Назад

Купить и читать книгу за 240 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Терроризм смертников: проблемы научно-философского осмысления (на материале радикального ислама)

   Перед вами первая книга на русском языке, специально посвященная теме научно-философского осмысления терроризма смертников – одной из загадочных форм современного экстремизма. На основе аналитического обзора ключевых социологических и политологических теорий, сложившихся на Западе, и критики западной научной методологии предлагаются новые пути осмысления этого феномена (в контексте радикального ислама), в котором обнаруживаются некоторые метафизические и социокультурные причины цивилизационного порядка. В книге дана краткая история эволюции терроризма смертников от его локальных форм до деятельности транснациональных сетей джихадистов-салафитов (Аль-Каида и др.). Рассматриваются такие вопросы, как влияние религиозного фатализма на восприятие и этическую оценку своей миссии террористом-смертником, феномен аберрации совести у террориста, гендерные особенности мотивации женского терроризма смертников, и некоторые другие проблемы.
   Рекомендовано для социологов, политологов, историков, философов и других ученых, специализирующихся в области изучения современных форм экстремизма и терроризма, а также широкого круга читателей, интересующихся темой терроризма как социального и культурного явления.


Сергей Иванович Чудинов Терроризм смертников: проблемы научно-философского осмысления (на материале радикального ислама)

Введение

   Терроризм смертников – особая тактическая форма современного терроризма как стратегии подрывной и иррегулярной войны. Первые «акции самопожертвования» смертников (подготовленные негосударственными структурами) были осуществлены радикальными шиитскими партиями Хезболла и Амаль в начале 1980-х с целью изгнания американского и французского военных контингентов из Ливана, а также прекращения израильской оккупации юга страны. В частности, 23 октября 1983 года грузовик со взрывчаткой, управляемый смертником, врезался в армейские казармы международных миротворческих сил США и Франции, что привело к гибели 241 американского и 58 французских военнослужащих, а также ранению более 100 человек. Эта потрясающе успешная в военно-стратегическом отношении операция была организована Хезболлой, проиранской шиитской военизированной партией. Серия атак смертников произвела шокирующий эффект и принесла значительные практические плоды для ливанских военизированных группировок. Впоследствии данная тактика была перенята как исламистскими, так и светскими националистическими партиями движения сопротивления Палестины, сепаратистскими националистическими движениями в Шри-Ланке и Курдистане (Турция) и некоторыми другими группировками. В итоге терроризм смертников затронул своим влиянием не менее 29 стран мира на пяти континентах и был принят на вооружение более чем 30 террористическими группировками и сетевыми организациями[1], действующими в самых различных культурных и географических регионах земного шара. После террористических актов в Лондоне 7 июля 2005 года, как известно, осуществленных гражданами Британии пакистанского происхождения, в академических кругах все чаще стала подниматься тема глобализации «культуры мученичества». Под этим термином в основном подразумевается терроризм смертников, выросший на почве современной мусульманской культуры, поскольку лидерство в этой области в последние годы вновь перешло к исламским радикальным организациям (Ирак, Афганистан, Пакистан, операции транснациональных террористических сетей «Аль-Каиды» и ассоциированных с ней группировок и др.).
   Представляемая на суд читателя книга носит преимущественно обзорно-проблемный характер. Она призвана познакомить русскоязычного читателя с темой, которая вызывает значительный интерес, но до сих пор фактически обделена вниманием со стороны отечественной академической среды (на фоне значительного научного интереса на Западе[2]). Ее основная задача – дать краткий обзор важнейших результатов концептуального научного осмысления терроризма смертников, полученных в последние десятилетия в социально-гуманитарных науках на Западе. Автор попытался подвести некий промежуточный итог сложившемуся на настоящий момент многообразию научных исследований в данной области. При этом под Западом в книге мы будем подразумевать не только Европу и Северную Америку, но также страну, строго говоря, относящуюся к Ближнему Востоку, – Израиль. Мы посчитали возможным позволить себе эту небольшую вольность в трактовке понятия «Запад», поскольку в контексте нашей темы это представляется вполне уместным. В Израиле существуют традиции социологического и психологического изучения различных форм современного экстремизма, которые следуют методологии, сложившейся в американской социально-гуманитарной научной традиции. Помимо того, академические сообщества и исследовательские институты Израиля и США имеют давнишние тесные связи. Поэтому автор посчитал возможным несколько расширить понятие «Запад» для простоты восприятия представленного далее материала.
   В нашей книге вряд ли можно найти исчерпывающие ответы на все вопросы о феномене терроризма смертников. В частности, нас будут мало интересовать технические детали, относящиеся к рекрутированию, подготовке будущего смертника, организации и осуществлению террористической операции. Она посвящена другим, более фундаментальным аспектам этой необычной разновидности современного экстремизма – его социальным причинам, культурным и этическим аспектам, помещенным в широкий контекст развития и взаимодействия современных цивилизаций Запада и Востока.
   Может возникнуть вопрос: почему в сферу внимания автора попала только западная наука? Неужели у нас, в России подобных исследований не проводят? По этому поводу стоит заметить, что, к сожалению, в отечественном социально-гуманитарном научном знании тема феномена терроризма смертников фактически до сих пор не открыта. И это несмотря на то, что Россия оказалась в числе тех стран, которые стали жертвами местной разновидности терроризма смертников, мотивированного радикальным исламом (Чечня и регион Северного Кавказа в целом, входящие в Южный федеральный округ Российской Федерации). В отечественной политологии и социологии, не говоря уже о философских дисциплинах, совершенно отсутствуют фундаментальные труды на тему терроризма смертников, аналогичные монографиям западных авторов, а немногочисленные публикации, специально посвященные данному вопросу, по стилю преимущественно публицистические и не отличаются высоким уровнем теоретического анализа.
   Книга отчасти носит просветительский характер, поскольку перед ней ставилась задача рассмотреть достаточно узкий предмет исследования (терроризм смертников, связанный с идеологией исламизма) в максимально широком социокультурном контексте, познакомить читателя с теми культурными реалиями (исламской культурой и богословием), которые составляют исходный материал для конструирования радикального типа религиозности и идеологического обоснования экстремистской деятельности исламистских движений. Поэтому в некоторых главах автор счел возможным дать достаточно подробные комментарии по поводу различных аспектов исламского богословия, ислама как разновидности монотеистической религиозности в его сравнении с христианством, проводя грань между традиционным и умеренным исламом и его радикальной интерпретацией. В особенности таким материалом полны четвертая и пятая главы.
   Поскольку термин «исламизм» имеет различные трактовки, следует уточнить, какой смысл мы вкладываем в его содержание, говоря об исламистском экстремизме и терроризме смертников как его частном проявлении. Исламизм, или радикальный ислам, – движение в современном исламе, представляющее собой радикальную интерпретацию и политизацию исламской традиции (в области представлений о джихаде, борьбе с неверными, межконфессиональной терпимости, формах мученичества и др.). Последняя при этом тяготеет к характерной трансформации ее природы – от духовно-нравственного учения к политической идеологии, предоставляющей ценностную основу для религиозно мотивированной агрессии и экстремистского действия. Обычно исламизм ассоциируется лишь с религиозным фундаментализмом, что не случайно, поскольку это течение в современном исламе более других выступает за ликвидацию разделения духовного и светского, религии и политики в общественно-государственной жизни мусульманских народов и часто становится идеологическим источником религиозно мотивированного экстремизма. Однако процессами радикализации может быть затронут и традиционный ислам. Таким образом, идейно-культурной основой исламизма может стать практически любое течение в общественной мысли современного ислама – будь то религиозный фундаментализм, традиционализм, а в редких случаях, возможно, и модернизм (наиболее терпимо относящийся к культурному синтезу и западным либеральным ценностям)[3].
   Содержание и структура нашего труда выглядят следующим образом.
   Первая глава посвящена разбору научной и идеологической терминологии, сложившейся в связи с возникновением и развитием феномена террористов-смертников. В ней подробно разбираются такие термины, как «суицидальный терроризм», «атаки смертников», «бом-бинги смертников», «миссии смертников» и др., с указанием значимых смысловых нюансов, накладывающих отпечаток на когнитивное восприятие самого феномена. Также отдельно освещен вопрос об отличии двух основных определений терроризма смертников (атак смертников), сложившихся в западной науке: узкой и широкой дефиниций.
   Следует особо заметить, что в нашей книге в качестве синонимов терроризма смертников (атак смертников) используются такие термины, как «мученические операции» и «акции самопожертвования», пришедшие из лексики исламизма, лишь с целью отражения особенностей культурной самооценки деятельности религиозных экстремистов и предотвращения монотонности в нашем изложении.
   Вторая глава носит компилятивно-систематизирующий характер, поскольку излагает основные факты исторического развития терроризма смертников от акций самопожертвования басиджей в Иране (во время ирано-иракской войны 1980–1988 годов), первых атак смертников радикальных шиитских партий Хезболла и Амаль в Ливане (1981–1983) до акций глобальных джихадистов[4] и распространения терроризма смертников в Ираке, Афганистане и Пакистане[5]. В каждой из региональных разновидностей терроризма смертников в мусульманских странах прослежена взаимосвязь первых атак смертников с радикальным исламом (исламизмом) и процессом реисламизации мусульманских обществ в условиях социально-политического кризиса. В главе рассмотрены основные идейные и культурные отличия исламистских организаций, спонсоров терроризма смертников, от движений, перенявших ту же тактику, но исповедующих идеологию с этнонационалистической доминантой («Тигры освобождения Тамил Илама» в Шри-Ланке, Рабочая партия Курдистана в Турции). Особое внимание уделено историческому контексту и духовно-идейным источникам движения глобальных салафитов-джихадистов[6] (Аль-Каида, дочерние и ассоциированные с ней организации), поместивших исламский идеал мученичества (в радикальной интерпретации) в центр пропаганды и экстремистской деятельности транснациональных террористических сетей. В ходе изложения важнейших исторических фактов показана эволюция исламистского терроризма смертников от локальной формы, связанной с региональными проблемами, до модели глобализированного терроризма смертников, разделяющего идею конфликта цивилизаций и ведущего глобальную войну с Западом как врагом ислама. Задача, которую ставил перед собой автор в данной главе, сводилась к ознакомлению русскоязычного читателя с историей феномена терроризма смертников в его всевозможных разновидностях (в том числе не связанных ни с исламизмом, ни с какой-либо иной формой религиозного фанатизма), которая достаточно доступна и известна западному читателю, но очень слабо освещена в отечественной науке и тем более популярных изданиях об экстремизме и терроризме.
   Третья глава стержневая для всей книги в целом, поскольку в ней представлен аналитический обзор и критическое осмысление важнейших теорий и концептуальных объяснений терроризма смертников, сложившихся в русле западной научной традиции (преимущественно США и Израиля). Здесь не только проведена систематизация ключевых теоретических концепций, разработанных в социально-гуманитарных науках на Западе, но также совершена попытка аргументированной критики методологических основ ведущего русла западных исследований, и намечены некоторые новые пути в научно-философском осмыслении феномена атак смертников, связанные с возрождением изучения метафизических аспектов в таком социальном явлении, как религиозный экстремизм.
   Четвертая и пятая главы посвящены исследованию идеологических, этических истоков и социокультурных особенностей исламистского терроризма смертников, связанных с компонентами мусульманской культуры в их автохтонном или же трансформированном виде, предполагающем новую интерпретацию религиозно-идейного и культурного наследия ислама. В частности, четвертая глава ставит перед собой задачу проведения своего рода религиоведческой экспертизы по вопросу степени соответствия атак смертников религиозно-правовым представлениям ислама о джихаде и дозволенных формах ведения войны против неверных. В пятой главе представлен оригинальный материал, позволяющий лучше понять феноменологические особенности и некоторые нравственные аспекты сознания террориста-смертника, мотивированного радикальным исламом. В ней проведена попытка исследования влияния религиозного фатализма как базовой мировоззренческой установки мусульманского сознания (в той или иной его вариации в зависимости от конкретного конфессионального течения) на восприятие и этическую оценку своей миссии террористом-смертником. В ходе сравнительного анализа различных типов провиденциализма, представленных в других монотеистических традициях (христианские конфессии) и различных школах ислама, выявлены особенности исламского провиденциализма, доктринально оформленного в виде догмата о предопределении, а также значительные расхождения в его богословской интерпретации. С учетом различных течений исламской мысли в богословии и опираясь на некоторые эмпирические свидетельства, определены несколько типов фаталистического сознания исламистского смертника, а также показана взаимосвязь религиозного фатализма с феноменом аберрации совести.
   Шестая глава содержит аналитический обзор проблематики, связанный с тендерными аспектами участия женщин в терроризме смертников. На примере палестинского религиозного экстремизма рассмотрены некоторые тендерные особенности религиозных и националистических компонентов мотивации женщин-смертниц, переплетенных с проблемами личной жизни и этикой чести традиционного племенного общества Палестины.
   К сожалению, поскольку автор не владеет арабским языком, не считая самых элементарных познаний в арабской грамматике, в своем исследовании он в основном опирался на источники и материалы (документы экстремистских организаций, религиозные постановления и т. д.), переведенные на английский и русский языки. Это значительно сузило источниковую базу исследования, что можно считать существенным недостатком данной книги. Для компенсации этого недостатка мы постарались по возможности наиболее полно использовать материалы, представленные в трудах англоязычных ученых, прекрасно владеющих арабским и тщательно изучивших в своих исследованиях пропагандистские и иные документы исламистов на языке оригинала. Что касается транслитерации арабских терминов и имен, то мы придерживались тех стандартов, которые сложились в современном отечественном исламоведении. Однако некоторые арабские имена приводятся в иной транслитерации, ставшей уже привычной в прессе и исследовательской литературе. Для того чтобы не возникало недоразумений, они воспроизводятся в нашей книге в уже устоявшейся форме.
   Автор весьма признателен Российскому гуманитарному научному фонду за финансирование его научно-исследовательского проекта, в рамках которого и была задумана эта книга (без него публикация нашего труда едва ли стала возможной), всем его близким и друзьям, кто оказал неоценимую нравственную поддержку во время работы над рукописью. Особую благодарность хотелось бы выразить в адрес издательства «Флинта» за высокий профессионализм, внимательное и уважительное отношение к автору и его научно-исследовательскому труду.

Глава 1
«СУИЦИДАЛЬНЫЙ ТЕРРОРИЗМ», ИЛИ ТЕРРОРИЗМ СМЕРТНИКОВ: ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКИЕ НЮАНСЫ

   Терроризм в форме атак, предполагающих неминуемую гибель самого исполнителя, имеет различное терминологическое обозначение. В англоязычной научной литературе сложился ряд однопорядковых терминов, по-разному определяющих этот нетрадиционный метод экстремистского действия: терроризм смертников (suicide terrorism), бомбинги смертников (suicide bombings), атаки смертников (suicide attacks), операции смертников (suicide operations), миссии смертников (suicide missions). Семантические поля этих терминов несколько различны, поэтому не стоит спешить отождествлять их друг с другом. В ряде случаев смысловые нюансы могут быть весьма значительны, что существенно влияет на вариацию наших представлений о самом феномене, скрывающемся за понятием.
   Одним из наиболее часто употребляемых терминов стал «терроризм смертников» (suicide terrorism), который точнее следовало бы перевести на русский язык как «терроризм самоубийц» или «суицидальный терроризм». Этот термин акцентирует внимание на необычную и нетрадиционную форму осуществления террористического нападения со стороны экстремистов, которые специально готовят исполнителя атаки к собственной гибели, и тот добровольно принимает эту миссию. Его смерть становится необходимым условием успешности самой атаки, поскольку в большинстве случаев террористический акт осуществляется с помощью взрывчатки, которую исполнитель непосредственно несет на себе или транспортирует к объекту покушения. Живой человек выполняет в этой ситуации роль самонаводящейся бомбы.
   Вполне очевидно, что человек, который согласен низвести себя до роли боевого механизма и средства уничтожения других людей, должен иметь весьма весомые мотивы для такого решения. И здесь сам термин дает первичную экспликацию феномена, психологизируя его в самой формулировке. Впрочем, подавляющее большинство современных ученых и экспертов не склонны к однозначному сведению феномена атак террористов-смертников к простому суициду, отдавая отчет в том, сколь различны мотивы в этих двух случаях добровольной смерти. Но все же характерная терминологическая фиксация формально приравнивает исполнителя террористической операции к самоубийце, что, помимо прочего, вызывает бурный протест в среде сторонников атак смертников, организуемых исламистами. Как правило, они указывают на явные отличия психологического состояния самоубийцы и террориста-смертника (исполнителя «мученической операции»). Тогда как первый лишает себя жизни в состоянии депрессии и утраты смысла жизни, второй приносит себя в жертву в противостоянии с «неверными», исходя из религиозных императивов ислама в их радикальной трактовке.
   Для более точного определения духовно-психологической сути терроризма смертников в его отношении к феномену суицида следует обратиться к широко известной социологической теории Эмиля Дюркгейма, изложенной в его книге «Самоубийство. Социологический этюд».
   Определяя причины и мотивы суицида, Дюркгейм вывел закономерность, заключающуюся в том, что количество самоубийств в том или ином обществе напрямую зависит от этических принципов, лежащих в основе общества. Поступки, которые совершает самоубийца и которые на первый взгляд кажутся проявлением личного темперамента, являются на самом деле следствием и продолжением некоторого социального состояния, которое в них обнаруживается внешне[7]. Таким образом, по мнению классика социологии, социальная составляющая в мотивации самоубийцы является доминантной. Каждая социальная группа имеет определенную коллективную наклонность к самоубийству, которая детерминирует собой размеры индивидуальных наклонностей. Коллективную же наклонность образуют три этических течения, задающих нормы данного социума, – эгоизм, альтруизм и аномия. Каждое течение основывается на моральном принципе, который закладывается в его фундамент[8].
   Эгоизм основывается на достоинстве личности как высшей ценности. Он царит в предельно индивидуализированном обществе, расколотом на множество индивидов, мало социально и духовно связанных между собой. Альтруизм основывается на духе отречения, на установке самопожертвования индивида во благо общества и господствующих социальных норм. Аномия – это состояние существенной дезорганизации общества. Это понятие указывает не на способ регламентации связей между индивидами и обществом, а на характер их связи. Общество, в котором превалирует аномия, – это социальный организм, переживающий неустойчивый, нестабильный, переходный период своего существования, это либо упадок, либо бурный рост. Аномичная мораль характеризуется идеей прогресса как главным стимулом деятельности и главной компонентой мировосприятия человека. По причине значительной дезорганизации в социальной структуре и социальных отношениях хаос царит и в шкале нравственных ценностей. Отдельная личность как бы освобождается на время от опеки общества и приобретает широкую свободу в ценностной ориентации и выборе личных целей, но при этом несет и большую ответственность за свой выбор, за возможность полного разочарования в выбранном жизненном пути и существовании в целом.
   По мысли Дюркгейма, этический фундамент любого общества (моральный идеал) состоит из всех трех течений, где в нормальном, стабильном состоянии социальной динамики (без резких перемен и скачков или падений в развитии) они должны приходить в равновесие. Но если одно из течений берет верх над остальными, общество деформирует свой характер в ту или иную сторону[9]. Нарушению равновесия подвержены, как правило, более узкие общественные круги, группирующиеся вокруг определенного социального статуса, профессии или религиозных верований, но интенсивность этого процесса зависит от общества в целом.
   Так ученый пришел к оригинальной типологии самоубийств, которые он делит на три основных типа в зависимости от этического строя общества: эгоистическое самоубийство, альтруистическое или же аномичное. Само самоубийство представляет собой преувеличенную или же уклонившуюся от правильного развития форму добродетели, закрепляемую в моральном идеале общества. Эгоистическое самоубийство преувеличивает свободу и достоинство отдельного человека вплоть до права на собственную смерть. Альтруистическое самоубийство обусловливается гипертрофированной добродетелью самоотречения индивидуального во благо общественного, преувеличением значения целого над частью. Аномичное же самоубийство стоит здесь несколько особняком, оно зависит, скорее, не от нравственного идеала, а от характера социальной динамики.
   Самоубийство эгоистическое, весьма распространенное в крайне индивидуализированном современном обществе, исходит от психологического состояния утраты смысла жизни. Это самоубийство есть в своем роде протест против бессмысленности личной жизни в результате утраты ее прежних целей, ставших призрачными, оно есть результат крушения смысложизненных и ценностных ориентации. Жертва такого самоубийства – человек, который считает свое существование полностью бесполезным. Дезинтегрированное состояние индивида и общества подготавливает почву для такого самоубийства, его же индивидуальные причины и мотивы носят глубоко личный характер, связаны с переживанием какой-либо личной драмы.
   Отдельные типы самоубийств могут иметь индивидуальные разновидности. В частности, эгоистическое самоубийство в типологии Дюркгейма может быть обличено в «возвышенную», стоическую форму или же более «вульгарную», эпикурейскую. Первая форма основана на таком духовном состоянии мечтательной меланхолии, которое слишком радикально порывает всякую связь «я» с внешним миром, превращая сознание индивида в абсолют[10]. Древнегреческий стоицизм, именем которого ученый называет эту разновидность суицида, учил пассивному и бесстрастному отношению к внешнему миру, безучастному отношению ко всякой активной деятельности[11]. Эпикур же советовал своим ученикам жить личными удовольствиями, пока они приносят радость, и легко расставаться с жизнью, когда она теряет какой-либо интерес. Здесь суицид основан на психологическом состоянии скептического и рассудочного хладнокровия[12]. Очевидно, что эти две разновидности эгоистического самоубийства менее обычны, поскольку основаны на тщательно продуманной идее оставления жизни, которая доведена до особого философского принципа, тогда как среднестатистическое эгоистическое самоубийство имеет, как правило, лишь внешне осмысленный характер[13].
   Альтруистическое самоубийство разительно отличается от эгоистического, более привычного и понятного для современного общества. Альтруистическое самоубийство имеет совершенно иную социальную, психологическую и ценностную основу. Некоторые его разновидности сложно назвать суицидом, но правильней обозначить в качестве культурно обусловленных моделей сознательного ухода из жизни, что справедливо в случае древнеиндийских брахманов, которые сжигали себя в старости, предчувствуя скорую смерть. Другие его разновидности связаны с представлением о чести (у древних кельтов считалось храбростью не отступать перед огнем или морским прибоем), пантеистическими представлениями о Божестве (ритуальные самоубийства в Индии, на островах Тихого океана) и пр. Все эти и другие различные проявления альтруистического самоубийства, упоминаемые Дюркгеймом, объединяет одно – ориентация сознания самоубийцы на некие сверхиндивидуальные ценности и цели, находящиеся вне его, и его высокую интеграцию с родным социумом и культурой.
   Вне всяких сомнений терроризм смертников следует признать особым видом альтруистического самоубийства, где самоубийство – лишь составной компонент террористической атаки (тщательно спланированного покушения на жизнь других людей). Он, в свою очередь, подразделяется на религиозную и националистическую разновидности, различающиеся направленностью альтруистического духа (религиозной экзальтацией, часто соединенной с национализмом, или обостренным этническим чувством, доведенным до религиозной экзальтации)[14].
   В противоположность эгоистическому самоубийству, воплощающему упадок духовных сил личности, терроризм смертников наполнен пассионарным зарядом. Его ценностной основой в случае с исламистским терроризмом смертников становятся героический это с мусульманской культуры и вера в жизнь потустороннюю, наполняющие личную смерть оптимистическим метафизическим смыслом. Наличие социального протеста и гневного характера той страстности, которая влагается в действия смертника, роднит его с некоторыми разновидностями аномичного самоубийства (где суицид сопровождается убийством других людей). Но в нем отсутствует то отвращение к жизни, столь характерное для последнего. Религиозный энтузиазм здесь не имеет пантеистического оттенка, присущего идеалу смерти древнегреческих стоиков, поскольку ислам проповедует бессмертие личности, продолжающей индивидуальное существование в вечности.
   В отличие от эгоистического суицида, несмотря на его связь с социальными факторами и этическими ориентациями, но все же остающегося по своей природе личным поступком индивида («только для себя»), смерть террориста-смертника обставляется как жертва, которая несет общественное значение и заключает в себе цель по решению социально-политических задач. Эта смерть идейна по своему содержанию и социальна по значению. На конкретном историческом материале мы убедимся в дальнейшем, что террорист-смертник представляет собой совершенно иной духовно-психологический тип в сравнении с «эгоистическим» самоубийцей, лишающим себя жизни по личным мотивам. «Суицидальный терроризм» тесно связан с социальными нормами и выражает собой ценностные ориентации радикальных субкультур, формирующихся в обществе, ощущающем себя перед лицом угрозы военно-политического, идеологического и культурного давления извне. Отсюда становится явной некоторая неудачность избранного научного термина, отождествляющего действия смертника, умирающего во время террористического акта, с более широкой категорией самоубийства, привычно ассоциирующегося в современном обществе с его эгоистическим типом.
   Однако термин «суицидальный терроризм» (suicide terrorism) вызывает критику в сообществе экспертов в области терроризма и по другим основаниям. Второе понятие этого словосочетания, «терроризм», иногда вызывает сомнение в его уместности. В частности, в американской политологии принято оценивать в качестве террористических именно те покушения, объектом которых служит гражданское население, не участвующее в военных действиях (так называемые нон-комбатанты). При этом операции смертников могут применяться экстремистскими организациями не только в рамках террористических кампаний, но и часто в ходе партизанских войн и военных действий малой интенсивности, где их целью становятся вооруженные силы противника и объекты военной инфраструктуры. Большая часть покушений смертников, организованных «Тиграми освобождения Тамил Илама» в Шри-Ланке, как раз относится ко второй категории. Между тем стоит указать, что до иракской кампании, развязанной США во время президентства Дж. Буша, «Тигры» имели статус безусловного рекордсмена по числу реализованных атак смертников. Возникает проблема, как в таком случае следует именовать операции партизан, в которых участвуют смертники?
   Часть западных ученых, специалистов в области терроризма, предлагают в качестве более ценностно-нейтрального по своему значению (в отличие от понятия «терроризм», перегруженного идеологическими и пропагандистскими оценками) термин «атаки смертников». Он считается более подходящим для всех операций смертников вне зависимости от объекта покушения. Это понятие значительно расширяет границы предыдущего термина, поскольку может подразумевать не только операции, осуществленные подпольными и оппозиционными группировками экстремистского и партизанского характера, но также и акции, организованные государствами в рамках традиционных военных действий (японские камикадзе во время Второй мировой войны, атаки смертников Вьетконга и его северовьетнамских союзников против правительства Сайгона во Вьетнаме 1960-х, атаки отрядов иранских басиджей[15] в ходе ирано-иракской войны 1980–1988 годов). Впрочем, в данной книге термин «атака смертника» как синоним терроризма смертников будет употребляться в узком значении, поскольку предметом нашего изучения станут операции смертников, организованные именно террористическими группировками, а значит, не подчиненными каким-либо государственным структурам и аккумулирующими в своей деятельности социальный протест в зонах социально-политических конфликтов.
   Практически идентичны термину «атаки смертников» понятия «миссии смертников» и «операции смертников». Различать их следует таким образом. Если под атакой или миссией смертника, как правило, подразумевается конкретная одиночная акция (террористического) самопожертвования, исполненная одним человеком[16], операция смертников предполагает скоординированные действия нескольких смертников, связанные единым оперативным планом и происходящие одновременно или последовательно без большой задержки во времени, возможно, в различных географических локациях. К примеру, террористические акты 11 сентября 2001 года в США включали в себя несколько атак смертников, соединенных общим планом действий. Эти атаки были составными звеньями единой террористической операции.
   Чаще всего атаки смертников осуществляются путем детонации самодельной взрывчатки, прикрепленной к телу исполнителя или же доставляемой к цели на транспортном средстве (легковом автомобиле, грузовике, в редких случаях – мотоцикле)[17]. В связи с этим другим распространенным обозначением таких атак стал термин «бомбинг смертников». Данный термин фокусируется на технической стороне операции. Он более узок, чем понятие «атака смертника», поскольку, несмотря на то что большинство таких атак осуществляются с помощью взрывчатки, все же существуют явные исключения из этого правила. Наиболее известный пример – те же террористические атаки 11 сентября, в которых захваченные террористами пассажирские самолеты были превращены в смертоносные орудия нападения.
   Мы уже говорили о несовершенстве термина «суицидальный терроризм» (suicide terrorism), подчеркивающего самоубийственный характер поведения субъекта атаки. Такое терминологическое определение исходит от ложной психологизации феномена терроризма смертников. К примеру, большой эксперт в данной области А. Могадам вполне убежденно утверждает, что терроризм смертников складывается из взаимодействия двух условий: желания убить и желания умереть[18]. Но этот тезис весьма спорен. Прямым намерением смертника является не желание умереть, но уничтожить живую силу вражеского лагеря, ответить местью на несправедливые притеснения родного сообщества или более широкой религиозно-культурной общности (к примеру, общины (уммы) мусульман), а в случае с религиозно окрашенной мотивацией – стать мучеником, обретающим блаженное существование посмертно. Акт смерти самого исполнителя показывает полную бескомпромиссность атакующего, его готовность пойти на любые жертвы, вплоть до собственной жизни, для победы своего дела. Поскольку приносимая жертва в борьбе с врагом по сравнению с остальными формами повстанческой и террористической войны становится в разы ценнее (собственная жизнь), а сама манера исполнения террористического акта более смертоносна для окружающих, террорист рассчитывает на максимальную результативность в нанесении ущерба противнику, т. е. преследует вполне военно-тактическую цель.
   Из намерения сместить внимание с гибели исполнителя атаки смертника в сторону ее агрессивно-насильственного характера, т. е. смерти других, часто ни в чем не повинных людей, возникло иное терминологическое обозначение терроризма смертников – гомицидальный бомбинг (homicide bombing). Данное понятие пришло из политической лексики. Первым представителем правительства США, употребившим это словосочетание, стал пресс-секретарь Белого дома Ари Флейшер. Двенадцатого апреля 2002 года он заклеймил этим термином утренний теракт в Иерусалиме того же дня, самоподрыв палестинской террористки на автобусной остановке на Джаффа Роад, у входа на открытый рынок Механе Ехуда (в результате которого шесть человек были убиты, 104 получили ранения[19]). После чего медиаструктуры «Fox New Channel» и «New York Post», обе принадлежащие корпорации «News Corporation», приняли данный термин как нормативный для языка журналистов при сообщениях об атаках смертников.
   Однако словоупотребление данного термина не вышло за рамки политического дискурса правительства США и Израиля, а также отдельных корпораций средств массовой информации. В академической среде этот термин не прижился из-за его явного пропагандистского оттенка и содержащейся в нем односторонней этической и идеологической оценки феномена террористов-смертников.
   Столь же сомнительным термином в глазах ученых является понятие, общепринятое в противоположном лагере, среде воинствующих исламистов.
   Как известно, сами сторонники и идеологи терроризма смертников именуют исполнителя подобных атак кораническим термином «шахид» (мученик), а саму операцию «истишхад» (акция самопожертвования) или «аль-амалиййат аль-истишхадиййа», что переводится как «мученическая операция»[20].
   Слово «шахид» происходит от глагола «гмахада», что означает «свидетельствовать». Согласно исламу шахид – это истинно верующий мусульманин, собственной жизнью и смертью свидетельствующий об искренности своей веры и преданности Аллаху и его Божественным установлениям. В исламе шахидом в основной массе случаев признается мусульманин, жертвующий своей жизнью во время сражения с неверными на поле боя или при других обстоятельствах во время участия в военном походе. Его смерть считается мученической и достойной высших наград от Бога в жизни потусторонней.
   Данное понятие апеллирует к исключительно исламской лексике с очевидным намерением отмежевания религиозно мотивированных атак террористов-смертников от всяческих коннотаций с самоубийственными действиями, что открывает путь религиозно-нравственной легитимации терроризма смертников и превращения его в глазах радикально настроенных мусульман из запретного поступка (ислам строго осуждает самоубийство) в высшую форму героизма и самопожертвования. Предлагаемый термин идеологически нагружен не менее, чем противоположный ему по смыслу «гомицидальный бомбинг». Если второй полностью концентрирует внимание на криминальной стороне атаки смертника, то первый сводит весь смысл операции к самопожертвованию, оправдывающему агрессивные и безжалостные действия исполнителя атаки по отношению к противнику, под которым часто подразумевается гражданское население.
   Вполне естественно, что помимо явной предвзятости такой терминологической фиксации феномена терроризма смертников, придающей ему однозначно положительную этическую оценку, термин «мученическая операция» грешит также неизбежной двусмысленностью, заключенной в нем.
   Он предполагает, что исполнитель террористической операции в результате ее успешного выполнения обретает высокий статус шахида, т. е. исламского мученика. Обозначение, прилагаемое в данном случае к исполнителю атаки смертника, на самом деле имеет широкое поле значений. В исламе шахидом признается воин, муджахид (букв, участвующий в джихаде), погибший во время сражения «на пути Аллаха», даже если он был убит не на поле боя, а умер случайно или непреднамеренно от собственной же руки. Этот тип мученика называется «совершенным шахидом», поскольку он признается мучеником как в этом мире, так и в жизни последующей, после смерти, где получит заслуженную награду от Бога. Обычный погребальный обряд не совершается в честь павшего воина: его тело не омывают, не заворачивают в саван и перед ним не читают заупокойную молитву[21].
   Вторая категория мучеников согласно традиции мусульман включает в себя ушедших из жизни при особых обстоятельствах: тех, кто умер от чумы, кишечных болезней, утонул, был погребен под обвалившимся зданием, сгорел в огне, погиб при самообороне при нападении преступников, защищая себя, свое имущество, свою веру или свою семью. Также мученицами считаются женщины, умершие во время родов[22]. Всех этих людей объединяет то, что они умерли при необычных обстоятельствах, но не по причине участия в джихаде. Такие мученики называются шахидами жизни грядущей, поскольку их статус мученика признается только Аллахом. Погребальный обряд над телами таких шахидое совершается в том же порядке, что и в случае любого другого усопшего мусульманина.
   При этом считается, что как в первом, так и втором случае статус мученика не обретается по формальным признакам (недостаточно быть мусульманином и погибнуть при вышеуказанных обстоятельствах), но заслуживается искренней верой и поступками, предшествующими смерти: «Принятие Аллахом человека (в качестве шахида) в конечном счете зависит от его или ее состояния имана (веры), так же как от пути, которым он или она ответил на волю Аллаха в момент смерти. Пророк (мир ему и благословение) сказал: „Человек в жизни грядущей будет воскрешен в том состоянии, в котором он скончался“»[23]. Достоинством шахида в точном смысле награждает только Бог, единственно знающий все явное и тайное о человеке, его делах и помыслах. Скажем, если воин, погибший на поле боя, сражался не во имя Аллаха, но ради мирской славы, наживы, мести, чести своего племени и пр., вместо райских садов в Судный день он обретет лишь наказание адом[24].
   Учитывая все сказанное о слове «шахид» (мученик), стоит отметить расплывчатость термина «мученическая операция», исполнитель которой как духовно-психологический тип растворяется в массе других мусульман, как официально сражающихся на стороне армии какого-либо мусульманского государства в различных военных конфликтах (участие в которых может быть квалифицировано как джихад) или замешанных в экстремистских формах политической активности. Об этой проблематичной стороне термина наиболее красноречиво высказывается А. Могадам: «С точки зрения исполнителя – будь то радикально-исламистского или же более националистического по характеру – любой, кто умирает, сражаясь с израильским, американским или любым другим врагом-неверным, признается мучеником, будь он традиционный смертник (suicide attacker) с бомбой, прикрепленной к его телу, палестинец, пойманный в туннеле при попытке перевезти контрабандой оружие в секторе Газа, исламистский повстанец, гибнущий в перестрелке с американскими морскими пехотинцами в Фаллудже, или член саудовской Аль-Каиды, застреленный службами безопасности нефтяных королевств»[25]. Чем же тогда выделяется террорист-смертник из всего спектра прочих религиозно мотивированных экстремистов, также гибнущих по представлениям исламистов «мученической смертью»?
   Помимо этого стоит также заметить, что термин «мученическая операция» принят в среде мусульманских радикалов (исламистов), но подвергается критике и отвергается теми мусульманскими учеными, которые не признают операций террористов-смертников в качестве дозволенных шариатом. В связи с этим, к примеру, стоит сослаться на официальное заявление Духовного Управления мусульман Республики Карелия от 2003 года, в котором содержится призыв к светским средствам массовой информации и чиновникам Российской Федерации перестать применять термин «шахид» в отношении террористов-смертников, оскорбляя тем самым чувства мусульман. Его употребление в связи с терактами объявляется кощунственным. В заявлении утверждается, что наделять званием «шахид» погибшего человека не имеет права никто кроме Аллаха и пророка Мухаммада и что исламская этика не допускает называть погибших людей «шахидами» в утвердительном тоне[26].
   Какова терминология, утвердившаяся в отношении феномена «мученических операций» в русском языке? Можно констатировать тот факт, что наиболее устойчивым и популярным в России термином стал совершенно особый и уникальный аналог западных определений – «терроризм смертников»[27]. Уникален он смысловым объемом, который не совпадает в точности ни с одним из перечисленных нами выше понятий. При этом данный факт только придает ему ряд преимуществ.
   Русское слово «смертник», не имеющее точных синонимов в английском и арабском языках, означает «обреченный на смерть». Оно включает в себя более широкое поле смыслов и не указывает на конкретную причину смерти – результат ли это приведения в исполнение смертной казни, или гибели в бою с неравной силой противника, либо других обстоятельств. При этом внутреннее состояние смертника подразумевает готовность принять будущую смерть как активную (в случае героизма), так и пассивную, как ощущение неминуемой обреченности его судьбы к скорой смерти по приговору чужой воли. Понятие смертника более оценочно-нейтрально, оно не объявляет исполнителя террористической атаки ни мучеником, ни криминально мотивированным убийцей и, что важнее, не отождествляет его с обычным, «эгоистическим» самоубийцей[28]. Выбор правильного термина может иметь огромное значение, поскольку английские термины «суицидальный терроризм» или «суицидальная атака» изначально психологизируют наши представления о самом феномене терроризма смертников, мотивация, лежащая в основе которого, в подавляющем большинстве случаев не имеет ничего общего с привычными для нас суицидальными намерениями. Террорист-смертник сам обрекает себя на смерть, но его действия и мотивы значительно более укоренены в идеологическом и политическом сознании, культурной идентификации и вере в политическую или религиозную идею.
   Сам факт гибели исполнителя в атаках смертников иногда вызывает недоумение, поскольку в некоторых случаях она вовсе не обязательна для успешности выполнения его миссии. Добровольная смерть исполнителя ставит его в положение жертвы и наводит на мысль о том, что подобная тактика может быть только оружием отчаявшихся людей, поставленных в невыносимые условия, при которых объятия смерти выглядят более привлекательно, чем обессмысленная жизнь, полная горестей и унижений. Но действительно ли желает собственной смерти исполнитель акции террористического самопожертвования? Если это так, то данное явление можно считать особой разновидностью «эгоистического» суицида. Между тем, оперируя общепринятым термином «суицидальный терроризм», западные ученые редко откровенно психологизируют феномен терроризма смертников, приравнивая исполнителей подобных атак к «эгоистическим» самоубийцам. Они используют его чаще всего формально, в смысле фиксации технической стороны террористической операции – сознательную гибель самого атакующего как ее важнейший элемент, отмечая при этом высокую значимость националистического и/или религиозного компонентов в комплексе мотивов террориста-смертника.
   К тому же такое словосочетание, как «атака террориста-смертника», способно зафиксировать в терминологических рамках максимально широкое понимание террористических атак, где террорист сознательно расстается со своей жизнью с целью причинения максимального урона врагу. Такие атаки могут быть реализованы с помощью нескольких килограммов взрывчатки «пояса шахида», или же тонн взрывчатых веществ, заложенных в транспортном средстве (автомобиле, грузовике и др.), управляемом смертником, или же путем захвата воздушного судна и превращения его в орудие «камикадзе». Возможен еще один вид атаки смертника, который также может быть включен в объем понятия «терроризм смертников», – в виде безрассудного нападения на более многочисленного врага с одним автоматом в руках без надежды выжить. Однако эта форма «мученической операции» вызывает наибольшие дискуссии по поводу ее характера. Но здесь мы уже вторгаемся в новую тему, а именно проблему определения точного объема понятия «терроризм смертников».

Узкое и широкое определения терроризма смертников

   Разобрав вопрос о терминологических нюансах, мы уже столкнулись с тем, что феномен смертников состоит из различных форм террористических атак и партизанских действий, относимых к военным действиям малой интенсивности. Среди ученых не существует единого мнения по поводу того, что включает в себя понятие «терроризм смертников» (атаки смертников). Одна часть ученых придерживается узкого понимания этого понятия, другая – широкого.
   Классическими и наиболее цитируемыми в научной литературе по терроризму смертников стали вторящие друг другу определения израильских исследователей Боаза Ганора и Иорама Швейцера. Первый из них определяет рассматриваемый нами феномен следующим образом: «…Атака смертника – это метод боевых действий, при котором само действие атаки зависит от смерти исполнителя. Это уникальная ситуация, в которой террорист полностью осознает, что, если он себя не убьет, его миссия не будет осуществлена. Он не может завершить миссию и остаться в живых в одно и то же время»[29].
   И. Швейцер столь же однозначно выделяет ведущий признак, позволяющий отделить террористическую атаку смертника от близких форм экстремизма. Этот единственный признак заключается в том, гибнет ли исполнитель такой атаки в ее результате или нет. Он считает, что хотя в предыдущие исторические эпохи вплоть до XX века можно обнаружить множество прототипов феномена террористов-смертников (в деятельности иудейских сикариев Палестины I века, средневековой мусульманской секты ассасинов, антиколониальной борьбе в Азии XVIII века, а также арабских палестинских организаций и их коллег из левых экстремистских организаций XX в., совершавших крайне рискованные операции), все же современная его форма существенно отлична от своих предшественников тем, что не оставляет исполнителю никакого шанса на выживание. Она превращает террористов в «человеческие бомбы замедленного действия». В итоге суть «атаки смертника» он определяет так: «Насильственная (violent), политически мотивированная атака, совершаемая в предумышленном состоянии сознания лицом, которое взрывает себя вместе с избранной целью. Преднамеренная неминуемая смерть исполнителя есть предварительное условие успеха этой атаки»[30].
   Узкого определения терроризма смертников, а точнее атак смертников придерживаются такие известные западные политологи и социологи, как Р. Пейп, М. Креншоу, М. Блум, С. Атран. Какие виды террористической и полувоенной активности исключаются из границ данного определения этими учеными? Б. Ганор дает по этому поводу подробные комментарии. Из понятия «терроризм смертников» исключаются три вида атак[31].
   1. Операции с высоким риском для жизни. В случае такой операции исполнитель приступает к ее осуществлению с осознанием высокой вероятности того, что он будет убит в ходе атаки. Но, несмотря на явную угрозу для его жизни, террористу вовсе не требуется убивать самого себя для успешного выполнения самой атаки. К подобным атакам относятся многие террористические покушения арабов на оккупированных территориях Палестины, характерные для ранней истории первой интифады[32], когда из-за сложности подготовки полноценных атак на территории Израиля арабские повстанцы использовали все возможные им подручные средства для совершения шокирующих актов насилия, от собственной ловкости до холодного оружия.
   Атака, которая иногда признается в качестве первого террористического акта смертника в Палестине, произошла в июле 1989 года. Член организации «Палестинский исламский джихад» Абд аль-Хади Ганайем на центральной автобусной станции сел в автобус, следующий из Тель-Авива в Иерусалим, предварительно убедившись, что в салоне отсутствуют арабы. Кроме обычных пассажиров в автобусе находились девять израильских солдат. За несколько метров до обрыва у деревни Абу Гош Ганайем сделал вид, что случайно обронил билет, и потянулся в сторону водителя якобы для того, чтобы его поднять. В следующий же момент он очутился рядом с водителем и со словами «Аллах акбар!» резко повернул руль, направляя автобус в обрыв. В результате автокатастрофы 14 пассажиров погибли, более 30 человек получили увечья. Несмотря на то что исполнитель атаки, по всей видимости, психологически приготовил себя к «мученической смерти», он выжил и был приговорен к 16 пожизненным срокам заключения.
   2. Операции, осуществляемые террористами, экипированными «поясами смертников». Б. Ганор так описывает данный вид террористических атак: «В некоторых случаях террористы экипированы „поясами смертников“, взрывчаткой для самоподрыва, если что-либо пойдет не так, например, атака сорвется или силы органов безопасности ворвутся в здание, где террористы держат заложников. Существование подобной взрывчатки и даже решение ее использовать не дают соответствующих оснований для определения этой атаки как атаки смертников, поскольку террористическая атака может случиться и без смерти исполнителя»[33].
   Такой вид организации террористической операции хорошо известен нашим соотечественникам по примеру печально известного захвата заложников в Театральном центре на Дубровке в Москве, случившемся в октябре 2002 года (трагедия «Норд-Оста»), в котором в качестве «тяжелой артиллерии» выступали 19 чеченских террористок с «поясами шахидов», окруживших все помещение концертного зала по периметру. Впоследствии в журналистике и научной литературе они были награждены широко известным эпитетом «черные вдовы». Важно отметить, что до террористической операции ее участницы были записаны на видеокамеру с прощальным посланием и обращением к российским властям, что является вполне обычной практикой для смертников в Палестине. По всей видимости, они не питали иллюзий по поводу своего выживания в ходе террористической операции, но их смерть не была необходимым условием успеха операции (к примеру, если предположить, что правительство В. Путина согласилось бы вести переговоры с террористами).
   3. Атаки массовых убийств (атаки массового расстрела)[34]. Множество таких атак произошло в Израиле, где их часто приписывают к разряду атак смертников. Суть такой атаки заключается в том, что ее исполнитель проникает в общественное место, заполненное людьми, и с помощью имеющегося у него оружия (как правило, автомата) наносит ранения как можно большему числу окружающих. При этом он не имеет плана отступления и не рассчитывает на возможность остаться в живых после расхода всей амуниции или ответных действий сил правоохранительных органов (или службы безопасности)[35].
   Пример такой атаки – массовая стрельба праворадикального израильского экстремиста Баруха Гольдштейна в Хевроне в феврале 1994 года[36], который убил 29 и ранил около 125 мусульман во время молитвы. Гольдштейн расстреливал людей из автомата, пока у него не кончились патроны и его на том же месте не растерзала разъяренная толпа.
   Все вышеперечисленные формы операций сопряжены с высокой степенью риска для жизни, чаще всего приводящего к фатальному исходу, но между ними и атаками террористов-смертников в их узком понимании все же пролегает мало различимая, но важная грань. Как справедливо отмечает А. Могадам, первый случай предполагает временной интервал между актом убийства других и актом умирания самого исполнителя операции, тогда как во втором она отсутствует[37]. Из этого факта Б. Ганор делает далеко идущий вывод о различии психологического состояния террористов, принадлежащих к двум типам атак. Первый еще может «цепляться за возможность, что он останется жив в конце битвы. Террорист-смертник такой привилегии не имеет…»[38].
   Таким образом, узкое определение «терроризм смертников» включает только один вид технического исполнения террористической атаки – бомбинг смертников, поскольку только при самоподрыве у террориста не остается ни малейшего шанса на выживание, а успешность такой атаки прямым образом зависит от гибели исполнителя.
   Другая часть ученых тем не менее придерживается широкого понимания терроризма смертников, включая помимо бомбинга смертников все вышеперечисленные виды атак с высокой степенью риска. К примеру, Л. Рикольфи и П. Кампана в своем исследовании придерживаются следующей формулы: миссии смертников состоят из атак бомбистов-смертников, к которым добавляются все миссии террористов без плана отступления[39].
   Аргументы в пользу такого определения границ понятия терроризма смертников обычно сводятся к доказательству того, что техническая сторона осуществления террористического акта мало влияет на фактически идентичное психологическое состояние сознания как бомбистов, так и участников операций с высокой степенью риска. Важно здесь то, что готовность вторых к «мученической» смерти подкрепляется тем фактом, что иногда (на примере палестинского экстремизма) они так же, как и будущие бомбисты-смертники, совершают те же прощальные религиозные ритуалы и записывают свои последние слова в форме видеоролика, афишируемого в пропагандистских целях после операции[40].
   Как меняет наши представления о феномене терроризма смертников его широкая дефиниция? Прежде всего она превращает его в более древний социально-политический и культурный феномен. В свете такого видения его истоки можно возвести к иудейским зилотам и сикариям Палестины I века, боровшимся с римским владычеством и местными коллаборационистами с помощью жертвующих собой ревнителей национальной независимости, не говоря уже о крайне фанатичных фидаи[41] исмаилитов-низаритов Персии и Сирии XI–XII веков[42], как правило, сознательно и гордо предававших себя в руки правосудия после коварного убийства политического соперника государства ис-маилитов. Также она расширяет географию терроризма смертников. Скажем, к странам, затронутым атаками смертников, можно отнести имперскую Россию XIX – начала XX веков. Даже при узком определении терроризма смертников та манера, в которой было исполнено последнее покушение на императора Александра II (1 марта 1881 г.) вторым бомбистом после неудачной попытки народовольца Рысакова, безусловно, должна быть отнесена к атаке смертника. Как известно, бомбой, брошенной с максимально близкого расстояния в уцелевшего от первой атаки императора, террорист Гриневицкий не пощадил ни государя, ни себя. Правда, в данном случае стоит учесть, что решение Гриневицкого было ситуативным и ни в коем случае не входило в первоначальный план Исполнительного комитета народовольцев, который следовал принципу по возможности беречь жизни соратников-революционеров во время исполнения террористических актов. Атакой смертника также может именоваться и покушение Степана Балмашева на министра внутренних дел Сипягина в 1901 году, с чего начался новый этап леворадикального терроризма в царской России. Балмашев, переодетый в форму адъютанта, вполне в духе ассасинов, демонстративно остался на месте после вручения министру фальшивой депеши (на самом деле – смертного приговора от социалистов-революционеров) и фатального выстрела в жертву. Судя по всему, смертная казнь после ареста его не страшила, более того, он жаждал стать мучеником за «народное дело».
   Употребление широкого определения терроризма смертников выливается в ряд проблем. Во-первых, в нем искусственно объединяются очень различные исторические разновидности экстремизма и терроризма, существовавшие в большом временном промежутке (с эпохи древности до современности). Все эти экстремистские и повстанческие движения культивировали практически одинаковую степень готовности к самопожертвованию у своих последователей. Но на этом сходство между ними заканчивается. Исторические причины, социокультурные детерминанты и мотивы поведения террористов разительно отличны друг от друга в объединяемых в одну рубрику случаях.
   Современный терроризм смертников отличен от своих прототипических форм прошлых исторических эпох не только в области изменившихся технических возможностей, значительно повысивших степень поражения противника и позволивших превратить готовность к самопожертвованию в форму террористического покушения, предполагающую практически неизбежную гибель самого исполнителя.
   Во-вторых, современный терроризм смертников, взятый в его узком значении, обнаруживает гораздо больше исторических, геополитических и даже социокультурных нитей, связывающих воедино различные организации, которые практиковали в XX веке или же практикуют до сих пор бомбинги смертников по всему миру. Между ними также много идеологических, социальных и культурных различий, но тем не менее объединяющая их практика террористических актов с участием смертников восходит к одному историческому истоку, а ее распространение произошло путем социальной и отчасти идеологической диффузии (в случае радикальных шиитов и суннитов) форм повстанческого действия.
   В-третьих, хотя готовность к смерти может быть практически равнозначной как в случае атак бомбистов, так и террористических или военных операций с высокой степенью риска и не предполагающих бегства атакующего, все же между ними пролегает едва различимая, но важная грань. Бомбист-смертник находится в таком расположении духа, которое отвергает любую надежду остаться в живых после выполнения его миссии. Б. Ганор объясняет это психологическое состояние через образ «туннельного зрения». Террорист как бы входит в один конец туннеля, и если он решает пройти до его другого конца и завершить свою миссию, его смерть становится необходимой. У него нет другого выбора: либо он нажимает на кнопку и убивает себя и других людей, либо воздержится и тогда провалит миссию, поскольку ее невозможно выполнить частично[43].
   Учитывая выше отмеченные замечания, в дальнейшем мы будем придерживаться узкого определения терроризма смертников как более целесообразного в контексте нашего исследования, посвященного преимущественно той исторической разновидности терроризма смертников, которая связана с развитием радикального ислама в XX–XXI веках.

Глава 2
ТЕРРОРИЗМ СМЕРТНИКОВ В МИРЕ: ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ И КУЛЬТУРНАЯ ЛОКАЛИЗАЦИЯ

Исламская революция в Иране и отряды басиджей

   За большинством террористических актов смертников, совершаемых в наши дни исламистами, стоят суннитские экстремистские группировки. Однако, если обратиться к истории вопроса, мы обнаружим, что у истоков мученических операций, связанных с радикальным исламом, стояли не суннитские организации. Новая тактика экстремизма впервые была внедрена шиитскими религиозными фундаменталистами. Ее идейно-культурные корни восходят к Иранской революции, установившей теократический режим (или как его часто именуют ученые – «муллократию», т. е. власть мулл, религиозного «духовенства» ислама[44]) в одной из ключевых стран шиитского ислама.
   Культ мученичества, не характерный для суннитской ветви ислама, пришел в современную культуру суннитских исламистов из шиизма путем диффузии религиозных идей и форм повстанческой борьбы. В суннизме всегда чтились мученики, погибшие во время сражения с врагами мусульман, но культ мучеников отсутствовал. Совершенно иная ситуация характерна для шиизма, изначально базировавшегося на чувствах трагического сопереживания и траура по мученически погибшим имамам шиизма, начиная с Али[45], его сына Хусейна (внука основателя ислама Мухаммада) и продолжая другими представителями линии имамов, часто терпевших притеснения от суннитских властителей арабо-мусульманского халифата. Тактика атак смертников, выросшая из религиозной идеи мученичества, была впервые внедрена в практику вооруженного противостояния шиитскими радикалами XX века. Ее духовно-культурным фундаментом стал значительно переосмысленный шиитский культ мученичества.
   Эти перемены в религиозной культуре и политической идеологии шиитов достаточно подробно описывает в своем исследовании Фархад Хосрохавар, объясняя, каким образом реинтерпретация шиитского идеала мученичества повлияла на становление современного феномена терроризма смертников, распространившегося в культурах обоих основных течений ислама. Он обращает внимание на то обстоятельство, что идеологи иранской революции, такие, как Салехи Наджаф Абади, Али Шариати, Мортеза Мотаххари, в десятилетия, предшествующие Иранской революции (1960-1970-е), дали новую идеологическую интерпретацию фигуры «Принца мучеников» Хусейна[46].
   Прежде стоит сказать, что Хусейн всегда был особым объектом почитания шиитов-имамитов, его гибель на поле сражения в неравном бою с войсками суннитского халифа Иазида I (из династии Умаййадов[47]) поминается в день 10-го числа месяца мухаррама по мусульманскому календарю[48]. Традиционно этот день отмечался шиитами с помощью траурных ритуалов, иногда включавших в себя самоистязания и самобичевания в качестве высшей формы выражения скорби по имаму. Такие ритуалы следует понимать как особый способ приобщения к его мученическому опыту, или психологической интериоризации образа Хусейна, согласно преданию мусульман, погибшего с десятком колотых и рубленых ран на теле. Такие ритуалы были характерны для паломников Кербелы, места гибели Хусейна, и других святых для шиитов городов Ирака не только в Средние века, но продолжают выполняться по сей день после 30-летнего запрета, действовавшего во время авторитарного режима Саддама Хусейна.
   По классическим шиитским представлениям Хусейн, как и любой другой имам, обладал качествами непогрешимости и сверхзнания, внушаемого свыше и значительно отличающегося от ограниченного знания простых людей. Его мученическая смерть всегда глубоко почиталась, но имитировать ее было невозможно, поскольку имаму приписывались свойства святого, особой сверхчеловеческой личности, не доступные обычному человеку. Его можно только чтить и преклоняться перед ним, но повторить его путь и его судьбу считалось невозможным.
   В интеллектуальной традиции новых шиитских богословов образ Хусейна стал очеловечиваться, приближаться к состоянию обычного смертного, а джихад – прочно привязываться к идее мученичества как его высшей цели (в частности, в учении М. Мотаххари)[49]. Не менее важен был и другой идеологический ход – отделение мученичества как самоценного акта от джихада в идеологических построениях популярного проповедника исламской революции Али Шариати, известного своей симпатией к леворадикальным взглядам. Шариати заявил, что в условиях, когда победа мусульман невозможна (а цель джихада – торжество истинной веры и мусульман), верующий должен стремиться к мученичеству без надежды на успех, чтобы голос угнетенных был услышан в истории, а смерть свидетельствовала о праведности их дела[50]. По мнению богослова, именно так и погиб Хусейн, с сознательным предвкушением собственной смерти.
   Таким образом, произошел разрыв с квиетистской[51] традицией почитания мучеников классического имамитского шиизма. Модель мученической смерти Хусейна стала образцом для подражания в глазах молодого поколения мусульман Ирана, готового к активному политическому действию. Новый идеал мученичества лег в основу нормативной модели поведения мусульманина, пропагандируемой в революционном Иране под руководством имама Хомейни, сумевшего сплотить различные слои иранского общества для свержения проамериканского режима последнего иранского шаха династии Пехлеви (в 1979 г.), не имевшего большой популярности в народных массах.
   Тот же идеал мученичества вдохновлял отряды народного ополчения «Басидж»[52] на самопожертвование ради родины во время ирано-иракской войны, разразившейся несколько лет спустя после революции (1981–1988). Такие отряды формировались новой властью с целью создания опоры своему режиму и в качестве противовеса традиционной регулярной армии, которая считалась промонархически настроенной. Из среды басиджей вышли первые в современной истории смертники, совершившие акции самопожертвования в ходе военных действий против чужеземного захватчика. Имя пионера современных исламских смертников хорошо известно и распропагандировано в Иране – это 12-летний юноша Мохаммед Хусейн Фахмиде. В 1980 году во время наступления иракских бронетанковых и механизированных дивизий, вступивших в город Хоррамшахр, завязались уличные бои. В одном из них героически проявил себя Мохаммед, бросившийся под танк с ручной гранатой, спрятанной под рубашкой. Сам Хомейни удостоил высочайшей чести юного мученика, назвав его в своей речи «нашим лидером»[53]. Примеру Мохаммед а последовали тысячи других молодых бойцов народного ополчения. Стремление к самопожертвованию достигло своего пика в таком шокирующем явлении, как использование «людских волн», добровольцев, очищавших собственными телами заминированные иракскими войсками поля с целью создания путей для беспрепятственного продвижения регулярных войск.
   Ф. Хосрохавар, которому принадлежит одна из самых серьезных попыток теоретико-философского осмысления феномена смертников во времена исламской революции в Иране, выделил три типа басиджей, чье участие в военных действиях было связано с разными ведущими мотивами. Часть добровольцев (среди которых было много подростков и даже детей, от 9 до 16 лет) привлекала возможность быстрого достижения автономии от родителей. Само участие в войне, которая воспринималась отчасти как игра, означало признание взрослым в глазах окружающих. Другие молодые люди (в основном происходившие из сельской местности) были заинтересованы в повышении социально-экономического статуса и перспективах участия в государственных и общественных организациях, производных от членства в добровольческой армии. Их ученый называет «оппортунистами». Ядром движения все же были религиозно мотивированные мученики, преимущественно выходцы из городской среды[54]. И таких рекрутов было предостаточно.
   Хосрохавар объясняет массовую популярность идеи мученичества срывом социально-утопических мечтаний по установлению справедливой исламской модели общественного порядка. Действительно, постреволюционный Иран испытывал серьезные внутренние проблемы и подвергся внешней угрозе. Уже в первые годы правления новой государственной элиты в экономике был заметен спад, ожидаемого растущего благосостояния среди широких слоев общества не наблюдалось, поскольку характер экономики в целом имел непроизводительный, но спекулятивный характер. Экспорт нефти оставался главным доходом государства. Война, ставшая одним из самых затяжных региональных конфликтов XX века, принесла ухудшение социально-экономического положения, угрозу национальной независимости и территориальной целостности новорожденной исламской республики. В таких условиях стала процветать теневая экономика, связанная со спекулятивной перепродажей товаров, полученных по льготным ценам из-за связей с государственными структурами. Политический режим Саддама Хусейна, развязавший войну с ближневосточным соседом по геополитическим причинам, воспринимался в Иране как агрессивная тираническая власть, жестоко угнетающая собратьев по вере, иракских шиитов. Его вторжение в политически и идеологически обновленный Иран оценивалось как попытка подрыва реализации проекта Исламской революции.
   Комбинация ненависти (к иноземным захватчикам и внутренним врагам революции, срывавшим наступление социально-утопического строя) и отчаяния создала в сознании идейных басиджей тип религиозности, в которой мученическая смерть расценивалась как единственная форма реализации религиозного идеала, а на место идеальной социальной общности в земной жизни, невозможной в реальных условиях, была поставлена «общность-в-смерти»[55]. Таков важнейший вывод ученого, приписывающего иранским смертникам аберрации религиозного чувства в виде «смертоносной религиозности», некрофильских наклонностей, манихейского отношения к телу (как источнику греха). Заметим, что все эти утверждения далеко не бесспорны. Но несомненен сам факт всплеска религиозно-эсхатологических настроений и крайней популярности мученической смерти в иранском обществе в ранний период существования исламской республики, отличавшегося внутренней и внешнеполитической нестабильностью.
   Модель самопожертвования иранских басиджей стала живым образцом современного мученика, исповедующего ценности ислама, и привела к далеко идущим последствиям в мусульманском мире. Первой страной, перенявшей новый опыт, стал соседский Ливан, близкий Ирану не только географически, но и конфессионально. Целенаправленное распространение ирано-шиитской версии Исламской революции режимом имама Хомейни принесло значительные плоды в этой стране с крупной шиитской общиной, составляющей до 40 % ее населения. На территории этого государства произошли первые атаки бомбистов-смертников, организованные неправительственными группировками, которые часто признаются первыми террористическими актами с участием смертников в современной истории.

Ливан – родина современного терроризма смертников

   Феномен терроризма смертников возник в Ливане в условиях социального хаоса и фактического безвластия из-за гражданской войны между христианскими партиями, с одной стороны, и мусульманскими группировками и палестинцами – с другой, которая продолжалась на протяжении 15 лет (1975–1990). Страна, находящаяся в бушующем пламени междоусобных войн, подверглась иностранной интервенции со стороны соседних государств Сирии и Израиля (оккупировавших северо-восток и юг страны), каждое из которых преследовало собственные интересы. В августе 1982 года в Западный Бейрут прибыл контингент миротворческих сил (США, Франции, Италии и Великобритании) для контроля над эвакуацией палестинцев и сирийских войск и стабилизации обстановки.
   Ливанские мусульманские военизированные группировки восприняли вмешательство извне достаточно болезненно. Миротворческие силы западных держав были приняты в качестве враждебных оккупантов, особенно после их прямого вмешательства в конфликт. Что касается Израиля, то его роль в глазах ливанцев выглядела еще более очевидно. Армия обороны Израиля вторглась в Южный Ливан и дошла до Бейрута с единственной целью разгрома палестинцев (Организации освобождения Палестины, чья штаб-квартира в то время базировалась в столице Ливана), которые были союзниками мусульманских партий против христиан-маронитов и их собратьями по вере.
   Двадцать третье октября 1983 года стала датой, которую в США принято считать началом истории современного терроризма смертников. В этот день были совершены две внезапные и практически одновременные атаки (произошли с интервалом в 20 секунд) на казармы морских пехотинцев США и французских воздушно-десантных войск.
   В обоих случаях грузовик со взрывчаткой, управляемый смертником, врезался в здание на полном ходу, полностью его обрушив[56]. Манера атаки и количество людских потерь в результате террористической операции оказали на Запад шокирующий эффект. На стороне войск США погиб 241 солдат и 100 человек было ранено. Франция потеряла 58 солдат, и еще 15 человек было ранено. Капрал, который в то утро нес караул, стал свидетелем трагедии. Из всех деталей произошедшего лучше всего ему запомнилась только одна – улыбка на лице смертника, ведущего грузовик прямо в здание американских казарм[57].
   Данная операция ознаменовала собой активизацию радикальных шиитских группировок, выросших под непосредственным патронажем фундаменталистского режима Ирана[58]. Официально свою ответственность за террористические акты провозгласила мифическая организация «Исламский джихад»[59]. В реальности, как считают эксперты, за этими атаками стояла радикальная шиитская организация Хезболла.
   Хезболла была создана в июне 1982 года вследствие раскола политической организации Амаль, претендующей на выражение интересов шиитской общины Ливана. В отличие от более светской Амаль, Хезболла провозгласила своей целью создание исламской республики по образцу иранской. Другой задачей стала национально-освободительная борьба с оккупантами, первейшей целью среди которых были израильские военные силы, обосновавшиеся на юге Ливана. Хезболла возникла вскоре после вторжения израильской армии в Ливан и с самого начала своего создания позиционировала себя как национально-освободительное движение.
   Операция 1983 года стала самой известной среди ранних атак смертников, но в действительности не была первой среди организованных Хезболлой. К самой ранней из них относят также весьма смертоносную по своим последствиям атаку 11 ноября 1982 года в Тире – тогда было разрушено восьмиэтажное здание, в котором располагался израильский военный штаб[60]. Потери военного контингента Израиля составили 47 убитых и 27 пропавших без вести. Исполнителем атаки был 15-летний Ахмад Кассир, родом из небольшого городка, расположенного в 10 милях от Тира. Несколько месяцев спустя, 18 апреля 1983 года, был взорван наполненный взрывчаткой автофургон у посольства США в Восточном Бейруте. Террористический акт унес жизни 63 человек, включая большую часть штата бейрутского ЦРУ.
   Однако «стране вечных кедров» известен еще более ранний инцидент, в котором принял участие террорист-смертник. Пятнадцатого декабря 1981 года рядом с посольством Ирака в Бейруте был взорван автомобиль, в результате чего погиб 61 человек, включая самого посла. Им был Абдул Раззак Лафта. Организаторы террористического акта остались неизвестными. Ясно одно – нападение было осуществлено в интересах Ирана, воюющего в то время с Ираком. Существует предположение, что в этой акции была замешана шиитская группировка Амаль, впоследствии активно включившаяся в соперничество за умы и сердца ливанских шиитов с проиранской Хезболлой, в том числе в сфере ставших к тому времени популярными операций с участием смертников.
   Ассаф Могадам вполне справедливо утверждает, что четыре вышеназванных нами инцидента разметили историческую границу, отмечающую начало современного феномена атак смертников, организованных негосударственными социальными структурами[61].
   Что касается религиозной легитимации новой формы сопротивления, по некоторым источникам, разрешение на организацию первых атак террористов-смертников пришло непосредственно от имама Хомейни из Ирана, в то время высшего духовного авторитета шиитов-имамитов[62]. Духовный наставник Хезболлы аятолла Мухаммад Хусейн Фадлалла отказывался дать одобрительное религиозное постановление в отношении атак смертников, но позже и местной духовной элите Ливана пришлось включиться в пропаганду терроризма смертников. Тот же Фадлалла, следуя идеям лидеров иранской революции, после успешности первых атак Хезболлы стал воодушевлять шиитское население на активное противодействие иностранным вооруженным силам. В своих речах он призывал обратиться от пассивного почитания мученической гибели Хусейна к активному приобщению к его опыту, а также отождествлял бомбиста-смертника с бойцом, который гибнет с винтовкой в руках на поле сражения[63].
   Новую форму партизанских операций, апробированную Хезболлой и доказавшую свою эффективность, стали перенимать другие игроки на политической сцене Ливана. Подготовка успешных атак с участием смертников впоследствии стала своеобразным средством соревнования между конкурирующими политическими группировками. Быстрее всего включилась в этот процесс другая шиитская партия, также ведущая активную партизанскую деятельность против израильской оккупации, – Амаль.
   Мартин Крамер относит к первой атаке смертника, осуществленной Амаль, покушение 16 июня 1984 года на израильский военный патруль с помощью заминированного автомобиля. Смертником стал 17-летний Биляль Фахс из города Джибшита (Южный Ливан)[64]. Биляль был набожным шиитом, вдохновленным на сопротивление чужеземному вторжению харизматическими фигурами лидера Амаль Набиха Берри и имама Хомейни.
   Чуть позже к соперничающим шиитским фракциям добавилась третья сторона – светское националистическое движение, представленное Сирийской социально-националистической партией (ССНП), Ливанской Баас, Ливанской коммунистической партией, Социалистической насеритской партией и, возможно, некоторыми другими мелкими группировками. Все они имели просирийскую направленность и спонсировались напрямую из Сирии. Поскольку за одни и те же террористические акции декларировало свою ответственность, как правило, несколько группировок сразу, данные по количеству атак смертников, приходящихся на каждую из них, крайне запутаны[65]. Что касается общего количества атак смертников, совершенных всеми ливанскими группировками, то Р. Пейп насчитывает 36 атак за период 1982–1986 годов[66]. Они были совершены против американских, французских и израильских вооруженных сил и Армии Южного Ливана, находящейся под контролем Израиля.
   В связи с участием светских группировок в ливанском терроризме смертников стоит отметить два момента.
   Р. Пейп, под руководством которого были тщательно собраны все возможные данные о ливанских террористах-смертниках, был немало удивлен результатами их анализа. Из 41 ливанского смертника, осуществившего свою миссию в 1982–1986 годы, только 8 были идентифицированы в качестве исламистов, тогда как 30 из них исповедовали светские и националистические идеологии (в их число включена шиитская Амаль)[67]. Двадцать семь человек принадлежали к коммунистическим и социалистическим группировкам. Более того, трое смертников были христианами (учитель средней школы Норма Хасан, фабричный рабочий Элиас Харб и один смертник из группы под названием Авангард арабских христиан). Из этого можно сделать вывод, что не только религиозная концепция мученичества стояла за терроризмом смертников в Ливане, хотя с нее все началось. По всей видимости, экзальтация национально-патриотических и националистических чувств в Ливане, раздираемом внутренними междоусобицами и внешней оккупацией, была столь высока, что облеклась в форму националистического радикального альтруизма (в виде атак смертников), не связанного с идейным течением исламизма.
   Второй важный момент заключается в том, что именно светские группировки привлекли в ряды смертников женщин. Шиитские группировки Хезболла и Амаль, следуя нормам ислама, никогда не рекрутировали женщин для участия в операциях смертников. Сирийская социально-националистическая партия стала первой группировкой, которая начала отправлять на мученическую смерть женщин. Атака первой ливанской смертницы по имени Санаа Мехайдли, взорвавшей себя в начиненном взрывчаткой автомобиле перед израильским конвоем рядом с городом Джеззин, была организована ССНП в 1985 году.
   Терроризм смертников в Ливане стал первым важнейшим опытом организации атак смертников негосударственными оппозиционными группировками и оказал значительное влияние на изменения тактики партизанских действий множества повстанческих движений в других локальных конфликтах по всему миру. В частности, террористическая операция 1983 года в Бейруте показала крайнюю эффективность терроризма смертников в условиях Ливана. Несоизмеримые с ограниченными задачами миротворцев человеческие потери в ходе участия в стабилизации политической обстановки в Ливане стали одной из причин вывода многонациональных вооруженных сил из этой страны немногим более трех месяцев спустя. В свою очередь войска Израиля, выполнив задачу разгрома штаб-квартиры Организации Освобождения Палестины (ООП), под напором серии других подобных атак в 1985 году переместились в узкую полосу «зоны безопасности» на юге Ливана[68].
   Первый и несколько неожиданный отклик на успех новой формы партизанского действия пришел не из мусульманской страны, а островного государства Южной Азии, переживающего глубокий раскол на почве межэтнических противоречий.

Тамильские «тигры» против сингальских «львов»

   Межэтническое напряжение в Шри-Ланке восходит к XX веку, когда в 1948 году после обретения независимости от британской метрополии в стране к власти пришли националистически настроенные представители этнического большинства – сингалы. Сингальские националисты стали проводить дискриминационную политику в отношении этноса тамилов, занимавшего при британском владычестве престижные места в государственных и экономических структурах (включая исповедующих христианство «бюргеров» – потомков смешанных браков тамилов с европейцами). Тамилы, численность которых, по разным подсчетам, составляет от 12,5 % до 18 % от общего населения страны, проживают на севере и востоке острова. Меньшая пригодность их родных территорий для эффективного земледелия стала стимулом для тамильских семей к стремлению получить образование и освоить высококвалифицированные профессии в столице.
   В 1956 году пришел к власти Соломон Бандаранаике, лидер Шри-Ланкийской партии свободы, при котором сингальский язык стал единственным государственным вместо прежнего английского. При нем были введены дискриминационные квоты на занятие государственных должностей и поступление в университеты, предоставляющие сингальскому населению привилегии. Его жена и преемница на посту премьер-министра Сиримаво Бандаранаике продолжила политику национализма и снижения роли тамильского населения в государственных и правительственных учреждениях. В результате с 41 % тамилов среди государственных служащих в 1949 году и 54 % сингалов доля тамилов упала до 7 %, а сингалов повысилась до 92 % в 1963 году[69].
   В 1972 году была принята конституция, которая подчеркивала особую роль буддизма как государственной религии и аннулировала особые правила по использованию тамильского языка в суде. Между тем большинство тамилов – последователи индуизма, меньшая часть – христианства. В конце 1970-х правительство запустило несколько проектов развития сельского хозяйства, заявив свои неоспоримые права на территории тамилов. К 1989 году было переселено 163 тыс. человек, в основном сингалов (7 % из них были мусульманами), на исконные земли тамилов[70]. Поворотный момент в конфронтации между сингалами и тамилами наступил в 1983 году, когда в ответ на действия тамильских экстремистов, напавших на армейский лагерь, в столице Шри-Ланки Коломбо произошло массовое избиение тамилов при попустительстве властей, а возможно, и прямом вовлечении государственных структур в эти акции. В результате межэтнических столкновений около 100 тыс. столичных тамилов стали беженцами, тысячи стали жертвами самовольной расправы.
   В 1970-е годы в Шри-Ланке в ответ на ущемление прав тамильского меньшинства возникло множество партий и группировок, от умеренных до радикальных, провозгласивших в качестве цели своих стремлений независимый Тамил Илам – «страну тамилов». Но только одна из них стала ответственной за адаптацию терроризма смертников к местным условиям – экстремистская группировка «Тигры освобождения Тамил Илама», созданная в 1973 году. Первоначально она входила в состав политической партии под названием «Объединенный фронт освобождения тамилов». Но после того, как партия взяла курс на борьбу за независимость Тамил Илама конституционными методами, «Тигры» отмежевались от прежних единомышленников, став полностью самостоятельной организацией с крайне радикальной идеологией. Это произошло в 1978 году. С ее основания и далее в течение более трех с половиной десятков лет организацию возглавлял бессменный харизматический лидер Велупиллаи Пирабакаран (Прабхакаран).
   Символ тигра, ставший эмблемой организации, подчеркивает историко-культурные корни тамильского движения, поскольку восходит к государственной символике Чолы, средневекового королевства с тамильской династией (на юге Индии и в Шри-Ланке). Этот символ является открытым противопоставлением официальной символике островного государства, принятой с обретением независимости, а именно, старинного флага с изображением льва, олицетворявшим когда-то владычество сингальской буддийской династии Канди в Шри-Ланке (до начала XIX в.).
   Первая операция с участием смертника произошла 5 июля 1987 года в Вадамараччи (полуостров Джаффна), когда в военные казармы врезался грузовик со взрывчаткой, которым управлял смертник, получивший имя «капитан Миллер» (званием капитана награжден посмертно)[71]. Обращение к новым формам партизанской войны произошло в условиях наступления правительственных воинских подразделений и серьезных потерь со стороны «Тигров» в борьбе за контроль над тамильскими территориями. Идея терроризма смертников пришла из Ливана, где боевики «Тигров» проходили военную тренировку с боевиками ООП и другими группировками в ливанской долине Бекаа в конце 1970-х – начале 1980-х годов. На Пирабакарана лично оказала сильное впечатление эффектная террористическая операция Хезболлы 1983 года в Бейруте (подрыв американских и французских казарм).
   С августа 1987 по апрель 1990 года в Шри-Ланку были введены индийские войска для разоружения партизанских отрядов и стабилизации внутреннего положения в стране. Индия, имеющая в своем составе южный штат Тамилнаду, населенный более чем 55 млн тамилов, была заинтересована в прекращении тамильских волнений в соседнем государстве. Несмотря на активное партизанское противодействие индийской армии, «Тигры» в этот период не совершили ни одной атаки смертника. После вывода войск террористические кампании шли одна за другой, редко прерываясь в периоды кратких и временных перемирий с правительством, вплоть до 2001 года.
   Западных ученых, квалифицирующих «Тигров» как секулярную радикальную группировку, поскольку их официальной идеологией был провозглашен марксизм-ленинизм, поразил следующий факт. В сравнении с исламистским аналогом феномена националистически мотивированный и «светский» терроризм смертников в Шри-Ланке, несмотря на отсутствие в нем явно выраженной религиозно-фанатической основы, в 1990-е годы выбился в лидеры в своей террористической «отрасли». До 2003 года «Тигры» были организацией, совершившей наибольшее число атак смертников в сравнении с любой другой группировкой, более того, оно превосходило общее количество атак 12 других экстремистских организаций[72]. Всего насчитывается 85 успешно выполненных «Тиграми» миссий смертников за период с 1987 до 2004 года[73]. При этом доля женщин в тамильском терроризме смертников весьма высока, она составила более 30 % от общего числа операций.
   «Тигры освобождения Тамил Илама» стали первой партизанской группировкой, поставившей организацию террористических атак с участием смертников буквально «на поток». Смертники получили наименование «Черных тигров», однако они не были выделены в специальное подразделение, о чем гласит общераспространенный стереотип, но могли принадлежать любому из боевых подразделений хорошо структурированной организации «Тигров»[74] – сухопутным отрядам, военно-морским силам («Морским тиграм»), немногочисленному воздушному флоту («Воздушным тиграм») и т. д. При этом подразделения создавались по половому признаку, бойцы женского пола подчинялись своему полевому командиру. До масштабных террористических кампаний «Аль-Каиды» и ее дочерних организаций «Тигры» были единственным движением, готовившим террористические операции, которые включали в себя скоординированные атаки целых отрядов смертников (от 2 до 5, а в одном случае 14 человек[75]).
   Несмотря на крайне жестокий стиль расправы с противниками, объектами террористических покушений тамильских «Тигров» были в основном сингальские армейские подразделения и силы безопасности, высшие армейские чины, объекты военной и экономической инфраструктуры. Многие атаки смертников представляли собой дополнение к партизанским боевым действиям против сингальской армии. Помимо этого, жертвами террористического насилия могли быть и гражданские лица: высшие сановники государства и представители местных администраций, а также лидеры радикальных, конкурирующих с «Тиграми» и умеренных (отвергающих насилие) группировок тамильского национально-освободительного движения. Так, жертвами самых громких террористических актов стали экс-премьер-министр Индии Раджив Ганди во время предвыборной кампании (1991)[76], президент Шри-Ланки Ранасингх Премадаса (1993)[77], премьер-министр Гамини Диссанаике (1994), президент Чандрика Кумаратунга, баллотировавшаяся на второй срок (1999)[78].
   Несмотря на вполне светские цели и идеологию «Тигров» (марксизм-ленинизм), деятельность организации в целом и ее терроризм смертников уходят корнями в местную этноконфессиональную культуру. Религиозные категории и традиционные тамильские представления, осмысленные в воинственном националистическом духе, сформировали этос тамильских смертников, легитимирующий как стремление к собственной героической смерти, так и насилие по отношению к другим.
   Как известно, исламисты предпочитают именовать атаки террористов-смертников «мученическими операциями». Тамильский термин, которым обозначается самопожертвование, – тиякам (tiyakam), что означает «оставление» или «покидание», т. е. добровольное оставление жизни. Это гибель, сопровождаемая покушением на чужую жизнь, актом убийства, которое совершается в гневе за ранее увиденную смерть товарища, близкого человека. Тиякам как самопожертвование связано с воинской культурой «Тигров освобождения Тамил Илама» и представляет собой особую форму агрессивного выражения скорби по погибшим товарищам[79]. Этот этический идеал «мученика» имеет индуистские корни и восходит к Бхагавад-Гите. В эпоху национально-освободительной борьбы Индии против британского колониализма в начале XX века он был возрожден в идеологии субхасистов, последователей индийского национального лидера Субха Чандра Боса, оказавших идейное влияние на Пирабакарана и идеологию «Тигров». Поэтому своего погибшего бойца, будь то мужчину или женщину, «Тигры» обычно называют «тияки», т. е. «тот, кто оставляет (жизнь)»[80].
   Семантика слова, обозначающего самопожертвование, связана с другими терминами из лексики тамильских повстанцев, выражающих их культурно-идеологическое самосознание. Любой погибший член организации «Тигров» (в том числе от принятия капсулы с ядом для предотвращения ареста и допроса, что составляет обязательный атрибут экипировки тамильских партизан), будь то мужчина или женщина, почетно именуется «вирар» (virar) или «мавирар» (mavirar), что означает «герой» и «великий герой» соответственно. Воины-мужчины также именуют себя мараеар (maravar), словом, которое буквально означает «воин» и является наименованием одной из древнейших воинских каст Южной Индии, в Средние века им также именовались военные наемники[81].
   Реминисценции индуистской народной религии также можно усмотреть в тех формах, которые принял культ мучеников в среде «Тигров» и сочувствующих их делу тамилов. В честь некоторых из них построены специальные мемориалы – конические строения на платформе, окруженные парком или небольшим прудом с оградой. Они символизируют камни, заложенные в фундамент новой страны тамилов. В ритуале погребения тамильских мучеников националистическая идеология принимает оттенок сакрального дискурса, поскольку первое именуется не иначе как «высаживание», уподобляя ритуал предания тела земле процессу посадки и возрождения растения из земли.
   К каким же итогам пришел тамильский терроризм смертников в островной стране? Действия тамильских партизан и кампании терроризма смертников в Шри-Ланке приводили к нескольким раундам переговоров с правительством, которые каждый раз заканчивались возобновлением вооруженной борьбы. Наконец, после официального шестилетнего перемирия между сторонами в 2002–2008 годах (заключенного при посредничестве Норвегии) вооруженный конфликт вступил в новую фазу, которая закончилась разгромом партизанского движения «Тигров» (и гибели его лидера В. Пирабакарана в мае 2009 года), похоронившим мечты о независимом Тамил Иламе.

Мученические операции в Палестине

   Следующим очагом распространения терроризма смертников и, пожалуй, самым известным до недавнего времени стала оккупированная Палестина. Случай палестинского терроризма смертников стал важнейшим предметом дискуссий в суннитской среде и поводом для возникновения суннитской версии легитимации такой формы сопротивления врагам мусульманской общины.
   Следует заметить, что среди научных и информационных источников существуют расхождения по поводу хронологического начала терроризма смертников в Палестине.
   Принято считать, что феномен террористов-смертников в Палестине возник в условиях начала процесса мирного урегулирования арабо-израильского конфликта и создания Палестинской национальной автономии. Роберт Пейп, создавший базу данных атак смертников, претендующую на полный охват всех известных случаев, начиная с 1980 года, относит к первой серии атак смертников в Палестине два террористических акта, совершенных в апреле 1994 года боевиками Хамас. Первый из них произошел в городе Афула на севере Израиля 6 апреля. Рядом с автобусной остановкой был взорван заминированный автомобиль, за рулем которого сидел 19-летний палестинец Рийад Заркана, родом из деревни Габатия на Западном берегу реки Иордан. Девять израильтян погибли, 45 были ранены. Тринадцатого апреля другой палестинский юноша с Западного берега реки Иордан, 22-летний Аммар Армана (из деревни Йабад под Дженином), зашел в автобус в городе Хадера (центральная часть Израиля) и привел в действие пояс, начиненный взрывчаткой, в результате чего погибли пять израильтян.
   Эти два террористических акта, умышленно совершенных на территории Израиля, а не на оккупированных территориях, были частью провозглашенной Хамас террористической кампании в ответ на возмутившую все арабское население Палестины провокационную террористическую атаку, инспирированную правоэкстремистскими силами израильского общества, – массовый расстрел молящихся в мечети Аль-Ибрахими в Хевроне Барухом Гольдштейном[82]. Гольдштейн, эмигрировавший из США в Израиль, будучи врачом по профессии, придерживался крайне радикальных взглядов и состоял в правоэкстремистской организации «Ках» («Только так!»), выступавшей против каких-либо территориальных уступок и переговоров с арабами. После взрыва смертника 6 апреля партия Хамас провозгласила, что он стал первым в серии из пяти подобных атак, которые будут осуществлены на территории Израиля «в знак мщения за убийство мусульман в мечети Ибрахими в Хевроне и последовавшие за ним события»[83]. Несмотря на пропагандистскую декларацию, была реализована лишь еще одна атака.
   82 83
   84

   Судя по сообщениям из прессы о террористических актах, начало палестинского терроризма смертников следует все же отнести к 1993 году. Еще задолго до подписания мирного договора между Организацией освобождения Палестины и израильской администрацией в сентябре 1993 года, исламистским движением Хамас, конкурирующим с национальным лидером палестинцев Ясиром Арафатом и его партией Фатх, были осуществлены первые атаки смертников. Так, 16 апреля 1993 года у придорожного кафе на перекрестке Мехола (недалеко от израильского города Тверии) оперативник Хамас Таммам Наблуси, управляющий фургоном, врезался в припаркованный автобус, подорвав его. В результате двое человек были убиты и пять получили увечья. Газета «Джеру-салем пост», сообщившая об этом террористическом акте, называет его первым случаем атаки с участием бомбиста-смертника в Израиле[84].
   Помимо этого, в том же 1993 году исламистами были осуществлены и другие подобные атаки, по меньшей мере две из которых были успешно доведены до конца[85]. Общее количество атак, в том числе неудачных и предотвращенных, составляет не менее дюжины[86].
   Некоторые исследователи считают, что тактические новшества в палестинском движении сопротивления, включая терроризм смертников, были переняты радикальными палестинскими группировками при непосредственных контактах с Хезболлой, родоначальником атак смертников, подготовленных неправительственной организацией. В качестве наиболее важного в этом отношении исторического события обычно приводится факт депортации части политического руководства исламистского движения Палестины в 1992 году.
   Тринадцатого декабря 1992 года военным крылом Хамас, «Бригадами Изз Ад-Дина аль-Кассама», была совершена очередная экстремистская акция – на «зеленой линии», разделяющей Израиль с оккупированными территориями, был захвачен и казнен израильский полицейский. Коалиционное правительство И. Рабина, декларировавшее мирный курс в отношениях с палестинцами, решило ответить на терроризм наиболее жесткими мерами, дав понять, что процесс мирного урегулирования ни в коем случае не стоит смешивать с уступками террористам. Сразу же после акции Хамас было арестовано более 1200 человек, подозревающихся в организации террористических актов или связях с террористами, из которых 413 человек были депортированы в Южный Ливан. Решение израильских властей было беспрецедентным и заслужило осуждение мировой общественности, что получило свое юридическое выражение в соответствующей резолюции Совета Безопасности ООН. Внешнеполитическое давление в конце концов вынудило израильское правительство к возвращению большей части депортированных.
   Изгнанным палестинцам было отказано во въезде в Ливан, и им пришлось обосноваться в «зоне безопасности» между Израилем и Ливаном, в пустынной холмистой местности, где был организован лагерь «Мардж аз-зухур» («Поле роз»). Представители Хезболлы, контролирующей юг Ливана, вступили в контакт с палестинцами и оказали им помощь. В действительности большинство депортированных палестинцев не были напрямую связаны с вооруженными формированиями, среди них были представители руководства среднего и высшего звена исламистских партий Хамас и Палестинский исламский джихад[87]. Несмотря на то что изгнанники не были оперативниками или военными лидерами своих группировок, предполагается, что непосредственное общение с членами Хезболлы могло послужить средством передачи опыта борьбы с неравным противником, оккупировавшим родные земли.
   Нельзя недооценивать также идейного и чисто эмоционального влияния шиитской модели атак смертников на исламистские партии Палестины, сложившиеся на основе суннизма. Это влияние наложило наиболее отчетливую печать на идеологические и тактические взгляды Фатхи Шикаки[88], лидера и одного из основателей Палестинского исламского джихада, второй из ведущих исламистских группировок Палестины после Хамас. Известно, что Шикаки столь вдохновился примером исламской революции в Иране, что, несмотря на свою суннитскую принадлежность, стал ярым пропагандистом шиитского опыта революционного действия. Также уже в середине 1980-х он выдвинул идею мученических операций в Палестине в качестве противовеса военному превосходству Израиля[89].
   В развитии терроризма смертников в Палестине следует выделить несколько этапов. С 1993 по 2000 год атаки смертников были относительно редко используемым оружием экстремистского протеста против израильской оккупации, применение которого было исключительной прерогативой исламистских группировок (Хамас и Палестинский исламский джихад). Исламистские партии, быстро набирающие популярность с начала первой интифады (народного восстания) в 1987 году[90], стали контрэлитной силой, вступившей в политическое соперничество со старой арафатовской элитой, входящей в Организацию освобождения Палестины. Последняя, объединяющая множество группировок различной идеологической ориентации со светским и националистическим уклоном традиционно считалась единственным законным представителем интересов палестинского народа.
   Хамас и Палестинский исламский джихад с начала своего существования позиционировали себя как исламскую альтернативу решения арабо-израильского конфликта. Первые кампании террористических актов с участием смертников начались в год начала переговоров о мире между ООП и Израилем (сначала на уровне тайной дипломатии, а позже в виде открыто провозглашенных деклараций) и имели своим стратегическим расчетом срыв процесса мирного урегулирования и тем самым подрыв политических позиций Фатх во главе с Я. Арафатом в свою пользу. Однако «палестинская улица» не торопилась с одобрением ранних мученических операций. В широких слоях палестинского общества сохранялась надежда на обретение долгожданной независимости под руководством старой гвардии палестинского сопротивления, тем более что интифада принесла своим результатом первый мирный договор между ООП и Израилем.
   Со второй половины 2000 года и начала второй интифады ситуация значительно изменилась. Спад первоначальной эйфории от успеха мирного урегулирования, слабая и медленная практическая реализация условий договора о перемирии, эмбриональное состояние независимого палестинского государства, затянувшийся процесс переговоров и пропуск оговоренных сроков в исполнении принятых политических решений привели к психологической фрустрации и радикализации настроений «палестинской улицы». Бескомпромиссные лозунги исламистов о полном освобождении Палестины «от моря до Иордана» и непризнании законности Израиля как государственного образования приобретали все большую популярность. Терроризм смертников получил массовое одобрение как единственное эффективное орудие противостояния превосходящему по мощи врагу и стал важной частью пропаганды любой группировки, желающей поддержать свой имидж непримиримых борцов с оккупацией и угнетением. В организацию террористических кампаний с участием смертников в Палестине, изначально инициированных исламистами, включились другие силы палестинского сопротивления, представляющие политические организации практически всего идеологического спектра, от националистов до левацких партий. Даже главный противник Хамас, националистическая партия Фатх, учредила боевое подразделение, специализирующееся на организации атак смертников с глубоко символичным для мусульман названием «Бригады мучеников Аль-Аксы»[91], что свидетельствовало о полном триумфе религиозной культуры мученичества в движении палестинского сопротивления.
   С 1993 по 2000 год в Палестине и Израиле было осуществлено 26 террористических операций, в которых приняли участие 33 смертника[92]. С 2001 года статистическая картина драматическим образом изменилась. Только в одном 2001 году было реализовано 29 операций с участием 32 смертников, в 2002-м был достигнут пик – 47 операций с участием 50 смертников[93], после которого наступил резкий спад в количестве террористических актов.
   В подтверждение того факта, что терроризм смертников с 2000 года стал средством обретения популярности в массах, а следовательно, источником привлечения новых рекрутов и внешней спонсорской поддержки, М. Блум приводит данные опроса общественного мнения, касающиеся одной из левацких группировок Палестины. По опросам 2000 года, поддержка Народного фронта освобождения Палестины (НФОП) среди палестинцев была крайне низкой. После внедрения тактики терроризма смертников в арсенал своей боевой деятельности и создания специального подразделения «Бригады Абу Али Мустафы» в 2001 году буквально в считаные месяцы народная поддержка организации увеличилась до 4,3 %. Учитывая, что доля НФОП составила только 3 % из всех атак смертников, осуществленных с 2001 по 2002 год, данное число может считаться определенным успехом[94].
   Палестина стала первым регионом, где феномен терроризма смертников стал опираться на полноценную культуру мученичества, созданную исламистами на базе суннитского ислама. Общим правилом стали видеозаписи завещаний «шахидов»[95] с красноречивыми прощальными словами, обращенными как к врагам, так и родному сообществу. Портреты мучеников стали развешиваться во всех публичных местах и общественных учреждениях (включая школы и университеты). В их честь собирались массовые процессии, среди участников которых некоторые демонстрировали свою солидарность с «шахидами», одевая муляжи поясов со взрывчаткой. Возникли особые семейные традиции, включающие угощение сладостями гостей, пришедших в дом родителей для почтения памяти павших мучеников. Культ мучеников и компоненты культуры мученичества Палестины могут быть сопоставимы с теми пропагандистскими формами, которые приняло почитание погибших басиджей в Иране (в Тегеране есть музей с галереей мучеников иранской революции, а именем юного Мохаммеда Фахмиде названы многие улицы, стадионы и школы по всей стране) и террористов-смертников в Ливане во время гражданской войны и оккупации этой страны.
   В западных исследованиях принято четко подразделять палестинские повстанческие группировки, стоящие за терроризмом смертников, на светские и религиозные, исходя из политических программ и соотношения религиозных и светских компонентов в идеологии этих движений. Поскольку светские группировки, позднее включившиеся в организацию террористических актов с участием смертников в Палестине, проявили себя достаточно активно, многие ученые делают из этого вывод о необязательности религиозных компонентов в мотивации смертников, в итоге полностью отделяя феномен терроризма смертников от его исламистских культурных корней. По этому поводу стоит заметить, что классификацию палестинских движений на светские и религиозные группировки не стоит абсолютизировать, поскольку она не учитывает в полной мере культурные реалии мусульманского Ближнего Востока. Политические идеологии на Ближнем Востоке, даже светские и левацкие, наслаиваются на местные консервативные этнические и конфессиональные традиции, среди которых ислам занимает ведущее место. Организации, борющиеся за освобождение Палестины, в большинстве своем состоят из верующих мусульман, которые мыслят исламскими религиозно-культурными категориями. Более того, с последней трети XX века процесс исламского возрождения, затронувший этот регион, соединенный с затяжным противостоянием перед лицом внешнего врага, привел к укреплению религиозной идентичности и основ собственной культуры, которая стала все более противопоставляться вестернизированной культуре израильского общества.
   Религиозные и националистические мотивы представлены в деятельности обоих, как исламистских, так и «светских» радикальных группировок Палестины, но в разном соотношении. «Светские» группировки, спонсирующие терроризм смертников, опираются на культуру мученичества, взращенную исламистами, а прежде всего, на идеал мученичества на пути Аллаха, представленный в современной радикальной трактовке. Несмотря на более светский характер видения политики и социального устройства, Фатх обладает культурным духом, который носит отчетливо суннитский характер[96]. В свою очередь бомбисты Хамас и Палестинского исламского джихада обращаются к националистическим целям. Поэтому мотивы смертников как националистических, так и исламистских организаций Палестины гораздо более сложны и взаимно переплетены и не сводятся лишь к националистической либо религиозной составляющим[97].
   Кампании терроризма смертников продолжались в Палестине до 2005 года, после чего практически прекратились, превратившись в отдельные эпизодические атаки (две в 2006-м и по одной в 2007 и 2008 годах). В тактике палестинских повстанцев произошел сдвиг от терроризма смертников в пользу обстрелов израильских территорий ракетами «Кассам». Это связано как с усиленными мерами по предотвращению атак смертников со стороны Израиля, в том числе герметизации границы путем строительства разделительной стены, так и с логикой внутриполитического развития палестинской автономии. В январе 2006 года движение Хамас победило на выборах в Палестинский законодательный совет, после чего было сформировано правительство во главе с Исмаилом Ханийей, одним из лидеров политического крыла Хамас.
   Продолжение террористических актов с участием смертников при отсутствии международного признания нового правительства[98] стало малоперспективным и даже бессмысленным. Поэтому не случайно, что даже редкие атаки смертников, реализованные в 2006–2008 годах, были подготовлены другими политическими группировками (свою ответственность за них провозглашали Палестинский исламский джихад, НФОП и Бригады мучеников Аль-Аксы). Однако властвовать правительству Хамас пришлось недолго. В результате внутренних междоусобиц с организацией Фатх и ее главой, президентом Палестинской национальной автономии Махмудом Аббасом в 2007 году хамасовцы сохранили власть только в секторе Газа. Палестинская автономия раскололась на два враждебных лагеря. С тех пор атаки смертников стали редкостью, но никто не может гарантировать то, что при изменении политических условий они не возобновятся.
   В 1990-е годы к тактике терроризма смертников обратились не только исламистские силы. В это десятилетие имела место также серия террористических кампаний на территории Турции, связанная с повстанческим сопротивлением курдского этнического меньшинства, что обычно относят к разновидности терроризма смертников со светскими националистическими мотивами.

Рабочая партия Курдистана: эпизод этнонационалистического терроризма смертников в Турции

   До террористических акций глобальных джихадистов в 2003 году Турция впервые столкнулась с местным терроризмом смертников в 1990-е годы. Последний обрел свой облик на почве конфликта между националистическим турецким государством и этническим курдским меньшинством.
   Проблема курдского сепаратизма возникла в Турции после поражения Османской империи в Первой мировой войне и последующего ее расчленения европейскими державами на подмандатные территории. Тогда так называемый Курдистан, территория расселения курдов, был искусственно разделен между Турцией, Ираком, Ираном и Сирией. Турция Мустафы Кемаля Ататюрка, ставшая к 1923 году республикой с националистической идеологией, отказала курдам в автономии[99] и жестоко подавила ряд народных восстаний. Другие государства, включившие в свои границы курдский этнос, также не смогли органично его интегрировать, что привело к возникновению множества политических движений, требующих права на национальное самоопределение курдов, культурной и политической автономии. В Турции проблема осложнялась политикой целенаправленной ассимиляции, отуречивания этнических меньшинств и отказом признавать сам факт существования этноса курдов, проживающих в традиционно экономически отсталом регионе. Со времен османского права, формально следовавшего исламскому закону, меньшинство определялось только по религиозному признаку. Поскольку большинство курдов исповедуют ислам, турецкая политическая элита просто отказывалась выделить их из доминирующей турецкой культуры, называя курдский язык диалектом турецкого, а самих курдов – «горными турками». В соответствии с официальным политическим курсом Турецкой республики любая публичная демонстрация идеологического или культурного партикуляризма оценивалась как угроза единства турецкой нации[100]. Такая политика дала обратный эффект и «привела в движение процесс конструирования или реконструирования воинственной курдской идентичности»[101].
   Ведущей повстанческой силой в Турции стала Рабочая партия Курдистана (РПК), созданная в 1977 году в рядах студенческой молодежи столичной Анкары. Как можно догадаться, идеологией национально-освободительного движения стал популярный в те годы среди турецкой интеллигенции марксизм-ленинизм. Идеологическая ориентация партии сказалась в том, что в свои ряды Рабочая партия Курдистана целенаправленно привлекала представителей низких и маргинальных социальных слоев курдского общества, прежде всего бедную, полуграмотную сельскую и городскую молодежь, и терроризировала зажиточных курдских землевладельцев, сотрудничавших с правящим режимом. У истоков организации стоял Абдулла Оджалан, студент факультета политологии Университета Анкары. В ответ на партизанскую и диверсионную деятельность Рабочей партии Курдистана во второй половине 1980-х годов турецкий режим развернул максимально жесткую и репрессивную политику в отношении курдской общины в целом: производились массовые аресты и депортации, разрушались целые деревни. Такая «контртеррористическая стратегия» привела к обратному эффекту – притоку новых рекрутов в ряды радикальной левацкой организации, против которой боролось правительство.
   Первые операции РПК с применением атак смертников произошли в 1996–1998 годах на несколько изменившемся политическом фоне. Государственным структурам и военному аппарату Турции удалось сдержать распространение влияния РПК и вернуть контроль над территориями, захваченными партизанами, официальной власти. Тактика физического контроля РПК над курдскими землями и претензия на учреждение национальных квазигосударственных структур потерпели поражение. Тенденцией стало неуклонное снижение антиправительственной активности РПК, в том числе из-за дипломатического давления Турции на внешних спонсоров партии (прежде всего Сирию и Иран)[102]. Таким образом, обращение к тактике терроризма смертников произошло на этапе свертывания доминирующего политического влияния организации среди курдов, предваряющее ее поражение.
   Народная поддержка партии, несмотря на продолжающиеся государственные репрессии в отношении курдов, также значительно снизилась из-за агрессивного отношения к своим же соплеменникам. Стремясь ликвидировать присутствие государства на местах, отряды РПК учиняли резню в курдских деревнях, совершали покушения на губернаторов и представителей официальной власти, полицию, «изменников», сотрудничающих с властями, и даже школьных учителей, преподающих турецкий язык.
   Важно отметить, что в начале 1990-х перед включением терроризма смертников в свой арсенал боевых действий в попытке повышения снижающейся народной поддержки РПК обратилась к исламизации своей идеологии и идее джихада. Под ее эгидой в 1993-м было основано Исламское движение Курдистана, призванное расширить социальную базу группировки за счет апелляции к религиозной идентичности. Смена идеологических ориентиров произошла не случайно, но была связана с подъемом местного исламизма. Некоторое время назад РПК пришлось вступить в противоборство с набирающими силу исламистами в лице турецкой экстремистской группировки Хезболла[103]. Стоит также отметить, что первый опыт атак террористов-смертников на Ближнем Востоке был прекрасно знаком руководству РПК задолго до этого. В начале 1980-х, будучи слабой перед лицом местных конкурирующих курдских группировок, РПК эмигрировала в Сирию и Ливан (долину Бекаа), где она организационно окрепла, а ее члены получили военную подготовку в области партизанской тактики и саботажа[104]. Напомним, что через тренировочные лагеря долины Бекаа приблизительно в то же время прошли бойцы «Тигров освобождения Тамил Илама», обратившиеся к тактике атак смертников в конце 1980-х.
   Идейная и этическая основа терроризма смертников в Турции соединила в себе два компонента: этнонационалистический воинственный дух, первоначально выраженный в идеологических марксистских концептах борьбы с «турецким колониализмом», и идеал религиозного мученичества (шахады) суннитского ислама. При этом стоит учесть, что РПК культивировала дух крайнего внутригруппового альтруизма и строилась как строго иерархическая авторитарная организация, целиком завязанная на культе харизматического лидера. Для своих членов организация представляла вторую семью, главу которой было принято называть «Апо» («дядя»). Крайний авторитаризм и единоначалие как важнейшие характеристики политического менталитета курдских националистов РПК сближают их с другим восточным движением сепаратистов – тамильскими «Тиграми».
   Курдский терроризм смертников в Турции имел несколько характерных отличий. Он продолжался совсем не долгий период (1996–1999), не получил широкого народного сочувствия в родном сообществе и не привел к какому бы то ни было успеху. Другой его особенностью было активное участие женщин в качестве исполнителей миссий смертников. Из 15 осуществленных РПК атак 11 были совершены молодыми женщинами в возрасте от 17 до 27 лет[105].
   В отличие от ливанского и палестинского терроризма смертников, где исполнителями атак становились добровольцы, ситуация с РПК полностью противоположная. Все смертники избирались и назначались напрямую высшим руководством. Им не предоставлялось выбора. Более того, в отдельных случаях имело место прямое психологическое принуждение под страхом немедленной смерти. Одна из избранных женщин – членов организации (Туркан Адияман), отказавшаяся стать смертником, была казнена в присутствии другой девушки, которой в свою очередь была предложена та же «высокая честь». Ею оказалась 18-летняя Лейла Каплан, в ноябре 1996 года взорвавшая Управление сил быстрого реагирования полиции в турецком городе Адана (исходом атаки стала смерть трех полицейских и ранение двенадцати человек, включая восемь офицеров)[106].
   Терроризм смертников служил новым способом привлечения внимания к проблемам курдов и возрождения массовой поддержки организации в случае неадекватных действий центральной власти (возврату к политике массовых репрессий). Миа Блум обращает внимание на ту закономерность, что террористические акты курдов коррелировали со временем европейского вмешательства в турецкую политику по вопросам соблюдения прав человека[107]. В террористической кампании 1999 года к этим задачам добавилась дополнительная цель – предотвратить казнь лидера партии Абдуллы Оджалана, арестованного турецкими спецслужбами в Кении. Из-за международного давления Турция, претендующая на членство в Евросоюзе, сочла благоразумным заменить приговор о смертной казни на бессрочное заключение в изолированной тюрьме на острове Имралы. Сам Оджалан давал повод для смягчения приговора. На суде он принес извинения семьям погибших турецких солдат и признал, что вооруженная борьба курдов была ошибкой[108]. Его официальное осуждение атак смертников сыграло решающую роль в отказе его последователей от подобной тактики.
   После потери лидера и безуспешности террористической тактики РПК, принципиально не отказываясь от вооруженных отрядов (эмигрировавших в Северный Ирак), отреклась от насильственных действий и попыталась путем двухэтапной реорганизации трансформироваться в легальную политическую партию, выступая в качестве представителя интересов курдского населения Турции. Прежняя РПК формально была распущена в ноябре 2003 года.

«Черные вдовы» чеченского джихада

   С июня 2000 года местный терроризм смертников появился на российском Северном Кавказе.
   После распада СССР в 1991 году, радикальной смены идеологического курса и ослабления федеральной власти в Москве процессы дезинтеграции затронули и Российскую Федерацию. Чеченская Республика, охваченная националистическим подъемом, в 1992 году заявила о своем одностороннем выходе из состава Российской Федерации, что привело к двум чеченским войнам в 1994–1996 годах и 1999–2000 годах. Первая чеченская война проходила под знаменем национализма и защиты независимого светского государства. Однако под влиянием внешней спонсорской поддержки из стран Персидского залива и Ближнего Востока, способствовавшей не только возрождению исламских институтов (существовавших в советские времена в полуподпольном состоянии), но и внедрению нетрадиционного для республики ислама в форме ваххабизма[109], стала происходить постепенная исламизация националистического движения в Чечне. К тому же некоторые ветераны советско-афганской войны, исповедующие радикальный ислам ваххабитского толка, такие как саудовец эмир Хаттаб, устремились в Чечню как новое поле битвы с неверными против угнетения мусульман. Исламизации подверглась идеология, символика и даже имена полевых командиров чеченского сопротивления. К примеру, герой первой чеченской войны Шамиль Басаев, лидер чеченских сепаратистов и разработчик самых громких террористических актов в России последнего десятилетия, принял новое имя Абдулла Шамиль Абу Идрис[110].
   После окончания регулярных боевых действий и установления прочной власти федерального центра в Чечне в 2000 году боевики чеченского националистического движения перешли к партизанской тактике и методам террористической войны. При этом лагерь чеченских сепаратистов не был единым. Наряду с ваххабитскими группировками против Российской армии и местных сил безопасности воевали националисты, исповедующие традиционный ислам[111]. Идеологические различия обусловили неодинаковость тактик вооруженного сопротивления, принятых в разных лагерях сепаратистов. Стоит особо отметить, что за внедрение терроризма смертников и подготовку всех атак смертников до гибели Басаева был ответственен лагерь воинствующих ваххабитов. Ваххабизм предоставил идеологическое обоснование и этическую легитимацию такой формы борьбы с противником. В начале 2000-х годов Басаев объявил о создании подразделения смертников под названием «Риядус Салихийн» («Сады праведных»), которое не отражало какую-то единую структуру, но было скорее вывеской, под которой лидер экстремистов объявлял о своей причастности к подготовке атак смертников.
   Во многих отношениях терроризм смертников в Чечне необычен. Во-первых, для него характерен очень высокий процент женщин – исполнительниц атак смертников. Специалисты в области психиатрии и психологии Анна Спекхард и Хапта Ахмедова, проводившие специальные исследования чеченского терроризма смертников, подсчитали, что женщины-смертницы принимали участие в 22 из 27 террористических операций с участием смертников (с июня 2000 по май 2005 года). Их доля среди смертников составила 43 % (47 из 110 человек)[112]. Более того, его начало было отмечено первой атакой, осуществленной смертницей – Хавой Бараевой, сидевшей за рулем грузовика, взорвавшегося у штаб-квартиры омского ОМОНа в селении Алхан-Юрт. Российская пресса окрестила исполнительниц атак смертников «черными вдовами», поскольку многие из них были чеченскими женщинами, потерявшими в ходе войны своих мужей, братьев и других родственников.
   Несмотря на участие арабских волонтеров и бывших «афганцев» в боевых действиях чеченского националистического движения, терроризм воинствующих ваххабитов в Чечне не вышел за рамки регионального. Ш. Басаев выказывал стремление к освобождению всего Кавказа от власти федерального центра России и создания на этой территории исламского государства с шариатским правом. Те же амбиции повторил нынешний лидер боевиков Доку Умаров, объявивший в 2007-м об упразднении независимой Ичкерии и основании исламского эмирата Кавказ, что осталось чисто декларативным актом[113]. Несмотря на то что деятельность экстремистов перешла через границы Чечни и затронула другие территории Северного Кавказа (Дагестан, Ингушетию, Кабардино-Балкарию, Северную Осетию), ее масштабы и идеологическое видение не достигли глобально-джихадистской модели. Задачи экстремизма чеченских повстанцев так и остались ограниченными целью национального освобождения и независимости от власти федерального центра.
   Идеологической основой терроризма смертников в Чечне стал воинствующий ваххабизм, рассматривающий атаки бомбистов-смертников как достойную форму мученичества и легитимирующий насилие против собратьев по вере, не исповедующих радикальный ислам и не практикующих строгие формы единобожия, характерные для ваххабитов. Ваххабитская идеология расколола чеченское общество, проложив грань между более молодыми и более старшими поколениями. Суфизм, лежащий в основе исламской культуры чеченского общества, с его культом святых, особыми обрядами (зикрами) и почитанием глав суфийских братств, по ваххабитским представлениям, есть искажение первоначальной чистоты ислама, его еретическая форма, приравниваемая к доисламскому языческому невежеству (джихшиййа). Отсюда для ваххабитов характерна жестокость не только по отношению к внешним врагам, но и соотечественникам, следующим традиционному исламу.
   Поскольку большинство местного населения, исповедующего традиционный ислам суфийского толка, не принимает атаки террористов-смертников как приемлемый путь мученичества и обретения рая, в Чечне фактически не сложился культ мучеников, подобный ливанскому или палестинскому. Восхваление смертников характерно только для ваххабитской среды. Чеченские смертники никогда не оставляли свои завещания, обращенные к родному сообществу и врагам, кроме одного исключения[114]. В сравнении с палестинским терроризмом смертников, получившим практически всеобщее признание в родной социальной среде и ставшим восхваляемым в качестве формы мученической смерти, соответствующей исламским идеалам, чеченский терроризм смертников как был, так и остался маргинальным явлением, не одобряемым местной общественностью. Однако ученые указывают на то, что сложная политическая обстановка в Чечне, жестокие меры по пресечению экстремистского подполья (включая похищение членов семей боевиков[115]), постоянные «зачистки» и контртеррористические операции, зачастую приводящие к арестам, пыткам и шантажу гражданского населения, создают благоприятную почву для обращения пострадавших к радикальному исламу и переходу на позиции сепаратистов.
   115 116

   Что касается объектов покушений, то из 28 террористических операций с участием смертников, осуществленных с июня 2000 по июль 2005 года, 10 были нацелены на военные объекты, 4 – на про-московские правительственные учреждения и официальных лиц правительства Чечни, 14 – на гражданские объекты (из них 8 произошли в Москве)[116]. В первые два года атаки смертников происходили только в Чечне и были нацелены на российские военные базы. Но после укрепления их защиты и установления повышенных мер безопасности в Чечне террористы все чаще стали действовать за территорией республики, перенеся свои действия на весь Северо-Кавказский регион. С 2002 года (захвата заложников на Дубровке («Норд-Ост»), в котором участвовали 19 женщин с «поясами шахидок») чеченские боевики нацелили острие своих атак на столицу России. В 2003–2004 годах был достигнут пик интенсивности чеченского терроризма смертников. Множество террористических актов в этот период произошло в Москве. Пятого июля 2003 года у входа в аэропорт Тушино, где проходил рок-фестиваль «Крылья», взорвались две смертницы, что привело к гибели 15 человек и ранению 50. Пятого декабря того же года террористка привела в действие «пояс смертника» у гостиницы «Националь». Шестого февраля следующего года был взорван вагон электропоезда в московском метро между станциями «Павелецкая» и «Автозаводская» (погибли более 40 человек, около 100 раненых). Двадцать четвертого августа одновременно в двух областях (Тульской и Ростовской) потерпели крушение пассажирские самолеты Ту-154 и Ту-134, что привело к гибели 60 человек.
   Несмотря на принятие в апреле 2009 года правительством РФ решения об окончании 10-летнего «режима контртеррористической операции» в Чечне, что подразумевает выведение 200-тысячной группировки внутренних войск из Чечни и возвращение ее к режиму мирной жизни, в прошлом году возник новый всплеск терроризма смертников на Северном Кавказе. В частности, летом было совершено покушение на президента Ингушетии Юнус-Бека Евкурова, ответственность за которое взял Доку Умаров и возрожденные им бригады «Риядус Салихийн». Судя по сообщениям из прессы, в самой Чечне в 2009 году произошло не менее 10 атак смертников, при этом среди бомбистов была только одна женщина[117].

Аль-Каида и глобализация терроризма смертников

   На протяжении почти двух десятилетий XX века (1980-1990-е годы) феномен террористов-смертников носил локальный характер. В конце 1990-х произошла его трансформация в глобализированную форму. Исламистская культура мученичества стала отрываться от конкретных региональных конфликтов между мусульманами и немусульманами, тяготея к идеологии всемирного противостояния: Запада, олицетворяющего мировое безверие (куфр), и мира ислама, хранящего истинные ценности единобожия. К концу XX века все более ясные очертания стал приобретать феномен движения глобальных джихадистов, представленных различными экстремистскими группировками, исповедующими радикальный ислам. Объединяет их общее самосознание: даже если они принимают участие в боевых действиях в конкретном локальном конфликте, квалифицируемых как ведение джихада, свою «священную миссию» они воспринимают в глобальных масштабах.
   Истоки глобального джихадизма ведут свое начало от гражданской войны в Афганистане и движения муджахидов 1980-х годов. Вторжение советских войск для поддержки местного коммунистического режима вызвало резонанс во всем мусульманском мире и привело к притоку добровольцев из множества арабских и мусульманских стран для участия в джихаде против экспансии Советского Союза, несущей атеистическую, а значит, враждебную исламу идеологическую систему ценностей. «Арабские афганцы», прошедшие школу джихада и получившие серьезный военный опыт, составили ядро слабо структурированной и децентрализованной транснациональной организации, ставшей главным агентом интернационализации исламистского терроризма смертников. Эта организация широко известна под именем Аль-Каиды. Поставив на колени одну безбожную империю (так был воспринят вывод советских войск из Афганистана в 1989 году), афганские муджахиды обратили свой взор в сторону Запада, чье доминирование в современном мире было оценено как важнейшая угроза реализации проекта по возрождению исламской цивилизации. Вернувшись в родные страны, они сформировали костяк региональных радикальных движений, пропагандирующих антизападную идеологию и оппозиционных местным правительствам. Часть из них составила ядро будущего «интернационала» глобальных джихадистов, в 1990-х годах учредивших свою штаб-квартиру в дружественном Афганистане, власть в котором к тому времени пришла к местному фундаменталистскому движению Талибан.
   Современный социально-политический проект исламского фундаментализма, или реисламизации традиционно мусульманских обществ и государств, подвергшихся значительной секуляризации и вестернизации в колониальную эпоху, пережил в своем теоретическом развитии и попытках практической реализации несколько этапов. Зародившись в конце 1920-х годов в полуколониальном Египте, современное движение исламского фундаментализма в 1970-х раскололось на умеренное и экстремистское крыло. Второе, столкнувшись с репрессиями светских националистических правительств (в частности, режима Г.А. Насера в Египте), вместо постепенного возрождения ценностей ислама и воспитания новых поколений, обратилось к программе немедленного захвата власти у «тиранических» режимов и реформации общества сверху. Множество локальных экстремистских группировок, распространившихся по всему арабо-мусульманскому региону в 1970-1980-е годы, склонявшихся либо к тактике государственного переворота, либо к последовательному терроризированию и дестабилизации светской государственности, в итоге не достигли своей конечной цели – обретения власти и быстрой реисламизации общества. Тому было множество причин, включая изолированность радикалов от остального общества.
   Исламская революция победила только в Иране благодаря тому, что широкие оппозиционные слои общества сплотились в борьбе с шахским режимом. Но этот опыт был уникальным и культурно изолированным от остального мусульманского мира, поскольку за ним стояла шиитская форма фундаментализма, по ряду принципиальных пунктов не приемлемая для суннитских радикалов.
   Сокрушительное поражение арабских армий в войне с Израилем в 1967 году и палестинская проблема, ставшая постоянным конфликтогенным фактором между арабо-мусульманской цивилизацией и новым ближневосточным государством, дали мощный импульс процессу стихийного возрождения традиционных ценностей в мусульманских странах и дополнительной радикализации фундаменталистского движения. Часть его представителей не только укрепилась в правильности избранного пути и несостоятельности националистически ориентированных арабских государств в решении общенациональных вопросов, но и убедилась в том, что решение внутренних проблем арабо-мусульманского мира возможно только на глобальном уровне. Палестинская проблема привела к выводу о том, что западный империализм и «неоколониализм» не ушли в прошлое. США, ставшие основным внешнеполитическим партнером национального еврейского государства, и сам Израиль, оккупировавший земли Палестины, были восприняты как представители враждебных цивилизаций, препятствующие возрождению исламской цивилизации. Этот вывод поддерживался и тем фактом, что США в силу прагматических интересов поддерживали ряд авторитарных режимов в арабских странах, что оценивалось как заинтересованность в сохранении западного политического и культурного доминирования и стремление к порабощению мусульман.
   Религиозные экстремисты заново переопределили цель, которую следует поразить, – их взор обратился от «ближнего врага» (местных светских и коррумпированных «тиранических» режимов) к «врагу дальнему» – внешнеполитической угрозе, представленной израильским государством и миром Запада («альянсом сионистов и крестоносцев»). Глобальная борьба, в свою очередь, должна облегчить установление исламских режимов в отдельных мусульманских странах и обеспечить их дальнейшую интеграцию в мировое исламское государственное образование – халифат. Подобный перелом в идеологии и стратегии исламистов, до этого действовавших в основном на локальном и региональном уровнях, впервые, в частности, проявился в филиале египетской экстремистской организации Аль-Джихад в Афганистане. Возглавивший с середины 1980-х годов внешнее крыло организации Айман аз-Завахири выступил за «интернационализацию» ее деятельности и вскоре обособился от главного руководства со своими сторонниками, сформировав Аль-Джихад аль-джадид («Новый Аль-Джихад»)[118]. Впоследствии эта группировка влилась в Аль-Каиду, а сам А. аз-Завахири стал ее ведущим идеологом и «правой рукой» главной харизматической фигуры организации – Усамы бин Ладена.
   Усаме бин Ладену удалось сформировать транснациональное идейное братство исламистов, разделяющее общие идеологические установки и объединяемое общей стратегической координацией своей деятельности, в основу которого была положена идея мученичества[119]. «Мы любим смерть больше, чем наши враги любят жизнь» – стало лозунгом этого братства. Успешность и эффективность всех террористических атак, организованных оперативниками Аль-Каиды, и большинства операций родственных и дочерних организаций основываются на готовности ее непосредственных исполнителей к жертве собственной жизнью во имя общих целей. Энтузиазм воинственного духа и экзальтация религиозных чувств смертников, выходцев из множества различных регионов (в основном арабских стран Персидского залива, Северной Африки и мусульманских диаспор Европы), стал важнейшим топливом терроризма глобальных джихадистов.
   Итак, через полтора десятилетия после первых атак смертников Хезболлы в Ливане среди исламистских неправительственных организаций заявил о себе новый спонсор терроризма смертников, ставший ведущей силой в процессе целенаправленной интернационализации и глобализации этой формы террористической борьбы.
   Несмотря на устоявшуюся репутацию вездесущего агента экстремистского насилия, к 2005 году Аль-Каида совершила только семь самостоятельных террористических атак, при этом каждая из них была осуществлена с участием смертников[120]. В начале 1990-х организационная структура Аль-Каиды лишь оказывала помощь независимым экстремистским группировкам в их подготовке громких террористических операций, таких, как покушение на американских туристов в Адене в 1992 году, вооруженные силы США в Сомали в 1993-м, первый террористический акт в здании Башен-близнецов Всемирного торгового центра в Нью-Йорке в 1993-м, попытка убийства египетского президента Хосни Мубарака в Эфиопии в 1995-м[121].
   Седьмого августа 1998 года прогремели два взрыва в Найроби (Кения) и Дар-эс-Саламе (Танзания) в Восточной Африке. Целью были американские посольства двух африканских стран. В Найроби атака была осуществлена двумя смертниками, взорвавшими автомобиль, начиненный сотнями килограммов взрывчатки, рядом с посольством (один из них, вступив в бой с охраной посольства, уцелел). Атака унесла жизни 213 человек, около 4000 человек получили ранения. Другое посольство в Дар-эс-Саламе атаковал заминированный фургон, в результате чего погибло 11 человек. Террористическая операция Аль-Каиды, нацеленная на легкие для нападения объекты, была призвана показать уязвимость американского присутствия в странах с мусульманским населением и возможность борьбы с западным доминированием при условии готовности мусульманских бойцов к самопожертвованию. Террористические атаки попали не точно в цель, в которую они метили: основными жертвами покушения стали ни в чем не повинные представители местного населения, из американских граждан в Найроби погибло только 12 человек.
   Следующей целью стал объект, символизирующий собой военное могущество США, – эсминец Коул в аденском порту Йемена. Эсминец был атакован 12 октября 2000 года двумя смертниками: Хасаном аль-Хамри и Ибрахимом аль-Таваром (al-Thawar), которым удалось вплотную подплыть к судну на катере, нагруженном полутонной взрывчатых веществ. Взрыв привел к гибели 17 и ранению 35 американских моряков.
   Далее последовали эпохальные террористические атаки 11 сентября 2001 года в США, ставшие пиком активности Аль-Каиды. Захват и последующее крушение четырех пассажирских боингов, нацеленных на объекты, символизирующие западное мировое господство, привели к жертвам, которые оцениваются числом около 3000 человек.
   В декабре 2002 года в условиях разгрома инфраструктуры организации в Афганистане и глобальной «войны с терроризмом», ведущейся коалицией западных стран под эгидой США, тактика Аль-Каиды обратилась в сторону реализации одиночных атак смертников. В декабре 2001 года гражданин Великобритании Ричард Рейд произвел неудачную попытку взрыва самолета компании «Америкэн Аэрлайнз», летевшего из Парижа в Майами. Из-за технических причин и бдительности обслуживающего персонала бомба, спрятанная в ботинке, не взорвалась. В апреле 2002 года синагога в Джербе (Тунис) подверглась нападению смертника, сидевшего за рулем заминированного грузовика-бензовоза. Им стал Низар Навар, тунисский эмигрант во втором поколении, живущий во Франции. Погиб 21 человек, при этом большинство пострадавших были немецкими туристами.
   Двадцать восьмого ноября 2002 года в Кении подверглись атаке израильские объекты. В Момбасе в один и тот же день двумя ракетами «Стрела» (СА-7) был безуспешно обстрелян взлетающий авиалайнер израильской авиакомпании «Аркиа» и взорван отель «Парадайз», в который заселились только что прибывшие израильтяне. Взрыв был произведен с помощью автомобиля, начиненного цистернами с газом и около 200 килограммов взрывчатых веществ. Погибло 10 кенийцев и 3 гражданина Израиля, 80 человек получили ранения[122].
   После событий 11 сентября 2001 года и начала «войны с терроризмом» вторжение американских войск в Афганистан, где к тому времени обосновалось руководство организации, и международное давление привели к тому, что центр силы и генерации террористической активности сместился с Аль-Каиды к ее дочерним группировкам и локальным исламистским организациям, разделяющим идейную основу и стратегическое видение ведущего агента всемирного джихада. Эти группировки, перенявшие радикально переосмысленную идею мученичества, на самом деле представляют собой совершенно автономные анклавы исламистов, имеющие собственное руководство, оперативные возможности и террористические ячейки.
   В Юго-Восточной Азии террористическая активность исходила от исламистского движения Аль-Гамаа аль-Исламийа, чьи оперативники работали в тесном сотрудничестве с руководством и специалистами Аль-Каиды. Серия разрушительных террористических актов произошла в Индонезии. Двенадцатого октября 2002 года на острове Бали были совершены три скоординированные атаки, нацеленные на два ночных клуба, часто посещаемых западными гражданами (в туристическом районе Кута), и американское посольство. Первые две цели были поражены с помощью террористов-смертников. Именно эти атаки и принесли больше всего жертв, которые составили 202 человека убитыми и 209 ранеными. В августе 2003-го и сентябре 2004-го были взорваны отель «Марриотт» и посольство Австралии в столице Индонезии Джакарте. Террористические операции Аль-Гамаа аль-Исламийи также планировались в Сингапуре и Таиланде против объектов, олицетворяющих западное присутствие в регионе (дипломатических представительств, военного контингента США, американских компаний, туристической инфраструктуры).
   В 2003 году показательные террористические атаки были совершены в Северной Африке. Пятнадцатого мая в Касабланке (Марокко) около 13 террористов-смертников, объединенных в несколько ячеек, совершили нападение на пять гражданских объектов, принадлежащих еврейской общине и западному бизнесу. Исполнителями сложной скоординированной операции стали представители местной общины салафитско-джихадистского толка из бедных районов окраины города. Они принадлежали течению ислама, которое пропагандирует физическое и духовное отделение от еретической жизни окружающего общества и полное прекращение связи с официальной властью[123]. Но планирование и руководство операцией осуществлялось с участием оперативников Аль-Каиды и ячеек марокканских исламистов, проживающих за пределами страны.
   В ноябре 2003 года глобальные джихадисты добрались до Турции, наиболее секуляризованной из мусульманских стран. Две операции с интервалом в пять дней (15 и 20 ноября) принесли повреждения двум главным синагогам Стамбула, а также зданиям британского консульства и филиала британского банка HSBC. Ответственность за террористические атаки декларировали «Бригады Абу Хафс Аль-Масри» и «Бригады Хавт аль-Масри». Провозглашенной целью атак на синагоги было преследование иудеев повсюду в мире в качестве «этапа борьбы за Палестину». Что касается состава жертв, то из 23 убитых человек только 8 были евреями, остальные – случайно попавшими в зону поражения мусульманами. Вторая серия атак, направленная на граждан и учреждения Запада, точнее достигла своей цели, в их результате погибли 34 человека, в том числе британский консул Роджер Шорт.
   Существует версия о том, что исполнители первой волны двойной атаки смертников вышли из рядов местных исламистов группировки турецкой Хезболлы (также декларировавшей свою ответственность за вторую операцию). Оба террориста-смертника (29-летний Масут Чабук и 22-летний Гохан аль-Тунташ) были выходцами из города Бингол, располагающегося в курдской части Турции. Во второй серии атак принял участие Фридон Огрулу, бывший афганский муджахид, также воевавший в Чечне, и Мавлут Огур, «интроспективный 47-летний владелец магазина терапевтических растений из Анкары, который проводил большую часть времени в магазине и ближайшей мечети, только иногда общаясь с владельцами соседских магазинов»[124]. Через год, накануне визита премьер-министра Великобритании Тони Блэра (в ночь на 17 ноября 2004 года), террористы напомнили о себе, приведя в действие четыре взрывных устройства около филиалов британского банка в Стамбуле и Анкаре, однако на этот раз обошлось без жертв. Впрочем, смертники в этих инцидентах не участвовали.
   Дальнейшее развитие тенденции к глобализации культуры мученичества обнаружилось в двух странах Ближнего и Среднего Востока, ставших волею судеб центрами противостояния милитаристски настроенного Запада с антизападным экстремизмом исламистов, – Ираке и Афганистане. После 11 сентября администрация США во главе с президентом Дж. Бушем развязала войну в Афганистане, большая часть которого контролировалась фундаменталистским движением Талибан, приютившим бин Ладена и его соратников. Затем, преследуя геополитические интересы своей державы в Ближневосточном регионе, была проведена война в Ираке против диктаторского режима С. Хусейна. Эти две страны, которые ранее не знали феномена террористов-смертников, после установления в них прозападных режимов превратились в эпицентры повстанческой и экстремистской активности исламистов, где в последние годы было совершено рекордное количество атак во всей истории терроризма смертников.
   Затяжной военный конфликт в случае Афганистана чуть позднее перешел через границу и вылился в религиозный экстремизм на северо-западе Пакистана, на не контролируемых правительством территориях пуштунских племен, родственных афганским, из которых вышли талибы. В итоге терроризм смертников получил значительное развитие также и в этой стране Южно-Азиатского региона.
   Война в Ираке вызвала поток критики со стороны мусульманской общественности по всему миру и привела к новой волне терроризма в европейских странах, участниках военной коалиции во главе с США. В частности, 7 июля 2005 года произошли террористические атаки в центре Лондона (на трех станциях метро и одной автобусной остановке), осуществленные смертниками, вышедшими из местных исламистов, разделяющих идеи глобального антизападного джихада. Все четверо были британскими гражданами и пакистанскими эмигрантами во втором поколении (Мухаммад Сиддик Хан, Хасиб Хусейн, Шехзад Танвир), кроме Линдсея Джермэйна, который был британским гражданином западноиндийского происхождения, родившимся на Ямайке[125]. Джермэйн отличался от остальных еще и тем, что не родился мусульманином, но был обращен в ислам. Ответственность за террористические атаки в Лондоне провозгласила уже известная нам группировка «Бригады Абу Хафс Аль-Масри».

Послевоенный Ирак: эпидемия терроризма смертников

   Очередным полигоном для терроризма смертников воинствующих джихадистов стал «демократизированный» Ирак после свержения в нем диктаторского режима Саддама Хусейна в 2003 году в ходе полномасштабной военной операции США. Как известно, американское правительство Дж. Буша обвинило баасистский режим Ирака в развитии оружия массового уничтожения и поддержке международного терроризма, что стало пропагандистско-идеологическим прикрытием по перекройке карты Ближнего Востока и изменении баланса политических сил в этом регионе. Свергнув однопартийную власть баасистов[126] и проведя демократические выборы в Ираке, США передали тем самым бразды правления от политической элиты, традиционно суннитской по своему вероисповеданию и культурным традициям, к шиитскому большинству страны и курдскому меньшинству Северного Ирака, всегда отличавшегося сепаратистскими тенденциями в своих провинциях.
   Постсаддамовский Ирак стал демонстрацией яркого примера глобализации культуры мученичества радикального ислама. По подсчетам экспертов, значительное большинство террористов-смертников в Ираке составляют иностранцы, приехавшие в Ирак для того, чтобы вести джихад или же специально для осуществления акции самопожертвования. Большой эксперт в данной области М. Хафез приводит в своей книге список из 102 идентифицированных террористов-смертников в Ираке. Большая часть среди них, составляющая 43 %, – граждане Саудовской Аравии, другие – выходцы как из мусульманских стран (Кувейт – 7 человек, Сирия – 6, Ливия – 3, Иордан – 3, Египет – 2, Ливан – 1, Тунис – 1, Марокко – 1, Турция – 1), так и из европейских диаспор (Италия – 8, Бельгия – 2, Франция – 2, Испания – 2, Британия – 1)[127].
   Приведенные данные свидетельствуют о том, что послевоенный Ирак стал «магнитом», притягивающим радикально настроенных мусульман, мечтающих вести джихад против Запада и недовольных местными политическими режимами в родных странах, как правило, относящихся к арабо-мусульманскому культурному миру (в особенности монархий Персидского залива, где официальным течением ислама является ваххабизм). Ирак стал рекордсменом по количеству произведенных атак террористов-смертников на его территории. С 22 марта 2003 года по 18 августа 2006-го было совершено 514 атак смертников. Их количество превзошло общее число операций смертников, реализованных ранее всеми известными повстанческими группами в других странах (включая атаки Хезболлы в Ливане, «Тигров освобождения Тамил Илама» в Шри-Ланке, Хамас в Израиле)[128].
   М. Хафез, проведя тщательное исследование имеющейся на данный момент информации, выделил в повстанческом движении Ирака две силы.
   Первая – это различные группировки иракских националистов, которые преследуют ограниченные цели: они борются против иностранной оккупации, но им не нужен глобальный джихад. К ним относятся «Исламская армия в Ираке», «Армия муджахидов в Ираке», «Революционные бригады 1920», «Бригады Салаха ад-Дин аль-Аййюби». Они выступают за восстановление прав и политического влияния суннитского меньшинства, реинтеграцию суннитов и прежних номинальных членов партии Баас в новую политическую систему, установленную с приходом американцев. Для последней между тем характерна диспропорциональная власть шиитов и курдов, основанная на общинных интересах и федерализме[129]. Суннитское повстанческое движение выросло из ряда объективных причин: резко возросшей власти шиитов и курдов, чьи военизированные формирования (инкорпорированные в государственные структуры) подчас угрожают безопасности суннитского населения; продолжающейся иностранной оккупации; политической нестабильности; политики дебаасификации Ирака, начатой еще переходным американским правительством Пола Бремера. Последнее имело своим практическим результатом высвобождение массы людей без работы и пенсионного обеспечения, ранее бывших на военной и гражданской службе в государственных структурах в условиях социального хаоса и политической нестабильности.
   Хотя иракские националисты в своей пропаганде активно используют исламскую и джихадистскую лексику, они не стремятся к созданию теократической модели государства в Ираке и разжиганию сектантской войны между суннитами и шиитами. Их политические задачи более ограниченны. Они редко организуют мученические операции. А если организуют, то их целями не становится иракское гражданское население. Для них характерны традиционные партизанские атаки против западного военного контингента, а также захват заложников из иностранных граждан, работающих на западные компании.
   Вторая сила включает в себя маргинальные группы, выступающие с крайне радикальными лозунгами, поскольку их цель – коллапс всей политической системы постсаддамовского Ирака путем разжигания гражданской войны между конфессиональными общинами. Их интеграция в эту систему совершенно невозможна, поэтому они выступают за ее крах и пересоздание всего социально-политического порядка заново. Среди этих маргинальных группировок есть два идеологических течения. Одно из них представлено идейными баасистами, утерявшими власть при падении прежнего режима и желающими ее вернуть. Второе течение, пожалуй, наиболее известно среди всего спектра повстанческих групп – это джихадисты-салафиты, выступающие под флагом радикального ислама.
   Два политических лагеря иракского повстанческого движения отличаются не только идеологическим и стратегическим видением своих задач, но и социальным составом. Если националисты представляют собой местные суннитские кланы (что справедливо и в отношении баасистов), то в рядах салафитов-джихадистов присутствует множество иностранцев, приехавших в Ирак из мусульманских стран и диаспор со всего мира.
   За большую часть идентифицированных атак террористов-смертников в Ираке несут ответственность джихадистско-салафитские группировки. Среди всех атак смертников, осуществленных в 2003–2006 годах в Ираке, 36 % относятся к джихадистским группировкам, 5 % – к баасистам, и 1 % – к остальным (националистам). При этом стоит учесть, что приведенная статистика не точна, поскольку в 58 % случаев осталось неизвестным, кто был организатором террористических актов[130].

   Джихадисты-салафиты олицетворяют собой глобализацию исламистской культуры мученичества. Они воюют не только с иностранной оккупацией, но и видят свою роль в более глобальном масштабе, причисляя себя к лагерю муджахидов, сражающихся с «альянсом крестоносцев и сионистов» по всему миру. В этом отношении весьма характерна террористическая группировка «Аль-Каида в Ираке». Ее основатель Абу Мусаб Аз-Заркауи[131] – потомок палестинских беженцев, родившийся в Иордании, где был известен как активист местного исламистского экстремизма, осужденный в 1999 году за подготовку террористических актов против туристических объектов на территории королевства. Известно, что на закате советско-афганской войны Заркауи проходил обучение в вербовочном пункте в пакистанском Пешаваре, а после побега из Иордании организовал группировку «Таухид аль-Джихад» в Афганистане. Перебазировавшись в послевоенный Ирак, Заркауи развернул джихадистскую деятельность под знаменем автономной группировки «Таухид аль-Джихад в Ираке», название которой после признания его успехов У. бин Ладеном было заменено на новую вывеску «Аль-Каиды в Ираке». С января 2006 года «Аль-Каида в Ираке» объединила свои усилия с несколькими мелкими джихадистскими группами, создав «Консультативный совет муджахидов» («Mujahidin Shura Council»)[132]. Она координирует свои действия с другой независимой группировкой курдских суннитских исламистов в Северном Ираке «Ансар аль-Сунна», преемником «Ансар аль-Ислам», разгромленной в марте 2003 года.
   Цели джихадистов-салафитов идут гораздо дальше регионального джихада, который оценивается ими в качестве необходимого инструмента для низвержения существующих политических режимов во всем окружающем Ирак регионе, включая Иорданию и Саудовскую Аравию. Они рассматривают конфликты мусульман с немусульманами на других территориях (Палестина, индийский Кашмир, Босния, Чечня, Афганистан) в качестве отдельных эпизодов единой кампании или «крестового похода» Запада против ислама и мусульман. Ирак рассматривается ими лишь как стратегическая база, учрежденная в центре арабского мира, для ведения глобального джихада[133]. Необходимо заметить, что экстремистская активность Заркауи и его соратников с самого начала не была ограничена локальным театром экстремистских действий (будь то в Иордании или Ираке), но охватывала широкий диапазон других стран. В частности, эксперты возлагают ответственность Заркауи за убийство сотрудника Агентства США по международному развитию Лоуренса Фоли (Lawrence Foley) в иорданской столице Аммане (октябрь 2002-го), планирование предотвращенных атак для террористической сети «Аль-Таухид» в Германии (2003), участие в операциях террористических сетей в Турции и на Кавказе, планирование масштабных террористических атак с участием смертников в Иордании, нацеленных на штаб-квартиру местных спецслужб, резиденцию премьер-министра и американское посольство (апрель 2004-го)[134].
   Отличительной чертой терроризма смертников, организуемого иракскими исламистами, стал особый выбор целей. Вместо превращения в мишень военного контингента США и западной коалиции, что было бы логичным в контексте повстанческой борьбы с оккупацией, большая часть атак смертников направлена на иракские силы безопасности и на гражданское шиитское население Ирака.
   В отличие от повстанцев-националистов, возлагающих ответственность за фактический распад Ирака, превратившийся во враждующие политические и этноконфессиональные сообщества, на оккупантов, которые обвиняются в реализации принципа «разделяй и властвуй», джихадисты-салафиты открыто ратуют за новые религиозные войны с шиитской общиной. Они обвиняют шиитов в предательстве «людей Сунны» и сообщничестве с чужеземным оккупантом. Согласно одному из документов «Аль-Каиды в Ираке», шииты объявляются «великой угрозой для нации ислама», поскольку, помимо всего прочего, они якобы обеспечили США легкий путь на земли страны, как когда-то поддержали вторжение татар на мусульманские территории, что стало прямой причиной падения Аббасидского халифата в 1258 году[135].
   Указывая на перечисленные выше характерные особенности терроризма смертников в Ираке, многие исследователи считают его экспортированным новшеством, не аутентичным для местной культуры. В частности, М. Хафез оценивает атаки бомбистов-смертников в Ираке скорее не как органическую эволюцию повстанческого движения в условиях оккупации, но как тактику, импортированную иностранными джихадистами[136], называя ее «возможно, наибольшей инновацией джихадистов-салафитов в Ираке»[137].

Афганистан

   Под влиянием мощного повстанческого движения в Ираке антиправительственные группировки, воюющие против проамериканского режима в Афганистане, также обратились к тактике терроризма смертников. Для Афганистана, раздираемого постоянными внутренними военными конфликтами на протяжении последних 30 лет, феномен террористов-смертников стал уникальной и неожиданной новацией. До вторжения американских войск в Афганистан после событий 11 сентября для разгрома инфраструктуры международного терроризма эта страна имела длительные традиции противостояния иностранной оккупации, однако атаки смертников ранее никогда не практиковались. Ни одна из группировок муджахидов не готовила подобных операций во время пребывания «ограниченного контингента войск» советской армии в 1980-е годы.
   Первый террористический акт, исполненный смертниками, произошел в Афганистане накануне событий 11 сентября 2001 года в США, что указывает на общий стратегический расчет, стоящий за обеими операциями. Девятого сентября террористы-смертники, выдавшие себя за журналистов, уничтожили лидера Северного альянса Ахмада Шаха Масуда с помощью взрывчатки, вмонтированной в видеокамеру. Учитывая крепкие связи У. бин Ладена с движением Талибан, установившим исламское правление в Афганистане после захвата Кабула в 1996 году, это покушение обычно приписывается оперативникам Аль-Каиды. Для талибов Масуд был одним из главных врагов.
   В течение нескольких лет после вторжения США и установления проамериканского режима демократически избранного президента Хамида Карзая Афганистан фактически не знал терроризма смертников. В 2003 году на его территории было осуществлено только две атаки смертников, в 2004-м – три. Терроризм смертников стал набирать недюжинные обороты с усилением народного недовольства длительным присутствием иностранных войск на родной земле и возрождением Талибана как серьезной политической силы в виде партизанского движения. В 2005 году Афганистан пережил 17 атак смертников. Далее их количество резко возросло: в 2006 году – 123 атаки, за первую половину 2007 года – 77 атак[138].
   Исполнители атак смертников в отличие от палестинских и других разновидностей исламистского терроризма смертников представляют собой необразованных или получивших лишь частичное образование молодых людей из бедных семей. Многие из них рекрутируются в медресе, находящихся под влиянием талибов[139]. Складывается впечатление, что афганские смертники ведомы идеологами и пропагандистами Талибана и Аль-Каиды и менее самостоятельны в своих решениях, чем смертники в Палестине и Ираке. Слепое доверие религиозному авторитету и более старшим товарищам здесь играет гораздо большую роль. Исламистская культура мученичества, подобная палестинской, в Афганистане отсутствует. Видеозаписи предсмертных посланий террористов очень редки.
   Основными объектами покушения террористов-смертников в Афганистане стали Международные силы содействия безопасности (военный контингент, состоящий из армейских подразделений США и стран НАТО), афганская армия и местные силы безопасности. Среди гражданского населения жертвами иногда становятся представители правительства, политики, рабочие, нанятые государством, лидеры местных племенных общин.
   Экспертами отмечается весьма слабая эффективность атак смертников против интернациональных военных сил, соблюдающих усиленные меры безопасности. Хотя при этом значительны жертвы со стороны гражданского населения, испытывающего на себе тяготы «побочного ущерба». Заметного улучшения техники исполнения террористических актов также не замечается. Это может косвенно свидетельствовать о том, что афганский терроризм смертников имеет эндогенные корни, а его организаторы – местные группировки, которым приходится учиться на собственных ошибках.
   Состав добровольцев, принимающих на себя роль террориста-смертника в Афганистане, значительно отличается от иракского терроризма смертников. Если в Ираке, по всей вероятности, большая часть смертников – не иракцы, а рекруты из других мусульманских стран и мусульманских диаспор со всего мира, терроризм смертников в Афганистане является продолжением военных действий в условиях локального конфликта. Официальные представители афганского правительства и государственных органов открещиваются от атак смертников как явления, занесенного в Афганистан со стороны, не соответствующего афганскому менталитету и общепринятой культуре. Среди самих афганцев популярно мнение, что смертники – это иностранцы, такие, как пакистанцы, арабы и некоторые представители Центральной Азии[140]. Между учеными также нет согласия по поводу национальной принадлежности террористов-смертников в Афганистане из-за нехватки точных данных о личностях смертников. Между тем, по данным афганской полиции и спецслужб, большинство неудавшихся смертников (арестованных до осуществления террористического акта) происходят из Пакистана: провинции Белуджистан и Территории племен федерального управления. Аналитики Миссии ООН по оказанию помощи в Афганистане (UNAMA) убеждены, что большая часть афганских смертников вышла из Пакистана или прошла там специальную подготовку, хотя при этом многие среди них афганцы, которые провели какую-то или большую часть своей жизни вне родины, а именно в Пакистане[141]. По-видимому, это мнение наиболее близко к истине, поэтому можно заключить, что поток смертников складывается из двух источников: внешнего и внутреннего. Причем внешний источник по большей части состоит из пакистанцев пуштунского происхождения, родственных талибам и живущих в пограничных провинциях Пакистана.
   Что касается организаторов и спонсоров терроризма смертников в Афганистане, то они не ограничиваются низложенным американскими войсками движением Талибан. Спектр организаторов террористических атак с участием смертников несколько шире отрядов афганского Талибана и их союзников из Аль-Каиды, он включает в себя и некоторые другие повстанческие исламистские группировки, в частности партию Гульбеддина Хекматияра «Хизб-и Ислами» (одна из группировок муджахидов, существующая со времен советско-афганской войны), «Исламское движение Узбекистана» (ИДУ), мало известная пакистанская группировка Джундулла, чьи боевики прошли подготовку в тренировочных лагерях Южного Вазиристана под руководством оперативников Аль-Каиды и ИДУ[142].

Пакистан

   С 2002 года феномен терроризма смертников объявился в Пакистане в результате расширения арены противостояния афганских исламистов и их союзников из «Аль-Каиды» с американским военным присутствием и войсками западной антитеррористической коалиции в Афганистане. Причем если в 2003–2005 годах еще достаточно редкие атаки террористов-смертников были направлены не только на военные объекты и силы безопасности Пакистана, но и вписывались в контекст суннитско-шиитского конфессионального противостояния (целью многих террористических актов были шиитские мечети), то с 2006 года их направленность не вызывает никаких сомнений – они стали продолжением военных сражений с федеральной армией, силами безопасности и правящим режимом Пакистана. Количество атак смертников в этой стране за последние три года резко возросло, также повысилась и их смертоносность[143]. Если в 2002-2006-м на территории Пакистана произошло 22 террористических инцидента с участием смертников, то в 2007-м их было уже 56, в 2008 году – 59, только за десять месяцев 2009 года – 61[144].
   Пакистанские террористические акты с участием смертников происходят в основном в двух пограничных с Афганистаном провинциях – Территории племен федерального управления и Северо-Западной пограничной провинции, ставших в последние годы ареной полномасштабных военных действий между боевиками движения талибов, их сторонниками и местными пуштунскими исламистами, с одной стороны, и федеральной армией Пакистана – с другой. Эти территории фактически самоуправляемы и независимы от федерального центра. Они заселены пуштунскими племенами, родственными талибам, костяк движения которых составляют этнические пуштуны. Иногда атаки смертников также совершаются в центральных районах страны – в столице Исламабаде, городах Равалпинди и Карачи.
   В одном из «агентств»[145] Территории племен федерального управления, Южном Вазиристане, военные столкновения с федеральными силами начались еще с 2001 года после присоединения Пакистана к антитеррористической коалиции США. С начала войны в Афганистане талибы стали активно перемещаться в зону расселения племен, где граница между двумя соседними государствами носит весьма условный характер, получая убежище у своих соплеменников. Постепенно произошла «талибанизация» территории племен. Здесь были основаны военные тренировочные лагеря и центры рекрутирования иностранных муджахидов и местной молодежи для участия в боевых действиях в Афганистане. В конце концов лидеры талибов и местные исламисты фактически оттеснили от власти традиционных глав племен.
   При президенте Первезе Мушаррафе, правившем страной с 1999 до августа 2008 года, военные операции на территории пуштунских племен имели локальный и эпизодичный характер и заканчивались перемирием с тем или иным отрядом талибов. Однако последние месяцы его пребывания у власти были омрачены рядом событий, которые вызвали гнев у народных масс пакистанцев, в значительной своей части осуждающих прозападную политику центральной власти и сочувствующих исламистской оппозиции.
   Директор Института актуальных исследований в Ченнаи (Индия) Б. Раман выделяет несколько ключевых событий, ставших причиной всплеска терроризма смертников во второй половине 2007 года в Пакистане[146]. Среди них два важнейших. Во-первых, это июльская операция пакистанских коммандос по штурму столичной мечети Лал Масджид (известной как «Красная мечеть»), ставшей оплотом исламистов. В результате операции коммандос помимо боевиков исламистов пострадало множество гражданских лиц и студентов медресе при мечети, среди которых были девушки (студентки женского медресе)[147]. Во-вторых, проведение военной операции в долине Сват (Северо-Западная пограничная провинция) против «Движения за установление шариата Мухаммада» («Техрик-е Нафаз-е Шариат-е Мухаммади») и его лидера мауланы Фазлуллы, фактически захватившего власть в этом регионе.
   Немаловажен тот факт, что перед своей смертью духовный лидер осажденных исламистов «Красной мечети» маулана Абдул Рашид Гази призвал к осуществлению атак смертников в качестве протеста против государственных репрессий. Не случайно, что после кровавого подавления исламистского бунта за короткий период с 14 по 31 июля того же года было совершено 15 атак смертников, т. е. в среднем по одной в день[148].
   Пришедший к власти после низложения Мушаррафа и выборов лидер Пакистанской народной партии Асиф Али Зардари, вначале пошедший на встречу требованиям исламистов о введении шариатского права в районе долины Сват (где с XIX века действовало английское право), под давлением администрации США инициировал полномасштабные военные действия против боевиков на пограничных с Афганистаном территориях. Новая доктрина антитеррористической борьбы, объявленная президентом США Б. Обамой, предполагала открытие второго фронта против афганского движения Талибан на территории расселения пуштунских племен Пакистана, ставшей убежищем для афганских муджахидов.
   В декабре 2007 года произошла консолидация разрозненных и конкурирующих друг с другом военизированных группировок, возглавляемых вождями, происходящими из разных пуштунских племен, в пакистанское движение Талибан («Техрике-Талибан-е Пакистан»). Во главе его встал лидер пакистанских талибов из клана мехсуд Бейтулла Мехсуд[149]. Б. Мехсуд в отличие от командиров других группировок пакистанских талибов, сосредоточивших свою деятельность на противостоянии войскам НАТО и местным силам безопасности в Афганистане, разделял идеологические установки «Аль-Каиды» по ведению глобального джихада и выступал за организацию террористических актов не только против американцев, но и против правительства Пакистана. Его обвиняют в подготовке большинства террористических атак с участием смертников, которые произошли на территории Пакистана в последние годы, включая покушение на лидера Пакистанской народной партии Беназир Бхутто (в декабре 2007-го)[150], погибшей после предвыборного митинга в Равалпинди (в результате второго покушения исламистских террористов на ее жизнь). Помимо этого к числу организаторов террористических атак смертников в Пакистане эксперты относят отряды афганских талибов, экстремистское «Исламское движение Узбекистана» и другие группировки, представляющие лагерь радикальных пакистанских исламистов.
   В условиях жесткого военного противостояния исламистов зоны расселения пуштунских племен с федеральной властью Пакистана символичным стало заявление идеолога радикального ислама Абу Яхья аль-Либи о том, что в нынешних условиях грань между понятиями «ближний враг» (местный режим) и «дальний враг» (Запад и США в частности) стерлась, «теперь это одна армия»[151]. Таким образом, Пакистан повторил судьбу таких стран как Саудоваяской Аравия, Афганистан, Ирак, в которых прозападная политическая элита вступила в противоборство с местными исламистами, разделяющими антизападнические настроения и воспринявшими глобально-джихадистское видение своей борьбы.
* * *
   Рассмотрев основные регионы распространения терроризма смертников (в прошлом и настоящем), мы наметили основные линии исторического развития этой специфической формы современного экстремизма. Терроризм смертников ведет свои истоки от шиитской версии радикального ислама, пустившего свои корни в разорванном гражданской войной и иностранной оккупацией Ливане. Большинство экстремистских движений, воспринявших и адаптировавших тактику атак смертников к условиям социально-политического конфликта на своей родине в 1990-е годы, копировали ливанскую модель сопротивления, с которой они имели возможность познакомиться самым непосредственным образом (боевые кадры этих группировок проходили военную тренировку в Ливане в то время, когда радикальные шиитские партии впервые апробировали атаки смертников). Ливанская модель, в свою очередь, была подражанием опыту иранских басиджей.
   Хотя в настоящее время за большинством террористических актов с участием смертников стоят исламистские группировки, религиозная составляющая мотивации, как мы могли убедиться на ряде примеров, не столь обязательна для всех исторических разновидностей терроризма смертников. Иногда дух националистической борьбы миноритарной этнической общности и культивируемая в ней идеология самопожертвования доводятся до столь крайнего альтруизма в отношении идеала независимой родины, тесно переплетаясь с чисто восточным культом харизматического лидера повстанческого движения, что этого может быть достаточно и без религиозных стимулов для воспитания готовности в адептах националистического движения превратить себя в «живые бомбы». Таков случай «Тигров освобождения Тамил Илама», в идеологии самопожертвования которых сочетаются многие компоненты культуры тамилов, включая и религиозные концепты, которые тем не менее занимают в ней подчиненную националистическим задачам роль. Эпизодический курдский терроризм смертников в Турции, организованный Рабочей партией Курдистана, также близок этой модели. Однако прежде его внедрения в повстанческую практику идеология курдского сепаратистского движения отчасти исламизировалась под влиянием подъема суннитского исламизма в Турции, что также не следует недооценивать. Националистический компонент был силен даже в самом Ливане, родине современного терроризма смертников, в среде светских националистических партий и группировок Ливана (Сирийская социально-националистическая партия и др.).
   

notes

Примечания

1

   Schweitzer Y. Al-Qaeda and the Internationalization of Suicide Terrorism / Y. Schweitzer, S. Goldstein Ferber. – Tel Aviv, 2005. – P. 9.

2

   К настоящему времени по данной проблематике на английском языке (включая переводы на английский с других европейских языков) опубликовано более 20 публицистических и фундаментальных научных книг и множество научных статей. См. библиографический список, куда вошли только самые важные работы.

3

   Мы следуем основной мысли определения отечественного исламоведа И.П. Добаева, данного в его книге: Добаев И.П. Исламский радикализм: генезис, эволюция, практика. – Ростов н/Д, 2002. О различии между фундаментализмом, модернизмом и традиционализмом в исламе см. там же. – Гл. 1.

4

   Джихадизм – термин, употребляемый для характеристики течений радикального ислама, проповедующих ведение джихада против тиранической власти (местных политических режимов в арабских и мусульманских странах, обвиняемых в отступничестве от ислама) и власти неверных в лице западного присутствия на мусульманском Востоке. Глобальные джихадисты – представители транснациональных террористических сетей, вовлеченных в экстремистскую активность по всему миру, не ограниченную рамками территорий локальных конфликтов.

5

   В главу не вошли кампании терроризма смертников, организованные кашмирскими исламистскими сепаратистами Индии (их начало относят к 1999–2000 гг., большая часть террористических атак совершается бойцами, устраивающими массовый расстрел и гибнущими в перестрелке, но не бомбистами, подрывающими самих себя), а также сикхский терроризм смертников в индийском штате Пенджаб, представленный всего лишь несколькими атаками (одной возможной атакой смертника в 1993 г., одной подтвержденной атакой, совершенной в 1995 г., и двумя попытками таких атак в 1999 и 2000 гг.). См.: Раре R. Dying to Win: The Strategic Logic of Suicide Terrorism. – New York, 2006. – P. 157.

6

   Салафизм (араб, ас-салафжйа, от словосочетания ас-салаф ас-салих – «благочестивые предки») – течение в суннитском исламе, выступающее за возврат к традициям раннемусульманской общины и «очищение» ислама от более поздних культурных наслоений. В отличие от исламского традиционализма для салафитов характерны отказ от следования одной из религиозно-правовых школ (мазхабов), сложившихся в Средние века, менее гибкое отношение к этноконфессиональным компонентам исламской культуры. Салафизм часто считается суннитской формой религиозного фундаментализма

7

   Дюркгейм Э. Самоубийство. Социологический этюд. – СПб., 1998. – С. 363.

8

   Там же. – С. 440–441.

9

   Там же. – С. 390.

10

   Там же. – С. 328–332.

11

   Точнее, идеал стоической добровольной смерти сочетает в себе как элементы эгоизма, так и альтруизма, на что указывает сам Дюркгейм. Созерцательное и отстраненное отношение стоика к окружающему миру было оборотной стороной его пантеистического представления о мире и веры в то, что его душа единосущна с разумной мировой душой, лежащей в основе всей природы.

12

   Там же. – С. 332–333.

13

   Так кемеровский ученый В.И. Красиков называет самоубийства, которые в основе имеют личные, эгоистические мотивы, но слабо отрефлексированные и тесно привязанные к социальным стереотипам, общественным ценностям и идеалам и т. д. Разительный контраст этому виду самоубийств составляют «внутренне-осмысленные самоубийства», совершаемые в соответствии с тщательно продуманной личной идеей людьми, принадлежащими интеллектуальной и творческой элите. См.: Красиков В.И. Интеллектуальное самоубийство (Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Минобразования РФ и РГНФ № ГОО-1.1–6) // Credo New. – 2002. – № 1.

14

   К религиозной разновидности относится терроризм смертников, мотивированный радикальным исламом. К националистической – курдский и тамильский терроризм смертников. Впрочем, в одном и том же историческом типе терроризма смертников могут переплетаться как националистический, так и религиозный компоненты мотивации. Подробнее об этом см. в главе 2.

15

   См. главу 2.

16

   Несмотря на некоторые примечательные исключения, как в случае с терминологией профессора Р. Пейпа, см. об этом в главе 3.

17

   Перечисленные технические формы исполнения атак смертников соответствуют западной классификации видов самодельных взрывных устройств (IED или Improvised Explosive Devices), применяемых бомбистами-смертниками: body bome IED (BBIED) – самодельные взрывные устройства, переносимые на теле; vehicle-borne IED (VBIED) – самодельные взрывные устройства, доставляемые с помощью транспортного средства; motor-cycled conveyed vehicle-borne IED (VB-IED [MC]) – самодельные взрывные устройства, доставляемые с помощью мотоцикла.

18

   Moghadam A. Denning Suicide Terrorism // Root Causes of Suicide Terrorism: Globalization of Martyrdom / edited by Ami Pedahzur. – London, 2006. – P. 17.

19

   Hafez M. Manufacturing Human Bombs: The Making of Palestinian Suicide Bombers. – Washington, D.C., 2006. – P. 83. Исполнительницей террористического акта была 20-летняя Андалиб Такатка.

20

   На английский язык этот термин переводится как «martyrdom operation».

21

   Юджеоглу X. Ислам о шахидах и террористах-смертниках // Ислам о терроре и акциях террористов-смертников / Сост. Э. Чапан. – М., 2005. – С. 144.

22

   Kutty A. Types of Martyrs // http://www.islamonline.net/servlet/Satellite7pagen-ame=IslamOnline-English-Ask_Scholar/FatwaE/FatwaE&cid= 1119503546130

23

   Ibid.

24

   Юджеоглу X. Указ. соч. – С. 147.

25

   Moghadam A. Ibid.

26

   Заявление мусульман Карелии об использовании термина «шахид» (2003) // http://wwwJslam.m/pressclub/smi/zajavlenie_karelia. Эта критика вполне справедлива в отношении устоявшейся в современной русской лексике терминологии, употребляемой официальными лицами государства и представителями силовых ведомств для характеристики террористов-смертников. Впрочем, что касается самих экстремистов, то они, прекрасно зная нормы исламской этики, как правило, при объявлении террориста-смертника шахидом, будь то в лице себя (в прощальном послании или видеообращении) или своих соратников, добавляют фразу «по воле Аллаха» (иншалла).

27

   Примечательно, что перевод первой исламской книги, посвященной теме терроризма смертников (под ред. Э. Чапана), с турецкого языка на русский звучит как «Ислам о терроре и акциях террористов-смертников» (М.: Новый Свет, 2005), тогда как перевод той же книги на английском содержит термин «суицидальные атаки» – «Ап Islamic Perspective: Terror and Suicide Attacks» (Somerset, N.J.: The Light, 2004).

28

   По причине этих положительных особенностей в данном труде мы будем употреблять термин «терроризм смертников» в качестве основного.

29

   Ganor В. The Rationality of the Islamic Radical Suicide attack phenomenon // Countering Suicide Terrorism. – Herzliya, 2001. – R 6.

30

   Schweitzer Y. Suicide Bombings – The Ultimate Weapon? (2001) // http://ict.org.il/Articles/tabid/66/Articlsid/68/currentpage/25/Default.aspx.

31

   Ganor B. Ibid. – P. 7.

32

   Восстание палестинцев против израильской оккупации в 1987–1993 годах, до соглашений в Осло между Организацией освобождения Палестины и Израилем, предусматривавших создание Палестинской автономии.

33

   Ganor В. Ibid.

34

   В оригинале на английском – «killing spree attacks», что буквально можно перевести как «атаки упивающихся убийством». В том случае, когда используется огнестрельное оружие, такие атаки именуются «shooting spree attacks».

35

   Здесь стоит заметить, что среди подобных атак не все заслуживают наименования террористических. Данный эпитет, без сомнения, применим в отношении тех среди них, где в качестве объекта покушения выступает гражданское население. Если же объект определен как военная инфраструктура или люди в военной униформе, находящиеся на службе, такая атака может быть приравнена к военно-партизанской операции в условиях асимметричной войны, а сам исполнитель – к солдату, ведущему неравный бой с противником.

36

   В помещении, служащем мечетью, под названием Аль-Ибрахими в Пещере Патриархов.

37

   MoghadamA. Ibid. – Р. 17.

38

   Ganor В. Ibid.

39

   Ricolfi L., Сатрапа P. Suicide missions in the Palestinian area: a new database // http://www.prio.no/upload/suicide_missions.pdf – P. 2.

40

   Moghadam A. Ibid. – Р. 17.

41

   Арабский термин, означающий адепта какого-либо учения, готового ради преданности делу жертвовать собой.

42

   Одно из ответвлений шиитского ислама, образовавшееся из-за раскола общины шиитов-исмаилитов по вопросу наследования власти в 1094 г. Вслед за смертью халифа-имама аль-Мустансира фатимидского государства в Северной Африке в борьбу за престол вступили его два сына. Старший из них Низар погиб, но его последователи сформировали отдельную общину и создали государство на севере Персии с центром в горной крепости Аламут. На Западе они стали известны под именем «ассасинов» (от арабского хашишиййа или хашишин (мн.ч. от хашиши) не вполне ясного происхождения), в которое вкладывалось значение убийц, употребляющих гашиш. Впрочем, фидаи исмаилитов были религиозными фанатиками, которым вовсе не требовалось наркотическое опьянение для участия в политических убийствах. Представления о гашише ведут свои истоки от ложных легенд об исмаилитах, сложенных европейцами вроде известного путешественника Марко Поло. См. по этой теме: Дафтари Ф. Легенды об ассасинах: Мифы об исмаилитах. – М., 2009. – С. 85–90.

43

   Ganor В. Ibid. – Р. 7.

44

   Точнее следовало бы назвать этот режим «властью аятолл», по титулу высших религиозных сановников шиизма, пришедших к власти в этой стране в результате революции.

45

   Четвертый праведный халиф, зять пророка Мухаммада.

46

   Khosrokhavar F. Suicide Bombers: Allah's New Martyrs / translated from the French by D. Macey. – London, 2005. – P. 37–41.

47

   Или в другой, более привычной транскрипции – Омейядов.

48

   Битва произошла 10 октября 680 г.

49

   Khosrokhavar F. Ibid. – P. 38–39.

50

   Ibid. – P. 42–43.

51

   Квиетизм – религиозно-этическая позиция, пассивная отрешенность по отношению к жизни и полная покорность своей судьбе и Божественной воле.

52

   Сокращение от «Саземане басидже мостазефине мардоме Иран» (Организация мобилизации обездоленных иранского народа).

53

   Davis J.M. Martyrs: Innocence, Vengeance, and Despair in the Middle East. – New York, 2003. – P. 50.

54

   Ibid. – P. 78–79.

55

   Ibid. – Р. 91.

56

   Смертниками были 26-летний Абу Мазен и 24-летний Абу Саджан. Khosrokhavar F. Ibid. – Р. 146.

57

   Reuter Ch. My Life is a Weapon: A Modern History of Suicide Bombing / translated by Helena Ragg-Kirkby. Princeton, 2004. – P. 53.

58

   Религиозный фундаментализм – идейное течение в какой-либо религиозной традиции, ратующее за возвращение к основам веры, а также, как правило, и за введение религиозных ценностей и норм в сферу публичного пространства (государственности, права, образования и пр.). Фундаментализм в исламе – ультраконсервативное течение в современной мусульманской общественной мысли, выступающее за возврат ислама как целостного образа жизни во все социальные сферы (внедрение исламской формы правления, шариатского права и т. д.). Внутри движения исламского фундаментализма можно выделить его суннитскую и шиитскую разновидности, которые отличаются по некоторым идеологическим аспектам. Исламская революция в Иране была совершена под знаменем шиитской версии исламского фундаментализма.

59

   Не следует путать эту организацию с почти одноименной палестинской радикальной группировкой (Палестинским исламским джихадом).

60

   Cronin A. Terrorists and Suicide Attacks (August 28, 2003) // http://www.fas.org/iф/crs/RL32058.pdf-P.4.

61

   Moghadam A. The Roots of Suicide Terrorism: A Multi-Causal Approach // Root Causes of Suicide Terrorism: Globalization of Martyrdom / edited by Ami Pedahzur. – London, 2006. – P. 81.

62

   Reuter Ch. Ibid. – P. 64.

63

   Kramer M. Sacrifice and «Self-Martyrdom» in Shi'ite Lebanon // Terrorism and Political Violence. – Vol. 3, № 3 (Autumn 1991); Revised on-line version: http://www.geocities.com/martinkramerorg/Sacrifice.htm

64

   Ibid.

65

   Израильский ученый Ш. Шей насчитывает 23 атаки смертников, совершенных про сирийскими светскими группировками в Ливане. Shay Sh. Suicide Terrorism in Lebanon // Countering Suicide Terrorism. – Herzliya, 2001. – P. 91.

66

   Pape R. Dying to Win: The Strategic Logic of Suicide Terrorism. – New York, 2006. – P. 204. Все эти атаки, впрочем, по какой-то непонятной причине он приписывает Хезболле как зонтичной структуре, объединяющей все остальные вышеперечисленные фракции вооруженной ливанской оппозиции, которые в действительности совершенно автономны и, насколько нам известно, никак не координировали свою боевую деятельность с атаками Хезболлы.

67

   Ibid. – Р. 205.

68

   Атаки смертников Хезболлы против израильского военного присутствия в «зоне безопасности» продолжались вплоть до декабря 1999 года с частотой около одной-двух атак в год в качестве дополнения к множеству традиционных военно-партизанских операций. Впрочем, из-за строгих мер безопасности, принятых израильскими войсками, эффективность атак смертников со второй половины 1980-х резко снизилась. Shay Sh. Ibid. – P. 91–92. В 2000 году все части Армии обороны Израиля отступили с территории Южного Ливана.

69

   Bloom М. Dying to Kill: The Allure of Suicide Terror. – New York, 2005. – P. 50.

70

   Раре R. Ibid. – Р. 141.

71

   Данные о пострадавших в различных источниках приводятся весьма противоречивые: у Р. Гунаратны – 16 солдат убитыми и 22 ранеными (Gunaratna R. Suicide Terrorism in Sri Lanka // Countering Suicide Terrorism. – Herzliya, 2001. – P. 69), у P. Рамасубраманиана – 40 человек убитыми (Ramasubramanian R. Suicide Terrorism in Sri Lanka / IPCS Research Papers (New Delhi, India). – August 2004. – № 5. – P. 21), у P. Пейпа – 70 человек убитыми (Pape R. Ibid. – P. 142).

72

   Bloom M. Ibid. – P. 60.

73

   Ramasubramanian R. Ibid. – R 25. Если к ним прибавить 30 террористических операций, совершенных с 2005 по апрель 2009 г., общее число будет равно 115. (По данным «Общества мира, единства и прав человека в Шри-Ланке» (Австралийское отделение): http://www.spur.asn.au/chronologyofsuicidebombattac-ks_by_Tamil_Tigers_in_sri_Lanka.htm)

74

   Gunawardena A. Female Black Tigers: A Different Breed of Cat? // Female Suicide Bombers: Dying for Equality? / edited by Yoram Schweitzer. – Tel Aviv, 2006. – R 81.

75

   Террористическая операция 24 июля 2001 года в Интернациональном аэропорту Шри-Ланки. Ramasubramanian R. Ibid. – R 25.

76

   Индийские миротворческие войска были введены в Шри-Ланку именно в то время, когда у власти находился Раджив Ганди. Во время выборов в 1991 году он имел все шансы вновь стать премьер-министром. Поскольку Ганди считал необходимым возвращение индийских войск в Шри-Ланку, руководство «Тигров» догадывалось, чем могла обернуться для тамильских повстанцев его победа на выборах.

77

   Его политика была нацелена на возвращение контроля центральной власти над полуостровом Джаффна, территории с преимущественно тамильским населением, ставшей вотчиной «Тигров».

78

   В результате террористического покушения потеряла глаз, но выжила.

79

   Shalk P. The Revival of Martyr Cults Among Ilavar // Temenos. – 1997. – Vol. 33. – P. 154–155.

80

   Ibid.

81

   Шведский ученый Питер Шок, специализирующийся в области изучения тамильской культуры, насчитал шесть идеологических и культурных источников культа мученичества «Тигров освобождения Тамил Илама»: возрождение религиозной концепции религиозного самопожертвования, выраженной в термине «arppanippu» (преданность человека Богу); тамильская религиозная традиция бхакти (из Бхагавад-Гиты), предоставляющая концепты преданности, аскетизма и космической перспективы, с которой рассматривается битва за независимость; христианский компонент в виде концепции мученика, принимающего страдания за других людей («саатчи», тамильск. catci); идеология субхасизма с ее идеей дарения (жизни) как жертвы; дравидийский национализм, предоставляющий воинские концепты и концепт тамильской государственности, основанной на лингвистическом единстве; воинственный феминизм женщин-бойцов «Тигров», адаптированный к мужским тамильским концептам женского поведения. См.: Shalk P. Resistance and Martyrdom in the Process of State Formation in Tamililam // Martyrdom and Political Resistance: Essays from Asia and Europe / edited by Joyce Pettigrew. – Amsterdam, 1997.

82

   См. главу 1.

83

   Поляков К.И. Палестинская национальная автономия: опыт государственного строительства / К.И. Поляков, А.Ж. Хасянов. – М., 2001. – С. 49.

84

   Stotsky S. Economist Corrects Error on Hamas Suicide Bombing Campaign (November 13, 2007) // http://www.camera.org/index.asp?x_context=2&x_outlet=10&x_ar-ticle=1400.

85

   Согласно данным «Джерусалем пост», 4 октября автомобиль, несущий взрывчатку, въехал в израильский автобус около Рамаллы и Бейт Эля, в результате чего пострадали 29 израильтян. Тринадцатого декабря в Газе другой смертник Хамас (Анвар Азиз), управлявший автомобилем скорой помощи, врезался в джип, перевозивший израильских солдат, ранив троих человек. Впрочем, вышеприведенные данные небесспорны и не полностью согласуются со статистикой, приводимой в других источниках. Так, М. Хафез в своей книге о палестинском терроризме смертников перечисляет пять террористических актов с участием смертников, произошедших в 1993 году. Hafez М. Manufacturing Human Bombs: The Making of Palestinian Suicide Bombers. – Washington, D.C, 2006. – P. 79. При этом данные об именах смертников, точной дате террористического акта и количестве пострадавших слабо совпадают с информацией от органа израильской прессы. Принадлежность к группировке в случае с Анваром Азизом тоже не совпадает: организация его атаки приписывается Палестинскому исламскому джихаду вместо Хамас.

86

   Stotsky S. Ibid.

87

   Поляков К.И. Указ. соч. – С. 15.

88

   Ликвидирован израильскими спецслужбами в 1995 году во время пребывания на Мальте.

89

   Hafez М. Ibid. – Р. 17.

90

   Интифада – стихийное народное восстание арабов в Палестине, переросшее в длительную вооруженную борьбу за независимость против государства Израиль. Первая интифада 1987–1993 годов привела к подписанию Соглашений Осло и созданию Палестинской автономии. Вторая интифада началась в 2000 году и продолжается по сей день.

91

   Аль-Акса – мечеть на Храмовой горе в Иерусалиме, построенная на месте разрушенного римскими легионерами Второго иудейского Храма. Является третьей по значимости святыней мусульман после главных мечетей Мекки и Медины. Аль-Акса стала религиозным символом второй интифады, которая началась с демонстративного и провокационного посещения Храмовой горы лидером правой израильской партии «Ликуд» генералом А. Шароном (будущим премьер-министром).

92

   Hafez М. Ibid. – Р. 17.

93

   Ibid. – Р. 80–84.

94

   Bloom М. Ibid. – Р. 31.

95

   Видеозаписи завещаний шахидов впервые появились в Иране, но были весьма редки. Они вошли в широкую практику после того, как С. Мехайдли, работающей в видеомагазине, пришло в голову записать на видеопленку свою прощальную, весьма поэтическую речь для своей семьи и соотечественников перед исполнением миссии смертника. Впоследствии множество других смертников (прежде всего в Палестине) последовали этому примеру.

96

   Gupta D.K. Suicide Bombing as a Strategic Weapon: An Empirical Investigation of Hamas and Islamic Jihad / D.K. Gupta, K. Mundra // Terrorism and Political Violence. – 2005. – № 17. – P. 576.

97

   Hefez M. Ibid. – P. 50.

98

   США и Евросоюз после выборов в Палестине отказались признать легитимность новой администрации и удалить Хамас из списка террористических организаций.

99

   Предусмотренной по первому, Севрскому мирному договору с Антантой, оставшемуся не ратифицированным национальным собранием Турции. В Лозаннском мирном договоре, подписанном обеими сторонами, этот пункт уже отсутствовал.

100

   Ergil D. Suicide Terrorism in Turkey // Countering Suicide Terrorism. – Herzliya, 2001. – P. 76.

101

   Bloom М. Ibid. – Р. 104.

102

   С 4198 зарегистрированных антиправительственных «инцидентов» в 1993 году (стычки со службами безопасности, взрывы, минирование, захват заложников, нелегальные демонстрации и др.) активность РПК неуклонно снижалась, достигнув 1218 «инцидентов» в 1999 году (в основном сводящихся к распространению листовок и нелегальным собраниям). Ergil D. Ibid. – P. 80.

103

   Bloom М. Ibid. – Р. 112. Эта группировка одноименна с ливанской Хезболлой, но не имеет к ней никакого отношения.

104

   Ergil D. Ibid. – Р. 73.

105

   Bloom М. Ibid. – Р. 102.

106

   Ibid. – Р. 84.

107

   Bloom М. Ibid. – Р. 107.

108

   Reuter Ch. Ibid. – Р. 166.

109

   Учение Мухаммада Ибн Абд аль-Ваххаба, ставшего основой для религиозно-политического движения в Центральной Аравии XVIII в. за возрождение исламского образа жизни времен пророка Мухаммада и объединение арабских племен против Османской империи. Для него характерны радикальная трактовка вопроса об обвинении в неверии мусульманина (такфир) и нетерпимое отношение к суфизму, в частности его культу святых. Официальный толк ислама в современной Саудовской Аравии.

110

   Погиб в июле 2006 года.

111

   В частности, лидеры самопровозглашенной Чеченской республики Ичкерия Абдул-Халим Сайдуллаев (2005–2006) и Доку Умаров (с 2006 г.).

112

   Speckhard A. Black Widows: The Chechen Female Suicide Terrorists / A. Speckhard, Kh. Akhmedova // Female Suicide Bombers: Dying for Equality? / edited by Yoram Schweitzer. – Tel Aviv, 2006. – P. 63. При этом стоит учесть, что ученые, следуя широкому определению терроризма смертников, включили в число смертников всех участников террористических операций в Москве («Норд-Ост», 40 человек) и Беслане (Северная Осетия, сентябрь 2004-го, 32 человека), что значительно увеличило общее число чеченских смертников.

113

   Данное заявление раскололо сепаратистское движение в Чечне, поскольку часть чеченской эмиграции не признала Умарова и избрала новым главой Ичкерии бывшего «министра иностранных дел» виртуальной Ичкерии Ахмеда Закаева, проживающего в Лондоне.

114

   Редким исключением стал террористический захват заложников «Норд-Оста», перед совершением которого боевиками было записано видео, где женщины, принявшие участие в террористической операции в роли смертниц, выступили с обращением к российскому президенту В. Путину Здесь стоит заметить, что данное послание (обставленное в крайне строгом исламском антураже, впрочем, так же, как и последующая террористическая операция), по всей видимости, было рассчитано не столько на привлечение аудитории родного сообщества, сколько международной, включая ваххабитских спонсоров из стран Персидского залива.

115

   Похищение людей в Чечне к концу 1990-х стало повсеместной практикой, в которую включились даже представители правоохранительных органов. См.: Рязанцев СВ. Демографический и миграционный портрет Северного Кавказа. – Ставрополь, 2003. – С. 44. (Исследование проведено при финансовой поддержке РГНФ, грант № 01-02-00010а и других фондов).

116

   Speckhard A. The New Chechen Jihad: Militant Wahhabism as a Radical Movement and a Source of Suicide Terrorism in Post-War Chechen Society / A. Speckhard, Kh. Akhmedova // http://www.annespeckhard.com/articles.html – P. 13–14.

117

   По данным веб-сайта «Кавказский узел»: http://www.kavkaz-uzel.ru/

118

   Ражбадинов М.З. Радикальный исламизм в Египте (на примере деятельности и идеологии организации «Аль-Джихад» в последней четверти XX века): Автореф. дис… канд. ист. наук. – М., 2002. – С. 17–18.

119

   О сетевом характере Аль-Каиды см.: Соловьев Э.Г. Исламистская террористическая сеть и проблемы борьбы с терроризмом (Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, грант № 060300169а) // http://www.islamnn.ru/modules.php?name=News&nle=article&sid=1414

120

   Schweitzer Y. Al-Qaeda and the Internationalization of Suicide Terrorism / Y. Schweitzer, S. Goldstein Ferber – Tel Aviv, 2005. – P. 18. К этим семи атакам из списка И. Швейцера и С. Гольдштейн-Фербер, по всей видимости, стоит добавить восьмую – покушение на А.Ш. Масуда 9 сентября 2001 года в Афганистане, авторство которой приписывается Аль-Каиде.

121

   Ibid. – Р. 17.

122

   Ibid. – Р. 59.

123

   Ibid. – P. 68–69.

124

   Ibid. – P. 73.

125

   Intelligence and Security Committee. Report into the London Terrorist Attacks on 7 July 2005 / The Rt. Hon. Paul Murphy, MP (Chairman). – London, 2006. – P. 11.

126

   Правящей партией Ирака при С Хусейне была «Партия арабского социалистического возрождения» («Хизб Аль-Баас аль-арабиййа аль-иштиракиййа», или сокращенно – «Баас», что означает «возрождение»), исповедующая идеологию панарабизма, или объединения всех арабских народов на базе арабского социализма.

127

   Hafez М. Suicide Bombers in Iraq: The Strategy and Ideology of Martyrdom. – Washington, D.C, 2007. – P. 251.

128

   Ibid. – P. 3.

129

   Ibid. – P. 36.

130

   Ibid. – Р. 107.

131

   Убит в июне 2006 года в Баакубе в результате авиаудара ВВС США.

132

   Переименованный после смерти Заркауи в «Исламское государство Ирака».

133

   Ibid. – Р. 74–75.

134

   Schweitzer Y. Ibid. – P. 79.

135

   Hafez М. Ibid. – Р. 73.

136

   Ibid. – Р. 76.

137

   Ibid. – Р. 226.

138

   Suicide Attacks in Afghanistan (2001–2007) / United Nation Assistance Mission to Afghanistan (UN AM A). – Kabul, 2007. – P. 38.

139

   Ibid. – P. 66.

140

   Ibid. – P. 65.

141

   Ibid. – Р. 66.

142

   Raman В. Escalating Terrorism in Afghanistan (South Asia Analysis Group. International Terrorism Monitor. Paper No. 19) (2006) // http://www.saag.org/common/upl-oaded files/paperl687.html#top

143

   В 2008 году количество жертв от атак смертников в Пакистане превысило число погибших от подобных атак в Ираке и Афганистане. За первые восемь месяцев года в Пакистане было совершено 28 атак смертников, принесших гибель 471 человеку. За тот же период в Ираке было совершено 42 атаки, в результате которых погибли 463 человека, в Афганистане – 36 атак и 436 человек. См.: Mufti Sh. Suicide attacks a growing threat in Pakistan // http://www.csmonitor.com/2008/1010/p04s03-wosc.html

144

   Fidayeen (Suicide Squad) Attacks in Pakistan (South Asia Intelligence Review, 2009) // http://www.satp.org/satporgtp/countries/pakistan/database/Fidayeenattack.htm

145

   Административные единицы, на которые подразделяются территории племен.

146

   Raman В. Suicide Terrorism In Pakistan – 2007 (South Asia Analysis Group, International Terrorism Monitor Paper No. 351) (2008) // http://www.southasiaanalysis.org/papers26/paper2550.html#top

147

   Б. Раман приводит предполагаемое число погибших учениц в 300 человек, но это число кажется завышенным. Ibid.

148

   Ibid.

149

   Ликвидирован ракетным ударом беспилотного летательного аппарата США в августе 2009 года. В качестве преемника его заменил брат Хакимулла Мехсуд.

150

   Нечитайло Д.А. Пакистанский союзник «Аль-Каиды» – Бейтулла Мехсуд // http://www.iimes.ru/rus/stat/2009/08-08-09c.htm

151

   Там же.
Купить и читать книгу за 240 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать