевания, и прежде всего сыпным тифом.
   К сожалению, обстановка в России после ее вступления в Первую мировую войну стала меняться в худшую сторону – политическая, экономическая и криминогенная ситуации достигли кризиса. Была введена карточная система на продажу продуктов питания, росло число разорившихся крестьянских хозяйств и детская беспризорность – по огромным просторам бродили тысячи людей из регионов, разоренных войной. Колоссальных размеров достигла коррупция, взяточничество и протекционизм. Петроград, Москву, губернские центры России захлестывала волна бандитизма.
   Преемник В. Г. Филиппова Аркадий Аркадьевич Кирпичников делал все зависящее от него, чтобы остановить накатывавшуюся волну бандитизма и постоянно растущего числа других преступлений, но сил справиться с этой волной преступности у сыскной полиции не было.
   Криминогенная ситуация в стране явно выходила из-под контроля. Сотрудники уголовной сыскной полиции обеих столиц, Петрограда и Москвы, прекрасно понимали, что их немногочисленный аппарат такого сверхнапряжения не выдержит, а царский кабинет министров не в состоянии помочь. В городах неудержимо росло количество воровских и грабительских шаек, резко увеличилось число вооруженных бандитских формирований, справиться с которыми полиция самостоятельно уже не могла.
   Ситуация еще более осложнилась тем, что в ходе революционных событий в феврале 1917 года произошло стихийное освобождение из тюрем не только политических противников царского режима, но и лиц, отбывавших наказание за совершение уголовных преступлений, в том числе профессиональных преступников всех мастей.
   Петроград захлестнул революционный разгул, толпа безнаказанно убивала чинов полиции. Здание, где располагалась Сыскная полиция, было сожжено уголовно-революционным элементом, стремившимся уничтожить полицейские архивы и знаменитые филипповские альбомы. Музей полиции был разгромлен, но часть альбомов была спасена сотрудниками Сыскной полиции, а после октября 1917 года передана в руки сотрудников петроградской милиции.
   К сожалению, Временное правительство не сумело навести порядок в столице. Первый министр внутренних дел князь Г. Е. Львов в вопросах охраны правопорядка оказался человеком абсолютно некомпетентным. Сменивший его на этом посту лидер меньшевиков И. Г. Церетели пробыл в кресле министра всего две недели и тоже ничего практически не сделал. Два последних шефа МВД Временного правительства Н. Д. Авксентьев и А. М. Никитин начали постепенно возрождать патрульно-постовую службу, провели совещание с сотрудниками уголовной сыскной полиции и нашли в их лице верных союзников в борьбе за укрепление правопорядка. Сотрудникам уголовной сыскной полиции удалось восстановить оперативные учеты уголовного элемента, наладить работу криминалистических лабораторий, задержать десятки уголовников и ликвидировать ряд крупных бандитских шаек.
   Но грянул Октябрь 1917 года. К власти пришло большевистское правительство во главе с В. И. Лениным. Большевики прекрасно понимали, чем грозит стране уголовный террор, который с каждым днем набирал обороты, и уже на третий день советской власти, 28 октября (10 ноября) 1917 года, по уполномочию Совета Народных Комиссаров было принято постановление НКВД «О рабочей милиции».
   Первые месяцы советской власти милиция оставалась еще и единственной вооруженной силой молодой республики. Только с созданием в феврале 1918 года Красной Армии милиция полностью переключилась на выполнение своей главной задачи – охрану общественного порядка. И эта работа начиналась в тяжелейших условиях. Уже в ноябре 1917 года по Петрограду прокатилась волна массовых погромов. Она была инспирирована контрреволюционным подпольем и главарями уголовных шаек. В ходе этих погромов скудные запасы продовольствия и товаров первой необходимости были не столько розданы нуждающимся, сколько попросту уничтожены. С большим трудом эту криминальную волну удалось остановить только к зиме 1918 года.
   Определенную роль в дестабилизации криминогенной обстановки в городе играли вооруженные отряды левых эсеров, и особенно анархистов, вожди которых на первых порах сотрудничали с большевиками. Они самовольно производили аресты, брали людей в заложники, требуя за них выкуп, устраивали самочинные обыски с «конфискацией» ценностей, допускали факты физических расправ, вплоть до убийств, над ничем не повинными людьми. И хотя сотрудники вновь созданной милиции и бойцы Красной гвардии решительно пресекли подобные инциденты, но свое черное дело по дискредитации советской власти эти «революционеры» сделали.
   Первый нарком внутренних дел А. И. Рыков и сменивший его на этом посту Г. И. Петровский понимали, что новых сотрудников милиции надо учить прежде всего профессиональному мастерству, хотя большинство первых советских милиционеров были просто неграмотными. Как ни странно, наркомов поддержали бывшие сотрудники сыскной полиции. Они провели общее собрание и приняли резолюцию, в которой поддержали проводимые Петросоветом меры по укреплению общественного порядка и просили принять их на работу в милицию. Вряд ли эти люди приняли идеи большевизма, но как патриоты и профессионалы своего дела они прекрасно понимали, чем грозит Петрограду и стране уголовный террор.
   Последний начальник царской сыскной полиции Аркадий Аркадьевич Кирпичников добился приема у Г. И. Петровского и вручил ему резолюцию собрания сыщиков. Нарком внимательно выслушал Кирпичникова и попросил его самого и его подчиненных остаться на своих местах и выполнять свои функциональные обязанности, а главное – вплотную заняться профессиональной подготовкой милиционеров и налаживанием работы всех подразделений милиции.
   Надо отдать должное этим людям: они помогли правильно организовать патрульно-постовую службу милиции и Красной гвардии, восстановили конную милицию. Более того, не дожидаясь указаний сверху о создании уголовного розыска, они стали готовить оперативных сотрудников этой службы – в 1918 году при Петроградском коммунистическом университете был создан факультет уголовного розыска.
   5 октября 1918 года решением Коллегии НКВД в составе органов милиции были созданы отделения уголовного розыска. К этому времени в составе петроградского угрозыска уже появилась группа молодых оперативников, которые под руководством бывших сотрудников сыскной полиции быстро набирались профессионального опыта, что немедленно сказалось на криминальной обстановке в Петрограде. К осени 1918 года сотрудники уголовного розыска сумели ликвидировать ряд крупных бандитских группировок, выявить организаторов шаек погромщиков, задержать десятки спекулянтов.
   Говоря о становлении уголовного розыска, нельзя не вспомнить о его кинологической службе. Первый в России питомник служебно-розыскного собаководства появился в Петербурге в 1909 году на Черной речке, 49. Идея его создания принадлежала Российскому обществу поощрения применения собак в полицейской и сторожевой службе и была позаимствована из опыта полиции европейских стран, где применение собак для розыска и задержания преступников уже доказало свою эффективность.
   Помещения питомника строились по европейским образцам. В них находилось всего 4 собаки. Зато в обслуживающем персонале недостатка не было: на 4 собаки – 8 человек обслуживающих. В 1909 году в питомнике начались регулярные занятия по дрессировке розыскных собак и их применение в полицейской службе.
   Вскоре после Октябрьской революции представители уголовного розыска обратили внимание правительства на необходимость использования нескольких сохранившихся розыскных собак для работы и, главное, как производителей. Питомник перевели на Крестовский остров (где он просуществует до 1973 года). В 1918 году его руководителем был назначен известный цирковой дрессировщик В. Языков. В питомнике удается собрать 40 собак служебных пород (в основном доберманов и немецких овчарок), с которыми работали 18 человек.
   С большим трудом удалось сохранить питомник в особо трудные 1919–1920 годы, когда продовольственные и иные кризисы достигли наибольшей степени обострения. Но уже в 1920 году в Петрограде на базе питомника уголовного розыска была образована первая Всесоюзная школа-питомник служебно-розыского собаководства.
   Ровесницей уголовного розыска является и ее «кузница кадров», Санкт-Петербургская специальная средняя школа милиции МВД России, которая ведет свою историю с сентября 1918 года. Решение о ее создании было принято на первом съезде заведующих наружной охраной Петрограда. Официальное открытие школы состоялось 10 октября 1918 года. Этот день был объявлен ее днем рождения. Первоначально она называлась курсами. «Петроградские курсы, – отмечалось в приказе тех лет по милиции республики, – являются лучшими, и по ним следует равняться». В 1924 году НКВД вручил школе Красное Знамя. Вышитые золотом на знамени слова – «Законность, дисциплина, преданность Родине» – стали девизом для всех преподавателей и курсантов.
   Крупнейшим событием в истории петроградского уголовного розыска стало издание 10 июля 1920 года Центральным Исполнительным Комитетом и Советом Народных Комиссаров РСФСР «Положения о рабоче-крестьянской милиции», которое определило ее организационную структуру и дальнейшую деятельность. Новое положение узаконило несколько видов милиции: городскую и уездную, промышленную (куда входили фабрично-заводская, лесная и горнопромышленная), железнодорожную, водно-речную, морскую и розыскную. Вся милиция рассматривалась как вооруженный исполнительный орган, наделенный правами и обязанностями воинской части особого назначения.
   Положение установило добровольность службы в уголовном розыске, при условии, что каждый поступивший обязан прослужить не менее года. В уголовный розыск могли приниматься граждане РСФСР, достигшие 21 года, грамотные, пользующиеся избирательным правом, не состоящие под судом и следствием по обвинению в преступлениях, годные по состоянию здоровья к службе в уголовном розыске.
   Положение устанавливало обязательное воинское обучение личного состава в объеме, необходимом для командиров взводов. Вводилась воинская дисципина и строгое соподчинение, причем уголовный розыск должен был руководствоваться соответствующими уставами и положениями, действующими в Красной Армии.
   В милиции вводилась единая форма со знаками различия как для командного, так и для рядового состава. Расходы по содержанию милиции и уголовного розыска оплачивались из государственных средств по смете Народного комиссариата внутренних дел.
   Положением устанавливалась также организационная структура органов милиции и уголовного розыска. Милиция городов Москвы и Петрограда приравнивалась к губернским милициям.
   Именно в это время были созданы предпосылки для начала методичной, целенаправленной борьбы с профессиональной уголовной преступностью и ее самым страшным проявлением – бандитизмом.

Конец банды Чугуна

   Шла Гражданская война. В Петрограде было неспокойно. В городе действовали многочисленные банды. Одна из них отличалась особой жестокостью. Преступления совершались в разных районах, но почерк преступлений и приметы преступников каждый раз совпадали. Переодетые в военную форму бандиты подъезжали на автомобиле или полугрузовичке к дому, заходили в намеченную квартиру или магазин, загоняли всех присутствующих в одну комнату и, забрав деньги и ценности, исчезали. При малейшем сопротивлении бандиты открывали стрельбу и убивали непокорных. Иногда банда исчезала из Петрограда, но затем появлялась вновь.
   Сотрудники уголовного розыска, выезжая в те дни на многочисленные преступления, по крупицам собирали материалы для изобличения преступников, накапливали сведения о банде.
   С. Н. Кренев был одним из тех старых специалистов, которые на общем собрании угрозыска Временного правительства в ноябре 1917 года приняли решение: «…новую Советскую власть поддержать, помочь ей восстановить в городе твердый порядок… не дать город на разграбление уголовному элементу, даже если новая власть перестанет платить жалованье».
   Несмотря на бедственное положение их семей и нужду, в которую они впали из-за того, что Временное правительство, испытывая постоянный дефицит платежных средств, систематически недоплачивало им жалованье, они активно включились в работу.
   Опыт и огромные знания Кренева очень помогли сотрудникам уголовного розыска, недавно пришедшим в милицию от станка, в расследовании деятельности этой банды. Угрозыску удалось узнать, что бандой руководит некий Чугун, старый рецидивист, промышлявший грабежами, а также клички его ближайших помощников-«адъютантов» – Володьки Гужбана, Ваньки Повара, Федьки Каланчи. Были арестованы лица, причастные к деятельности банды, но их допросы никаких ценных сведений не дали – Чугун доверял далеко не каждому.
   Но упорной работе всегда сопутствует успех, и вскоре в сети угрозыска попалась действительно крупная рыба. На станции Вандомо-Рыбинской железной дороги был найден человек, раненный в голову, грудь и живот. По документам – сотрудник угрозыска. Но документы оказались поддельными, а в раненом опознали героя нашумевших в Петрограде уголовных дел «адъютанта» Чугуна – Володьку Гужбана. Позже выяснилось, что Гужбана наказали его сообщники за непомерную жадность при дележе добычи.
   Налетчика поместили в госпиталь и установили за ним наблюдение. Он и не подозревал, что разоблачен уголовным розыском, – пытался возобновить старые уголовные контакты, и в конце августа 1920 года сотрудникам наконец удалось выяснить все адреса, где укрывались преступники. Появилась возможность организовать засады. Узнали в уголовном розыске и о главном складе банды в доме № 6 по Троицкому переулку, куда свозилось награбленное из квартир и магазинов.
   В те дни уголовный розыск мобилизовал все свои силы, чтобы одним ударом покончить с бандой. В ночь на 15 сентября 1920 года отряды наиболее опытных сотрудников уголовного розыска во главе с ударной группой были брошены во все концы города с точными инструкциями, и не напрасно: атаман шайки Чугун был взят сонным, без единого выстрела.
   В 6 часов утра в штабе угрозыска стало известно, что знаменитый Чугун арестован, а к 7 часам его водворили в камеру. Чуть позже в угрозыск доставили еще 30 человек – ядро шайки, а со второстепенными участниками и укрывателями арестованных было всего 120 человек. У преступников изъяли оружие и большое количество краденых ценностей.
   Сотрудникам угрозыска предстояло проделать напряженную и сложную работу, чтобы сгруппировать все данные, уличить всех соучастников, выявить степень виновности каждого в том или ином деле.
   Доставленные в угрозыск бандиты допрашивались поодиночке. Большинство из них отказывались от активной роли. «Спросите Чугуна, найдите Гужбана, Каланчу – они все знают». Все они еще надеялись, что главарь на свободе. Но когда Чугун был предъявлен им на очной ставке, языки бандитов развязались. Это очень продвинуло следствие.
   Кто же такой Чугун? Грабитель, сын крупного мясоторговца Кузнецова, повешенного в царское время за разбойные похождения, брат не менее известного Яшки Кошелькова, которого ловили в Москве за разбойные нападения, в том числе и на В. И. Ленина, у которого в канун Рождества 1919 года он отобрал автомобиль.
   До революции Чугун – Иван Кузнецов – работал на городской бойне, неоднократно призывался в царскую армию, но все время дезертировал, сколотил банду в 120 человек. Благодаря огромной физической силе он держал свою шайку в повиновении и страхе. Утверждали, что Чугун ударом кулака валил быка, гнул подковы. Его жестокость была такова, что он не только расстреливал своих сообщников, но и душил их собственными руками. Особенно тех, кто «крысятничал», утаивал добычу «с дела». Революция не изменила его затей, и преступления копились, достигнув максимума к моменту ликвидации банды…
   Допрашивал Чугуна начальник уголовного розыска Петрограда, легендарный своей личной храбростью и огромной трудоспособностью, бывший моряк Балтийского флота Владимир Александрович Кишкин.
   Опытный работник, знающий, как бороться с преступностью, Кишкин до уголовного розыска служил в центральной комендатуре революционной охраны. Там его знали как человека сильной воли, беспредельно храброго и настойчивого. За время работы в уголовном розыске в качестве агента Кишкин изучил городские трущобы и проходные дворы. В разгромах банд, в задержании особо опасных преступников он, как правило, принимал личное участие. А таких вооруженных схваток у него было около ста. Возглавляя небольшую группу оперативных работников, Кишкин не побоялся вступить в бой с бандой Смородина-Ковалева, насчитывающей 28 человек. И банда была разоружена. Показывая сотрудникам уголовного розыска пример личной храбрости, Кишкин доказывал, что смерть боится смелых людей. И действительно, она его обходила, хотя в одной из схваток с бандитами он был ранен и потерял правый глаз.
   В своих воспоминаниях о совместной работе с В. А. Кишкиным агент уголовного розыска И. В. Бодунов писал: «…о его легендарной храбрости по городу и губернии ходили легенды. Он был худощав, на правом глазу черная ленточка, на голове лихо сидела бескозырка, а на ленточке бескозырки красовалось название броненосца „Грозящий“. Неизвестно, спал ли он когда-нибудь. У него не было ни семьи, ни дома. Жил он одними только делами, мыслями о революции и действиями. Ничего не боялся. Зато как же боялись его! Его бесстрашие действовало гипнотически. Налетчикам, бандитам, ворам и убийцам казалось, что пуля его не берет. Может быть, потому, что верили – попасть в Кишкина невозможно, промахивались лучшие стрелки из главарей шаек, такие как Белка, Чугун, Ванька Сибиряк, Дрозд и др. А он, во весь рост, размахивая браунингом, вел на их убежища оперативных сотрудников, и легендарная его слава, его бесстрашие подавляли преступников, сеяли среди них панику, лишали надежды на спасение».
   Следствие по шайке Чугуна было тяжелым. Главарь молчал долго и упорно, просил предъявить своих сообщников, только после этого обещал дать показания – он выжидал, тянул время, надеясь вырваться на свободу. Бандит вынашивал план побега и при первом же удобном случае попробовал его реализовать.
   Когда его вели на допрос, Чугун вырвался из рук конвоира и пытался бежать, разбив головой стекло. Его удалось задержать. Но Чугун не мог так легко распрощаться с мыслью о свободе. Он тянул с показаниями, придумывал повод за поводом, чтобы оттянуть наказание.
   На третий день ареста, когда утомленный от допросов Кишкин вышел, вызванный по делу, Чугун вторично пытался бежать, выскочив тем же приемом из окна третьего этажа. Было уже темно, но стража, стоявшая у ворот, проявила бдительность, и в ста шагах от дома Чугун был задержан, ему оказали врачебную помощь и водворили в камеру.
   Только после неудачных побегов Чугун стал давать показания. Он в общих чертах рассказал о своих преступлениях, что помогло раскрыть множество убийств и налетов. Никакими высокими целями Чугун своего разбоя не оправдывал – вся его добыча уходила на пьянство и на женщин.
   Яркими фигурами были в его шайке Пивоваров и Агафонов – это они снабжали бандитов документами, транспортными средствами, укрывали в случае опасности.
   При аресте шайки у бандитов было изъято большое количество оружия: винтовок, револьверов и ножей. За бандой числилось более двух десятков убийств. Лично Чугуном была убита гражданка Табачникова в доме № 3 по ул. Декабристов, ограблена квартира в доме № 3 по Апраксину переулку. Убито и ранено несколько артельщиков около Народного банка и др.
   Банда Чугуна была одной из тридцати двух, ликвидированных в Петрограде в 1920 году. Но в докладной записке от 1 ноября 1920 года начальника уголовного розыска В. А. Кишкина начальнику Петгубмилиции З. А. Александрову банда Чугуна шла под № 1.

   Сотрудники уголовного розыска,
   принимавшие участие в раскрытии преступления:

   Иван Васильевич Бодунов А
   ркадий Аркадьевич Кирпичников
   Сергей Николаевич Кренев
   Петр Прокофьевич Громов

«Самочинщик» Ванька Белка

   «Самочинка» – смысл этого слова понимают сегодня только криминологи с большим стажем. Ну а после февраля 1917 года оно было на слуху у всех петроградцев и означало следующее: в богатую квартиру (как правило, буржуа или купца) врывались «революционеры» и изымали ценности в «фонд революции».
   После Октября уголовники часто выдавали себя за сотрудников милиции или чекистов. Если жертва проявляла покорность, ей в порядке утешения иногда оставляли что-то вроде расписки, где предлагалось «…ивица в комнату… на Горохувую дом 2, к таварищу…». Но если хозяева пытались оказать сопротивление, не желали отдавать свои вещи, преступники зверски их избивали, а нередко и убивали. Так что широко бытующие и поныне рассказы о жестокости чекистов были рождены произволом уголовников.
   Именно как «самочинщик» начинал новый этап своей уголовной карьеры уже при советской власти матерый ворюга Иван Белов по кличке Ванька Белка, имевший еще дореволюционные судимости. Вокруг лихого и фартового бандита быстро сформировалась группа человек в пятьдесят. Ядро банды составили с десяток уркаганов со стажем.
   Подручные Белки не брезговали ничем. В частности, в 1919–1920 годах они совершили ряд краж из петроградских церквей. После арестов, на допросах, спасая собственные жизни, клялись в своей религиозности, показывали нательные кресты, истово крестились, требовали встреч со священниками для исповеди. Помимо церквей, Белов и его дружки совершали квартирные кражи, вооруженные налеты, а если кто-то пытался им помешать, тут же расправлялись со смельчаками.
   Именно так произошло с петроградцем Сеничевым, который 12 января 1919 года смело вступил в неравную схватку с бандитами, защищая своих близких. Налетчики, пользуясь численным превосходством (семеро одного не боятся!), зверски избили Сеничева, а потом на глазах у родственников буквально изрешетили из револьверов.
   В сходной ситуации оказался и водитель автомобиля Куликов. Преступники ворвались в гараж, находившийся в доме № 6 по Апраксину переулку. Шофер не растерялся: заводная ручка опустилась на голову одного из них. Грохнули револьверные выстрелы. Куликов схватился за грудь. «По традиции» бандиты добили свою жертву ногами. Выстрелы услышали постовые милиционеры, но прибыли слишком поздно – грабители успели скрыться. Правда, угнать автомобиль Куликова они не смогли.
   Молодой уголовный розыск советского Петрограда смело вступил в схватку с дерзкими и матерыми преступниками. Правда, учиться нелегкому сыщицкому ремеслу пришлось, что называется, «с листа», непосредственно на месте преступления. И нередко за эту учебу приходилось платить своей жизнью…
   Но жертвы «красных сыщиков» были не напрасны. Уже к середине 1920 года многие банды были ликвидированы, а их главарей постигла заслуженная кара.
   Белов и его сообщники пока разгуливали на свободе. Они понимали, что возмездие неотвратимо, но вера в свой воровской фарт, желание положить в свой карман еще одну золотую «цацку», заглушали страх. Они глушили его самогоном и наркотиками…
   А сотрудники угрозыска одну за одной ликвидировали «малины», где собирались бандиты. Нередко эти операции сопровождались не только задержанием преступников, но и гибелью сотрудников уголовного розыска и других подразделений милиции.
   Летом 1920 года агенту уголовного розыска Александру Скальбергу удалось ближе всех подобраться к Белке и его ближайшему окружению. Ему удалось склонить к сотрудничеству одного из членов шайки, который однажды прислал ему записку: «Шурка, приходи завтра в 8 часов вечера на Таиров переулок, дом 3, где ты получишь важный материал по интересующему тебя большому и таинственному делу».
   Таиров переулок – рядом с Сенной площадью, Сенным рынком. Одно из самых злачных мест дореволюционного Питера, набитое притонами, где уголовники могли сутками играть в карты, подбадривать себя самогоном и «марафетом», сбывать краденое…
   Сюда и отправился 23-летний Скальберг. Его знали в лицо многие преступники. В результате предательства уголовника он попал в засаду. Четыре здоровенных бандита оглушили его, связали и подвергли жестоким пыткам. Утром встревоженные исчезновением Скальберга сослуживцы отправились к нему на квартиру. Выяснилось, что дома тот не ночевал. В его пиджаке нашли записку. Тотчас группа сотрудников выехала на Таиров переулок. В одном из притонов они нашли разрубленный труп Скальберга…
   Сотрудника угрозыска похоронили с воинскими почестями. На его могиле товарищи поклялись покарать убийц. За дело взялся 20-летний Иван Бодунов, который считался опытным агентом. Родился он в маленькой деревушке Московской губернии в 1900 году. После смерти отца, ограбленного и убитого бандитом, решил посвятить свою жизнь борьбе с преступностью. Так он оказался в Петрограде, в уголовном розыске. Ему повезло: в марте 1919 года Бодунова направили на учебу – вначале на шестимесячные курсы, а затем в специальную школу уголовного розыска. Его учителями были корифеи своего дела, бывшие сотрудники царской полиции: С. Н. Кренев – теоретик научно-оперативного розыскного искусства, криминалист А. А. Сальков и следователь А. А. Кирпичников.
   Позже Юрий Герман напишет о Бодунове повесть «Один год», а его сын, режиссер Алексей Герман, снимет по ней фильм «Мой друг Иван Лапшин». А тогда, летом 1920-го, Бодунов с риском для жизни обходил под видом скупщика краденого все притоны Сенной, пока не напал на след убийц Скальберга. «Ликвидаторами» оказались Сергей Плотвинов, Григорий Фадеев, Василий Николаев и Александр Андреев по кличке Шурка Баянист (играл в трактире на баяне). Их изобличили не только в убийстве Скальберга, но еще и в целом ряде «мокрых дел», а также более чем в тридцати кражах. У бандитов были изъяты большие ценности. Приговор суда был беспощаден.
   Убийцы Скальберга принадлежали к числу ближайших подручных Белки. Поэтому, узнав об их аресте, он на время затаился на одной из своих «малин». Белов прекрасно понимал, что кольцо вокруг него сжимается, что угрозыск его в покое не оставит и смерти своих товарищей не простит.
   Почти вся осень 1920 года прошла в поисках преступника. Это был нелегкий и опасный труд. В перестрелке погибли сотрудники угрозыска Дурцев и Котович, участковый уполномоченный Юделевич, два постовых милиционера. Существенные потери несли и бандиты. Зимой 1921 года при задержании были застрелены ближайшие подручные Белки Ваганов, Конюхов, Сергун, нескольких уголовников арестовали. Белов метался по городу, пытаясь замести следы, спрятаться. Главное, на что рассчитывал, – сорвать на ограблении хороший куш и скрыться из города.
   7 марта 1921 года на острове Голодай (Декабристов) на свалке обнаружили труп неизвестного. То, что он был убит, не вызывало сомнений. Вскоре установили личность погибшего. Им оказался гражданин Эберман, проживавший в доме № 37 по Знаменской улице. Осмотр квартиры убитого проводили асы дореволюционного петербургского уголовного сыска Сергей Николаевич Кренев и Алексей Андреевич Сальков. Среди выявленных ими отпечатков пальцев оказались и следы пальцев Белки. Так у следствия появилась железная улика участия Белова в убийствах.
   Не терял времени и Бодунов. Не зря он ходил по притонам Сенной площади и Лиговки. И сделал главное – смог войти в доверие к бандитам. Блестящее знание воровского жаргона, умение поговорить «по душам», недюжинная физическая сила и молниеносная находчивость сделали свое дело. Бодунов выяснил главное: адрес берлоги Белки – Лиговский проспект, 102.
   К этому времени на счету бандита и его сообщников было не менее 200 краж, разбоев и грабежей, как минимум 27 убитых и 18 раненых. Все это могло быть доказательно предъявлено суду следствием.
   Бодунов сумел установить время начала «сходняка». Дом взяли под постоянное наблюдение. Как только шайка собралась, притон скрытно оцепили.
   А на «малине» дым стоял коромыслом – рекой лился самогон, кто-то «выяснял отношения», кто-то азартно резался в карты. Пьяные девицы, как умели, развлекали многочисленных «гостей»… Истошный вопль стоявшего на шухере бандита «Лягавые!» вызвал шок и переполох. На предложение сдаться бандиты ответили беспорядочной стрельбой.
Прогудело три гудочка и затихло в дали,
А чекисты этой ночью на облаву пошли,
Оцепили все кварталы, по «малинам» шелестят,
В это время слышно стало – где-то пули свистят.
Как на нашей на «малине» мой пахан отдыхал,
Ваня, Ваня, родимый – звуки те он услыхал…

   Это было самое настоящее сражение. Белка с братвой, понимая, что терять им нечего, отстреливались с отчаянием обреченных, но фарт их уже кончился… В перестрелке погиб сам Белка, его жена, активная участница многих преступлений, и еще с десяток уголовников.
   Чтобы заставить остальных сложить оружие, в дом пустили служебно-розыскную овчарку по кличке Завет. Решительность сотрудников милиции и появление в доме разъяренного пса завершили схватку – бандиты капитулировали. Не обошлось, увы, без потерь: в перестрелке погибли работник угрозыска Васильев и милиционер Чуриков.
   Таковы были суровые будни тех сложных лет. Времени, чтобы оглядеться, перевести дух у смельчаков из угрозыска просто не было. Едва покончив с формальностями, связанными с передачей материалов на членов шайки Белки в суд, им пришлось заняться ликвидацией не менее опасной шайки некоего Лебедева.
   К сожалению, об этой банде мало что известно. «Работала» она в основном в ближних пригородах Петрограда, но по изощренности и жестокости ничем не уступала шайке Белова.
   Едва посадили на скамью подсудимых банду Лебедева, как взошла «звезда» Леньки Пантелеева. Правда, этот «король Лиговской панели», по отзывам ветеранов угрозыска, выглядел на фоне Белки и Лебедева жалким дилетантом.
   Но шуму он наделал много.

   Сотрудники уголовного розыска, принимавшие участие в раскрытии преступления:

   Иван Васильевич Бодунов
   Петр Леонтьевич Юрский
   Аркадий Аркадьевич Кирпичников
   Сергей Николаевич Кренев
   Алексей Андреевич Сальков
   Фома Игнатьевич Лейников (погиб при ликвидации банды Белки)
   Александр Васильевич Скальберг (погиб при ликвидации банды Белки)

Дело шайки Леньки Пантелеева

   Очерк «Дело шайки Леньки Пантелеева» был напечатан в далеком 1925 году в журнале «Суд идет». Автор статьи, к сожалению, неизвестен, но то, что он был активным участником ликвидации банды, не вызывает сомнений. Все факты полностью соответствуют документам, хранящимся в архиве Информационного центра ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области.

   В 1922–1923 годах налеты стали обыденным явлением – грабили в квартирах, грабили на улицах.
   Нэпманствующая обывательщина была до того напугана этим увеличением числа налетов, что устраивала у себя в квартирах электрические сигнализации, ложилась спать, держа топор под подушкой, не ходила в театр и в гости, потому что боялась, что ночью ее разденут на любой улице – даже на Невском проспекте.
   По статистике угрозыска, число налетов в то время достигало 40 в месяц, причем многие из них были «мокрые», т. е. сопровождались убийствами или тяжелыми ранениями.
   Профессор Л. Г. Оршанский в своем докладе на Всесоюзном съезде невропатологов и психиатров о наблюдениях над преступниками, которые проходили через Диагностический институт, указал на весьма своеобразный состав налетчиков 1922 и 1923 годов. Больше половины из них до своего первого налета никогда никаких преступлений не совершали. Этим и объясняется, что громадное большинство таких преступников попадались в руки органов дознания сразу же – или при выходе после налета, или при продаже награбленного на толкучке, или, наконец, в первом попавшемся трактире, где они делили между собою добычу.
   Налетчиков-рецидивистов было очень мало. Преступники-рецидивисты – все эти многочисленные городушники, домушники, малинники и форточники – никогда на налет не отваживались, и, когда во время допроса им предъявляли обвинение в участии в каком-нибудь «мокром» деле, они обиженно заявляли:
   – На «мокрое» дело никто из нас, гражданин инспектор, вы сами знаете, никогда не пойдет…
   Надо считать, что налетчики были совершенно новой группой преступников с особой психологией и со своеобразными методами совершения преступления.
   Многие из них, пожалуй даже большинство, наставляя на хозяина квартиры «шпалер», были уверены, что стрелять им не придется и что испуганный обыватель сейчас же покажет им, где хранятся ценности, и послушно позволит себя связать и запереть в ванную или уборную.
   На дознании, а затем и на суде, где они фигурировали уже как убийцы, налетчики утверждали, что убивать не хотели, и что на это их вынудила необходимость самообороны, ради собственного спасения от возможного ареста.
   Но и в этой массе первичных, или «случайных», налетчиков еще в 1922 году организовалась шайка налетчиков-рецидивистов. Почти легендарную славу получила так называемая шайка Леньки Пантелеева.
   Ядро шайки насчитывало десяток хорошо подобранных хулиганов. Ближайшим сотрудником Леньки Пантелеева, или его «адъютантом», как он сам себя хвастливо называл на допросах в уголовном розыске, был Дмитрий Гавриков.
   В Леньке Пантелееве нельзя было, конечно, отрицать некоторых организаторских способностей. Он сумел не только создать в шайке железную дисциплину, но и прекрасно распределял роли, которые каждый из бандитов должен был играть в налете. Кроме того, по всему городу у него были разбросаны «конспиративные» квартиры, или, как их называют на воровском языке, – хазы. Попасть в эту хазу можно было, только зная пароль. Пантелеев, после первых же своих налетов имевший сведения, что его ловят, менял хазы чуть ли не ежедневно.
   Обывательские россказни старались придать этому хладнокровному и жестокому налетчику черты какого-то героя. Утверждали, например, что на улице он грабил только богатых, а бедным, которых останавливал он или кто-либо из его шайки, он даже давал деньги. Такие же легенды распускались и про его неуловимость. Обывательская фантазия считала, что каждый налет, совершаемый в это время в Ленинграде, – дело рук Леньки Пантелеева.
   Понятно, это было преувеличение – у страха глаза велики. Но все-таки дел у Пантелеева было немало.
   Начал «работу» Ленька Пантелеев со своей шайкой с вооруженного налета на квартиру богатого ленинградского меховщика Богачева в дом № 39 по улице Плеханова (Казанской).
   Около 4 часов дня 4 марта 1922 года в квартиру Богачева кто-то постучался. К двери подошла прислуга, Бронислава Протас, и спросила:
   – Кто там?
   Ей ответили вопросом:
   – Дома ли мадам с Симой и где Эмилия?
   Протас ответила, что Богачевой нет дома, а Эмилия лежит больная. Затем она спросила:
   – Кто это там, не Ваня ли?.. (Знакомый Эмилии.) Голос из-за двери ответил:
   – Да.
   Бронислава отперла дверь.
   В квартиру вошли двое неизвестных и сразу же обратились к дочери Богачевой с возгласом:
   – Ах, Симочка!
   В этот же самый момент они наставили револьверы на трех женщин и, загнав их в последнюю комнату, связали.
   Один из вошедших, в военной шинели, руководивший налетом, приставил револьвер к виску Протас и потребовал указать, где лежат ценности и дорогие вещи.
   – Если ты этого не скажешь, я прострелю тебе, как цыпленку, голову, – пригрозил налетчик.
   Но Протас ответила, что не знает, где хранятся «господские» ценности. Тогда налетчик в военной шинели сказал:
   – Мы и без тебя все, что нам нужно, найдем.
   Взломав хорошо заточенным стилетом шкафы, грабители забрали меховые и ценные вещи и, сложив их в корзину, взятую из кухни, вынесли ее с парадного хода.
   Налетчик в серой шинели был Ленька Пантелеев.
   Это было его первое бандитское дело.
   У Богачевых было похищено на очень крупную сумму. Но при дележе добычи Пантелеев сказал своим сообщникам, что на всем этом деле «взяли всего фунт дыму».
   Наводчице, указавшей на квартиру Богачевой и нарисовавшей Пантелееву расположение комнат, Ленька Пантелеев уделил из «фунта дыму» черное платье, шелковый костюм и несколько штук мехов.
   18 марта того же года около девяти часов вечера в квартиру, принадлежащую доктору Я. М. Грилихесу, позвонили и на вопрос прислуги «Кто там?» ответили, что доктору принесли записку из штаба.
   Прислуга открыла дверь. На кухню вошли двое. Один из них протянул прислуге какую-то бумажку. Другой тем временем направил на нее револьвер и сказал:
   – Говори: одна дома или нет? Только не ори.
   Получив ответ, что дома никого, кроме нее, нет, грабители взяли горничную за руки и повели по комнатам, требуя указать, где спрятаны деньги.
   Прислуга ответила, что она этого не знает.
   Тогда налетчики стали брать все, что попадалось им под руку, – белье, одежду и пр.
   Уложив награбленное в узел, один из налетчиков пошел за извозчиком, а другой остался сторожить прислугу.
   По возвращении они связали прислугу полотенцами по рукам и ногам, положили на кровать и, приказав молчать и не шевелиться, скрылись.
   Так же, как и при первом налете, наводчицей была женщина. Характерная черта: Ленька Пантелеев говорил, что лучшие сведения и указания давали ему всегда женщины. Этим он на допросе объяснял, что у него так много сожительниц.
   – Каждая наводчица, – говорил он, – моя сожительница. Это выгодно, потому что с нею не нужно делиться. Она никогда не выдаст. В благодарность за удачное дело подаришь ей какой-нибудь пустяк: колечко с брильянтом или соболий палантин, и она тебе по гроб предана.
   После этого налета до июня месяца 1922 года Пантелеев как бы прекратил свою деятельность. Потом, на допросах в уголовном розыске, он говорил, что в это время чувствовал себя очень плохо и все время болтался на хазе у девчонки, играл на гитаре и пил пиво.
   В июне же в угрозыск поступило заявление бывшего сотрудника ЧК тов. Васильева, что в трамвае № 9 на Загородном проспекте он видел известного бандита Пантелеева. Пантелеев, заметив, что Васильев его узнал и пытается задержать, соскочил с трамвая на ходу. За ним сейчас же выскочил и Васильев, догнал его и схватил за тужурку. Пантелеев сильно рванулся и побежал по Загородному проспекту, юркнув в проходной двор Госбанка. Васильев бросился за ним, крича: «Держите его!»
   Пантелеев на бегу дважды выстрелил в Васильева и выбежал на набережную Фонтанки. Ему наперерез бросился один из охранников Госбанка, но бандит двумя выстрелами из револьвера убил его и скрылся в одном из переулков.
   Убитый оказался караульным начальником охраны Госбанка Б. Г. Чмутовым.
   В то же время в угрозыск поступило заявление от некоего Вольма-на о том, что известный налетчик Пантелеев скрывается в доме № 8 по Эртелеву переулку – в квартире № 6 у своей сожительницы.
   Сотрудники угрозыска произвели в этой квартире тщательный обыск, который, однако, не дал никаких результатов.
   После обыска были задержаны сожительница Пантелеева – Валентина Цветкова (бежавшая из засады) и написавший заявление в угрозыск Вольман.
   Этот арест дал угрозыску указания для раскрытия еще двух квартир, в которых скрывался Ленька Пантелеев. Были произведены дальнейшие аресты его сожительниц и наводчиц.
   Кольцо вокруг Пантелеева неумолимо сужалось.
   Эго не помешало ему, однако, 26 июня совершить дерзкий налет на квартиру доктора Левина в доме № 29 по Большому проспекту Петроградской стороны.
   8 квартиру под видом пациента позвонил неизвестный матрос, а через несколько минут вновь раздался звонок, и вошли еще двое матросов.
   Попросив подождать вошедших, доктор Левин занялся медицинским осмотром первого матроса, как вдруг в кабинет ворвались двое ожидавших, приставили к его груди два револьвера с возгласом «Руки вверх! Ни звука, а то смерть!», а затем связали по рукам и ногам.
   Через полчаса в квартиру позвонила жена доктора Левина, которую впустили, связали и бросили в ванную комнату.
   To же проделали грабители и с пришедшей в квартиру жиличкой. На все звонки приходивших к доктору они отвечали, что доктора нет дома.
   Закончив разгром квартиры, который продолжался свыше двух часов, грабители взяли с собой чемодан и корзину, наполненную вещами, вынесли на улицу и, сев на поджидавшего их лихача, скрылись.
   Наводчиком в этом налете был Раев, один из родственников Левина.
   Рассказывая об этом налете на допросе, Пантелеев говорил, что за последнее время его стали преследовать неудачи. В налете на доктора Левина, сопровождавшемся для Пантелеева и Гаврикова большим риском, он взял гроши. Львиную часть награбленного получил Раев.
   9 июля Пантелеев вместе со своей шайкой совершил налет на квартиру Аникиева в доме № 18 по Чернышеву переулку. На этот раз он явился уже не как налетчик с наведенным револьвером, а как агент ГПУ. Находящимся в квартире Пантелеев заявил, что, по имеющимся в ГПУ сведениям, у Аникиева очень много золотой валюты, что Аникиев имеет сношения с заграницей и что на основании этих сведений они приехали произвести обыск.
   Они предъявили ордер на производство обыска, произвели тщательный обыск, отобрали найденные деньги, а затем для соблюдения всех формальностей составили протокол обыска, копию его за надлежащими подписями оставили хозяевам квартиры.
   Что это был не обыск, а налет, выяснилось совершенно случайно. Ордер на производство обыска был выдан на имя Алексея Георгиевича Тимофеева, а на протоколе обыска расписался Николай Тимофеев. Это несоответствие вызвало у Аникиева сомнение, и он обратился в ГПУ, где выяснилось, что никакого ордера на производство обыска в квартире Аникиева дано не было и что Тимофеев в числе сотрудников ГПУ не значится.
   Через несколько дней такой же вооруженный налет под видом обыска, но теперь уже по документам особого отдела ПВО Пантелеев совершил на квартиру Ищенс в Толмазовом переулке.
   Но эти яркие вспышки дерзкого бандитизма были лишь мгновенными успехами разбойничьей удали – осторожное планомерное окружение органов дознания смыкалось вокруг Пантелеева и его шайки.
   Каждый день розысков давал новые аресты или наводчиков пантелеевской шайки, или его бесчисленных сожительниц-соучастниц. Пантелеев на дознании говорил, что в то время, т. е. в начале осени 1922 года, он чувствовал себя как затравленный зверь.
   Это не помешало ему, однако, продолжать свои налеты.
   Он только изменил способы их совершения.
   25 августа, около 4 часов утра, на Марсовом поле он и Гавриков, вооруженные револьверами, остановили извозчика, на котором ехали граждане Фистуль, Семенова и Шварц. Грабители под угрозой револьверов сняли с них верхнее платье, отобрали деньги, трудовые книжки, часы и обручальные кольца. Забрав все это, Пантелеев приказал извозчику ехать поскорее и не оглядываться.
   Такое же ограбление Пантелеев произвел на улице Толмачева (Караванной) у клуба «Сплендид-Палас».
   В эту же ночь начальником конного отряда милиции Никитиным был задержан неизвестный, проходивший по проспекту Нахимсона.
   Поводом к задержанию послужил крик из толпы, что «это налетчик». Неизвестный бросился бежать и открыл стрельбу из револьвера, однако был настигнут в парадной одного из домов, где был схвачен и обезоружен. У него был отобран револьвер системы кольт. Так как неизвестный был ранен, то он был отправлен в Мариинскую больницу, где вскоре и умер.
   Умерший оказался одним из ближайших соучастников Пантелеева, Дмитрием Ивановичем Беляевым-Беловым.
   4 сентября было роковым днем для Пантелеева.
   На углу Морской и Почтамтского переулка около полудня двумя неизвестными, вооруженными револьверами, был остановлен артельщик пожарного телеграфа Манулевич. Налетчики вырвали из его рук чемодан, в котором были деньги, и приказали под угрозой смерти не кричать и не оглядываться. Налетчики скрылись.
   В тот же день около 4 часов дня в магазин, принадлежащий «Кожтресту», на углу проспекта 25-го Октября и улицы Желябова, вошли двое неизвестных и попросили показать им сапоги. Продавщица Васильева одному из неизвестных, одетому в кожаную фуражку и тужурку, принесла ботинки, которые он стал примерять.
   Когда уже стали писать чек, в магазин вошел квартальный 3 отделения милиции, который вызвал к себе заведущего. В это же время по лестнице в магазин подымался помощник начальника 3 отделения Бардзай, который, увидев неизвестных, закричал им: «Руки вверх!»
   Неизвестные приказания не исполнили и опустили руки в карманы.
   Квартальный выстрелил.
   Неизвестные тоже открыли стрельбу, во время которой был тяжело ранен Бардзай, вскоре скончавшийся.
   Неизвестные, несмотря на отчаянное сопротивление, были задержаны и оказались знаменитыми Ленькой Пантелеевым и его «адъютантом» Дмитрием Гавриковым.
   Сразу же после ареста они были заключены в ДПЗ, а потом переведены в 3-й исправдом.
   Через три недели после задержания начался суд над пантелеевской шайкой. Они с бахвальством заняли место за решеткой на скамье подсудимых и, посмеиваясь и о чем-то перешептываясь, стали ожидать начала заседания.
   Зал Петроградского трибунала был переполнен. Но это была не обычная судебная публика, посещающая процессы. В большинстве это были или мелкие воры, или постоянные посетители «огоньков», и среди них, трусливо озираясь по сторонам, были вкраплены те, кого давно искал уголовный розыск. Вся эта разношерстная публика с подобострастием рассматривала того, который так долго и так много заставлял о себе говорить.
   – Он убежит, – говорили они, глядя на независимое лицо «героя процесса».
   Говорили об этом не потому, что допускали возможность побега, а потому, что не верилось, чтобы он, Ленька Пантелеев, сдался так просто.
   Все меры к предупреждению побега были приняты. Скамья подсудимых постоянно была окружена усиленным отрядом конвоиров. За каждым движением Леньки Пантелеева следили, и, куда бы он ни шел, за ним обязательно шли два конвоира.
   Он не мог убежать…
   На суде оба они – и Пантелеев, и его спутник Гавриков – признали себя виновными, заявив лишь, что с их стороны не было вооруженного сопротивления при аресте.
   Несмотря на все его страшные дела, Пантелеев произвел на всех весьма благоприятное впечатление. В прошлом наборщик Пантелеев до своих бандитских выступлений ни в чем дурном замечен не был, вел честный образ жизни, и нельзя было сказать, что в 18-летнем юноше заложены такие «возможности».
   Когда была организована Красная Армия, Пантелеев поступил добровольцем, был отправлен на фронт, попал в плен, бежал и снова вступил в ряды Красной Армии. Затем он работал в органах Чрезвычайной комиссии, где занимал подчас ответственные посты и выполнял весьма ответственные поручения. Так было до 1921 года, когда он свихнулся. Было ли какое-либо основание, или это были только слухи, но его заподозрили в соучастии в налете. Он был арестован; участие его установить не удалось, его освободили, но на службу, конечно, обратно уже не приняли.
   Тут наступил перелом. Пантелеев познакомился с рецидивистом Беловым и выработался в преступника-налетчика.
   Долго рассказывал Пантелеев суду о том, как и какие были им совершены налеты. Он ничего не отрицал, но и ничего не прибавлял к тому, что было добыто с тяжелым трудом предварительным следствием. Он лишь не признавал вины в убийстве начальника охраны Государственного банка Чмутова, говоря, что убил его совершенно случайно.
   Он, вполне понятно, избегал взять на себя «мокрое дело» и хотел сохранить за собой ореол бандита, но не убийцы.
   Пантелеев жаловался, что ему не везло. «Не везло» с точки зрения бандита: там потратил много трудов, а взял на небольшую сумму; в другом месте как будто бы все обстояло благополучно – как, например, в деле налета на квартиру доктора Левина, где была взята крупная сумма, – но испортил дело наводчик, племянник доктора Раев, надувший его и забравший себе большую часть награбленного.
   Вообще, по рассказам Пантелеева, «деятельность» бандита – удовольствие дорогое: всюду приходится «смазывать», за дешевку продавать маклакам ценности, содержать несколько квартир. «Неприятностей» не оберешься…
   Допрос Пантелеева закончился, и он снова занял свое место на скамье подсудимых рядом с Гавриковым. Цепь, которая была на время допроса снята, снова была скреплена, и Гавриков вместе с Пантелеевым опять были связаны. Заседание трибунала было в тот день закрыто.
   Конвой удвоен. Револьверы на изготовку, шашки наголо. И за этой непроницаемой стеной сверкающих кольтов и обнаженных шашек Пантелеев, а за ним и вся его свита выведены были из здания трибунала.
   Пантелеев, конечно, не убежал.
   Бежать было немыслимо, и, когда за «партией» закрылись тяжелые двери 3-го дома заключения, когда Гаврикова, Пантелеева и других развели по камерам, все успокоилось. Самое трудное сделано. Теперь Пантелеев в надежном месте за решеткой, за многими дверями, за крепкой охраной…
   Комендант трибунала, сопровождавший «партию», с чувством исполненного служебного долга возвратился обратно.
   Еще полчаса, и в исправдоме все стихло.
   Это была памятная ночь – с 10 на 11 ноября 1922 года. Памятная, конечно, для 3-го исправдома, так как в эту ночь свершилось то, что редко случается в исправдомах…
   Пантелеев и Гавриков в 12 часу ночи были приняты начальником исправдома и районным надзирателем и размещены по камерам, которые были закрыты на ключ. Пантелеев был заключен в камере № 196, Гавриков в камере № 185 – оба в четвертой галерее.
   Утром, когда заседание трибунала вновь открыли, еще очень немногие знали о том, что произошло в эту ночь.
   Весь зал замер, когда председатель трибунала огласил телефонограмму начальника исправдома о бегстве Пантелеева и Гаврикова.
   Несколько минут было тихо. Потом все взоры невольно обратились на скамью подсудимых как бы для того, чтобы проверить, действительно ли место Пантелеева и Гаврикова пусто. Думали, что их умышленно не ввели в зал или что их доставка задержалась. Никто не верил в возможность этого невероятного побега.
   Пантелеев и Гавриков бежали…
   И хотя еще никто не знал, как это произошло, но все себе представляли, что это было какое-то головокружительное бегство, что и бежал Пантелеев «по-пантелеевски»…
   Трибунал продолжал свои заседания.
   Все были уверены, что Пантелееву далеко не уйти, что его сегодня же поймают. Все знали, что о бегстве сообщено всюду, что охраняются вокзалы, что все агенты уголовного розыска брошены в город на поиски.
   Оставшиеся на скамье подсудимых обвиняемые, каждый по-своему, старались использовать бегство главаря шайки. Спасая свою шкуру, каждый из них старался взвалить все на Пантелеева, и некоторые даже в увлечении настолько перебарщивали, что приписывали Пантелееву какое-то невероятное влияние, при помощи которого он из них, «честных и порядочных людей», сделал бандитов.
   Так Бартуш, человек с достаточной инициативой и даже организаторскими способностями, скромно потупив глаза, говорил о своем вчерашнем начальнике как о гнусной личности, которая его не то силой, не то нравственным воздействием заставила принять участие в «деле». Он даже говорил, что Пантелеев угрожал ему револьвером, и ссылался при этом на участницу шайки Друговейко. Последняя, однако, наотрез отрицала это и подтверждала, что Бартуш был совершенно самостоятелен.
   Сама же она, в свою очередь, отрицала соучастие в налете и взваливала всю вину на подругу свою Луде (впоследствии разысканную и судившуюся по делу пойманного Гаврикова), которая, мол, не хуже ее знала расположение комнат в квартире Богачевых.
   Простачком рисовал себя участник шайки Варшулевич. Он жил в одной комнате с Ленькой, но ничего не знал о его деятельности. Да, он продавал меха, взятые у Богачевых, но откуда он мог знать, где их взял на самом деле Пантелеев, и почему ему было не верить Пантелееву, что меха его собственные.
   Также и в налете на квартиру доктора Грилихеса наводчики Франченко и Михайлова совершенно отрицали свою вину, подтверждали, что показания на следствии они давали под угрозой револьвера… доктора Грилихеса, который присутствовал при допросе.
   По этому эпизоду допрашивался герой наркоманов с угла Пушкинской и проспекта 25-го Октября известный кокаинист Вольман. Но не только кокаин был предметом оборота «торгового дома Вольмана». Он был подручным Пантелеева во всем что угодно. Пантелееву нужно было продать взятые у Богачева меха – Вольман к его услугам. Пантелееву нужны патроны – Вольман их достает. Нужен револьвер – опять Вольман.
   Пантелеев и Вольман были связаны старой дружбой, знакомством по тюрьме, когда Пантелеев сидел по подозрению в налете, а Воль-ман – по подозрению в спекуляции. И уже тогда Вольман знал, что собой представляет Пантелеев.
   Вольман, однако, хитер. Пантелеева нет, и он, отрекаясь от своих показаний на следствии, валит все на забывчивость и на то, что говорил он раньше из боязни мести Пантелеева…
   Так целую неделю трибунал разворачивал одно за другим дела Пантелеева без Пантелеева. Все это были самые обыкновенные налеты, мало чем разнившиеся от дел других бандитов.
   К расстрелу трибуналом был приговорен участник одного из дел Акчурин. Вольман и скупщик краденых мехов Кузнецов были приговорены к 6 годам лишения свободы. Акчурину впоследствии по амнистии расстрел был заменен 10 годами заключения со строгой изоляцией, а Вольману, Кузнецову и другим наказание было сокращено на одну треть.
   Члены шайки, исполнители были изолированы, а «душа» шайки гулял на свободе. Пантелеев исчез.

Как они бежали

   Побег Пантелеева и его шайки из 3-го исправдома был тщательно разработан, но удался лишь благодаря случайному стечению обстоятельств.
   Еще 7 ноября предполагался массовый побег из 3-го исправдома. Еще тогда были открыты некоторые камеры, где сидели бандиты. Согласно выработанному плану, содействовавший побегу надзиратель 4-й галереи Иван Кондратьев за 20 миллиардов рублей должен был помочь бандитам – он должен был «заговорить» другого надзирателя; в это время бандит Рейнтоп, Сашка Пан, должен был открыть камеры Пантелеева и Лисенкова – Мишки Корявого.
   Так и было сделано.
   7 ноября, около 4 часов, ночи в камеру Лисенкова вошел Рейнтоп, забрал одеяло и простыни и унес к себе в камеру. Там одеяло было разорвано на длинные полосы и связано.
   8 дальнейшем должны были пригласить надзирателя Васильева выпить чай и в этот момент его связать. Надзиратель же Кондратьев в это время должен был находиться в дежурной комнате. Пантелеев с шайкой предполагали спуститься по связанной из лоскутов простыни веревке вниз. К этому времени надзиратель Кондратьев должен был спуститься вниз, якобы для проверки главного поста и… тут его для видимости должны были связать. Условным знаком для выхода Кондратьева вниз было тушение огня.
   В этот день, однако, бежать не удалось. Надзиратель Васильев, хотя и вошел в камеру, налил себе чаю, но… пошел его допивать в дежурную.
   Побег не состоялся…
   В день суда, 10 ноября, Ленька Пантелеев, вернувшись из трибунала, проходя по галерее, сказал находившемуся там в заключении убийце-грабителю Иванову-Раковскому: «Мне – левак (т. е. расстрел), надо бежать».
   По камерам бандитов разместил надзиратель Кондратьев: Пантелеев содержался в камере № 196, Лисенков в соседней – № 195, Рейнтоп – поблизости, в камере № 191, и еще немного дальше Гавриков – в камере № 185.

Во тьме

   Некоторое время в исправдоме царила тишина.
   Вдруг погасло электричество. Весь исправдом освещался всего-навсего одной висячей 500-свечевой электрической лампой, и эта лампа погасла.
   Тюрьма погрузилась во мрак.
   Еще мгновение, и свет снова загорелся.
   Где-то хлопнула дверь.
   Затем снова погасло электричество.
   Снова зажглось.
   И так несколько раз.
   В последний раз электричество погасло около половина пятого утра.
   Электричество гасло, конечно, не от порчи. Чья-то таинственная рука дотронулась до штепселя, находившегося у выхода из 4-й галереи, почти совсем рядом с тем столиком, где должен был нести дежурство постовой надзиратель Васильев.
   Должен был, но и только. В это время по странному стечению обстоятельств Васильева на посту не было. Он ушел греться в дежурную комнату.
   3 часа ночи. В тюрьме еще все спит. 3 часа 5 минут – все еще тихо.
   3 часа 10 минут – надзиратель Кондратьев ушел в дежурную комнату. Через несколько минут сюда же приходит надзиратель Васильев. Через 20 минут он отправляется к себе на пост в 4-ю галерею. За ним прошел и Кондратьев. И в этот самый момент погасло электричество.
   В исправдоме тревога. Кондратьев бросается в камеру заключенного Немтина, исполнявшего обязанности монтера исправдома. Немтин не отзывается.
   В исправдоме все еще темно. По галерее мечутся какие-то тени.
   Вдруг со второй галереи крик:
   – Вон там какая-то тень!
   Это кричит задремавшая было надзирательница 2-й галереи Романова.
   Кондратьев бросается по направлению к тени. Возвращается обратно.
   Свет уже горит. В тот же момент обнаруживается побег заключенных.
   Наутро в исправдоме все на ногах. Прокурор и старший следователь производят осмотр места побега. Исследуется каждая пядь, осматривается каждый винт. Устанавливается, что камеры, в которых содержались бежавшие, были открыты без повреждения замков. Открыта также дверь в комнату свиданий. Открыты двери камеры, выходящей на пост и сообщающейся с комнатой свиданий. В коридоре, прилегающем к комнате свиданий, оторвана доска, прикрывавшая небольшое окошко, ведущее в коридор при кухне. Висячий замок на кухонной двери сбит. Кухонное окно, ведущее во двор, открыто. В комнате свиданий обнаружен кусок железной трубы. Такой же кусок нашли у лестницы на второй галерее.

Путь побега

   Спустившись по винтовой лестнице с 4-й галереи на 1-ю, беглецы прошли к выходу на главный пост и через камеру, ведущую в комнату свиданий, прошли в коридор. Здесь они оторвали доску, прикрывавшую окошечко, которое вело в коридор кухни. Затем они проникли на кухню через окно, через окно же спрыгнули во двор, а затем через забор вышли на улицу и скрылись.
   Гавриков, бежавший в эту ночь, впоследствии, когда он был пойман, рассказывал, что около 4 часов ночи его разбудил Пан, сказавший ему: «Выходи». Он вышел. Надзиратели во всех галереях крепко спали. Пан погасил свет в исправдоме, и они стали спускаться по винтовой лестнице. К ним присоединился Пантелеев. Они спустились в комнату свиданий, и Пантелеев стал ломать окно, выходившее на кухню.
   Когда все трое уже находились на кухне, они услышали какие-то шаги. Бандиты испугались и приготовились было к обороне. Но это оказался Михаил Лисенков, запоздавший почему-то.
   Выйдя во двор, беглецы заметили, что в пекарне исправдома идет работа. Беглецов, однако, никто не заметил. Перепрыгнув на улицу, бандиты пожали друг другу руки, и Пантелеев и Гавриков пошли к Неве по направлению к Николаевскому мосту, Лисенков же и Рейнтоп направились к Марсову полю.
   Любопытнее всего, что за несколько дней до этого Пантелеев и Гавриков были тщательно обысканы. Но так как у них ничего не нашли, все успокоились. Вот как обстояло дело, по словам надзирателя Васильева. Он знал, что в 4-й галерее сидят особо тяжкие преступники. И он лишь на 20 минут вышел погреться… а в это время и совершился побег.
   Более подробно рассказал о побеге бандит-убийца Иванов-Раковский, находившийся в это время под следствием по делу об убийстве рабочих Тентелевского химического завода и похищении платины. Он подтвердил, что побег предполагался 7 ноября, что еще тогда Рейнтоп приготовил ключи, что бандиты в этот день должны были получить оружие от брата Гаврикова – Семена Гаврикова, причем за револьверами должен был идти тот же Кондратьев. Кроме того, по его словам, предполагалось выкрасть оружие из несгораемого шкафа канцелярии исправдома и захватить несколько винтовок. Кондратьев, однако, не принес револьвера…
   В день побега 10 ноября свет должен был погасить бандит Шатковский – Пан-Валет, член той же знаменитой шайки Панов. В эту ночь в камере у Иванова-Раковского и Лисенкова сидел в гостях Кондратьев. Иванов-Раковский заснул, а когда проснулся, Кондратьева уже не было. Дверь камеры была открыта. Ночью Лисенков схватил Иванова-Раковского за голову и шепнул ему: «Идем». Иванов-Раковский вскочил, оделся. Лисенков заглянул в камеру Пантелеева и сидевшего с ним кокаиниста Вольмана и сказал: «Ушли». Затем он приказал Иванову-Раковскому снять сапоги, и оба они стали спускаться с лестницы. В это время свет был погашен. Лисенков тащил Иванова-Раковского за руку. Но у самой лестницы они столкнулись с надзирателем Васильевым, который шел к ним навстречу… Иванов-Раковский вырвался и побежал обратно в камеру, Лисенков же исчез.
   По признанию Кондратьева, за побег ему обещали 20 миллиардов рублей. Кроме побега он должен был содействовать бандитам достать яд, которым предполагалось одурманить одного из надзирателей…
   Недолго бежавшие гуляли на свободе. Прежде всех попался ближайший помощник Леньки Пантелеева – Гавриков. Попался, понятно, на бандитском деле, которым он, как и остальные члены шайки, продолжал заниматься после побега.
   Гаврикову не повезло. У ресторана «Донон» он закончил свою «славную карьеру»…
   Соучастник всех налетов Пантелеева, Гавриков один предстал перед судом трибунала 31 декабря 1922 года.
   Правда, на скамье подсудимых он был не один. С ним были еще трое: наводчица налетчиков на квартиру Богачева – Лидия Луде, пойманная незадолго до суда, и участники ограбления артельщика пожарного телеграфа – Абдульменов и Зайцева.
   Как и всегда, веря в свою счастливую звезду, Гавриков и теперь, второй раз, в трибунале держался спокойно, изредка улыбаясь. Затем он вновь переживал все свои бандитские похождения и, когда судом оглашались рискованные моменты его деятельности, болезненно улыбался, припоминая свою последнюю неудачу у ресторана «Донон».
   Гавриков покаялся во всех своих преступлениях.
   – Я говорю правду, – сказал он. – Я знаю, что мне все равно выхода не будет, и не жду, чтобы меня спрашивали.

Последняя повесть

   Гавриков рассказал трибуналу все подробности известного уже нам побега из 3-го исправдома.
   Жили Гавриков и Пантелеев после побега как бродяги. Ночевали, главным образом, в воинских кассах вокзала Октябрьской дороги. Когда же приходил контроль для проверки документов – бандиты ловко уходили; после ухода контроля они возвращались туда же.
   В Ленинграде бандиты предполагали прожить месяц-полтора, а после этого уехать.
   Гавриков спокойно рассказал свою последнюю повесть и спокойно же выслушал приговор трибунала: к расстрелу.
   Гавриков подал прошение о помиловании, в котором сам признавал, что за преступления, им совершенные, «не должно быть преград для наказания», но что он понял всю тяжесть совершенного, «что он молод, мало жил и не богат жизненным опытом» и что был «в руках Леньки Пантелеева».
   Просьба о помиловании была оставлена без последствий. Гавриков был расстрелян. Он до последней минуты рассчитывал, что вот-вот откуда-то придет помощь, откуда-то явится Пантелеев и спасет его. И никак не мог примириться с тем, что все погибло.

После побега

   Гавриков в трибунале был не совсем откровенен. Более откровенным он был на тех многочисленных допросах, которым подвергался в 1-й бригаде угрозыска и у следователя трибунала. Но даже эти показания на нескольких десятках листах не дают полного представления о «делах» и «подвигах» шайки. А «подвигов» было немало.
   Показания расстрелянного Гаврикова дали уголовному розыску ряд ценных данных. К уже известным «ходам» Пантелеева прибавилось еще несколько.
   После бегства из 3-го исправдома (Ленинградского Дома Заключения), которое произошло в ночь на 11 ноября 1922 года, Гавриков пробыл на свободе почти целый месяц и участвовал в целом ряде налетов и грабежей. Этот месяц был для шайки месяцем наиболее тяжелых испытаний, но вместе с тем наиболее богатым по «жатве», которую она собрала.
   В ночь побега, 11 ноября, стояла холодная, слегка морозная погода. Улицы, даже центральные, были безлюдны. Лишь изредка вдоль домов и заборов одиноко, как бы крадучись, мелькали тени прохожих. Осторожно, боязливо озираясь, пробирался мимо исправдома «путник запоздалый» в серой шинели.
   Это был год серой шинели – серой шинели, которая говорила о том, что владелец ее небогат. Серый цвет был защитным цветом от бандитов и грабителей, и даже самый настоящий щеголь предпочитал надеть ночью серую шинель, которая если и не давала полной гарантии, то уже в некоторой степени обеспечивала от случайностей неприятной встречи.
   Впереди высился мрачной громадой каменный двухсаженный забор 3-го исправдома. Приблизившись к забору, серая шинель увидала на нем черную тень. Шинель в ужасе отпрянула.
   Тень тоже остановилась.
   Шинель секунду-две стояла тихо, а потом, рассчитав, очевидно, что-то, кинулась без оглядки бежать.
   – Выходи, свободно! – обернувшись назад, во двор исправдома, сказала тень и легко и мягко спрыгнула в снежный сугроб.
   Это был Ленька Пантелеев.
   Вслед за ним один за другим на снег спрыгнули Лисенков (Мишка Корявый), Рейнтоп (Сашка Пан) и Гавриков.
   Озираясь по сторонам, как затравленные волки, видимо раздумывая, в какую сторону направиться, четыре тени несколько мгновений постояли у забора.
   Затем две тени отделились и, быстро перебегая с одной стороны на другую, направились к Литейному мосту, а оттуда по набережной Невы к площади Жертв Революции (Марсово поле).
   Это были Лисенков и Рейнтоп.
   Их высокие тени растаяли во мгле ленинградской ночи… Еще несколько секунд похрустел снег под их ногами, и все стихло.
   Где они прятались?
   Гавриков и Пантелеев, выждав еще минуту и не слыша тревоги, спокойно пошли по тому же направлению и, свернув у здания Военно-медицинской академии направо, зашагали через Петроградскую сторону к мосту Лейтенанта Шмидта (б. Николаевскому).
   На улице по-прежнему все было тихо… Вдруг раздался тревожный свисток. В исправдоме спохватились. Побег был обнаружен, но беглецы были уже далеко…
   По рассказам Гаврикова, он и Пантелеев после бегства засели в развалинах трехэтажного дома и в жестокую стужу пробыли там больше суток.
   Выждав, когда все стихло, они отправились ночевать к своим друзьям, радостно встретившим своего главаря. Места ночевки они все время меняли, преимущественно в районе реки Пряжки. Там у Леньки Пантелеева были свои квартиры, и в них свои соучастники. Он знал, что агенты стерегут его на каждом шагу и что в случае поимки ему пощады не будет.
   Ленька решил свою жизнь дешево не отдавать.
   Первой их заботой было одеться и вооружиться. На Обуховской толкучке они купили четыре револьвера – Ленька взял себе два браунинга, а Гавриков – маузер и наган. Реализовав бриллиант в два карата, припрятанный с «дела» – налета на доктора Левина, Ленька сам оделся и одел Гаврикова. Бандиты купили сапоги, шинели, кожаные куртки и неизменные буденовки. Добыв себе «липы» (фальшивые документы), бандиты отправились на заработки.

«Модное» занятие

   Для начала Пантелеев и Гавриков занялись «модным» по тем временам бандитским делом – раздеванием запоздалых прохожих.
   Как ни было запугано население частью правдивыми, а большей частью ложными рассказами о ночных ограблениях, все же были смельчаки, ходившие ночью по улицам.
   Гавриков и Пантелеев облюбовали себе широкое Марсово поле и ежевечерне залегали на откосе Лебяжьей канавки. Не страшила их где-то вдали маячившая одинокая фигура милиционера, совершавшего свой обход района.
   Наметив себе жертву, Гавриков и Пантелеев выскакивали, наставляли револьверы и без единого слова и без малейшего сопротивления донага раздевали прохожего, безмолвно, без попытки к сопротивлению отдававшего все, что на нем было. Ходила легенда, что «Ленька пролетариев не раздевает». Это – чистейшая ложь. Жертвами Пантелеева были все – без различия класса, пола и возраста. Лишь бы у них было хоть какое-нибудь «барахло».
   Не успеет ограбленный прийти в себя, как грабителей и след простыл. Они исчезали за откосом канала… Кто был посмелее, тот поднимал крик, а потрусливее – покорно шагал по направлению к ближайшему огню.
   Тем временем наступал черед новой жертвы, которую постигала та же участь.
   Совершив несколько таких грабежей, обычно не более четырех в ночь, Пантелеев и Гавриков отправлялись в ближайшую хазу, куда немедленно вызывали маклака, за бесценок покупавшего награбленное ими «барахло».
   Но недолго орудовали на Марсовом поле Пантелеев и Гавриков. Уголовный розыск, узнав, что там стали «пошаливать», установил за Марсовым полем усиленное наблюдение агентов. Но у Пантелеева были свои «агенты», сообщившие ему об этом, и он поспешил «сняться с якоря».
   Деятельность бандитов перекинулась в район Сергиевской (ныне улицы Чайковского) и Кирочной улиц, где населенность была весьма слабой. Здесь ими был совершен ряд «мокрых» нападений, сопряженных с убийством. В числе жертв был инженер Студенцов с женой. Пантелееву, как потом рассказывал Гавриков, показалось, что Студенцов вынимает из кармана револьвер, и он убил его и его жену.

Встреча с надзирателем Кондратьевым

   Таких грабежей было совершено ими около 20, но прибыли бандиты получили мало. Пантелеев задумал организовать шайку для более выгодных дел.
   Время от времени Гавриков и Пантелеев встречались с Рейнтопом и Лисенковым, но пока они остерегались работать вкупе: вчетвером – опасней.
   Был у бандитов еще сообщник, которому они обязаны были своей свободой, – это надзиратель Кондратьев. Бандиты сдержали слово и встретились с ним.
   Встреча была назначена еще при побеге «через три дня», а в случае невозможности, «в среду на каждой неделе». Место встречи – Обводный канал под Американским мостом.
   Пантелеев не знал еще тогда об аресте Кондратьева.
   Вся шайка отправилась к назначенному времени на Обводный канал…
   К этому же времени уголовным розыском туда же был доставлен Кондратьев, находившийся под охраной полудюжины револьверов переодетых агентов.
   Осторожный Пантелеев заметил, что кто-то следит за Кондратьевым, и немедленно скрылся.

Шайка организована

   Пантелеев встретился с Рейнтопом и Лисенковым и сразу же наметил для «совместной работы» несколько квартир, которые ему указали его осведомители.
   На другой же день было совершено ими зверское убийство и налет на Екатерининском канале.
   Пробравшись в квартиру профессора Романченко, бандиты убили его и тяжело ранили его жену. Была также убита бросившаяся на грабителей собака. Разгромив квартиру, бандиты скрылись с добычей.
   Уголовному розыску удалось установить, что квартиру «дал» проживавший в том же доме соучастник Пантелеева, но следов преступников сразу обнаружить не удалось.
   За этим кровавым делом последовало скоро другое. Через два дня была разгромлена еще квартира, а за ней – третья.
   Были мобилизованы лучшие работники уголовного розыска и влиты в ударную группу ГПУ. Были изучены почти все норы и места, где бывал Пантелеев. Но у него было столько убежищ, что сразу окружить его и ликвидировать вместе с шайкой было невозможно.
   Пантелеев знал о том, что за ним зорко следят, и стал еще более осторожен. Подозрительность не давала ему покоя и превратилась в манию преследования… Он знал, что кольцо вокруг него сужается, и метался с одной квартиры на другую, нигде больше одной ночи не оставаясь. Спал с револьвером в руках… Видел в каждом агента угрозыска.
   Однажды, когда он проходил по Столярному переулку, ему показалось, что за ним идет агент. Он обернулся и, увидев смотревшего на него матроса, мгновенно двумя выстрелами уложил его на месте.
   В другой раз он ранил агента уголовного розыска, не имевшего никакого отношения к поискам шайки.
   Стрелял Пантелеев метко. Как рассказывал на одном из последних допросов Гавриков, он с Пантелеевым специально ходил на острова, на Стрелку, пристреливать свои револьверы.
   Гавриков не расставался с Пантелеевым: вместе готовились, вместе убивали и грабили. Но не удалось Гаврикову закончить свою деятельность вместе с Пантелеевым. Его «карьера», как мы уже сказали, закончилась раньше, у «Донона».
   Вот как это произошло.

Случай у «Донона»

   Было это в декабре 1922 года, за несколько дней до Нового года. Бывший ресторан «Донон», расположенный на Мойке, у Певческого моста, в стороне от проспекта 25-го Октября, приходился как раз напротив дома уголовного розыска. Но это не смущало Пантелеева. «Приманка» – богатые посетители «Донона» – были чересчур богатой добычей.
   Это были первые, медовые месяцы НЭПа, НЭПа «выпуска 1922 года». «Донон» был не меньшей приманкой для королей НЭПа, чем они – для Пантелеева.
   У «Донона» были вино и водка. Седовласый швейцар «довоенной крепости» особым звонком всегда давал знать в зал о приближении милиции. И, как по мановению жезла, вино исчезало со столиков, и лишь пьяные лица «королей» напоминали об исчезнувших таинственно бутылках с зельем.
   Когда полупьяные Пантелеев и Гавриков ввалились в переднюю «Донона», швейцар, и ночью во сне видевший милиционера и умевший различать его среди тысяч народа (милиция тогда не носила формы), сразу же почувствовал неладное. Он дал звонок в зал, мгновенно все засуетились, и были приняты меры предосторожности. В переднюю выбежал дежурный метрдотель, специальностью которого было улаживание «недоразумений». Увидев, однако, не милиционеров, а пьяных, которые о чем-то скандалили, он позвонил в милицию, откуда немедленно прибыл наряд.
   Когда Пантелеев обернулся, он увидал входивших в длинный двор «Донона» милиционеров. Сразу протрезвев, он схватил Гаврикова за рукав и кинулся с ним во двор. Там они спрятались в подвале между дровами. Но их разыскали и арестовали.
   Никому и в голову не могло прийти, что это Пантелеев и Гавриков, те самые, которых искали по всему городу. Это и спасло Пантелеева. Когда его под конвоем привели под ворота дома, он сильным ударом кулака хватил стоявшего у железной калитки ворот милиционера, ногой ударил в живот дворника и, отстреливаясь, выбежал на набережную Мойки…

Счастье помогло

   В Пантелеева стреляли. Он был ранен в левую руку. Но не остановился и побежал по направлению к Марсову полю. Выбежав к Инженерному замку, он перелез через забор и спрятался в колоннах Пантелеймоновской церкви.
   К этому времени Гавриков был уже опознан. Было сообщено в угрозыск, и буквально через несколько секунд (шутка сказать: Пантелеев!) прибыли на место агенты с собакой-ищейкой. По кровавому следу собака довела до Марсова поля. Дальше след терялся. Наугад агенты и милиция пошли по Пантелеймоновской, прошли мимо церкви и не заметили лежавшего там Пантелеева…
   Замерли шаги агентов. Все стихло. Стянув раненую руку платком, Пантелеев медленно и осторожно поднялся…
   Никого!
   И Пантелеев исчез.
   Гавриков уже тем временем был допрошен, и в результате в целом ряде «верных», вчера еще безопасных квартир сидели засады…
   Осторожный Пантелеев это чувствовал.
   Он решил отправиться в одну из отдаленных квартир на Пряжке. По проспекту Володарского вышел на пустынный проспект 25-го Октября, где уже к тому времени ходили дозоры, искавшие Пантелеева. Не доходя до Садовой, Пантелеев едва-едва не попался… Лишь исключительное счастье спасло его на этот раз от неминуемого ареста.
   Увидев приближавшийся дозор, Пантелеев присел на каменную тумбу напротив ворот одного из домов и, подняв высокий воротник своего тулупа, притворился… спящим ночным дворником.
   – Не видал ли такого-то? – спросил один из дозорных и сказал Пантелееву его же приметы.
   – Не, не знаю, я всего три дня как из деревни приехамши, – прикинулся простаком Пантелеев.
   Дозор прошел, а Пантелеев, выждав минуту, пошел дальше. Он снова скрылся…

Конец «славы»

   Чувствуя, что скоро придется дать ответ за все свои дела, что терять уже нечего, Пантелеев, как проигравшийся игрок, становился все наглее и наглее. Окруженный «достойными» по наглости и жестокости сподвижниками, вместе с ним накопившими разбойный опыт, Ленька Пантелеев стал теперь выходить на «работу» не только ночью, но и днем.
   Последний месяц этой кровавой «работы» его был месяцем отчаянных налетов – не только налетов, а также и уличных грабежей. «Статистика» его кровавого пути устанавливает, что за это время он вместе с Мишкой Корявым (Лисенковым) и Сашкой Паном (Рейнтопом) совершил 10 убийств, около 20 уличных грабежей и 15 вооруженных налетов.
   В числе этих убийств были «бесплодные», ничего не давшие Пантелееву. Такой жертвой стал возвращавшийся на извозчике вечером с бала с девицей некий Иванов. На Боровой улице извозчик был остановлен грозным окриком. На него уставились два дула револьверов… Лошадь испугалась и понесла.
   Пантелеев (он был на этот раз один) выстрелил Иванову вдогонку и нанес смертельную рану. Пантелеев не взял у него ничего… кроме жизни.
   Чуя близость конца, Пантелеев ожесточенно проливал кровь неповинных жертв.
   Уголовный розыск и ударная группа ГПУ, выделившие на «дело Пантелеева» лучших работников, каждый день выхватывали у Пантелеева по хазе. И несмотря на то, что у него было много этих убежищ, с каждым днем ему приходилось быть все осторожнее и раньше чем идти на ночевку узнавать, цела ли хаза и не ждет ли его там засада.
   Агенты, работавшие по «делу Пантелеева», в течение последних двух недель буквально не слезали с автомобилей. В городе было размещено до 20 засад. То и дело поступали новые сведения, сообщавшие о каждом шаге Пантелеева. Агенты ходили по следам бандита, и он каждые полчаса менял место.
   Теперь ему было уже не до налетов и грабежей. Пантелеев думал только о том, как бы спасти свою шкуру.
   «Герой Лиговской панели» превратился в полусумасшедшего. От его былого «блеска» не осталось и следа. Он видел, как одну за другой ликвидировал угрозыск бандитские шайки. Он знал, что его ждет расстрел, что развязка близка.

Чуть не попался

   Однажды, рискнув проверить одну из хаз, он отправился к своему приятелю маклаку на улицу 3-го Июля близ Сенного рынка.
   Поднявшись на 6 этаж, он позвонил. Дверь отперли… Навстречу ему протянулось дуло револьвера.
   Пантелеев не растерялся.
   Секунда, и передняя заволоклась пороховым дымом. Со всех сторон стреляли… Когда дым рассеялся, Пантелеева уже не было… Он исчез, но ненадолго.
   Он уже был в тисках. Метнулся в другую хазу – тоже засада… В третью – тоже…
   Лишь к вечеру ему удалось найти приют. Но и здесь он пробыл недолго – всего два часа: и об этом пристанище Пантелеева уже стало известно угрозыску.
   Так прошло еще несколько дней.
   Пантелеев осунулся. Его бегавшие глаза дикого зверя устало смотрели вперед, не видя ничего отрадного.
   За день до поимки Пантелееву еще раз, но уже в последний раз, удалось убежать… В этот же день едва не попался Мишка Корявый, так же как и Пантелеев, метавшийся по городу.
   Дело происходило в Столярном переулке, недалеко от канала Грибоедова (б. Екатерининский канал). Сидевшие уже три дня в засаде в одной из хаз агенты вдруг услышали звонок.
   Это мог быть только Пантелеев или кто-либо из его друзей.
   Дверь отворили и предложили неизвестному, тень которого неясно вырисовывалась в темноте, войти. В темноте было не различить лица вошедшего, но это был, во всяком случае, не Пантелеев.
   Неизвестный не входил. Он всматривался внутрь комнат, стараясь разгадать – друзья там или враги. Вдруг он решительно повернулся и, крадучись, скрылся в темноте. Затем бросился бежать.
   Агент выстрелил. Осечка!

Перестрелка с Корявым

   Тогда выскочил второй агент… Неизвестный повернулся и выстрелил. Мимо!
   Лицо его на мгновение попало в полосу света.
   Это был Мишка Корявый. Агент, преследовавший его, узнал в нем сподвижника Пантелеева.
   Мишка Корявый спрятался за кучу снега. Он не мог бежать, так как выход со двора был отрезан.
   Между агентом и Корявым завязалась перестрелка. Оба были хорошими стрелками, но у Корявого было преимущество: он был в тени, а агент был освещен слабо мерцающим керосиновым фонарем, делавшим из него хорошую мишень для Корявого.
   Пули ложились в нескольких вершках от агента. Одна из них задела его… Корявый продолжал выпускать пулю за пулей. Но безрезультатно. Как потом оказалось, это объяснялось искривлением дула револьвера.
   Все это длилось несколько секунд.
   Восемь выстрелов из кольта агента и двенадцать из маузера Корявого не причинили ни первому, ни второму никакого вреда. Когда у обоих обоймы опустели, наступила тишина. Воспользовавшись тем, что агент стал перезаряжать револьвер, Корявый выскочил на улицу и кинулся бежать. Выбежавшие на двор и на улицу агенты скоро потеряли Корявого из виду.
   На следующую ночь счастье окончательно покинуло Пантелеева и его сообщников.
   Решив, очевидно, отпраздновать счастливое избавление, Пантелеев и Корявый закупили пива и закусок и отправились к знакомым «шмарам» (девицам) на Можайскую улицу, куда, по их сведениям, уголовный розыск еще не добрался. Но на этот раз Пантелеев ошибся.

Конец Пантелеева

   Весело посвистывая, с гитарой в одной руке и корзиной с закусками в другой Пантелеев, а за ним Лисенков вошли в квартиру. Пантелеев был уверен в том, что квартира «свободна», и не смотрел по сторонам.
   Вдруг раздался меткий выстрел агента, сразивший Пантелеева. За первым раздался второй выстрел, и Пантелеев был мертв.
   Лисенков, слегка раненный в шею, был так ошеломлен, что даже не пытался сопротивляться. Он тут же сдался и сам поднял руки вверх…
   Весть о случившемся на Можайской улице мгновенно облетела весь город.
   В тот же день в вечерней «Красной газете» появилось следующее краткое сообщение:
   «Арест Леньки Пантелеева.
   В ночь с 12 на 13 февраля уголовным розыском и ударной группой по борьбе с бандитизмом после долгих поисков пойман известный бандит, прославившийся за последнее время своими зверскими убийствами и налетами Леонид Пантелеев по кличке Ленька Пантелеев. При аресте Ленька был убит.
   Вместе с Пантелеевым задержан и другой бандит – Мишка Корявый, который во время ареста ранен в шею».
   Обыватель легко вздохнул. Облегченно вздохнули и агенты. Оставшиеся пока не пойманными сподвижники Пантелеева и его укрыватели стали разбегаться и менять пристанища. Но это им не помогло.
   В ту же ночь был пойман и Рейнтоп (Сашка Пан). Он совершенно потерял свою былую уверенность и, спасаясь от преследований, укрылся у своего приятеля – сенновского торговца.
   Услышав звонок, Рейнтоп в страхе заполз под кровать, с которой свешивался целый занавес из одеял. На кровать улегся на высоких перинах укрывавший его торговец и притворился спящим.
   Агенты, не найдя Рейнтопа в квартире, стали зорко всматриваться. Вдруг один из них приподнял «занавес» и увидал каблук.
   – Ну вылезай, вылезай, – по-отечески вызывал агент лежавшего под кроватью.
   Весь в пыли вылез из-под кровати Рейнтоп.
   При нем нашли много ценностей, сохранившихся у него еще с «дела» в ограбленной квартире профессора Романченко.
   Рейнтоп и Лисенков сразу сознались во всех преступлениях. Вслед за ними были арестованы все укрыватели и пособники бандитов – около 50 человек.
   Борьба с ними была короткая: большая часть их была расстреляна…
   «Дело Пантелеева» было кончено, но некоторое время среди обывателей и преступников, для которых Пантелеев все еще продолжал быть героем, ходили слухи, что Пантелеев жив, что он на свободе и еще «себя покажет».
   Дошло даже до того, что два налетчика, ворвавшиеся в одну из квартир на улице 3-го Июля, назвались Пантелеевым и Лисенковым и этим повергли в неописуемый ужас обитателей квартиры.
   Чтобы положить конец слухам и бабьим россказням, было произведено искусственное оживление лица Пантелеева – благодаря умелой реставрации труп Пантелеева не оставлял сомнения в подлинности. Несколько дней пролежал мертвый Пантелеев в покойницкой, и ежедневно туда приходили толпы взглянуть на того, кто так долго сеял страх и смерть.
   Слухи о том, что Пантелеев жив, постепенно рассеялись, и о нем забыли.
   Лишь недавно, когда в губернском суде слушалось дело младшего брата М. Гаврикова, С. Гаврикова (тоже бандита), многие из оставшихся в Ленинграде агентов вспомнили те дни, когда шло преследование Пантелеева.
   Пантелеев и его шайка могли так пышно расцвести лишь благодаря тем условиям, которые создались в те годы разрухи. Пантелеев и его шайка действовали заодно с теми врагами, которые пытались подорвать мощь Союза.
   В другое время и в иных, хотя бы современных, условиях Пантелеев и его банда были бы ликвидированы в две-три недели, а может быть и того быстрее. В этом убеждает нас работа уголовного розыска, особенно его 1-й бригады, борющейся с тяжкими преступлениями. За 1-й бригадой заслуженно установилась слава искоренительницы разбоев и убийств. Частью этой славы бригада обязана ее работникам, принимавшим участие в ликвидации налетов Пантелеева.
   «Дело Пантелеева» явилось для них хорошей школой. Взятые с фронтов, с рабфаков агенты уголовного розыска с первых же дней окунулись в кипучую работу по борьбе с преступностью. Бесстрашные, смело смотря в глаза смерти, они искореняли в тылу ту заразу, которая могла помешать фронту в его борьбе.
   Это следует особо отметить, заканчивая повествование о «Деле шайки Пантелеева» – одну из блестящих страниц в истории угрозыска.

   Сотрудники уголовного розыска, принимавшие участие в раскрытии преступления:

   Иван Васильевич Бодунов
   Сергей Иванович Кондратьев
   Петр Прокофьевич Громов
   Михаил Николаевич Тарасов
   Петр Леонтьевич Юрский
   Сергей Николаевич Кренев
   Алексей Андреевич Сальков
   Леонид Федорович Дмитриев (сотрудник петроградского ОГПУ)
   Иван Григорьевич Бусько (сотрудник петроградского ОГПУ)

От военного коммунизма до НЭПа
Уголовный розыск в 1921–1926 годах

   В 1921 году фактически закончилась Гражданская война. Ее фронты распались на отдельные очаги сопротивления не сложивших оружие белогвардейцев, а страна, особенно в европейской ее части, приступила к восстановлению разрушенной экономики.
   Для подъема промышленности и сельского хозяйства было решено разрешить частнопредпринимательскую деятельность, что позволило бы удовлетворить в стране товарный и продовольственный голод. Но в 1921 году из-за засухи в Поволжье в стране разразилась продовольственная катастрофа, которая во многом способствовала новому росту преступности и свела на нет даже небольшие успехи по стабилизации криминогенной обстановки.
   Спецификой бандитизма тех лет для Петрограда (с 1924 года – Ленинграда), как и для всей страны, стало пополнение шаек за счет деклассированных элементов, демобилизованных красноармейцев, в первую очередь из числа крестьян, не получивших практически никакой помощи от советской власти для восстановления своих хозяйств. Это придало бандитизму особую направленность – объектом бандитских акций становились финансовые учреждения, крупные объекты торговли и хранения материальных ценностей, особенно таких, которые могли быть быстро реализованы. Бандитам активно помогали владельцы трактиров, кабаков и небольших частных лавочек, занимавшиеся сбытом и хранением краденого, обеспечивавшие бандитов жильем и скрывавшие орудия преступлений.
   Милиция и подразделения уголовного розыска в силу слабой мобильности, плохого материально-технического обеспечения, низкой квалификации большинства сотрудников, особенно на периферии, с трудом сдерживали нарастающий вал преступности. Поэтому нарком внутренних дел Ф. Э. Дзержинский в конце 1921 года приказал создать при всех региональных и территориальных подразделениях ВЧК специальные комиссии по борьбе с бандитизмом. 10 января 1922 года председатель петроградской ГубЧК С. А. Мессинг со страниц газеты «Петроградская правда» обратился к петроградцам с просьбой сообщать в комиссию «о всех случаях, связанных с насилием, нападений на граждан и должностных лиц».
   1922 год для Петрограда был рекордным по количеству совершенных преступлений. На тысячу жителей приходилось 22,49 преступления, тогда как в Москве – только 10,38. Борьба с бандитизмом была бескомпромиссной и велась фактически на физическое уничтожение бандитских группировок. Во всяком случае, главари шаек не могли рассчитывать на снисхождение. Несли потери и сотрудники милиции. От рук бандитов погибли опытнейшие сотрудники уголовного розыска – П. П. Суббоч, Ф. И. Лейциков, И. А. Симкин.
   В мае 1922 года было создано Управление уголовного розыска республики в Народном комиссариате внутренних дел, а в июле – Управление уголовного розыска в Петрограде. Руководство уголовного розыска, изучив и обобщив опыт борьбы с бандитизмом и налетчиками, приняло на вооружение новую систему борьбы с преступностью. Начала внедряться специализация. Было организовано 5 бригад:
   ✓ по расследованию убийств, ножевых и огнестрельных ранений, грабежей, насилий;
   ✓ по борьбе с подлогами, мошенничеством, растратами, служебными и должностными преступлениями и с фальшивомонетчиками;
   ✓ по раскрытию краж государственного и личного имущества граждан;
   ✓ по раскрытию краж лошадей, скота, транспорта и розыску лиц, уклоняющихся от дознания, следствия и суда;
   ✓ по раскрытию карманных краж, борьбе с торговлей спиртом, самогоном, детской преступностью, высылке социально опасных элементов и охране театров, банков и других общественных мест от воров-гастролеров, карманных и банковских.
   1-я бригада петроградского уголовного розыска занималась в основном ликвидацией бандитских шаек. Фактически это был отряд специального назначения. Сюда подбирались не только физически крепкие сотрудники, но и те, кто хорошо знал питерское «дно» и его обитателей. Консультантами этого подразделения были старые сыщики из уголовной полиции дореволюционного Петербурга.
   НЭП позволил уже к концу 1923 года стабилизировать экономику страны, значительно сократить безработицу. Это привело к сокращению подпитки уголовных шаек безработными, в первую очередь молодежью. Расширение сети общеобразовательных школ, школ рабочей молодежи, рабфаков при вузах, создание системы профобразования, открытие культпросветучреждений способствовали оттоку молодежи из среды уголовных элементов, давая ей возможность приложить свои силы на благо общества.
   Постепенно начал меняться и характер преступности. Бандитизм и уличные грабежи уступили место быстро растущему числу преступлений в сфере экономики, кражам государственного и личного имущества, активизировались хулиганские элементы, на какое-то время возродилась профессиональная проституция, резко активизировались самогонщики. Только в 1923 году в Петрограде было ликвидировано 1970 мест по изготовлению самогона, изъято и уничтожено более 2 тысяч самогонных аппаратов.
   Эти успехи были немыслимы, если бы не велась активная работа по подбору кадров милиции. Именно в эти годы стал проводиться прием на работу в милицию по партийным и комсомольским путевкам, многие из вновь принятых имели за плечами боевой опыт Гражданской войны. Постепенно улучшалось материально-техническое положение сотрудников, росла техническая база милиции, в практику работы все шире внедрялись научно-технические методы раскрытия преступлений. Росло оперативное мастерство сотрудников уголовного розыска и других оперативных подразделений милиции. В 1923 году преступность в Петрограде по сравнению с 1921 годом сократилась на одну треть, а общая раскрываемость составила 57,3 %.
   В 1924 году, уже в СССР, была проведена денежная реформа, позволившая нормализовать финансовую сферу народного хозяйства и вывести его на уровень довоенного 1913 года. Власти, взяв курс на индустриализацию страны, потребовали от милиции усиления охраны социалистической собственности и ликвидации профессиональной преступности.

Охотники за «шниферами»

   По традиции, сложившейся в литературе и кинематографе, образ взломщика сейфов – «шнифера», «медвежатника», «громилы» – овеян легким флером романтики и вызывает симпатию. Вспомните хотя бы великодушного громилу из рассказа О. Генри «Обращение Джимми Валентайна» или благородного пана Квинту из польской комедии «Ва-банк», который мстит за убийство друга и которому нипочем ни швейцарская сигнализация, ни крупповская сейфовая броня. Были такие умельцы и в Питере середины 1920-х. Например, Жоржик (Жоржка) Черненький и его компаньоны.
   Шел 1924 год. 3-я бригада уголовного розыска Петра Прокопьевича Громова по характеру совершенных преступлений ощущала подъем экономики и укрепление рубля – ограбление банков, взломы сейфов, побеги с казенными деньгами и кражи, кражи, кражи…
   С июля по ноябрь 1924 года по городу прокатилась волна взломов сейфов в государственных и частных заведениях. Какая-то неизвестная компания щелкала надежные сан-галлиевские сейфы, по образному выражению киногероя капитана Жеглова, как косточки из компота. Все ограбленные учреждения находились на самых людных улицах, но взломщиков это нисколько не смущало. Способы проникновения в само помещение не отличались разнообразием: в семи случаях злоумышленники проникли через входные двери, подобрав ключи или с помощью отмычек. Там, где это не удавалось, действовали по-иному. В ювелирный магазин Оркина воры спустились с потолка, в «Ленинградтекстиль» проникли из подвала, разобрав пол, в кооператив «Втуз» – через стенку пустующего помещения.
   В сентябре воры за одну ночь вскрыли сразу три сейфа в правлении Электрического треста слабого тока. Их добычей стали 20 тысяч рублей, серебряные слитки и облигации госзайма. По прикидкам уголовного розыска, воры действовали дерзко, большой группой и провели в помещении не менее часа, потому что на взлом одного сейфа требовалось не менее 50 минут. Сторож, просидевший весь налет связанный и с кляпом во рту в соседнем помещении, не смог пролить свет на события, свидетелем которых он стал.
   Через двадцать дней воры взломали сейф в соседнем доме, в правлении Судостроительного треста. Здесь они поживились 131 тысячей рублей. Это была самая крупная кража по городу. Для сравнения: заработная плата сотрудника угрозыска составляла тогда 38 руб. 93 коп. Сторож, освобожденный от пут сотрудниками угрозыска, как и его коллега из Электрического треста, был полностью деморализован и ответить на поставленные вопросы не мог.
   В правлении «Кишпромторга» воры опять наткнулись на сторожа. Связав горемыку, «шниферы» взломали сейф и беспрепятственно удалились с добычей. Насмерть перепуганный сторож тоже ничего существенного сообщить не смог. Как и не опознал никого по предъявленным фотографиям из картотеки.
   Эксперт-криминалист А. А. Сальков, работавший еще в царской полиции, утверждал, что эта серия взломов – работа профессионалов дореволюционной выучки. То, что сторожа никого не опознали, было неудивительно: не все фотографии «шниферов» сохранились. Выпущенные по амнистии после Февральской революции уголовники сожгли здание архива полиции, музея и окружного суда на Литейном проспекте. Сальков и его товарищи сумели спасти лишь часть картотек и альбомов. Все остальное погибло в огне.
   Но сотрудникам угрозыска повезло. Сальков обнаружил на сейфе в Судостроительном тресте отпечатки пальцев. Было установлено, что они принадлежат «шниферу» Григорию Краузе, мещанину из Москвы. Это была большая удача.
   Опыт подсказывал сотрудникам угрозыска обратить внимание на сбытчиков краденого, потому что ни один профессионал не станет сбывать похищенное самостоятельно. На подозрении у сотрудников уголовного розыска был король скупщиков Петрограда Илья Дворощан, или Ильюха Шпаренный, – известная личность в преступном мире. Знаменит он был тем, что в свое время организовал кражу брильянтового колье из Строгановского дворца, доставив много хлопот сыскной полиции. Понаблюдав за Дворощаном, сотрудники УР убедились, что он взялся за старое. Вокруг Шпаренного вились всякие темные личности вроде Петра Севостьянова – «медвежатника», который подозревался в кражах из госучреждений. Велись какие-то переговоры, приносились и уносились какие-то свертки. Дворощан и его любовница Эстер Брикович развили бурную деятельность, скупая золото и меха. Причем деловая активность Шпаренного совпадала по времени с взломами сейфов в госучреждениях. Петр Севостьянов, который, по сведениям уголовного розыска, нуждался в деньгах, вдруг разбогател, приоделся, приобрел квартиру и обстановку.
   На даче Дворощана в поселке Урицке поселился семейный человек. Похоже, это был Григорий Краузе. В уголовном розыске сохранилась его дореволюционная фотография. Но рассмотреть постояльца Дворощана, не вызвав его подозрений, не представлялось возможным. Это был очень осторожный человек. При появлении незнакомых людей он уходил, в городе появлялся редко…
   Установить личность таинственного незнакомца было поручено Юрию Гавриловичу Назарову. Бывший красный командир, он воевал во 2-й Конной армии, возглавлял разведку 126-го полка, за храбрость и умелые действия был награжден М. В. Фрунзе золотыми часами и орденом Красного Знамении. Привыкший водить в атаку лихие эскадроны, а не следить за преступниками, Назаров решил произвести разведку боем. Выбрав момент, когда вор вышел из пивной на Вознесенском проспекте, он толкнул его и спровоцировал драку. Оба скандалиста были доставлены в милицию, а затем для установления личности – в уголовный розыск.
   Назарова за его действия никто не хвалил, но и не ругал. Парень он был свой, надежный, ответственный. В бригаде не было опытных сотрудников. Инспектор Петр Прокофьевич Громов тоже только третий год работал в У Р, а до этого был типографским рабочим. Все были одинаково неопытными, все учились на практике, а в свободное время учились технике и тактике уголовного розыска, сдавали экзамены, причем несдавших безжалостно отчисляли. Ни одна бригада в уголовном розыске не испытывала такого вала работы, и профессионалами здесь становились быстро.
   Результатом работы Назарова все остались довольны. При задержанном воре было нигде не прописанное удостоверение, список адресов без фамилий адресатов и крупная сумма денег. Когда же Григорию Краузе показали его дореволюционное фото, вор буквально побелел. Но его замешательство длилось недолго. Опомнившись, он стал отрицать даже очевидные факты.
   Однако Краузе допустил оплошность: решил передать через вышедшего из тюрьмы вора записку на волю. Записка была адресована в Подмосковье Левке Губе – вору с двенадцатью дореволюционными судимостями. У него он просил помощи. Помощь ему оказали немедленно. Левку Губу, этого ветерана ссылок и каторги, немедленно доставили в
   Ленинград для очной ставки. И после разговора с ним Краузе сознался в краже в Судостроительном тресте. Еще бы – на сейфе был выявлен отпечаток его пальца. Назвал имена сообщников Соприго, Бориса Крейцнера, Гайлевича-Гайлюса. Заказчиком кражи был сам Дворощан. Названы были другие лица, причастные к взломам сейфов: Тимофеев, Севостьянов, Анохин, Авдеев и сбытчик ценных бумаг Юдель Левин.
   Арест Григория Краузе всполошил воров. Жена Краузе исчезла, установить место ее пребывания сотрудникам уголовного розыска не удалось. Дворощан тоже успел подготовиться к обыску. Да, у него были золото и меха. Но Дворощан заявил, что давно ими торгует. Что ж, взять на испуг такую «акулу», как Илья Дворощан, оперативники и не рассчитывали, пришлось его на время отпустить. Пока не появятся более веские доказательства его вины.
   Севостьянов тоже успел капитально подготовиться к визиту сыщиков. При обыске у него тоже ничего не нашли. На вопрос, откуда у него деньги на покупку квартиры, вор гордо заявил, что отвечать будет только народному следователю.
   Вскоре при попытке сбыть ценные бумаги в банке на Фонтанке попались Соприго, Эйбиндер и сбытчик Юдель Левин. Это трио подкатило к банку на извозчике и под чужими именами пыталось продать облигации и процентные бумаги, похищенные из Красочного треста.
   На выходе их остановил сотрудник угрозыска Иван Бодунов. Соприго, человек горячий и неумный, выхватил револьвер, но был обезоружен. Пистолет пролетел метров десять и, ударившись о землю, самопроизвольно выстрелил. Рука у преступника была сломана – не рассчитал силу Иван Васильевич, но достать второй пистолет вор не смог.
   Остальные покорно сдались. У неудачника Соприго при обыске на квартире обнаружили еще два револьвера и патроны к ним, набор воровского инструмента, фальшивое удостоверение на фамилию Сергеева, по которому вор получил деньги в банке за краденые облигации, крупные суммы денег, краденые ценные бумаги. Кроме того, отпечатки его пальцев остались на сейфе в правлении «Кишпромторга», о чем свидетельствовала экспертиза, проведенная Сальковым.
   На допросе задержанные вели себя по-разному. Перепуганный Левин выложил все, что знал. Он назвал имена Хитрово и Ивановой, своих приятельниц, у которых прятал ценные бумаги. Рассказал, что получил эти бумаги от Эйбиндера и Соприго.
   Разумеется, Эйбиндер в кабинете у следователя возмущался и отрицал, что давал облигации Левину. Но это для протокола. А в беседе с сотрудниками угрозыска он рассказал, что участвовал во всех кражах, за исключением Судостроительного треста. По его словам, эту кассу взяли Краузе с Соприго по наущению Дворощана.
   4 ноября 1924 были проведены аресты членов шайки. На улице Марата в своей квартире был задержан активный участник преступной группы Михаил Авдеев. При обыске были обнаружены бумаги, которые сильно заинтересовали сотрудников угрозыска. Авдеева, почтенного председателя Вырицкого волисполкома, подвела любовь к порядку: он аккуратно переписывал номера облигаций, украденных в Красочном тресте.
   Советский работник, глава исполнительной власти – и вдруг «шнифер»! Конечно же Авдеев громко возмущался «беззаконием» и «произволом». Но старики-ветераны – Сергей Николаевич Кренев и Алексей Андреевич Сальков – прекрасно знали его по дореволюционным уголовным делам. Как случилось, что «медвежатник» вдруг стал народным депутатом? Как его выбрали? А выбирали просто потому, что тот «пострадал от царского режима». А за что «страдал», никто толком не разобрался.
   Стараниями сотрудников 3-й бригады Авдееву пришлось переехать из административного здания в казенный дом на Арсенальную набережную, называемый в народе «Кресты». Во взломах сейфов Авдеев упорно не признавался и требовал от следователя: «Дайте мне факты!»
   Пока следователь Орвид и работники угрозыска собирали «факты», Авдеев, не смирившийся со своим положением, готовил дерзкий побег из тюрьмы. Наверное, это было ошибкой тюремной администрации – поместить Авдеева в камеру на последнем этаже. Классный «шнифер» Авдеев без всякого воровского инструмента с помощью столовой ложки сумел проделать отверстие в потолке, вполне пригодное для побега. Ему помогал сокамерник, тоже решившийся на побег, а чтобы надзиратели не спохватились раньше времени и не стали разыскивать пропавших заключенных, Михаил Авдеев смастерил «кукол». Надзиратель, заглянувший в окошечко камеры, видел ноги заключенных, торчащие из-под одеяла (носки, набитые соломой) и волосы на головах спящих. Эти волосы были шедевром творческой мысли председателя Вырицкого волисполкома. Он смастерил парики из собственных волос, взятых у тюремного парикмахера якобы для плетения лески.
   Поздно ночью Авдеев вместе с сокамерником вылез на крышу, а оттуда пробрался во внутренний дворик тюрьмы, где беглецы были задержаны бдительной охраной. «Куклы» же, мастерски выполненные Авдеевым, заняли достойное место в музее криминалистики.
   4 ноября одновременно с задержанием Авдеева на улице Чайковского, в доме № 81, были арестованы приговоренные к 10 годам лишения свободы и бежавшие из заключения «шнифер» Иван Анохин и его сожительница Свенток, проживавшие по чужим документам. При обыске у них нашли чемодан с воровским инструментом. Анохин заявил, что инструменты он только подвозил, а во взломах не участвовал. Но на сейфе в магазине «Прибой» были выявлены отпечатки его пальцев.
   Задержанный по этому уголовному делу ночью того же 4 ноября вор Тимофеев виновным себя не признавал, при обыске ничего у него найдено не было. Не удалось сразу задержать и Валентина Гайлевича.
   25-летний Гайлевич, высокий и видный, занимался гиревым спортом и пользовался большим успехом у женщин. У одной из его зазноб в квартире на Лиговке была организована засада. Агенты угрозыска долго бы прождали молодца, если бы не заметили, как хозяйка убрала с окна горшок с геранью. Оперативники заподозрили, что это условный знак. Хозяйку попросили поставить цветок на место. И очень скоро вор появился… Правда, быстро смекнув, что к чему, он растолкал милиционеров и ринулся бежать.
   Оторвавшись от своих преследователей, Гайлевич забежал во двор на углу Лиговки и Обводного канала, отделенный от улицы каменной оградой, захлопнул калитку и взлетел на тополь. Милиционеры не смогли его обнаружить и недоумевали: «Куда же он мог скрыться?»
   И хорошо, что не нашли. Потому что без жертв не обошлось бы. «Шнифер» держал своих преследователей на мушке револьвера и в случае опасности готов был открыть огонь на поражение.
   Валентина Гайлевича, бежавшего на родину в Белоруссию и устроившегося работать заведующим сельским клубом, в декабре 1924 года задержал Иван Бодунов, который приехал в деревню под видом районного уполномоченного по проверке техники в МТС.
   Вскоре все воры на следствии стали ссылаться на Александрова по кличке Жоржик Черненький как на главаря банды. Жоржик впервые попал за решетку в возрасте 15 лет за квартирную кражу. Это случилось в 1906 году. В тюрьме он познакомился со знаменитым российским «медвежатником» Фроловым, у него и обучался ремеслу.
   В 1910 году они вместе бежали из тюрьмы и вместе совершили ряд преступлений. С 1914 года Александров работал самостоятельно. Деньги и ценные бумаги он обращал через Дворощана в золото, мечтая накопить миллион и бежать в тихую Финляндию.
   В то время Александров работал в мастерской по ремонту сейфов и вел мастер-класс для начинающих «медвежатников». Когда уголовный розыск стал одного за другим арестовывать его сообщников, Александров великолепно разыграл душевнобольного, сумел провести врачей и укрылся от опасности в «психушке». Пока его товарищи «парились» на нарах, врачи обстукивали Жоржика молоточками, проверяя рефлексы. Уж неизвестно как у него было с другими рефлексами, но хватательный у него был развит чрезвычайно… Когда Жоржику надоели и врачи, и психи, ему показалось, что уголовный розыск оставил его в покое. Он сбежал из больницы и решил заняться любимым делом. О чем и прознал сотрудник уголовного розыска Юрий Гаврилович Назаров из разговора с молодым вором по кличке Васька Руль. Черненький обещал взять Ваську на «дело», если тот сумеет раздобыть револьвер… И простая душа Васька Руль попытался достать оружие через Назарова, которого принимал за своего, за блатного. Именно через Ваську оперативники вышли на главаря банды.
   Жоржик Черненький был силачом и мастером своего дела. Любой сейф он ломал с рекордной скоростью за 35 минут. Противник он был осторожный и хитрый, и уголовный розыск побегал за ним изрядно. Какие только операции не задумывались сотрудникам 3-й бригады, а Жоржика взять не могли! Он уходил буквально из-под самого носа. Секрет его проницательности был прост: в бригаде завелся «крот», который осведомлял Жоржика обо всех действиях угрозыска.
   Александрова взяли при краже в тресте вин «Конкордия» на улице Софьи Перовской. В уголовный розыск его почти тащил на себе сотрудник УР Георгий Петрович Евсеев. Жоржик Черненький и его дружки получили по заслугам.
   Ну а что же сыщики?
   Иван Бодунов впоследствии стал одним из руководителей уголовного розыска СССР.
   Алексей Андреевич Сальков – эксперт, широко известный в нашей стране, который преподавал в Юридическом институте и воспитал целую плеяду талантливых учеников, – умер от голода в блокадном Ленинграде.
   Петр Прокофьевич Громов, инспектор 3-й бригады, дослужился до звания комиссара милиции 3-го ранга, был начальником железнодорожной милиции. Из бригады, которую он возглавлял, выросли начальники уголовного розыска Москвы Алексей Кошелев и Ленинграда – Иван Аверкиев, замечательные работники, которые принесли много пользы своему делу.
   Юрий Гаврилович Назаров в годы Великой Отечественной войны командовал кавалерийским полком. Сражался под Ленинградом и Сталинградом. Вывел свой полк из окружения, вместе с конницей генерала Льва Доватора совершил глубокий рейд по тылам противника, громя его тыловые части и коммуникации. За освобождение Воронежа был награжден полководческим орденом Александра Невского. После войны закончил военную академию имени М. В. Фрунзе. Был назначен начальником милиции Смоленской области.
   Георгий Петрович Евсеев стал начальником ОБХСС Ленинграда, а Михаил Александрович Романов возглавил паспортную службу.

   Сотрудники уголовного розыска, принимавшие участие в раскрытии преступления:

   Иван Васильевич Бодунов
   Петр Прокофьевич Громов
   Юрий Гаврилович Назаров
   Василий Дмитриевич Сидоров
   Максим Александрович Романов

Бой с хулиганьем

   К 1926 году ленинградская милиция смогла фактически ликвидировать такое опасное явление, как бандитизм. Исчезли крупные, насчитывающие несколько десятков человек банды, а большинство волков-одиночек либо получили то, что им было положено по суду, либо сидели в ожидании приговора в тюремных камерах.
   Хулиганство превращалось во врага номер один. Ленинградцы, измотанные ужасами Первой мировой и Гражданской войн, голодом, эпидемиями, отсутствием самого необходимого, пережившие бандитский террор времен НЭПа, требовали решительных мер по борьбе с преступностью, и в первую очередь с хулиганством. А хулиганье словно с цепи сорвалось…
   Зимой 1926 года у ресторана «Центральный» на Разъезжей улице милиционер задержал пьяного хулигана и повел в отделение. Дружки пьянчуги решили его спасти и набросились на милиционера, чтобы отнять оружие. Гражданина, который попытался помочь сотруднику милиции, хулиганы ранили выстрелом из револьвера.
   Через несколько дней на Петроградской набережной, деля «власть» в своем районе, подрались две хулиганские группировки. Итог драки: двое убитых и один тяжелораненый.
   Хулиганы нагло и цинично приставали к женщинам, срывали уроки в школах рабочей молодежи, спаивали подростков. Возмущенные рабочие завода «Красный треугольник» в своем письме в «Ленинградскую правду», опубликованном 6 июля 1926 года, потребовали от власти принять срочные меры: «Выжечь каленым железом эту зловонную язву нашего быта, мобилизовать на борьбу со шпаной, с хулиганством общественное мнение, организации, милицию – задача, не терпящая никакого отлагательства. Хулиганства не должно быть нигде в пролетарском Ленинграде!»
   Руководство ленинградской милиции хорошо понимало, что одними только репрессивными мерами и силами только правоохранительных органов хулиганство не одолеть. Нужен был хороший повод для начала антихулиганской кампании, в которой смогли бы принять участие все позитивные силы, прежде всего – партийные организации, комсомол, общественность предприятий города, пресса.
   Такого повода долго ждать не пришлось. Прошло каких-то полтора месяца после письма в «Ленинградской правде», как 21 августа 1926 года в Чубаровом переулке группа пьяных хулиганов напала на молодую работницу Любу Белову, возвращавшуюся с работы. Девушке зажали рот, набросили на глаза тряпку и через пролом в заборе затащили в сквер завода «Сан-Галли». Более пяти часов насильники истязали свою жертву. Лишь под утро, вдоволь наиздевавшись над несчастной девушкой, хулиганы разбежались по домам.
   Случайные прохожие помогли несчастной добраться до 7 отделения милиции, где она и рассказала о случившемся, а главное – сообщила несколько кличек, которыми насильники называли друг друга.
   В угрозыске 7 отделения милиции своих подучетников хорошо знали и по фамилиям, и по кличкам. Через несколько часов в результате прочесывания местности, прилегающей к скверу «Сан-Галли», шесть насильников во главе с инициатором преступления Павлом Кочергиным сидели в камере предварительного заключения и наперебой называли имена сообщников. Всего по «делу в Чубаровом переулке» было привлечено к уголовной ответственности двадцать шесть человек. Большинство из них работали на заводе «Кооператор» (бывший «Сан-Галли»), где были известны как пьяницы, лодыри, бракоделы и прогульщики.
   Горожан охватило искреннее возмущение. «Ленинградская правда» и другие городские газеты получили более 350 резолюций общих собраний рабочих коллективов, под которыми подписалось более 54 тысяч человек. Все они требовали «для главарей этой шайки высшей меры наказания, чтобы с корнем вырвать подобные преступления в будущем».
   Народный комиссар внутренних дел РСФСР А. Г. Белобородов, возглавлявший это ведомство в 1923–1927 годах, в своем интервью «Красной газете» заявил: «…таким гнуснейшим преступлениям надо дать сразу решительный отпор – никакой поблажки, никакого снисхождения, никакого помилования преступникам. Самым справедливым и необходимым приговором суда над насильниками должен быть приговор – к высшей мере наказания».
   Сегодня такое заявление назвали бы давлением на суд, но на улице стоял 1926 год. К тому же шумная кампания по делу «чубаровцев» прекратилась уже в первой декаде сентября и возобновилась только за несколько дней до процесса. Видимо, такая активность прессы действительно оказывала на суд давление.
   24 декабря 1926 года начался суд над «чубаровцами». Общественный обвинитель от газеты «Ленинградская правда» сказал: «Значение этого процесса в том, что ребром поставлен вопрос: кто поведет за собой нашу молодежь – Павел Кочергин и его товарищи или советская общественность, союзы, комсомол».
   На процессе выступила и потерпевшая Люба Белова. Вела она себя достойно, без патетики и истеричности. Говорила по делу, ясно и четко отвечала на вопросы членов суда, адвокатов. Преодолеть серьезную психическую травму ей помог курс интенсивного лечения в одной из психиатрических клиник. Кроме того, Любе пришлось вылечить гонорею – трое насильников были больны и заразили не только друг друга, но и саму девушку.
   Выступали в ходе судебного заседания и подсудимые. Первым получил слово Павел Кочергин. Он начисто отрицал свою вину в преступлении, заявив, что давно знает Белову, которая якобы занимается проституцией, и он на этой почве с ней ни раз встречался. Его поддержали и другие подсудимые. Но их заявления были опровергнуты актами судебно-медицинской экспертизы, показаниями товарищей Беловой по работе.
   28 декабря 1926 года Ленинградский губернский суд вынес по делу «чубаровцев» свой приговор. Семь человек во главе с Павлом Кочергиным, инициатором преступления, были приговорены к высшей мере наказания. Остальные участники получили от 10 лет тюремного заключения до года. Один участник преступной группы был оправдан. (Правда, в ноябре 1927 года по амнистии, объявленной по случаю 10-й годовщины Октябрьской социалистической революции, часть «чубаровцев» оказалось на свободе.)
   Надо сказать, что процесс над «чубаровцами» вызвал всесоюзный отклик, ведь проблема хулиганства была характерна не только для Ленинграда. Аналогичные процессы прошли в ряде губернских центров страны, где на скамье подсудимых оказались не только насильники, но и пьяницы-дебоширы, воры всех мастей, убийцы, но судили, прежде всего, именно хулиганство как нетерпимое в условиях социалистического общества явление.
   После процесса «чубаровцев» борьба с хулиганством не закончилась. Ленинградская милиция продолжила выявление и разгром хулиганских группировок, имевшихся во всех районах города, тем более что свою преступную деятельность хулиганье прекращать не собиралось. Еще в ходе подготовки процесса над «чубаровцами» в суд, прокуратуру и милицию начали поступать анонимные звонки и письма с угрозами расправы над теми, кто готовил процесс. Более того, в районе Лиговского проспекта несколько рабочих-общественников и постовых милиционеров подверглись хулиганским нападениям, были избиты и изнасилованы несколько девушек. Хулиганы сожгли завод «Кооператор», подожгли склады Октябрьской железной дороги.
   Все это говорило о том, что хулиганье серьезно готовилось к сопротивлению, а главное – в его действиях просматривалась организованность, хотя хулиганство, как правило, преступление достаточно спонтанное.
   Выяснилось, что некто Дубинин организовал «Союз советских хулиганов», куда входило более ста человек. Сотрудники уголовного розыска буквально за считаные дни вычислили всех членов «Союза» и сумели их задержать. На скамью подсудимых сели матерые преступники – Матвеев по кличке Дед, Громов по кличке Корявый. Доказательства были настолько неопровержимы, что защита, как правило, оказывалась бессильна. Ну а суд был по-пролетарски скорым и, как это ни парадоксально, достаточно объективным и гуманным. Если к преступнику не применялась высшая мера, то максимальный срок наказания вплоть до 1935 года не превышал десяти (!) лет заключения. К тому же довольно частые амнистии заметно сокращали сроки или вовсе освобождали преступника от заключения.
   Борьба с хулиганством не была единовременной кампанией. За помощью сотрудники милиции обратились к трудящимся Ленинграда. В крупных трудовых коллективах города были проведены совместные собрания рабочих и сотрудников милиции. Приказ начальника милиции Ленинграда № 120 за 1926 год предписывал приблизить трудящихся к деятельности органов милиции «путем заинтересованности их этой работой и популяризации значения и роли милиции».
   В том же году по инициативе секции внутреннего управления Ленгорсовета были созданы комиссии общественного порядка (КОП). Они были созданы практически на всех фабриках и заводах, в высших учебных заведениях, в учреждениях. К концу 1926 года в Ленинграде работало 240 комиссий общественного порядка, в которых состояло 23 000 человек. Эти люди оказывали милиции неоценимую помощь в борьбе с пьянством, хищениями сырья и готовой продукции на предприятиях, а главное – выходили на совместное патрулирование, что помогало более оперативно реагировать на уличное хулиганство.
   Фактически в это же время начала складываться милицейская служба профилактики правонарушений. Уже в 1927 году в центральных районах Ленинграда количество хулиганских проявлений заметно снизилось. Наиболее одиозные «атаманы» хулиганских шаек отбывали свои сроки наказания, а их шайки были разгромлены.
   Но в окраинных районах, особенно там, где не было крупных предприятий, ситуация оставалась достаточно сложной. Одним из таких районов была Охта. Сегодня от той, довоенной, Охты практически ничего не осталось – по ее территории ходят автобусы, троллейбусы и трамваи, работает метро, проложены великолепные магистрали. Но до революции и в 1920-е Охта была фактически дачным пригородом, где население занималось огородничеством, держало коров, коз и птицу, снабжая горожан овощами и молочными продуктами. Здесь практически отсутствовали культурно-просветительные учреждения, школы, зато хватало питейных заведений. Их хозяева, как правило, не брезговали ничем – давали взаймы под процент, скупали краденые и принесенные «на пропой» вещи, скрывали находившихся в розыске уголовников. Обычным явлением для Охты были пьяные скандалы и драки. Хулиганы чувствовали себя здесь вольготно.
   В конце 1928 – начале 1929 года на Охте были зафиксированы случаи массовых драк, а затем началась серия убийств, где было трудно провести черту между хулиганскими и корыстными побуждениями. Сотрудники милиции и члены КОПов начали повальные обходы всех злачных мест, бесцеремонно перетряхивая многочисленные «малины» и задерживая их хозяев. Фактически это было начало подготовки большой милицейской операции по «зачистке» района от хулиганья.
   Во время таких обходов и были задержаны двое молодых парней – некие Власов и Савельев, которых не раз замечали в хулиганстве. Свою преступную карьеру великовозрастные недоросли начинали еще мальчишками «при царском режиме». А подозревались они в краже пальто. Но чего-то эти ребята недоговаривали…
   Помог случай. На следующий день на Предтеченском рынке был задержан мужчина, который продавал пальто, очень похожее на украденное Власовым и Савельевым. Мужчина, не сопротивляясь, молча пошел за сотрудниками милиции в отделение, где так же молча подписал протокол о задержании. Продолжал он молчать и на допросах.
   Но инкогнито «немого» раскрылось довольно быстро. Выяснилось, что его фамилия Сперанский и что еще совсем недавно он был священником одного из храмов на Охте. Оказалось, что святой отец был не прочь выпить, приударить за молоденькой прихожанкой, а проповеди его нередко сопровождались откровенным богохульством и речевыми оборотами, близкими к нецензурщине.
   Узнав об этом, епархиальное начальство лишило Сперанского сана. Он стал расстригой. Но об этом знали немногие, и бывший священник потихонечку продолжал крестить младенцев, ходил на крестины и поминки. Возле «батюшки», которого все чаще видели в сомнительных кабаках и трактирах, стали крутиться молодые люди явно не пролетарского вида. Сам Сперанский был замечен в пьяных скандалах и драках, где, как правило, выступал наблюдателем.
   Кроме того, на Охте участились случаи грабежей и краж, хулиганских расправ с учащейся молодежью и теми, кто добросовестно работал на производстве. Задержанные хулиганы частенько называли Сперанского своим «батюшкой», приказы которого выполняли.
   В ходе следствия было установлено, что ядро шайки попа-расстриги составляли молодые люди, которые занимались уличными грабежами, кражами из квартир и небольших магазинов. Уличные грабежи на плохо освещенной в те годы Охте начинались с традиционной «просьбы» дать закурить. Затем следовало избиение жертвы с последующим обшариванием карманов и снятием приличной одежды.
   Сперанский, помимо организации шайки, был обвинен также в контрреволюционной агитации со всеми вытекающими отсюда последствиями…
   Продолжалась активная борьба с хулиганьем и в последующие годы. Этот вопрос постоянно находился в центре внимания партийного и советского руководства Ленинграда, не раз с разных точек зрения рассматривался на всевозможных совещаниях и, конечно, находился в центре внимания работы всех подразделений милиции.
   В 1932 году на проспекте Огородникова (ныне Рижский проспект) появилась небольшая, но устойчивая хулиганская группировка, которую возглавлял патологический бездельник и хронический алкоголик Фирсов. Шайка присвоила себе название «Саранча». Не брезговали ничем: отнимали у школьников завтраки и пятачки, что давали родители на кино и мороженое, вечерами могли сорвать с прохожего кепку или шапку и, чтобы покуражиться, забросить ее в лужу, а при попытке сопротивления зверски избивали свою жертву. Числились за «Саранчой» и кражи, но в основном мелкие, такие, чтобы на «бутылку хватило».
   Сотрудники милиции не раз предупреждали Фирсова и его сообщников о необходимости взяться за ум, но бутылка водки уже стала для них всем – мерилом товарищества, хорошего отношения друг к другу и пресловутого «ты меня уважаешь?».
   Кончилось тем, чем и должно было кончиться: летним вечером встретили девушку, возвращающуюся с работы, затащили на пустырь
   и надругались. Затем разбежались, как тараканы, по городу, попрятались у родственников, у которых буквально за несколько дней их выловили сотрудники уголовного розыска.
   Хоть не так шумно, как дело «чубаровцев», но ленинградские газеты уделили достаточно много внимания этому процессу. Насильников судили в недавно открытом Дворце культуры им. А. М. Горького. Процесс был организован как показательный – в зале находились делегации рабочих коллективов, присутствовал общественный обвинитель, у подсудимых были адвокаты. Требование общественности было однозначным: никакой пощады руководителям шайки «Саранча»!..
   Атаман шайки Фирсов был приговорен к высшей мере наказания.

   Сотрудники уголовного розыска, принимавшие участие в раскрытии преступления:

   Леонид Станиславович Петржак
   Баскаев (следователь по делу «чубаровцев», данных в архиве нашего ГУВД не сохранилось)

На страже советского быта
Уголовный розыск в 1927–1937 годах

   1927 год стал своеобразным этапом в работе ленинградской милиции и милиции Советского Союза. С 1 января был введен в действие первый советский Уголовный кодекс, который был принят 2-й сессией ВЦИК XII созыва 22 ноября 1926 года. Для своей повседневной практической работы милиция получила четкий нормативный документ, заменивший многочисленные и порой противоречивые инструкции НКВД СССР.
   К 1927 году НЭП фактически уже доживал последние дни. Шла активная идеологическая подготовка общественного мнения страны к переходу на плановую экономику в промышленности и к коллективизации сельского хозяйства. Вся эта работа сопровождалась серьезными просчетами в криминальной ситуации.
   Индустриализация страны предусматривала строительство промышленных гигантов в основном в индустриальных центрах – прежде всего в Москве, Ленинграде, других крупных городах. Туда и хлынул основной поток мигрантов, главным образом из сельской местности. Но большинство из них не имело никакой профессии, что создавало переизбыток неквалифицированной рабочей силы. Эти люди не могли найти себе хорошо оплачиваемое место, получить профессию, обеспечить своей семье более-менее сносные условия проживания. Естественно, что они легко опускались на «дно», вливались в воровские и хулиганские группировки, а порой и сами формировали их. Многие из них покидали свои деревни из страха перед возможным раскулачиванием и нередко становились уголовниками из желания отомстить властям.
   Коллективизация сельского хозяйства также сопровождалась насильным вовлечением крестьян в колхозы, практикой раскулачивания, что привело к резкому росту убийств организаторов колхозов, председателей и депутатов сельских советов, партийных функционеров и других активистов. В городах и в сельской местности наблюдался рост хулиганства, краж государственного и личного имущества.
   Все эти негативные процессы так или иначе сказались на криминогенной ситуации в Ленинграде, где медленно, но стабильно повышалась раскрываемость преступлений, совершенствовалась работа всех структурных подразделений милиции.
   В 1932 году в СССР была проведена паспортная реформа, что позволило ввести единые условия прописки и учета населения, а это значительно облегчило работу по использованию трудовых ресурсов и учету военнообязанных и допризывников. В этот период начала развиваться система организационных мер по предупреждению правонарушений несовершеннолетних. Эти обязанности были возложены на органы внутренних дел Постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 31 мая 1935 года «О ликвидации детской беспризорности и безнадзорности». В аппарате уголовного розыска были выделены специальные работники по борьбе с преступностью несовершеннолетних, имевшие стаж и опыт такой работы.
   В 1936 году в связи с быстрым ростом количества автотранспорта создается подразделение Государственной автоинспекции (ГАИ) и Отдел регулирования уличного движения (ОРУД). В 1937 году в милиции было сформировано подразделение по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС), занимавшееся борьбой с преступлениями в сфере экономики.
   1 декабря 1934 года в Ленинграде был убит первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) С. М. Киров. Его смерть имела серьезные негативные последствия, и прежде всего – для нашего города. На творческую и техническую интеллигенцию Ленинграда обрушился шквал репрессий, в ходе которых пострадало много умных и талантливых людей.
   Серьезным негативным моментом этого периода стало появление и внесудебных органов – Особых совещаний, Особых троек, члены которых, практически не разбираясь с материалами уголовного дела, даже не выслушав подсудимых, приговаривали их к длительным срокам тюремного заключения или даже к смертной казни. Было также отменено право кассационного обжалования приговоров Особого совещания.
   В Особое совещание, как правило, и направлялись материалы по особо тяжким уголовным преступлениям, что в какой-то мере способствовало ускорению процесса «зачистки» Ленинграда от остатков старого профессионального преступного мира, но правосудие от этого, бесспорно, пострадало.
   В это же время началось свертывание связей милиции с трудовыми коллективами города, пресса перестает печатать материалы, связанные с правоохранительной тематикой, с газетных полос исчезла даже рубрика «Из зала суда».
   Репрессии коснулись и милиции Ленинграда. Многие талантливые оперативники, имевшие большой стаж работы, налаженные оперативные связи, были отданы под суд, «вычищены из органов по национальному признаку» и т. д. В подразделениях милиции на какое-то время воцарился дух недоверия и подозрительности.
   Но, несмотря на все сложности 1930-х годов, Ленинград быстро преображался. Благоустраивались его магистрали, росло жилищное строительство, полки магазинов были заполнены продуктами питания и товарами широкого потребления. Люди стали лучше одеваться и питаться, театральные и концертные залы каждый вечер заполняли хорошо одетые, уверенные в себе люди, твердо знавшие, что сотрудники милиции поддерживают на улицах Ленинграда высокий общественный порядок.
   Именно со второй половины 1930-х годов Ленинград становится своеобразным эталоном нового, социалистического быта.

Жил-был аферист и самозванец

   Эта удивительная история «советского Хлестакова» фактически началась 1 февраля 1936 года, когда на должность сотрудника одного из ведущих отделов ленинградской милиции кадровики начали оформлять Ивана Васильевича Амозова.
   Этот человек имел блестящий послужной список: член ВКП(б) с 1910 года, активный участник Гражданской войны, принимавший
   участие в боях с интервентами на Севере, в Поволжье и еще Бог знает где. В сражениях за советскую власть он был несколько раз ранен, перенес три (!) трепанации черепа… Естественно, был награжден орденом Красного Знамени и другими наградами. О нем неоднократно писали газеты, ему был посвящен целый раздел в музеях Петрозаводска и Новгорода… Словом, настоящий герой нового времени.
   Вел себя Амозов довольно шумно, взахлеб рассказывал о своих подвигах. Но милицейские кадровики – люди сдержанные и осторожные, привыкшие все досконально проверять. Нескромное поведение будущего сотрудника сразу их насторожило. Уж слишком много было подвигов на счету Амозова, и они, что называется, не стыковались между собой.
   Проверку биографии Амозова поручили Георгию Петровичу Евсееву, опытному оперативнику, который знал цену слову и поступку. После первой же беседы с Амозовым он сделал вывод: перед ним – бессовестный, наглый человек, умело использовавший революционную неразбериху в своих корыстных целях. Узелок за узелком разматывал Георгий Петрович нагромождения из хвастовства и лжи. А врал Амозов, как дышал.
   Евсеев начал проверку с родителей Амозова, которые, по его словам, были якобы политическими ссыльными. В деревне Ульино Подпорожского района Ленинградской области местный участковый уполномоченный быстро разыскал тех, кто знал семью Ершовых (такой была подлинная фамилия Амозова). Обычная крестьянская семья: вели хозяйство, огородничали, держали скотину, тем и кормились. И – никакой политики. Их сын Иван рано ушел из дома, бродил по монастырям, был псаломщиком, послушником, в монастыре выучился читать и писать. Тем и существовал.
   Во всех документах Амозов указывал, что окончил учительскую семинарию, но якобы из-за преследований полиции был вынужден работать металлистом на питерских заводах. Однако ни в одном заводском архиве Евсееву не удалось найти документов, подтверждающих это.
   На самом деле все смешал февраль 1917-го. Несостоявшийся монах (учитель и т. д.) понял: вот оно, его время!.. Раздобыв мундир вольноопределяющегося, он явился в Таврический дворец, где тогда располагалась Государственная Дума, пообщался с несколькими депутатами, после чего смог написать в своей биографии: «в марте (1917.– Прим. состав.) еду в Олонец, Лодейное Поле, на родину (в Подпорожский район. – Прим. состав.), арестовываю монархистов, полицию, буржуазию, организовываю Советы… разъезжаю по воинским частям, разлагаю солдат…»
   Но в Карельском центральном архиве Евсеев отыскал протокол собрания жителей Олонца, на котором Амозов убеждал горожан от имени депутатов Государственной Думы «всемерно поддержать Временное правительство». Для «большевика с дореволюционным стажем» – более чем странное выступление… Кончилось собрание вручением Амозову приветственного адреса от священников и купцов Олонца. После столь торжественного приема Амозова понесло – он производит самочинные обыски, аресты и реквизиции, отбирая прежде всего спиртное.
   Ретивого «посланца» разоблачил подлинный депутат IV Госдумы от Олонецкой губернии крестьянин М. Г. Аристархов. Он задал Амозову несколько вопросов о повседневной работе Думы, самом здании и тем самым полностью выявил его полную некомпетентность. В итоге самозванец оказался на нарах петрозаводской тюрьмы, откуда вышел через несколько месяцев.
   Но Амозов научился из всего извлекать выгоду: факт своего пребывания в тюрьме он будет позднее выдавать как арест… за подготовку вооруженного восстания.
   Разобравшись с «петрозаводской эпопеей», Евсеев вплотную занялся историей вступления Амозова в большевистскую партию. Амо-зов всюду писал, что в 1909 году, работая на станции Кемь, он стал членом марксистского кружка и там же в 1910 году вступил в партию. Но допрошенные в качестве свидетелей кружковцы Паршуков и Мосорин, на которых ссылался Амозов, показали, что в 1910 году они в Кеми не были и Амозова знать не могли.
   Евсеев снова допрашивает Амозова: как и когда он все-таки стал большевиком. В своих «чистосердечных признаниях» тот показал, что «в 1919 году в с. Александро-Невском Раненбургского уезда, будучи беспартийным, я работал в комитете ВКП(б), где словесно заявил о своем желании вступить в партию и на общем собрании был принят в члены ВКП(б) с датой стажа – январь 1919 г…с указанием, что я участвовал в революционном движении с 1910 года».
   Затем судьба занесла Амозова в Симбирск, на родину Ленина, где ему пришлось менять партийный билет. В новом билете на внутренней стороне обложки технический секретарь сделал надпись: «состоит членом партии с 1910 года». При обыске в квартире Амозова этот партбилет был найден. Но в нем было указано, что Амозов вступил в партию 30 июля 1920 года. Правда, имелась там и надпись о вступлении в партию в 1910 году с печатью симбирской организации РКП(б), но никем не подписанная. Более того – криминалисты обнаружили на первой странице следы подчистки.
   Получив партбилет в Симбирске и выждав определенное время, Амозов в 1922 году подал ряд писем и заявлений в Общество старых большевиков, на основании которых и был зачислен в «ветераны революции». Цель сугубо меркантильная – получить особый паек. Но на спецпайке Амозов не успокоился – он начинает хлопотать о награждении себя… орденом Красного Знамени.
   Он добился у секретаря Общества старых большевиков Давильковского письменного ходатайства на имя заместителя предреввоенсовета Э. М. Склянского о представлении его к награждению. В своем рапорте на имя Склянского Амозов приписал себе ликвидацию белофинского мятежа Мальма в Карелии, участие в боях на Северном, Южном, Западном и Восточном фронтах, где якобы занимал 53 ответственных должности, был четырежды ранен, четырежды контужен и даже приговаривался белыми к расстрелу…
   К своему рапорту Амозов приложил 509 (!) документов. И его… наградили орденом Красного Знамени. Воистину: чем чудовищнее ложь, тем легче в нее верят… А врал Амозов без зазрения совести. Он приписал себе, например, огнестрельное ранение при захвате полицейского автомобиля и ранение ударом шашки при штурме Зимнего дворца в октябре 1917-го.
   Опросив участников боев с белофиннами, Евсеев разоблачил еще одну байку Амозова. Оказалось, что никакого участия в боях за город Сорока тот не принимал, а наоборот – позорно бежал оттуда на «мобилизированной у крестьянина лошади».
   Гнусно выглядело поведение Амозова и во время «установления» им советской власти в Кемской волости. Свидетели уличили авантюриста в том, что «никакими отрядами он не командовал и никакой руководящей роли не играл». Больше того – местные руководители прихватили Амозова на самовольной реквизиции у населения теплых вещей, а затем и ювелирных изделий. Узнав об этом, руководители Кеми с треском выставили «борца за советскую власть» из города. Белые действительно приближались к Кеми, и красным было не до Амозова. Только это и спасло его от трибунала.
   Но Иван Васильевич сумел и тут заработать дивиденды. Эпизод в Кеми он подавал как историю своего ранения при защите города, в результате чего он «оказался в плену у белогвардейцев, и они его чуть не расстреляли».
   Нашел Евсеев и свидетеля «деятельности» Амозова при ликвидации восстания белогвардейской «Черной армии» в Уфе. Выяснилось, что никакого участия в подавлении восстания он не принимал и по ранению в больнице не лежал. Что же касается активного участия Амозова в «подавлении белогвардейского восстания» в городе Дмитриеве Орловской губернии, то, как показала свидетель Наумова, такого восстания… вообще не было.
   Но одного ордена Красного Знамени Амозову было мало. В июне 1924 года он пишет рапорт на имя командующего Ленинградским военным округом В. М. Гиттиса, где вновь расписывает свои заслуги и просит наградить его вторым орденом Красного Знамени. Правда, военные оказались более недоверчивыми, чем Смелянский, и ордена авантюрист не получил.
   Однако неунывающий Амозов – уже как «ветеран революции» – тут же добивается освидетельствования комиссией Сануправления Кремля. В итоге ему была назначена персональная пенсия, что по тем временам позволяло жить достаточно комфортно. 5 мая 1931 года Амозов «пробил» себе еще и право на ношение жетона «Честному воину Карельского фронта».
   Но жажда личной славы буквально сжигала его. Амозов добивается для себя персонального места в экспозиции историко-революционных музеев Петрозаводска и Новгорода, где он был представлен как один из главных «учредителей и борцов за советскую власть» в этих регионах.
   Но в Лодейном Поле, маленьком райцентре Ленинградской области, у самозванца вышла осечка. Амозов явился в местный музей в форме командира Красной Армии, при бинокле и оружии, и, не найдя себя в экспозиции, устроил директору музея Г. У. Варичу разнос. Разгневанный Амозов буквально орал на директора музея, обвиняя, что тот ничего не делает, хотя во многих музеях ему, Амозову, «отведено почетное место, в том числе и в Петрозаводске».
   Варич был выдвиженцем: в музей пришел буквально с паровоза, где работал кочегаром. На крик «заслуженного большевика» он отреагировал по-пролетарски спокойно, пообещав рассмотреть материалы, которые Амозов предусмотрительно принес с собой в большом чемодане. Это были «мемуары» рассказывающие о его «заслугах» перед советской властью. И чего там, в этих воспоминаниях, только не было! И организация взрыва новгородского губернатора Иславина, и фантастический побег от полицейских… А главное – Амозов приписал себе участие в собрании большевиков в особняке Матильды Кшесинской, встречу в 1917 году в Териоки (Зеленогорске) В. И. Ленина, которому «лично отдал рапорт и вместе с ним вернулся в Петроград и участвовал в митинге на Финляндском вокзале».
   Судя по протоколу допроса Варича, он был эрудированным человеком, хорошо знал музейную терминологию и взять себя «на арапа» Амозову не позволил.
   А о своей славе Амозов начал беспокоиться еще в 1923 году, когда в газете «Наш край» от 15 ноября опубликовал панегирик в свою честь. Больше того – он смог напечатать очерк о себе в главной красноармейской газете «Красная звезда» от 26 июля 1924 года в рубрике «Страна должна знать своих героев», где рассказывалось, как он встречал В. И. Ленина на финляндской границе, и прочих подвигах, связанных с обеспечением безопасности вождя. Правда, Амозов понимал, что за вранье об общении с Лениным его по головке не погладят, и после этого десять лет в прессу не обращался. Но в 1934 году он встречает старого знакомого по Лодейному Полю – «бывшего купца и черносотенца» Фомина-Светляка, и тот публикует о нем статью в районной газете «Ленинская правда», где Амозов предстает борцом и основателем советской власти на… Мурманской железной дороге.
   Затем Амозов написал и подготовил еще две статьи, которые тоже опубликовал в районных газетах «Свирская правда» и «Октябрьская правда» 22 ноября 1934 года и 15 мая 1935 года. На все это можно было бы не обратить внимания, мало ли Хлестаковых родили русские революции, но Евсеева привлекли куда более серьезные факты из жизни Амозова. Тут уже была не хлестаковщина…
   В 1920 году, будучи председателем военного трибунала Приволжского военного округа, пьяный Амозов задержал одного из своих сотрудников, инсценировал над ним суд и приговорил… к расстрелу. Слава Богу, приговор не был приведен в исполнение.
   В 1923 году – уже как член Коллегии военного трибунала Западного фронта – Амозов был откомандирован в Смоленск, но самовольно уехал оттуда в Москву, где прошел медицинское обследование. Члены комиссии порекомендовали ему «отдых в деревенской обстановке». Бросив службу, Амозов уехал из Москвы, никого не поставив в известность. Это было расценено как дезертирство. Через год его задержали в Ярославле.
   25 августа 1928 года пьяный Амозов устроил скандал в новгородской гостинице. Придрался к военнослужащему Кузьмину. Тот пригласил Амозова для объяснений в свой номер. Здесь Амозов в хмельном угаре застрелил «обидчика». Но и убийство, и дезертирство сошли ему с рук, поскольку оба преступления совершались якобы «в состоянии невменяемости».
   В итоге под тяжестью собранных Г. П. Евсеевым доказательств Амозов сознался, что все факты его «героического прошлого» были придуманы с одной целью – иметь дополнительные льготы. Не отрицал он факта дезертирства и убийства Кузьмина.
   Судили Амозова по второй части статьи 169 УК РСФСР – за «мошенничество, имевшее своим последствием причинение убытка государству или общественному учреждению». Санкция статьи предусматривала до пяти лет лишения свободы с конфискацией всего или части имущества.
   Но Амозова судило Особое совещание при НКВД СССР. Со всеми вытекающими для афериста последствиями.

   Сотрудники уголовного розыска, принимавшие участие в раскрытии преступления:

   Георгий Петрович Евсеев Сергей Петрович Кренев

   По данному делу работало по заданию Евсеева Г. П. много сотрудников УР из Орла, Новгорода, Карелии, которые выполняли его отдельные поручения, не входя в прямой контакт с Амозовым

Похождения «товарища Сухова»

   В январе 1928 года в ленинградский уголовный розыск поступило заявление о краже мануфактуры из универмага «Пролетарий» на Садовой улице. Сыщики, выехавшие на место преступления, установили,
   что воры проникли в торговый зал, сломав стенку, отделяющую магазин от чердака. Опытный эксперт еще дореволюционной выучки С. Н. Кренев высказал предположение, что злоумышленникам удалось проникнуть на чердак через слуховое окно с крыши соседнего дома.
   Чтобы проверить свою версию, сыщик попробовал повторить путь воров. Судя по всему, преступников было двое – цепочка следов вела к слуховому окну, а затем от него. Похищенное воры предпочли вынести тем же путем, хотя путешествие по крутой обледенелой крыше могло закончиться для них плачевно.
   Поиск преступников начали с проверки подозрительных квартир. В Саперном переулке при проверке квартиры Грибковой были задержаны двое ее гостей. Один из них по документам был студентом харьковского университета Суховым. Второй назвался Сергеевым. Документы у них были в полном порядке, но интуиция подсказывала, что отпускать этих людей нельзя. Обыски на квартирах приятелей гражданки Грибковой подтвердили правоту сыщиков.
   Квартира подозреваемых напоминала если не пещеру разбойников из сказки об Али-Бабе, то уж точно филиал магазина «Пролетарий». Здесь было обнаружено почти все похищенное из универмага. А дальше выяснилось, что «бедный студент» из Харькова Сухов имел солидный счет в Обществе взаимного кредита Ленинграда. И хоть он уверял, что эта злосчастная кража первая и последняя в его жизни, ему не поверили и продолжали допытываться, из каких источников он черпал свои доходы. Тем более что деньги на свой счет Сухов положил еще до своего неудачного ночного рейда в «Пролетарий».
   Пока задержанные граждане томились в камере, а «студент» мучительно пытался доказать законность своих доходов, дотошные эксперты нашли в картотеке отпечатки пальцев и самого Сухова, и его компаньона. Оказалось, что задержанные граждане – музейные воры-гастролеры – уже разыскивались правоохранительными органами за ряд уголовных преступлений, и что у ленинградского уголовного розыска тоже имелись претензии к приятелям Грибковой – они подозревались в совершении еще трех краж в нашем городе, не считая набега на универмаг.
   Выяснилось также, что Сухов на самом деле является Николаем Устиновичем Ярдовым, уроженцем Виленской губернии. В разных городах Советского Союза он проживал под фамилиями Шубин, Ландау,
   Юрченко. Эпизоды его бурной жизни могли бы послужить основой для авантюрного романа.
   Оказывается, Ярдов не только был судим, но и судил сам. Да-да, судил! В 1923 году Николай Устинович состоял в должности члена Тамбовского губернского суда и был судьей дежурной камеры. Совершив ряд служебных преступлений, он был осужден и даже начал отбывать наказание, но вскоре был освобожден под имущественное поручительство.
   Освободившись, Ярдов решил возместить свои материальные затраты. Для этого он дважды обчистил местный «Губкожтрест». И стал ждать последствий. Но наказания не последовало…
   Успех вскружил Ярдову голову. Следующим объектом его внимания стал Тамбовский государственный музей, где бывший судья похитил более 700 золотых и серебряных монет и медалей. Прихватив краденое, он поехал передохнуть в тихий город Козлов, но милиция не дала ему расслабиться – он был задержан. Правда, ненадолго, поскольку на полпути сбежал из-под стражи…
   Ярдов вернулся в Тамбов, но долго там не задержался и отправился в Саратов. Здесь как культурный человек он ознакомился с местными достопримечательностями. Особенно сильное впечатление на него произвел музей, где он побывал не только днем, но и ночью. Один. На память о саратовском музее Николай Устинович прихватил только предметов из серебра общим весом 1 пуд и 30 фунтов (17 кг 200 г). Так бурно закончился для Ярдова 1923 год.
   Новый, 1924-й, начался для него плохо. Его поймали и осудили на шесть лет строгой изоляции. В те далекие годы, как и сегодня, некоторых заключенных отпускали на выходные дни – поощряли за примерное поведение. Заключенный Ярдов тоже получил отпуск из изолятора. Но возвращаться за решетку не собирался. Тем более что сумел выкрасть документы на фамилию Ландау.
   Хмельной воздух свободы вскружил Ярдову-Ландау голову. В Курске он обокрал губернский отдел здравоохранения и направился в Харьков, тогдашнюю столицу Украинской Советской Республики, где был задержан за кражу – уже как Ландау.
   Новоиспеченный Ландау оказался таким же пройдохой, как и Ярдов: на этот раз он освободился из-под стражи под расписку. Выйдя на свободу, Ярдов-Ландау сразу же забыл о неприятностях и купил билет в Киев. Архитектурные красоты и киевские каштаны мало трогали сердце нашего героя, он любил достопримечательности совсем другого рода. Глядя на сверкающие под солнцем золотые купола церквей, Ярдов думал о том, что можно поиметь, если побывать внутри. И ночью этот атеист образца 1925 года залез в костел и похитил предметы культа. Снова был задержан милицией, но опять освободился под расписку. Что-то было в его лице такое, что внушало доверие властям, – его отпускали даже без установления личности.
   Покинув столицу Советской Украины, Ярдов заглянул в Белую Церковь, где похитил церковные ценности в одном из местных храмов, из чего видно, что этот предприимчивый гражданин не унывал от неудач. Из Белой Церкви Ландау выехал в Витебск. Там ничего интересного не нашел, но с досады (или чтобы не потерять воровских навыков) залез в здание военного комиссариата и прихватил ряд документов. На всякий случай…
   Из Витебска Ярдов выехал в Ленинград. Здесь он встретил родственную душу – своего будущего компаньона Сергеева. Тот тоже был не в ладах с законом, успев на практике познакомиться с прелестями домзаков. Сергеев помог Ярдову достать новые документы на имя Юрченко.
   Ленинград – город музеев. Знакомство с ним Ярдов начал с главного – с Эрмитажа. Внимательно прослушав экскурсовода и полюбовавшись интерьерами и экспонатами, Ярдов решил посетить музей вторично. Для этого он основательно подготовился: запасся орудиями взлома, длинной веревкой и прочими принадлежностями, необходимыми для его замысла, и отправился в Эрмитаж под видом экскурсанта. Улучив момент, он спрятался в серебряную раку Александра Невского. И после того, как публика ушла и музей закрылся, приступил к взлому заранее намеченных хранилищ.
   Взломав витрины, Ярдов захватил 19 драгоценных вееров исключительной художественной и исторической ценности, серебряный ларец, украшенный золотом и драгоценностями. Затем он уложил все краденое в маленький чемоданчик, открыл форточку – и по принесенной веревке, связанной узлами, спустился во двор. Взломал замки в воротах, выходящих на Неву, и, никем не замеченный, скрылся с поджидающим его Сергеевым.
   После кражи в Эрмитаже Ярдов отправился в Москву, чтобы сбыть бриллианты и прочие драгоценные камни, а обломки вееров выбросил из окна поезда, мчавшегося в Москву, прямо на железнодорожное полотно (где они потом и были обнаружены).
   Лучшие силы угрозыска были брошены на розыск ценностей и воров. Оказалось, что похитители сбыли их в ювелирных магазинах, предъявив чужие документы, похищенные Ярдовым в Витебске.
   Поиск воров не увенчался успехом, так как, реализовав ценности, Ярдов вернулся в Рязань и явился в исправдом, из которого ранее сбежал, пользуясь пятидневным отпуском: он заметал следы после самой крупной кражи.
   В декабре 1927 года Ярдов вновь посетил Ленинград. Этот визит был отмечен разгромом музея Горного института. Сотрудники уголовного розыска, выезжавшие на кражу, были поражены вандализмом и размахом разрушений, оставленных ворами.
   Шаг за шагом исследовалось место происшествия. Картина была удручающая. В комнате Геологического музея, где хранились драгоценные иконы из самоцветов, а в витринах лежали жемчужные раковины, воры, судя по всему, пробыли дольше всего. Витрины были разбиты, раздавленные раковины валялись на полу, в одной из витрин была выломана жемчужина большой ценности. На полу валялись осколки битого стекла. Эксперт снимал отпечатки пальцев с осколков зеркального стекла икон «Преображение Господне» и «Воскресение Христово» с чувством жалости и досады. Обе иконы были украшены самоцветами и полудрагоценными камнями, местами имели вкрапления самородков золота. И эти самородки были частично выковыряны и похищены.
   Воры побывали также в Колонном зале Геологического музея. Здесь хранилась коллекция наиболее ценных бериллов и других ценных камней. В этом зале в наиболее торжественных случаях (под усиленным надзором) выставлялся самый ценный берилл в мире, побывавший в свое время в 80-х годах XlX столетия в руках воров и возвращенный в музей стараниями первого начальника сыскной полиции знаменитого Путилина.
   Последовательность кражи сотрудникам угрозыска была ясна. Сначала преступники проникли на чердак Горного института и там попытались взломать стену, но, натолкнувшись на железные устои и двери, остановились.
   Укрепив веревку на крыше, они спустились по ней до третьего этажа и через окно Колонного зала проникли в музей. Забрали ценности в большом зале и ломиками отжали дверь, ведущую в другие залы музея.
   После кропотливой работы сотрудникам ленинградского уголовного розыска удалось разыскать часть украденного в музее. А воры, сбыв краденое, были уже далеко. Покинув Ленинград, они колесили по стране: Днепропетровск, Курск, Одесса, Москва. И после этого впечатляющего вояжа воры Ярдов и Сергеев опять вернулись в Ленинград.
   Ярдов достал себе новые документы, прописался и стал Суховым – студентом из Харькова и даже членом ВКП(б). Его очередной визит был отмечен кражей, вернее, дерзким разгромом Главной палаты мер и весов. В зале высоких температур Ярдов и его подельник Сергеев искали платину и изделия из нее. Разрушения, сделанные в палате, принесли государству больше убытков, чем сама кража, потому что были разбиты ценные приборы. Наконец в январе 1928 года Сухов с приятелем залезли в универмаг ЛСПО и были задержаны в квартире Грибковой…
   Сухову, понятно, совсем не хотелось давать показания. На допросах он отрицал все: и кражу в Эрмитаже, и разгромы в музее Горного института и Главной палате мер и весов. Признался только в краже, совершенной в магазине ЛСПО. Но когда он убедился, что изобличается отпечатками пальцев и другими материалами, собранными следствием, то признал себя виновным в совершенных преступлениях.
   Допросы компаньонов на этом не закончились. Ленинградский угрозыск этапировал воров в столицу, в распоряжение отдела уголовного розыска НКВД – они подозревались в хищении из Государственного музея в Москве полотен выдающихся мастеров. Так закончилась история о бывшем судье – крупном музейном воре и его приятеле. Раскрытие этих преступлений стало большим успехом ленинградских сыщиков, которые сумели найти и обезвредить крупных воров-гастролеров, нанесших большой ущерб нашей стране.

   Сотрудники уголовного розыска, принимавшие участие в раскрытии преступления:

   Сергей Николаевич Кренев
   Петр Прокофьевич Громов
   Юрий Гаврилович Назаров и другие

Однорукое чудовище

   Расследование этого уголовного дела началось 30 августа 1933 года, когда в лесном массиве, прилегающем к району Пороховых, грибники наткнулись на два трупа. Недалеко от убитых лежала тяжелораненая женщина.
   Напуганные страшной находкой, грибники наспех перевязали раненую и вызвали «скорую помощь» с милицией. На место преступления немедленно прибыли сотрудники угрозыска. Вместе с милиционерами территориального отделения они прочесали прилегающую территорию и нашли… еще два трупа. У убитых оказались при себе документы. Это были супруги Костромины, отправившиеся в лес по грибы.
   К вечеру удалось установить личности двух других убитых – ими оказались ленинградцы Сельцер и Тихомиров, а раненой – гражданка Поппель. К сожалению, даже после оказания медицинской помощи она находилась в тяжелом состоянии и ничего не могла рассказать.
   Четыре трупа и тяжелораненая женщина в один день – беспрецедентный случай. Ленинградский уголовный розыск в начале 1930-х сталкивался с такими преступлениями крайне редко. Особенно поражала бессмысленная жестокость преступника – что можно взять у человека, собравшегося в лес за грибами…
   Убийца действовал явно в одиночку. То, что он забрал корзинку с грибами, наталкивало на мысль, что он, скорее всего, живет где-то поблизости и является либо ленинградцем, либо жителем сопредельного Всеволожского района.
   К многочисленным вопросам добавили загадок и криминалисты. Их вывод был однозначен: убийца стрелял, скорее всего, из револьвера системы наган. А во-вторых, стрелял самодельными патронами. Это определили по пулям, извлеченным из тел убитых. Однако сыщики, как ни старались, нигде не могли найти стреляные гильзы.
   Уже в кабинете родилась версия, что убийца, возможно, имеет какую-то особую примету, делающую его легкоузнаваемым, – именно поэтому он не оставлял в живых тех, кого грабил. Такой приметой мог быть шрам, уродующий лицо, хромота, дефект речи…
   Словом, загадок и вопросов в этом деле было пока гораздо больше, чем ответов.
   Группу по раскрытию убийства возглавил один из асов ленинградского угрозыска тех лет Яков Александрович Колодей. В тот день он со своими сотрудниками засиделся в кабинете допоздна, а 31 августа ровно в девять утра вся группа собралась снова, чтобы «распределить роли». Больше всех «повезло» одному из самых молодых сотрудников бригады Василию Васильевичу Панову (тогда – просто Васе). Ему было поручено отыскать мастерскую, где преступник изготавливал кустарные патроны.
   Часть оперативников отправилась на подворный обход вместе с сотрудниками территориальных отделений милиции района Пороховых. Нашлись «везунчики», которые получили корзинки для грибов, охотничьи ружья и под видом грибников и охотников углубились в лесной массив, рассчитывая, что преступник выйдет на них. Все «грибники» имели часы, которые в то время были для советских граждан большой ценностью. И если уж преступник позарился на ношеную одежду и обувь грибников, рассуждали оперативники, то на часы он клюнет обязательно. По сути, сотрудники угрозыка служили живой приманкой в этой довольно рискованной игре…
   Ну а Панов отправился искать место изготовления кустарных патронов, и начал он с многочисленных артелей промкооперации, которых в Ленинграде тогда было предостаточно.
   Первый день, как и последующие, не принесли никаких результатов – ни подворный обход, ни подвижные засады. Панов «прочесывал» артели, но тоже безрезультатно. Тяжелораненая Поппель по-прежнему находилась в тяжелейшем состоянии и не могла дать показания. А в конце сентября, несмотря на все усилия врачей, она скончалась.
   Сам преступник затаился. Казалось, что он покинул Ленинград, и вдруг…
   2 декабря 1933 года в том же районе Пороховых были убиты и ограблены возвращавшиеся с базара супруги Петровы. Убийца стрелял сзади, в голову. С убитых были сняты одежда и обувь, забрана плетеная кошелка с продуктами и 85 рублей наличных денег.
   Эксперты дали однозначное заключение: Петровы убиты самодельными патронами, выпущенными из того же нагана, который стрелял в августе.
   Обсуждая новое происшествие, Колодей и его подчиненные уже не сомневались, что убийца проживает где-то на Пороховых. Началась самая трудная, самая кропотливая часть работы – проверка под-учетного элемента. К этому времени Панов свел поиски мастерской, где делались патроны, до нескольких артелей, где внимательно изучал людей, там работавших.
   Бедой было то, что оперативники шли по «холодным» следам – после убийства Петровых прошло уже четыре месяца. Круг подозреваемых хоть и сужался, но убийца продолжал разгуливать на свободе, а главное – мог вновь начать убивать людей.
   И он выстрелил! Это произошло 11 апреля 1934 года. В тот день прохожие нашли в Пундоловском лесу труп некоего Хейфица – кустаря-одиночки, который зарабатывал на хлеб изготовлением и ремонтом замков. По словам его родственников, преступник забрал у убитого часы, чемоданчик с замками, 150 рублей. И – омерзительная подробность – вырвал три золотые коронки.
   К удивлению сыщиков, при осмотре места преступления были обнаружены следы женских туфель. У преступника появилась сообщница? Или это была случайная прохожая?.. Словом, следы «таинственной незнакомки» добавили бригаде Колодея новых хлопот. Но одно было бесспорно – следы вели на Пороховые…
   А преступник вновь затаился и дал о себе знать только 13 ноября 1934 года, когда в лесном массиве близ Пороховых был найден труп птицелова Бухарина. Но к моменту обнаружения убитого следы безнадежно «остыли» – старичок жил одиноко, о его исчезновении в милицию никто не сообщил, и труп пролежал в лесу несколько дней. Бандит взял у старика клетки, в которых тот держал пойманных птиц, сетки и силки…
   11 января 1935 года приблизительно в километре от места убийства Бухарина преступник застрелил возвращавшихся из ломбарда супругов Хикконен, а спустя еще несколько часов – супругов Гросс.
   С Хикконенами убийце не повезло – кто-то его спугнул, и он даже не обыскал трупы. У супругов Гросс, возвращавшихся домой по лесной тропе, преступник забрал небольшую сумму денег, снял валенки и старенькие пальто.
   И все же упорство, проявленное бригадой Колодея, принесло свои результаты. Первым добился успехов Василий Панов. Он все же сумел найти артель, где некий Трофимов отникелировал части револьвера наган. Это были не искомые Пановым кустарные патроны, но… Хотя Трофимов и не состоял на милицейском учете, но характеризовался как лодырь, прогульщик, пьяница, а самое главное – он жил на Пороховых, и среди его дружков-собутыльников были люди, проверяемые на причастность к убийствам. Правда, на все дни убийств у Трофимова было, что называется, «железное» алиби. И все же им и его окружением сотрудники угрозыска занялись вплотную.
   Внимание сыскарей привлекли еще два человека – некие Герасимов и Лабуткин. Удалось выяснить, что именно Герасимов изготовил кустарные патроны к нагану, а наблюдение и изучение личности Александра Лабуткина окончательно уверили Колодея и его подчиненных в том, что они на верном пути.
   У тихого и скромного безрукого инвалида Лабуткина оказалась весьма бурная биография. Ему не исполнилось еще и тридцати, а за плечами у него было уже четыре судимости. Судили его в основном за мелкие кражи, и обычно он отделывался либо общественным порицанием, либо небольшими сроками заключения, которые ни разу не досидел до конца – попадал под амнистию.
   Надо сказать, что привычка красть дорого обошлось Лабуткину. У него была очень хорошая профессия – отстрельщик оружия, сошедшего с заводского конвейера (в основном револьверов наган, поэтому стрелял он с обеих рук великолепно). На полигоне, где работал Лабуткин, испытывались также различные виды взрывчатки. Под шумок ему удалось стащить пироксилиновую шашку – хотел выкорчевать пень на огороде. Но взрывником Лабуткин оказался никудышным: шашка взорвалась у него в руках, и правую руку пришлось ампутировать.
   Выяснилась еще одна интересная деталь: Герасимов и Лабуткин были двоюродными братьями.
   Сотрудники угрозыска заинтересовались и Мариной, женой Лабуткина. Она отличалась скандальным характером и уже имела судимость… за воровство. Вот уж воистину: рыбак рыбака видит издалека.
   На дни убийства у Лабуткина, в отличие от Герасимова и Трофимова, алиби не было. Но даже у опытных оперативников, прошедших через «револьверный лай» двадцатых годов, не укладывалось в голове, что молодые люди, только что ставшие родителями, убивали людей из-за ношеных вещей и мизерных денег.
   А в это время, 17 февраля 1935 года, на Пороховых вновь прогремели выстрелы. На этот раз жертвой стал гражданин Бауэр. Колодей не сомневался, что это убийство – дело рук подозрительной троицы с Пороховых. Но кто из них конкретно стрелял, у кого спрятан револьвер?..
   Все сходилось на Лабуткине, и, хотя тюремный стаж был у него невелик, Колодей был убежден, что тот ничего не признает без мощных улик.
   А преступник уже уверовал в свою неуловимость. Он постоянно сокращал сроки между убийствами, и 18 марта 1935 года напал на гулявших в весеннем лесу сотрудников одного из ленинградских ресторанов Сакаева и Андерсон.
   Убийца выскочил из кустов, выстрелом в голову убил Сакаева, а затем набросился на несчастную женщину. Снял с пальцев кольца, цепочку с шеи, забрал наличные деньги, а потом… попросил у своей жертвы адресочек.
   Перепуганная до смерти Андерсон никому, даже товарищам по работе, ничего не рассказала о разыгравшейся в лесу кровавой драме. В милицию обратились родственники убитого Сакаева. Выяснить с кем и куда он отправился погулять, оказалось несложно.
   Чтобы не травмировать Андерсон вызовом в милицию, Колодей сам пришел к ней домой. Она сильно нервничала, долго не могла собраться с мыслями, но в конце концов взяла себя в руки и рассказала о происшествии. И назвала главную примету убийцы – отсутствие правой кисти на руке.
   Круг замкнулся.
   Получив в прокуратуре санкции на арест Лабуткина и обыск у него дома, Колодей разбил своих людей на две группы. Первая выехала на обыск, а вторая во главе с Яковом Александровичем отправилась задерживать убийцу.
   Обыск дал более чем неожиданные результаты – улики, что называется, лежали на виду. Были найдены птичьи клетки старика Бухарина, ломбардные квитанции супругов Гросс, вещи убитого Сакаева, колечки и цепочка Андерсон. В детекторном приемнике (большая роскошь для тех лет) был обнаружен никелированный наган и патроны к нему.
   Во время обыска мать и жена Лабуткина пытались спровоцировать оперативников на скандал. Мария Лабуткина, подняв над головой грудного ребенка, пыталась добиться отмены обыска, угрожая в знак протеста бросить его на пол. Благим матом орала мамаша Лабуткина. Но спокойно, вежливо и настойчиво сотрудники милиции делали свое дело. И с каждой найденной новой уликой голоса скандалисток стихали…
   Как и ожидал Колодей, арестованный Лабуткин пытался отрицать свою вину. Свидетелем этого первого допроса стал замечательный писатель и большой друг ленинградской милиции Юрий Павлович Герман. В своей повести «Наш друг Иван Бодунов» он так описал эту сцену: «…белозубый красавец нагло и весело… поигрывал мускулами одной руки под тонким сукном пиджака, спрашивал со смешком: „Значит, берете безрукого человека, любящего мужа, отца маленького ребенка, берете паропроводчика, имя которого не сходит с Доски почета!“
   Что-то глухо стукнуло об стол – это был хромированный наган. И Лабуткин, крайне неохотно, но заговорил под тяжестью улик…»
   У Александра Лабуткина была хорошая профессия, он неплохо зарабатывал, но… все время воровал. Его не могли остановить ни товарищеские суды, ни суд народный, ни лишение свободы. Даже то, что из-за кражи он стал инвалидом. А женитьба, как ни странно, лишь способствовала его алчности.
   Со временем у Лабуткина появилось желание не только воровать, но и убивать. Он раздобыл наган, попросил Герасимова (не бесплатно, разумеется) изготовить к нему патроны, которые и опробовал на несчастных грибниках. Дальше – больше: Лабуткин захотел убивать из красивого оружия, и Трофимов, опять-таки за бутылку, отникелировал наган. С красивым наганом он и пошел на убийства, теперь уже с целью обогащения…
   На допросах Лабуткин твердил, что совершал преступления из-за бедности. Но даже по тем временам семейство Лабуткиных никак нельзя было назвать бедняками – у них имелся большой участок, огород, скотина. Все это приносило пусть скромный, но стабильный достаток. Даже став инвалидом, Лабуткин получал зарплату по месту работы, а жена ни до, ни после родов не работала. Как не работала и его мать.
   Под стать мужу была и жена. Она была в курсе всех его дел. Более того – именно Мария, познакомившись с кустарем Хейфицем, продумала план его ограбления и убийства. Знала о «подвигах» сына и мамаша. Вместе с невесткой отстирывала и готовила к продаже вещи убитых.
   Но Лабуткину хотелось большого дела. Таким должно было стать убийство семьи лесника. Лабуткин уже добился согласия идти на дело своего собутыльника и родственника Герасимова, который делал ему патроны, и некоего Ковалева, спившегося и опустившегося алкаша, готового за бутылку пойти куда угодно и на что угодно. Готов был идти на дело и Трофимов. Арест предотвратил новое преступление.
   Судил Лабуткиных и его сообщников не народный суд, а Особое совещание.
   Приговор был беспощаден. «Лениградская правда» сообщила о нем в небольшой рубрике «Из зала суда».

   Сотрудники уголовного розыска, принимавшие участие в раскрытии преступления:

   Яков Александрович Колодей
   Василий Васильевич Панов

Свора

   1933 год. Голодают самые хлебные районы страны – Украина, Кубань, Дон. Чуть легче живется столичным городам – Москве и Ленинграду, хотя и здесь хлеб получают по карточкам…
   Ситуацию с продовольствием очень усложнила сталинская коллективизация. Непродуманная, проводимая людьми малоквалифицированными, без соответствующей профессиональной подготовки. Да и общеобразовательный уровень коллективизаторов оставлял, как говорится, желать лучшего.
   Индустриализация и коллективизация вызвали в стране серьезные и неуправляемые миграционные процессы. А это всегда приводит к активизации уголовной преступности в самых опасных ее формах – бандитизму, терроризму, криминальным убийствам. Естественно, что эти процессы способствовали распространению и таких бытовых преступлений, как хулиганство и воровство.
   Внутренних мигрантов, естественно, привлекали прежде всего столичные города и крупные областные центры, поскольку именно там велось наиболее интенсивное строительство промышленных объектов. Тут легче было получить рабочую профессию, образование. Но те, кто спотыкался, ломался при первых же неудачах, опускались на дно – в больших городах оно было, есть и будет. Здесь, за стаканом самогона, неудачники искали виновников своих неудач, копили злобу, строили планы мести.
   Стоит добавить, что на это «дно» опускались раскулаченные (справедливо или несправедливо – другой вопрос), «социально чуждые элементы», интеллигенция, которая не нашла себя, не приспособилась к новым условиям, обычное хулиганье. Руководили этими маргиналами зависть, злоба, ненависть к любому, кто вечером шел в школу, в институт, в театр. Обычно это выливалось в кровавые кулачные расправы, сопровождавшиеся труднообъяснимой жестокостью.
   Именно таких людей и судили летом 1934 года в Ленинграде. Практически все члены шайки были коренными ленинградцами. Выросли они за Невской заставой, пожалуй, в самом пролетарском районе города – здесь не было таких индустриальных гигантов, как Путиловский (Кировский) или Ижорский заводы, но хватало производств с передовыми технологиями, требующих от рабочих самой высокой квалификации. Кроме того, пролетарское происхождение подсудимых открывало им двери ФЗУ, техникумов, рабфаков, вузов – было бы желание. Но вот именно желания у подсудимых не было. Из всех искусств они признавали лишь кино, особенно «Путевку в жизнь». Куплеты Фомки-Жигана они знали наизусть и распевали во время попоек.
   А еще они хорошо знали, где и что можно «спереть и загнать». Бутылка водки служила мерилом дружбы и уважения друг к другу, а любимым развлечением стали драки. Правда, с теми, кто может дать отпор, хулиганы предпочитали не связываться. Били, как правило, по принципу «Семеро одного не боятся». Набрасывались скопом, не задумываясь, пускали в ход палки, камни, кастеты. Многие члены шайки всегда носили финки, а главари, братья Шемогайловы, раздобыли даже револьвер.
   Начинало хулиганье, как обычно, с мелких пакостей. Например, члены шайки Свечин и Григорьев обожали «трясти» школьников младших классов. Выгребали из карманов малышей пятаки и гривенники, отнимали бутерброды, которые давали им с собой в школу родители, рвали книжки.
   Когда вошли во вкус, занялись срыванием зимних шапок и кепок с прохожих. Похищенные (точнее – отнятые) головные уборы сбывались на Сытном рынке, а вырученные деньги шли на выпивку. Член шайки Васильев по кличке Курц «обожал» женщин. И способ для знакомств избрал «джентльменский» – с помощью кожаного хлыста, с которым не расставался. На суде он хвастался: «Уж больно забавно. Дерну я хлыстом бабу, а она пищит. Потом и разговоришься…» Тех девушек, которых такой способ знакомства не устраивал, хулиган зверски избивал.
   Однажды Потапову, «коллеге» Васильева, приглянулась девушка, стоявшая на трамвайной остановке. На предложение «прогуляться» она ответила решительным отказом – подвыпивший, небрежно одетый и развязный парень был ей явно антипатичен. На подмогу Потапову пришли его приятели Барбосов и Чирков. Девушку стали зверски избивать, а потом потащили в кусты – насиловать. К счастью, вмешались проходившие мимо рабочие, которые крепко наподдали разгулявшимся хулиганам. Избитую, находившуюся без сознания девушку пришлось направить в больницу, где она пролежала несколько недель.
   Или такой факт. Теплым майским вечером 1933 года Степан Шемогайлов со своими верными «адъютантами» Барановым, Косорыгиным и Курцем решили «погулять». Для начала выпили. Затем двинулись по улице, матерясь и расталкивая прохожих. В итоге решили добавить и прогуляться по проспекту Обуховской обороны. Тут они встретили двух ребят, которые спешили к товарищу на день рождения. У одного была в руках гитара. Естественно, что Степе захотелось щипануть струну. Правда, как это делается, он понятия не имел. Но верные «адъютанты» набросились на ребят, зверски их избили, а гитару просто-напросто сломали…
   Этого показалось им мало. Захотелось еще выпить. Они направились в сторону завода «Большевик», а точнее, к павильону «Пиво– воды» возле заводской проходной. На подходе встретили Петра Лупанова. Подойдя к прилавку, Баранов взял стоявший на нем графин и с силой ударил им по голове пожилого рабочего. Ударил просто так, забавы ради. Это был сигнал для сообщников. На ничего не подозревавших людей посыпались камни, удары палками, хлыстами и кастетами…
   Растерявшихся рабочих загнали в тупик и зверски избили. Курц стегал хлыстом, Степан Шемогайлов безжалостно месил человеческую плоть пудовыми кулаками, а Петр Лупанов пустил в ход нож…
   Многие были избиты до потери сознания. Но никто из потерпевших, отметим, в милицию не обратился.
   Хулиганье наглело, становилось злее, агрессивней. Их жертвами становились не просто подвернувшиеся под горячую руку случайные прохожие, но и девчонки-«краснокосыночницы» с ткацких фабрик, которых хулиганы зверски избивали и пытались насиловать. Ну и, разумеется, они попыталось «воевать с жидами». Что такое антисемитизм, как выяснилось на следствии, эта публика понятия не имела и даже слова такого не знала. Но это не мешало им издеваться над людьми.
   Главными «антисемитами» были братья Александр, Алексей и Михаил Котовы, их приятели Удальцов, Клухин и еще пять-шесть подонков. Жила эта братва на Белевском поле, рядом с еврейским кладбищем и синагогой. Хулиганье приветствовало евреев издевательским «Здорово, жиды!», а потом начинало глумиться – евреев заставляли стоять на коленях в грязи, целовать ноги, а Удальцов обожал избивать их галошей.
   В марте 1934 года активные члены шайки Жуковский, Андреев, Лебедев и еще несколько великовозрастных балбесов избили трех рабочих-активистов, причем Жуковский бил их железным прутом. В результате один из пострадавших оказался на больничной койке. Через несколько дней член шайки Борис Григорьев остановил рабочего, которого даже толком не знал, свалил на землю, избил и попытался… выколоть глаза гвоздем. Прохожие, не побоявшись озверелого хулигана, отбили потерпевшего у Григорьева, да еще крепко ему накостыляли.
   Заводские активисты все чаще становились жертвами хулиганья. В январе 1934 года Андреев подговорил Лупанова, Егорова и еще троих дружков избить Махрова, профорга завода имени К. Е. Ворошилова. Вся вина профорга заключалась в том, что на товарищеском суде он потребовал увольнения Андреева с завода за систематические прогулы и выпуск бракованной продукции.
   Хулиганы тщательно готовились к преступлению, долго выслеживали свою жертву и наконец совершили свое черное дело. А сам Андреев из-за угла наблюдал, как расправляются с его «врагом».
   Так же зверски отомстили хулиганы секретарю товарищеского суда Петру Дзюменко, а в члена суда Зинаиду Артштейн стреляли из револьвера…
   Одной из главных черт хулигана всегда была ненависть к культуре. Естественно, что любая библиотека, клуб, «красный уголок» вызывают у него особую ненависть. Плюнуть человеку в душу, испакостить праздничное настроение – это потребность «души» хулигана.
   Так и случилось 7 ноября 1933 года. Вечером после торжественной демонстрации на Дворцовой площади в «красном уголке» рабочего городка на Большой Шемиловке (ныне район улицы Ивановской) собралась молодежь, чтобы отметить праздник. А в это время на квартире у Лупанова банда распивала самогон. Идея разгромить «красный уголок» и расправиться с собравшейся там молодежью родилась в пьяных головах спонтанно, но эта «спонтанность» родилась не на пустом месте. Бандиты давно мечтали стать хозяевами района, и для этого им было нужно громкое дело, которое укрепило бы их авторитет. Разгром «красного уголка» должен был стать именно такой акцией.
   И вот «шестерки» сообщили, что собрание началось. Хулиганье разделилось на две группы – одни перекрыли окна, другие ворвались через дверь в помещение. Начался погром. Пятнадцать комсомольцев оказались перед втрое превосходящими их по численности хулиганами, разгоряченными водкой, вооруженными ножами, кастетами, палками. Затрещала перевертываемая мебель, зазвенели разбиваемые стекла окон.
   Председатель собрания Алексеев попытался остановить хулиганов, но Лупанов набросился на него и изрезал ему финкой руки. Жуковский зверски избивал заведующего «красным уголком» Абрамсона – сначала ногами, а затем дважды ударил его бутылкой по голове.
   Но, оправившись от неожиданности, комсомольцы дали отпор хулиганам, и те поспешно ретировались. К ночи кое-кто из них оказался за решеткой, но «атаманы» шайки, как им казалось, ушли от ответственности.
   В январе 1934 года шемогайловская шайка вновь собралась в комнате Лупанова, ставшей их штабом. По сути, это был обычный притон, воровская «малина», где всегда толпились пьяные «марухи», имелся самогон, можно было перекинуться в картишки и даже перехватить взаймы трояк или пятерку. Правда, под проценты. Взял трояк – верни пятерку, взял пятерку – верни ее и еще два рубля сверху… Любая старуха-процентщица позавидует!
   Именно здесь в разгоряченных самогоном головах хулиганья родилась идея еще раз «проучить комсомольцев». Быстро разобрали финки, кастеты, хлысты, Василий Шемогайлов крутил барабан нагана.
   Собрались у карточной фабрики и двинулись к «красному уголку». И вновь на каждого комсомольца набрасывались вдвоем, а то и втроем. Били без жалости. И хотя ребята пытались сопротивляться, но итог драки был страшным – один паренек остался калекой, а Алексея Доненкова Степан Шемогайлов убил ударом кастета.
   На Игнатия Панькова хулиганы набросились с особой яростью. Пять ножевых ранений нанес ему только Василий Шемогайлов. На шестом ударе у ножа сломалось лезвие… И тут до Шемогайлова дошло, что он заигрался. «Атас!» – завопил подонок.
   Но час расплаты пробил: сидевшие в «Крестах» члены шайки наконец-то заговорили. Кровавый клубок, закрученный одуревшими от водки подонками, начал разматываться.
   3 апреля 1934 года были задержаны Лупанов, Жуковский и Григорьев. Через день в Управление угрозыска доставили Шемогайлова, Андреева, Котова. Дольше всех бегал Степан Шемогайлов. Но и его взяли.
   Начались допросы, вызовы свидетелей и потерпевших, очные ставки, выезды на места происшествий… Уголовное дело распухало буквально на глазах. В обвинительное заключение было включено более ста эпизодов – разных по масштабу, с разным количеством потерпевших, свидетелей, участников преступлений.
   Следствие велось ударными темпами, хотя бы потому, что последних участников шайки арестовали в середине апреля, а суд начался 9 июля 1934 года. То есть прошло чуть больше двух с половиной месяцев, из которых часть времени ушла на изучение дела работниками суда, прокуратуры и адвокатами. Естественно, работу милиции, особенно территориальных отделений Володарского (Невского) района было трудно назвать удовлетворительной. Шемогайловцы бесчинствовали не один месяц. Но нет худа без добра: кое-кого из шайки посадили за хулиганство еще задолго до ареста главарей, и они отбывали наказание там, где им положено. С самого начала руководители милиции Володарского района не смогли правильно оценить угрозу, которую представляли Шемогайловы и их сообщники, посчитав их обычным хулиганьем.
   Ознакомившись с материалами о криминальных «подвигах» Шемогайловых и иже с ними, в Управлении угрозыска четко определили, что имеют дело с квалифицированной группой воров и хулиганов, действия которой умело направляются главарями. Уже в ходе следствия почти всем участникам шайки были предъявлены обвинения в кражах.
   В шайку был умело внедрен Владимир Иванович Савин, один из самых легендарных сотрудников ленинградского угрозыска 1930–1950 годов. Именно он вычислил всю «головку» банды и сделал, пожалуй, самый главный вывод: Василий и Степан Шемогайловы действительно – прежде всего за счет своей физической силы – держали дисциплину в банде, но их дергали «за веревочки», сами оставаясь в тени, два других брата – Петр Лупанов и Петр Егоров.
   Правда, они были двоюродными братьями, но их социальное происхождение было куда более родственным: их родители держали мелкие лавочки и придорожные сельские кабаки. Естественно, что еще в 1920-е годы их раскулачили, собственность национализировали, и братья сбежали в Ленинград. Получить комнату в бараке от завода в те годы не было проблемой, а вот «синдром мелкого кабатчика» засел в них намертво. Именно Лупанов с Егоровым и стали завлекать к себе вначале Шемогайловых, а потом их друзей – сначала бесплатно поили их самогоном, потом ввели небольшую плату, плавно поднимая цену, поощряли карточные игры на деньги, постепенно взяв на себя роль «мозгового центра» шайки. Тех, кто пытался «тявкать», Шемогайловы быстро усмиряли своими чугунными кулаками.
   Именно факт участия в банде двух раскулаченных – Лупанова и Егорова – придал процессу ярко выраженную антикулацкую направленность, тем более что их «идеологически вредное влияние» на членов шайки для суда было очевидно. Учитывая, что именно кулачество было наиболее активной силой, которая сопротивлялась коллективизации, борьба с его вредным влиянием стала лейтмотивом процесса. Да и адвокаты делали в своих речах основной упор на то, что их подзащитные стали жертвами именно «кулацкой идеологии», внедряемой в их сознание Лупановым и Егоровым.
   И вот пришел день суда. Как уже говорилось, он начался 9 июля 1934 года и окончился уже 17 июля 1934 года. Внешне вся атрибутика уголовного процесса была соблюдена. Подсудимых защищала бригада адвокатов, которую возглавлял известный «златоуст» Маснизон, защищавший еще Леньку Пантелеева. По иронии судьбы, все они были евреями, а защищать им приходилось дремучих антисемитов.
   Государственное обвинение поддерживал заместитель прокурора Ленинграда Альбицкий. Видимо, по инициативе Володарского райкома ВКП(б) в суде принимал участие и общественный обвинитель, участник знаменитой Обуховской обороны 1901 года старый рабочий Бубнов. Кроме того, общественное обвинение поддерживал заместитель председателя профсоюза машиностроителей Федосеенко. Председательствовал на суде судья Кондаков и члены суда Анисимов и Захаров.
   Естественно, что хулиганы, оказавшись на скамье подсудимых, пытались все отрицать.
   – Не знаю!.. Не помню!.. Впервые вижу свидетеля!.. Впервые вижу потерпевшего!.. – были их ответы.
   Однако под давлением неопровержимых улик, показаний свидетелей и потерпевших члены шайки были вынуждены сначала признаться в небольших преступлениях, а затем, когда на суде выступил потерпевший Абрамсон, стали давать правдивые показания.
   После выступления государственного обвинителя настроение у большинства подсудимых… улучшилось. Мрачно, исподлобья смотрели на дружков только братья Шемогайловы, Лупанов, Егоров и Жуковский. Суд четко установил их вину в убийстве Доненкова и Панькова, а также руководящую роль в шайке.
   И вот наступило 17 июля 1934 года, когда был зачитан приговор.
   Василий и Степан Шемогайловы, Лупанов, Егоров и Жуковский как наиболее активные члены шайки, виновные в убийстве людей, приговаривались к «высшей мере социальной защиты» – расстрелу. Остальные члены шайки получили от одного года до 10 лет лишения свободы. Несовершеннолетнего Болотова оправдали и освободили прямо в зале суда.
   Странным был этот процесс. Осудить 57 человек за 9 дней по делу, где фигурировали не десятки, а сотни эпизодов, – это нужно было уметь! Ведь даже по Уголовно-процессуальному кодексу РСФСР, который тогда действовал, это потребовало бы не один месяц. Но тогда, в 1934 году, это оказалось возможным. Ведь уже прозвучала знаменитая фраза A. M. Горького: «От хулигана до фашиста – один шаг». Затягивание процесса могло вызвать негативную реакцию общественности, простых ленинградцев… Тем не менее ни к одному из подсудимых не применили печально известную 58 статью УК, хотя сделать это можно было без особой натяжки.
   Процесс был громким, широко освещался ленинградскими газетами, радио и, судя по всему, находился на личном контроле у первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) С. М. Кирова.
   Почти весь процесс проходил в Володарском районном Доме культуры (позже – Дворец культуры имени Н. К. Крупской). Для охраны подсудимых были приняты беспрецедентные меры. Весь ДК был оцеплен по периметру подразделением внутренних войск, а большая группа солдат охраняла подсудимых в самом зале. На судебное заседание, кроме участников процесса, пропускались только делегации от трудовых коллективов ленинградских заводов и фабрик. Особые пропуска вводились для журналистов, освещавших процесс. Было применено и такое новшество, как трансляция процесса по радио. Дни стояли теплые, солнечные, и сотни людей, собравшихся во дворе Дома культуры, могли через два репродуктора послушать, как идет процесс. Это позволяло разрядить обстановку в толпе, где хватало и сочувствующих подсудимым, и тех, кому хотелось устроить самосуд. В день вынесения приговора во дворе собралась толпа почти в 6 тысяч человек. Да и сами подсудимые представляли огромную опасность. Пятьдесят семь здоровых, крепких, молодых парней запросто могли наброситься на конвой… Высшей меры наказания боялись не только те пятеро, терять им было нечего, а дружки поддержали бы их, не задумываясь. И еще один факт: в предвоенном Ленинграде это был последний такой шумный, получивший широкий общественный отклик процесс.
   1 декабря 1934 года был убит Сергей Миронович Киров. Именно после этого убийства на Ленинград обрушилась волна жесточайших репрессий. И первыми жертвами этих репрессий стали… уголовники. Их стали судить Особое совещание, Особые тройки, и те, кто получали 20 лет, считали себя счастливцами. Отбывать наказание этих людей, как правило, отправляли в Воркуту, на Колыму, а тех, кому удавалось выжить и вернуться в Ленинград, в городе просто не прописывали.

   Сотрудники уголовного розыска, принимавшие участие в раскрытии преступления:

   Александр Алексеевич Коптельцев – начальник ленинградского уголовного розыска
   Иван Васильевич Бодунов
   Владимир Иванович Савин
   Константин Осипович Козин
   Владимир Федорович Пенкин

«Вставай, страна огромная!..»
Уголовный розыск в 1938–1945 годах

   В канун Великой Отечественной войны Ленинград стал для жителей СССР своеобразным эталоном достижений социализма. Во многом этот уровень был достигнут за счет высокого общественного порядка, царившего на улицах города. Ушли в прошлое бандитизм, хулиганские и воровские шайки. Из-под влияния уголовников удалось вырвать молодежь.
   Небольшой рост опасных преступлений, прежде всего хулиганства и уличных грабежей, наблюдался только в период советско-финской войны, когда в городе было введено затемнение. Большинство таких преступлений раскрывалось по горячим следам и, как правило, сотрудниками территориальных отделений милиции.
   В канун Великой Отечественной войны ленинградская милиция представляла собой четко работающий механизм охраны правопорядка, с отлаженной системой взаимосвязи всех звеньев служб и подразделений. Аппарат оперативных подразделений, и прежде всего уголовного розыска, ОБХСС, криминалистической службы, оперативной техники и связи, ГАИ-ОРУДа, располагал квалифицированными кадрами сотрудников, имеющих, как правило, образование не ниже среднего и большой опыт практической работы.
   Перед началом Великой Отечественной войны Ленинград был разделен на 15 административных районов, где функционировало 36 отделений милиции. Управлению милиции Ленинграда подчинялась милиция городов-спутников Колпино, Кронштадта, Петергофа, Пушкина и Сестрорецка.
   В ночь на 23 июня 1941 года в Ленинграде была объявлена первая воздушная тревога. Утром того же дня руководство уголовного розыска сформировало две оперативные группы – по борьбе с тяжкими и особо опасными преступлениями и по раскрытию краж государственного и личного имущества. Первую группу возглавил Василий Федорович Лемехов, вторую – Трофим Андреевич Кравцов. Оба бывшие пограничники, опытные оперативники.
   Уже на второй день войны в уголовный розыск стали поступать сведения о ночных налетах и грабежах. В Володарском районе организовал шайку рецидивист-налетчик Семен Варяжский. Его братва совершила ряд вооруженных налетов на булочные и магазины на проспекте Обуховской обороны. Налеты были такими стремительными, что бандитам удавалось уйти от оперативников из группы Кравцова. Только при налете на квартиру профессора Двинского в доме № 9 по Верейской улице сотрудники уголовного розыска разгромили банду. Варяжский оказал отчаянное сопротивление и был убит.
   Подобные шайки стали появляться и в других районах города. Активизировались грабители-одиночки и воры.
   «Воздушная тревога! Воздушная тревога!» – объявляли по радио, и люди, бросив открытыми свои квартиры, спешили в укрытия, помогая немощным и старикам, неся на руках детей. А в это время воры тащили из опустевших квартир всё, что можно было унести.
   Сотрудники угрозыска А. Н. Кукушкин и А. Г. Сакнэ разоблачили целую шайку жуликов, обосновавшуюся в «Скупторге». Возглавлял ее старый вор Просачев. Жулики скупали краденые пальто, костюмы, шубы, платья, кое-что переделывали в подпольной мастерской и перепродавали через спекулянтов. При обыске у них изъяли 800 пальто, 1270 костюмов и другие вещи.
   Ленинградский угрозыск, как и вся милиция, стал воюющим подразделением. В самые трудные дни обороны города основная часть молодых сотрудников угрозыска сражалась в дивизии НКВД, занимавшей позиции сразу за Автовом, на самом танкоопасном направлении, и в составе 4-й дивизии народного ополчения, куда записались добровольцами 800 сотрудников милиции и уголовного розыска. Командовал батальоном добровольцев Александр Петрович
   Приезжев. Он служил в уголовном розыске с 1935 года, очень скоро стал отличным оперативником, участвовал в 128 вооруженных операциях по обезвреживанию бандитов, налетчиков и грабителей. Был награжден оружием с надписью «За беспощадную борьбу с врагами», а в 1940 году – орденом Красной Звезды.
   Батальон под командованием Приезжева участвовал в боях за Гатчину, деревни Лукаши, Александровская, Красная Славянка, за Павловск и Пушкин. В этих кровопролитных боях пало смертью храбрых 150 человек. Под деревней Лопец автоматная очередь оборвала жизнь и А. П. Приезжева.
   Геройски сражались ленинградские милиционеры и под Невской Дубровкой, на знаменитом «Невском пятачке». Они последними ушли из занятых врагом Пушкина и Петергофа.
   Внесли свой вклад в победу над фашистами и бойцы областных подразделений милиции Ленинградской области. Именно они провели основную часть работы по подготовке антифашистского подполья и мест базирования партизанских отрядов, создали в тылу фашистских войск обширную разведывательную сеть, которая поставляла важную информацию для командования Ленинградского фронта и дезорганизовывала работу тыловых служб немецкой армии.
   Повоевал в партизанском отряде, сформированном из сотрудников милиции и уголовного розыска, и Алексей Петрович Гвоздарев. Бывший матрос крейсера «Яков Свердлов», он стал оперативником в 1935 году, обучаясь ремеслу в 5-й бригаде. Работал он в центральных районах Ленинграда – Смольнинском и Дзержинском, 37 раз принимал участие в задержании вооруженных преступников.
   Перед самой войной Гвоздарева перевели в научно-технический отдел. Его экспертизы были настолько точны, что порой удивляли даже старых, опытных работников.
   В партизанском отряде Гвоздарев освоил профессию разведчика-подрывника и стал обучать подрывному делу молодежь. Обучал так, как учили оперативному мастерству его самого: восемь раз водил группу и на практике показывал, как надо взрывать воинские эшелоны врага, мосты, водокачки и другие стратегические объекты.
   Но девятый поход оказался неудачным: Гвоздарева контузило, и он очнулся уже в плену. Сначала попал в концлагерь под Каунасом, потом в лагерь смерти «Якобштале». Оттуда его отправили в Бельгию, на угольные шахты. Вместе с группой бельгийцев он совершил побег и оказался в Арденнах – центре бельгийских патриотов, боровшихся с немецкими оккупантами. Здесь он встретил других советских военнопленных. Боевая русская группа, руководимая Гвоздаревым, стала совершать налеты на гарнизоны фашистов, взрывать склады с боеприпасами и горючим.
   У фашистов Гвоздарев получил кличку Неуловимый Алекс. Они обещали за его поимку 100 тысяч франков. Однако предателей не нашлось.
   За участие в боях с фашистами А. П. Гвоздарев был награжден знаком «Участник Сопротивления». Этот знак вместе с грамотой хранится сейчас в Музее ленинградской милиции.
   Гвоздарев вернулся в ленинградский уголовный розыск и до последних лет жизни работал старшим экспертом-криминалистом научно-технического отдела…
   Но главной задачей ленинградской милиции в годы Великой Отечественной все же оставались охрана общественного порядка и борьба с уголовной преступностью, хотя с началом войны круг ее обязанностей резко расширился, а объем работы по обычным функциональным обязанностям серьезно вырос.
   Сотрудники милиции приняли самое активное участие в проведении мобилизации приписного контингента. Уже 23 июня, на второй день войны, началось формирование истребительных батальонов, а затем Ленинградской армии народного ополчения (ЛАНО). Кроме того, в Ленинграде формировалось большое число партизанских отрядов, диверсионных и разведывательных групп.
   Огромного напряжения сил и выделения большого числа сотрудников потребовало проведение эвакуационных мероприятий. Успешно была проведена мобилизация автотранспорта предприятий народного хозяйства и его передача в армию.
   Большая работа была проведена сотрудниками паспортной службы по поддержанию паспортного режима и проверке эвакуируемых, которые транзитом следовали через Ленинград. Так, оперативник уголовного розыска Федор Баранов, работая на первой заградительной линии, задержал 30 уголовных преступников, пробиравшихся в Ленинград, и трех немецких лазутчиков-диверсантов. За это он был награжден орденом «Знак Почета». (Позже, в 1954 году, за участие в разгроме бандитской шайки Беленького-Сабурова он получил орден Красного Знамени.)
   20 октября 1941 года оперуполномоченный уголовного розыска Павел Большаков, проверяя документы у некоего Константинова, проходившего в ночное время без пропуска в Московском районе, обратил внимание, что в паспорте задержанного стоит штамп приема на работу «22 июня 1941 года». Но ведь 22 июня – так запомнившийся всем советским людям день – было воскресеньем.
   Оперативник передал Константинова чекистам. Выяснилось, что вместе с гражданами Матвеевым и Орловым он является агентом немецкой разведки. Собранные сведения об оборонной промышленности Ленинграда, дислокации воинских частей они должны были закладывать в тайник у памятника «Стерегущему», к которому каждый вторник являлся агент абвера.
   В один из вторников немецкий разведчик был задержан с поличным возле тайника. Так бдительность сотрудника уголовного розыска помогла ликвидировать опасную шпионскую группу.
   Война резко изменила характер правонарушений и контингент правонарушителей. Особенно это было характерно для Ленинграда, где в условиях блокады сложились особые условия быта. Если первые два месяца войны в городе наблюдался резкий, почти на 60 %, спад правонарушений по сравнению с двумя предвоенными месяцами, то с началом продовольственного кризиса кривая преступности резко пошла вверх. Быстро росло число краж сельхозпродукции на колхозных полях и в частных хозяйствах. В первую очередь крали картофель, капусту, лук. Заметно выросло число краж птицы и мелкого скота.
   Участились квартирные кражи, особенно с наступлением холодов. Жильцы коммунальных квартир, пытаясь найти теплые вещи и продукты питания, самовольно вскрывали комнаты ушедших на фронт или уехавших в эвакуацию людей и пользовались их вещами, ломали на дрова чужую мебель, и делалось это чаще всего для того, чтобы выжить, спасти стариков и детей. Как правило, этих людей не судили, ограничиваясь мерами административного воздействия.
   Но были и профессиональные квартирные воры. Их шайки были выявлены практически во всех районах Ленинграда, и судили их беспощадно. Особенно досаждали ленинградцам карманники, кравшие карточки и вырывавшие у ослабевших от голода людей сумки с пайками.
   Для борьбы с этими явлениями сотрудники угрозыска и других служб милиции наладили службу прикрытия наиболее крупных очередей и довольно успешно вылавливали эту публику. С взрослыми преступниками сотрудники милиции и работники трибуналов особо не церемонились. Но добрую половину карманников и тех, кто вырывал сумки, составляли полубеспризорные мальчишки. Наиболее злостные правонарушители направлялись по решению суда в детские колонии, но чаще их отдавали в ФЗУ (фабрично-заводские училища), где имелись общежития, или непосредственно в трудовые коллективы, где они находились под постоянным контролем мастера-наставника.
   Кошмарная зима 1941–1942 годов породила тот вид преступлений, который фигурировал в сводках происшествий по городу, как «преступления особой категории». Так шифровались факты каннибализма. Случаи людоедства начали фиксировать с декабря 1941 года. За первую декаду месяца было зафиксировано 9 случаев, за две последующие недели – еще 13, к 12 января 1942 года в целом по городу было зафиксировано в общей сложности 77 случаев каннибализма, а в первую декаду февраля – уже 311. С этим видом преступлений велась решительная борьба.
   Сотрудникам угрозыска поручили и одно очень щекотливое дело. По данным карточного бюро, рост заявлений об утере продовольственных карточек был в явной зависимости от ухудшающегося положения с продуктами. Так, в октябре 1941 года было утрачено 800 карточек, в ноябре – 13 тысяч, в декабре – 24 тысячи. Причины были удивительно однообразны: «утеряли при бомбежке», «утеряли при артобстреле», а если дом оказывался разрушенным – «карточки остались в квартире». При расследовании оперативникам предстояло отделить людей, действительно утративших карточки, от тех, кто пытался извлечь выгоду из общего горя.
   За 1941 год во взаимодействии с партийно-советскими органами было проверено 7460 организаций, что составило три четверти всех организаций города. В результате было выявлено 4300 человек, незаконно получавших карточки. 11 100 человек получали карточки на «мертвых душ». По итогам этой работы органы прокуратуры возбудили 621 дело. В ходе перерегистрации карточек в 1941–1942 годах было выявлено и отобрано 29 тысяч карточек.
   Все чаще стали фиксироваться факты бандитских нападений. Бандиты периода блокады резко отличались от бандитов времени НЭПа. Основной их контингент составляли дезертиры из действующей армии. Покидая свои части, они нередко убивали командиров и комиссаров, чтобы завладеть их личным оружием (пистолетами и автоматами) и документами. Как правило, шайки дезертиров были малочисленны, не имели налаженных каналов сбыта награбленного, а в роли пособников обычно выступали близкие родственники. Часто дезертиры имели криминальное прошлое и состояли на оперативном учете в милиции по месту проживания, что облегчало их ликвидацию.
   Следует отметить, что раскрываемость бандитизма была очень высокой. В 1942 году она составила 81,2 %, в 1943 году – 98,1 %, в 1944–1945 годах все бандитские группировки были ликвидированы.
   В борьбе с бандитизмом ленинградскому уголовному розыску активную помощь оказывали сотрудники НКГБ, контрразведки СМЕРШ Ленинградского фронта и Краснознаменного Балтийского флота и, конечно, простые горожане.
   В течение всей войны оперативники работали по 18–20 часов в сутки, они не имели никаких привилегий, кроме одной, – вовремя оказаться на месте происшествия и принять все меры к раскрытию преступления. Об этом говорят бесстрастные цифры статистики. В 1944 году, когда начался массовой возврат в родной город ленинградцев, находившихся в эвакуации, они подали в милицию заявлений на розыск пропавших и похищенных вещей на общую сумму в 19 716 841 рубль. Ленинградская милиция и прежде всего уголовный розыск смогли вернуть им имущество на 11 200 153 рубля, т. е. более 70 процентов. Можно по-разному оценивать работу милиции блокадного Ленинграда, но эти цифры говорят, что там работали настоящие профессионалы. Причем работали в сверхэкстремальных условиях блокадного быта.
   Ни работники уголовного розыска, ни милиционеры не получали никаких дополнительных пайков и даже не снабжались по нормам воинских частей – обычная карточка, как у всех ленинградцев.
   259 сотрудников ленинградского уголовного розыска и милиции умерли от голода при исполнении служебных обязанностей. Две с половиной тысячи попали на больничные койки в разных стадиях дистрофии. А сколько их похоронено на Пискаревском кладбище…
   Несмотря на всю тяжесть блокадного бытия – голод, холод, дистрофию, – сотрудники не только уголовного розыска, но и всех служб милиции работали, не жалея ни сил, ни здоровья. И если в 1941–1942 годах около 15 % фактов проявления бандитизма оставались нераскрытыми, то в 1943–1945 годах раскрываемость бандитских преступлений была практически стопроцентная.
   Для полноты картины сюда следует добавить изъятые у преступников 16 500 000 рублей наличных денег, 5000 долларов США, 146 килограммов изделий из золота и других драгоценных металлов, 1680 штук золотых монет (в пересчете на пятирублевые монеты). Все эти ценности были направлены в фонд обороны.
   27 января 1944 года Ленинград салютовал войскам Ленинградского фронта, снявшим полностью блокаду. Это был и салют ленинградским милиционерам, не сдавшим город уголовной нечисти.
   5 августа 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР ленинградская милиция была награждена орденом Красного Знамени. К этому времени почти весь ее личный состав имел медаль «За оборону Ленинграда», которую ценил больше всего.

В кольце блокады

   8 сентября 1941 года бойцы сводного милицейского отряда по приказу вышестоящего командования оставили Шлиссельбург. Этот день стал первым днем блокады Ленинграда.
   Руководство ленинградской милиции уже достаточно четко представляло себе перспективу ухудшения криминогенной ситуации, но кошмарные реалии зимы 1941–1942 годов не мог представить никто.
   Уже 18 июля 1941 года, через 26 дней после начала войны, правительство приняло постановление о переводе жителей Москвы, Ленинграда, Московской и Ленинградской областей на нормированное снабжение, т. е. ввело карточки. Уровень обеспечения населения продуктами питания продолжал сокращаться. «Хвосты» очередей с каждым днем становились все длиннее (до 2 тысяч человек) и беспокойнее, подогреваемые слухами. Люди занимали там место с 2–3 часов ночи. Даже бомбежка или артобстрел не могли заставить их покинуть свое место. Возле очередей вертелись карманники, мошенники и обычные грабители.
   Милиционеры патрульно-постовой службы, сотрудники оперативных служб взяли под свой постоянный контроль 829 продовольственных магазинов. Возле одного из них сотрудники угрозыска во второй половине октября 1941 года выловили 17-летнюю Антонину Кириллову и ее 14-летнюю помощницу Веру Васильеву. У карманниц изъяли более сорока комплектов карточек. К сожалению, поиски владельцев этих карточек заняли куда больше времени, чем потребовалось для задержания двух несовершеннолетних негодяек.
   Распространенным видом мошенничества этого времени стало выманивание карточек у доверчивых людей обещанием за небольшое вознаграждение купить хлеб без очереди. Естественно, ни карточек, ни хлеба эти люди не получали. Их, как правило, ждала голодная смерть. Раскрыть такие преступления было очень тяжело. Но и их раскрывали, а преступников судили по законам военного времени, хотя порою жертвы мошенников уже ничем не могли помочь следствию. Да и сами карточки были им уже не нужны…
   20 ноября 1941 года в городе начался голодный кошмар. «125 блокадных грамм с огнем и кровью пополам» для выживания было недостаточно. Ленинградцы начали употреблять в пищу листья, коренья и прочие суррогаты.
   Характерной приметой времени стало быстрое распространение «черного» рынка и спекуляции. На каждом из крупных рынков города (Клинском, Кузнечном, Октябрьском, Мальцевском и Сытном) ежедневно собирались более тысячи человек для приобретения продуктов.
   Информационная сводка, адресованная секретарям Ленинградского горкома ВКП(б) от 26 ноября 1941 года сообщала: «Безнаказанно действуют на рынках Ленинграда спекулянты и перекупщики. За хлеб, жмыхи, за папиросы и вино они приобретают ценные вещи: верхнюю одежду, обувь, часы и т. п. На Мальцевском, Сенном, Сытном и других рынках люди выносят все шубы, пальто, сапоги, часы, дрова, печки „буржуйки“ и т. д.
   Но за деньги никто ничего не продает. За мужское полупальто с меховым воротником просили буханку хлеба, зимняя меховая шапка продана за 200 граммов хлеба и 15 рублей наличными, за 400 граммов хлеба один купил кожаные перчатки, за глубокие резиновые галоши к валенкам просили килограмм хлеба или два килограмма дуранды, за две вязанки дров просили 300 граммов хлеба и т. д.
   Многие становятся жертвами жуликов. Так, на днях одна женщина отдала две бутылки шампанского за 2 кг манной крупы. Но впоследствии оказалось, что вместо крупы ей всучили какой-то состав, из которого делается клей».
   Борьба с карманниками, с лицами, вырывавшими сумки с хлебом у ослабевших людей, велась беспощадно. Типичным было дело некоего Ильина по кличке Гоха. Он орудовал в основном в очередях у магазинов Куйбышевского района. Карманник он был опытный, начал воровать чуть ли не с десяти лет, успел побывать в тюрьме. Воровал только с так называемым «тырщиком», который забирал у него краденое. Помогали ему, как правило, еще двое-трое пацанов-малолеток, отвлекавших внимание возмущенных людей и сотрудников милиции.
   Отловил Гоху сотрудник угрозыска Сергей Иванович Чебатурин. Причем самым сложным был не столько сам процесс задержания, сколько вопрос спасения жизни карманника. Брать его пришлось подальше от очереди, которая запросто могла устроить самосуд. Такие факты имели место.
   При задержании Гохи и обыске его комнаты оперативник нашел 14 комплектов краденых карточек и несколько сумок, явно отнятых у несчастных людей. Несколько человек, у которых преступник украл карточки, удалось установить. Их показания и решили судьбу Гохи-Ильина. Ну а карточки вернули потерпевшим.
   Сыщик Чебатурин даже не был поощрен за раскрытие этого преступления. Это была обычная, по 18–20 часов в сутки рутинная работа сотрудников уголовного розыска, без отпусков и выходных.
   Остался без награды и оперативник Александр Егорович Некрасов. В декабре 1941-го он, измученный дистрофией, еле передвигавший ноги от усталости, вступил в схватку с грабителем, отнявшим у 13-летней девочки хлебную карточку. Некрасов доставил задержанного в отделение, а карточку вернул девочке. Может быть, сегодня она, живая, ходит по улицам нашего города, радуется правнукам.
   12 декабря 1941 года сотрудники уголовного розыска Виктор Павлович Бычков и Федор Михайлович Черенков прикрывали очередь за хлебом у булочной на углу улицы Восстания и Жуковского. Отсюда поступали сигналы об ограблениях «на рывок». Опытные оперативники четко просчитали варианты действий грабителей и время их появления у булочной.
   Ждать пришлось недолго. Вскоре сыщики обратили внимание на трех мордастых молодцов, явно присматривающихся к тем, кто выходил из магазина. Они искали тех, кто получил несколько пайков.
   Черников подошел к троице, потребовал документы. Бычков его надежно страховал.
   Когда бандиты поняли, что милиционеров только двое, они кинулись на них с ножами. Но оперативники были хорошими боксерами и быстро «успокоили» всех троих.
   Следствие было коротким. Ранее судимые Петров, Сморчков и Тында по приговору трибунала были расстреляны.
   Нередко преступная цепочка от карманной кражи в очереди за хлебом вела к другому, более тяжкому преступлению. 30 марта 1942 года в очереди за хлебом у гражданки Безруковой украли три комплекта карточек. В тот же день из рук 12-летней девочки были вырваны сразу 7 комплектов карточек, принадлежавших семье Семеновых. Преступницу, ограбившую ребенка и укравшую карточки у Безруковой, удалось задержать. Ею оказалось некая Зинаида Лукина. Ей было чуть за двадцать, но она уже имела две судимости за воровство.
   Незадолго до войны Лукина вышла из тюрьмы, ее прописали в Ленинграде. С началом блокады она вступила в сговор с продавцами булочной Волковым и Родионовым, которые отоваривали украденные воровкой карточки без очереди. Убедившись в надежности Лукиной, они стали доверять ей продажу излишков хлеба, которую умело создавали. Затем привлекли ее к еще более «ответственному делу» – к отовариванию фальшивых карточек, которые изготовляли некие Чиль и Кунин. Эти фальшивки были изъяты у Лукиной при обыске ее комнаты. Она сдала сообщников на первом же допросе… Всех их, включая Лукину, по решению трибунала расстреляли.
   Главной бедой в борьбе с воровством, особенно зимой 1941–1942 года, было то, что заявители обращались в милицию очень поздно. Как правило, это были люди, которые неделями не покидали цехов своих заводов и еле держались на ногах от усталости и истощения.
   Зимой 1942 года сотрудники уголовного розыска задержали в Выборгском районе шайку квартирных воров некоего Толмачева по кличке Седой. Все члены шайки имели бронь от фронта, поскольку работали на оборонных заводах, хотя и не на квалифицированных должностях. При обысках у них изъяли краденые вещи и воровской инструмент.
   В мае 1942 года были задержаны некие Кузин, Горшуков и Евстафьев. Эта троица промышляла квартирными кражами, и довольно успешно, хотя и недолго. Выявить их помогли ленинградцы. Город уже приходил в себя после кошмарной зимы, и люди все активнее помогали милиции.
   Особое возмущение горожан вызывала та категория квартирных воров, которая могла возникнуть только в особых условиях блокадного Ленинграда. Речь идет о работниках коммунальных служб. Они внесли в оборону города неоценимый, а главное практически не изученный вклад, сохранив тысячи человеческих жизней. Но в семье не без урода. Некто Антонников, управдом дома № 23 по улице Войтика, зимой 1942 года обворовал практически все вверенные ему квартиры.
   Таким же бессовестным человеком оказался и управдом Прокофьев. Он прописал сам себя в отдельную квартиру, набил ее дорогими сервизами, коврами, изделиями из хрусталя. Заодно прикарманил большую сумму денег, которую жильцы собрали в фонд обороны родного города.
   Пожалуй, самым шумным делом коммунальных работников стал арест группы дворников, обслуживавших дома командного состава Балтийского флота. Трое суток сотрудники угрозыска и служебно-розыскная собака по кличке Султан терпеливо сидели в засаде. Квартирных воров взяли с поличным. Они оказались дворниками, обслуживающими эти дома.
   Про Султана стоит сказать особо. Это, скорее всего, единственная собака, пережившая все 900 дней блокады. Ее проводник, Петр Серапионович Бушмин, считался дрессировщиком от Бога. Неслучайно на счету «четвероногого Шерлока Холмса» было более 1200 задержанных преступников, а стоимость возвращенных вещей составила более 2 милллионов рублей.
   Когда Султан ослабел во время блокады настолько, что не смог больше работать, Бушмин рассказал об этом товарищам, и они в течение недели (!) отдавали свой ужин изголодавшейся собаке. За спасение жизни лучшей овчарки руководство уголовного розыска объявило проводникам благодарность и наградило их почетными грамотами. Султан и его «коллега» Дуглас за время блокады проработали 1987 следов скрывшихся уголовных преступников, задержали 681 вора и грабителя.
   В первые месяцы Великой Отечественной войны 82 служебные собаки были направлены в армию для выполнения боевых заданий. В уголовном розыске блокадного Ленинграда собаки работали почти ежедневно, под обстрелами и бомбежками, в лютый мороз, голодные.
   Уже после войны дважды раненный преступниками Султан стал плохо видеть. Были предложения его усыпить. Но начальник ленинградской милиции И. В. Соловьев приказал оставить его на довольствии до естественной смерти. Похоронен Султан в питомнике. Его чучело вместе с фотографией хозяина П. Бушмина было помещено в Музей истории Краснознаменной ленинградской милиции.
   20 ноября 1941 года в Ленинграде начался продовольственный кризис. Голод четко поделил людей на людей и нелюдей. В промерзших коммунальных квартирах порою разыгрывались такие человеческие трагедии, что не могли присниться нормальному человеку в самом кошмарном сне.
   В декабре по городу прокатилась волна убийств, как правило, с целью завладения продовольственными карточками.
   Телефонистка одного из почтовых отделений Масленникова убила… свою мать. На это преступление ее толкнул голод.
   73-летнюю Макарскую убил ее сосед – грузчик Слаин. Тоже человек не первой молодости. Едва он успел засунуть в карман карточки жертвы, как в квартиру вошла почтальон. Испуганный Слаин набросился на нее. Но руки, ослабленные голодом, не смогли убить нежелательного свидетеля. Почтальон вырвалась из рук обезумевшего Слаина и дошла до отделения милиции… Слаин даже не пытался скрыться.
   Увеличение количества тяжких преступлений, в том числе убийств, не могло не встревожить руководство города, командование Ленинградским фронтом, контрразведка которого активно сотрудничала с милицией, и, естественно, саму милицию. Ни «Дорога жизни» через Ладожское озеро, ни постоянный выезд людей в эвакуацию, а следовательно, пусть и незначительное, но сокращение потребления продуктов питания не могли решить проблем. Хлеб – вот главный источник стабилизации криминогенной обстановки в Ленинграде. К сожалению, незначительная прибавка пайка, которая была произведена 25 декабря 1941 года, не смогла решить проблему.
   Продолжала ухудшаться и криминогенная ситуация. И усложняли ее не несчастные, полубезумные от голода люди – в городе поднимал голову профессиональный бандитизм. Первый тревожный сигнал прозвучал еще в октябре 1941 года. Еще бегали по городу трамваи, работали уличные телефоны-автоматы, в дома подавалась электроэнергия…
   Женщины из дружины МПВО (местной противовоздушной обороны), носившие воду в пожарные бочки, обнаружили в одной из них большой пакет, перевязанной шпагатом. Естественно, дружинницы вскрыли его и ахнули… Перед ними был кусок мужского тела. Страшную находку тут же отнесли в 5 отделение милиции.
   В тот же день в трамваях разных маршрутов стали находить пакеты с отрубленными конечностями и, наконец, с головой человека. Лицо убитого было до неузнаваемости изуродовано – скорее всего, обухом того самого топора, которым убийца расчленил свою жертву.
   Найденные останки поступили в морг больницы имени В. В. Куйбышева, где ими занялись криминалисты. Их вывод был однозначен: содержимое пакетов – останки одного и того же человека. Он был убит ударом по голове тяжелым тупым предметом, после чего был расчленен, куски трупа упакованы и разбросаны в разных частях города. Но чтобы для этого использовался городской трамвай – такого не могли припомнить даже ветераны, хотя в криминальной хронике случалось всякое.
   
Купить и читать книгу за 119 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать