Назад

Купить и читать книгу за 170 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Критика тоталитарного опыта

   В издание включены материалы дискуссии относительно исторического значения тех форм европейской и российской власти и культуры, которые получили название тоталитарных. Несколько представителей старшего и младшего поколений отечественных философов выдвигают и обосновывают во многом противоположные оценки важных событий и фигур истории XX века, состояния российского общества сегодня. «Сторону защиты» положительных сторон и достижений прошлых форм власти и культуры представляет известный российский философ, профессор философского факультета Санкт-Петербургского университета Б.В. Марков; «сторону обвинения» преступлений тоталитаризма – профессор С.П. Щавелев (Курск). Их выводы и аргументы комментируют и дополняют кандидаты философских наук, доценты Курского государственного медицинского университета Д.П. Кузнецов, А.Ю. Бубнов; кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН А. С. Щавелев (Москва).
   Приложения представляют редкие архивные, документальные (в том числе недавно рассекреченные) материалы обсуждаемой исторической эпохи.
   Для всех, кто интересуется современными проблемами философии, науки и политики, в первую очередь учащихся и преподавателей высшей школы.


Борис Васильевич Марков, Сергей Павлович Щавелёв Критика тоталитарного опыта

С.П. Щавелёв
Предисловие второго составителя

   Давайте после драки Помашем кулаками,
   Не только пиво-раки Мы ели и лакали.
   Нет, назначались сроки, Готовились бои,
   Готовились в пророки Товарищи мои.
Б.А. Слуцкий. Голос друга. 1952 г.
   Второй по алфавиту имён и академической иерархии из основных авторов этой книжки «предисловствует» потому, что он-то и затеял дискуссию. Борис Васильевич Марков и не подозревал о том, что один из его провинциальных коллег, бывший ученик по философскому факультету Санкт-Петербургского университета, Сергей Щавелёв возьмёт, да и пошлёт на одну из очередных конференций тезисы, где в качестве ответчика за попытки реанимации тоталитарного прошлого будет выдвинут почему-то именно он, профессор Марков. Зато Борис Васильевич тут же согласился продолжить дискуссию и привлечь к ней нескольких молодых коллег. Все мотивы этого нашего, как сейчас говорят, проекта, изложены в открывающих эту публикацию текстах.
   Остаётся представить их авторов.
   Борис Васильевич Марков – выпускник философского факультета Ленинградского государственного университета (1971) и его же аспирантуры (1974); доктор философских наук, профессор, организатор (1993) кафедры философской антропологии (и её заведующий поныне) философского факультета Санкт-Петербургского государственного университета; автор множества статей и книг по теории и методологии науки; культурологии и истории западной философии; теоретической антропологии.
   Сергей Павлович Щавелёв – закончил аспирантуру философского факультета Ленинградского государственного университета (1979); доктор философских наук, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой философии Курского государственного медицинского университета (с 1992 г.).
   Дмитрий Петрович Кузнецов – выпускник исторического факультета Курского государственного университета (1993) и аспирантуры его кафедры философии (1998); кандидат философских наук, доцент кафедры философии Курского государственного медицинского университета.
   Александр Юрьевич Бубнов – выпускник исторического факультета Курского государственного университета (1999) и аспирантуры кафедры философии Курского государственного медицинского университета (2003); кандидат философских наук, доцент кафедры философии Курского государственного медицинского университета.
   Алексей Сергеевич Щавелёв – выпускник исторического факультета Московского государственного университета (2001); аспирантуры Института всеобщей истории РАН (2004); кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.
   В комментариях и собственных рассуждениях наших младших коллег много важных мыслей, с частью которых я готов согласиться, другую их часть должен обдумывать, а третья вызывает у меня решительное несогласие, как и многие утверждения моего основного оппонента. Но от дальнейших комментариев в тексте я воздерживаюсь, чтобы не превращать книгу в подобие «живого журнала». Пусть над нашим спором подумают читатели, особенно молодые. Им-то будет интересно и полезно, в этом я не сомневаюсь, оглянуться на прошлое своей страны и своего народа.
   Как и мой незабвенный учитель Александр Александрович Формозов (1928–2009)[1], написавший книгу «Русские археологи в период тоталитаризма»[2], и другие авторитетные историки русской науки[3], я считаю этот последний термин очень точным и незаменимым для характеристики того, что случилось с Россией и остальной Европой во второй четверти XX века.
   25 января 2011 г.
   Курск.

Б.В. Марков
Предисловие первого составителя

   Я не люблю слово «тотаталитаризм», потому что раньше оно было введено в оборот Х. Арендт [4] для отождествления фашизма и коммунизма, а сегодня вообще стало журналистским ругательством и окончательно утратило верифицируемое значение. Собственно, как магия слова, так и попытка её нейтрализовать, и заставили меня втянуться в дискуссию. Другая причина в том, что я не мог не ответить Сергею Павловичу Щавелёву, к которому я всегда относился с большим уважением. И уж если он осудил мои последние высказывания, то как же их воспринимают другие? В общем, приходится отвечать…
   10 мая 2010 г.
   Санкт – Петербург.

I
С.П. Щавелёв
«Да здравствует тоталитаризм!?.» Критика попыток реабилитации репрессивного опыта

   «… Расспросите меня о Сталине —
   Я его современником был».
Б. А. Слуцкий.
   Эпиграф неточен только формально. Фактически я родился всего за какой-нибудь месяц до кончины Иосифа Виссарионовича. Но в условиях сталинизма, тех или иных его проявлений, осуждён прожить весь свой век.
   Я родился и окончил среднюю школу в городе Магадане. Застал последние годы Дальстроя [5] – крупнейшего филиала Гулага. Юношеская мечта – написать историю террора. Прочитав Роберта Конквеста и Ханну Арендт, я ограничился курсовой работой на историческом факультете – о российских откликах на якобинскую диктатуру. Но интерес к теме сохранился. Давно то и дело привлекают внимание настойчивые попытки переоценить, оправдать наш и чужеземный тоталитарный опыт. Сначала их предпринимали наши национал-патриоты, «русские» националисты. Этот – вульгарный вариант постсталинизма общественного внимания не заслуживает, как и вся прочая социальная психиатрия. Когда-то, годах в 1970-х, была мода вешать на лобовые стёкла автомобилей портрет генералиссимуса. «Я прыгнул в грузовик, идущий к побережию / Шофёр ещё пацан, совсем ещё дитя / На лобовом стекле – изображенье цезаря / И я, садясь, сказал: «Приветствую тебя!» / Что знаешь ты, пацан, о Сталине по сути?..» (А.А. Вознесенский). Плебейский вариант протеста против настоящих, либо мнимых прегрешений некоего авторитаризма [6], потом либерализма[7]. Как любой новоявленный мифологический фантом, и этот исчез сам собой. Хотя и не совсем. Мода на Сталина сохраняется среди остатков ветеранских поколений. Есть опасность, что этот духовный вирус заразит кого-то из молодежи.
   Действительно, потом за дело оправдания тоталитаризма взялись юные политологи постперестроечной генерации. Дескать, это понятие придумано на Западе ради очернения России, принижения её достижений и побед. Понятное дело: новым поколениям желательно наследовать славное, а не подлое прошлое. Апофеозом этой идеологической волны стало недавнее учреждение некоего общественного совета при президенте нашего государства по истории его же, с основной целью борьбы против её же фальсификаций. Одним из заявлений этого органа прозвучала та же самая мысль: «Не смейте уравнивать сталинизм с фашизмом»!.. Это непатриотично. Дескать, наш сталинизм – вовсе не чета фашизму, а такая вот особая государственность, вынужденная историческими условиями своего существования. Правда, впоследствии сам президент России А.Д. Медведев осудил сталинизм в специальном обращении ко Дню памяти о жертвах политических репрессий 2009 года. Власти кивают, что называется, и нашим, и вашим.
   Наконец, о некоем «праве на репрессии» заявили некоторые уважаемые мной мыслители нашего времени. Вот тут уже не отмолчаться. Под идейный реванш тоталитаризма теперь пытаются подвести не эмоциональную и не публицистическую, а концептуальную основу.
   Когда-то, в позапрошлом веке Фридрих Энгельс, критикуя Евгения Дюринга, съязвил: дескать, приват-доцентов философии у нас в Германии пруд пруди, а вот философов раз, два и обчёлся. Так же, похоже, везде и всегда. Среди множества современных российских преподавателей философии и «научных» сотрудников Института философии РАН найдёте не так уж много оригинальных мыслителей. Среди таковых я бы выделил Бориса Васильевича Маркова, профессора философского факультета Санкт-Петербургского университета, заведующего там кафедрой теоретической антропологии (им же впервые в стране основанной). Каждая его новая книга – событие для российских интеллектуалов. Его работы раскупаются, читаются, цитируются. Они выделяются даже на огромном фоне переизданий всего и вся из философской классики и новистики.
   В очередном марковском томе, посвящённом Ницше, меня озадачило следующее рассуждение: «Сегодня в погоне за мелочами нередко забывают принципиальные вещи, отсюда и проистекает отождествление фашизма и коммунизма. Между тем сходство некоторых их «принципов и технологий» может быть обусловлено не идейным сходством, а просто общностью эпохи. Резня армян, ГУЛАГ и Освенцим – это не продукты идеологии, а выражение некоего «здравого смысла» эпохи, согласно которому даже самые жестокие меры были совершенно естественными и необходимыми… Нельзя смотреть на историю исключительно сквозь розовые очки и очищать её, подобно школьным учителям, от всего кажущегося жестоким и неприличным» [8].
   Тот же автор на вопрос интервьюера: «Сейчас, по прошествии стольких лет, от какого наследства стоило отказаться, а чем стоило дорожить?», – ответствовал: «Нельзя смотреть на свою страну глазами Запада. Это для немцев уравнение фашизма и сталинизма допустимо и даже благотворно (именно в этом состояла миссия Ханны Арендт, она своими работами снимала комплекс вины у немцев), а у нас должна быть своя точка зрения на нашу историю… Философы должны формулировать новое позитивное видение общества и государства. В юности я разделял диссидентские настроения, к счастью мои учителя приучили меня к осторожности. Но теперь, после того как мы потеряли свою страну, я лучше понимаю и тех, кого считают консерваторами»[9].
   Какую же родину предлагает несмотря ни на что восхвалять авторитетный философ? Давно ведь известно из работ историков и публицистов, сколько наших сограждан оказалось убито безо всякой вины в ходе и после революции 1917 г. путём политических репрессий – этой перманентной гражданской войны.
   Ещё мальчишками, наблюдая бесконечную выгрузку массы подневольных пассажиров из трюмов «Джурмы» или «Комсомольца», мы с одноклассниками подсчитали примерную цифру репрессированных по Колыме: сколько могли перевезти за навигацию эти пароходы из порта Ванина в Магадан за 1930-е – начало 1950-х гг. Получилось у нас около 2 миллионов. А кроме Колымы, были ещё Соловки, Воркута, Казахстан, прочие провинции Гулага.
   После падения советской власти и рассекречивания некоторых архивов историки уточнили настоящие масштабы «большого террора» в нашей стране. Сошлюсь на статью, где обобщаются данные по демографии России первой половины XX века. На пике репрессий, в 1937–1938 гг. в СССР подверглись аресту 3 141 444 человека, из которых 1 575 259 – по обвинению в политических преступлениях, а 1 566 185 – в уголовных. Осуждены были по политическим мотивам 1 344 923 человека, из них 681 692, т. е. 50,7 % приговорено к расстрелу. Кроме того, в исправительно-трудовых лагерях и тюрьмах за эти же годы по разным причинам умерло 160 084 заключенных, часть из которых – тоже «политические». Ещё какое-то количество репрессированных сограждан ушло из жизни в других отсеках ГУЛАГа. Суммировав скрупулёзно вычитанные по документам цифры, историки сделали вывод: в 1937–1938 гг. в результате карательной политики государства страна потеряла около 1 миллиона погибших сограждан [10].
   Живые при этом завидовали мёртвым – потому что мёртвого уже невозможно посадить в промёрзшую камеру Лефортова или Бутырок на многомесячное следствие; заключить в концлагерь на много (от 3 до 25) лет; выслать в Северный край на долголетнее поселение в глуши; исключить из профсоюза и лишить хлебных карточек; выгнать с любимой работы; не допустить в высшую школу; не разрешить проживание в том или ином месте. Таковы были некоторые видовые отличия общего понятия «репрессии». Не говоря уже о гнетущем ожидании той или другой карательной меры против тебя лично у множества соотечественников.
   Например, мне довелось полностью издать один из томов следственного «Дела краеведов ЦЧО» НКВД за 1930 г. По этому продолжению более известного Академического дела было арестовано 92 человека, занимавшихся историей и природой своего Центрально-Черноземного края. Их обвинили в антисоветском заговоре и подготовке интервенции в СССР. Нескольких расстреляли тут же, остальных приговорили к высылке в Северный край или заключению в концлагерь от нескольких до многих лет [11]. Отсылаю читателей ко второму приложению к настоящему изданию – я там публикую образчики писем оттуда, из той эпохи, от тех наших соотечественников (скопированные мной в Отделе рукописей Российской Национальной библиотеки в Петербурге). Они говорят сами за себя. Как сказано в нашем Писании, имеющий уши да слышит.
   Ну и какая же «логика эпохи» вызывала эти жертвы? Разве жалко расстаться с тем периодом нашей истории, когда убивали направо и налево без вины виноватых сограждан? Как эти убийства помогли развитию страны?
   Возьмём более известную конкретизацию советского тоталитаризма – его антицерковную направленность. За 1920-е – 1930-е гг. в СССР практически полностью репрессировали духовное сословие (расстреляли, заключили в концлагери, сослали в места весьма отдалённые десятки тысяч монахов, священников, приходских активистов, сектантов). Вот архивная статистика по одной Курской губернии и только за 1937 г. Тогда, при спущенном из наркомата плане на арест 4000 «врагов народа», местными органами НКВД было арестовано 8354 человека. Среди них «духовенство и монашествующие элементы» составили 245 человек (3 %), из них к высшей мере наказания приговорено 146; «сектантский и церковный актив» – 576 (7 %), из них расстреляно 213. А ещё раньше, в годы революции и Гражданской войны большевики бессудно убили (штыком в сердце, пулей в голову) епископа Белгородского Никодима (Кононова); настоятеля Успенского Николаевского собора в Белгороде протоиерея о. Порфирия (Амфитеатрова), смотрителя Белгородского духовного училища протоиерея о. Петра (Сионского), настоятеля церкви села Мясоедова протоиерея о. Константина (Ничкевича), настоятеля Преображенской церкви г. Белгорода протоиерея о. Алексия (Попова), священника с. Журавлинки о. Константина (Ефремова), тимского священника Пузанова и несколько десятков других священнослужителей Курско-Белгородской епархии.
   К началу 1930-х гг. оказалось закрыто больше 90 % монастырей и храмов (в той же Курской губернии на 1917 г. действовало 13 монастырей, 1 скит, 1440 храмов, 57 часовен), здания которых в своём большинстве подверглись разрушению, несмотря на архитектурную ценность многих из них. Земельные владения и прочее имущество церкви подлежало «национализации». «Чёрными досками» русских икон XIV–XIX веков комсомольцы обивали полы и стены сельских клубов. На металлолом шла церковная утварь, начиная с колоколов. Тысячелетние святыни русского народа оказались безжалостно поруганы. В образовании и просвещении на десятилетия утвердился малограмотный, но воинствующий атеизм. Торжество здравого смысла, по Б.В. Маркову?..
   Каждый из нас понимает, что такого рода образцов тоталитарных потерь можно приводить множество. Давайте, как предлагает Борис Васильевич, смотреть на миллионы трупов своих соотечественников, массу поруганных традиций русской культуры, не западными, а своими собственными глазами. Ну, и что другое мы увидим в 1920-х, 1930-х, 1940-е годы и в начале 1950-х годов? Новые и новые фабрики и заводы, плотины и электростанции, железные дороги и станции метро, Красную армию, колхозы, дома культуры, прочие достижения советской власти. Это и есть «здравый смысл эпохи»? Или бесконечные очереди за хлебом да керосином, всем остальным из товаров первой необходимости. Нищие деревни с земляными полами в хатах. Коммуналки, перенаселённые даже в столицах. Немецких оккупантов на улицах Пскова, Курска, Воронежа, Тулы и множества других русских городов и сёл. «Это ли русский прогресс?..» – спрашивал демократически настроенный поэт в императорской России. И отвечал сам себе: «Это, родимые, это.» Его бы переместить в СССР…
   Короче говоря, человеческая, культурная цена технической модернизации, в чём-то более справедливого социального переустройства, военных побед в советский период оказалась чудовищно высокой. Все типологические черты тоталитаризма именно в нашей стране возникли впервые. Мы дали этот ужасный образец миру. Причём наш советский вариант тоталитаризма оказался самым жестоким к своим подданным – их репрессировали не по отдельным общественным секторам, как итальянские фашисты и германские нацисты (евреев, лидеров рабочего движения, часть священнослужителей, затем «неарийских» военнопленных), а именно тотально – по всем социальным группам («бывших» собственников и представителей имперского государства; крестьян-«кулаков»; «вредителей» инженеров, учёных, представителей прочих групп интеллигенции; военнослужащих, партийных работников; церковников и «сектантов»; почти всех вернувшихся из эмиграции, многих других).
   Вот ещё один наудачу взятый пример. Профессор Венского университета Б. Мак Клуглин взялся проследить судьбы своих соотечественников ирландцев, которые в 1920-е годы примкнули к коммунистическому движению у себя на родине, а затем в силу тех или иных жизненных обстоятельств пытались найти убежище в СССР. В монографии проанализированы личные и следственные дела этих людей, воспоминания их родных и близких; другие материалы об идейных эмигрантах из Зелёного острова в нашу страну после революции. Эти люди всей душой разделяли представление, что советская страна прокладывает путь к коммунизму. Они искренне стремились помочь Стране Советов. Все они разочаровались относительно своих иллюзий о советской системе. Монография правильно называется «Брошенные волкам. Ирландские жертвы сталинистского террора»[12]. Двое из них попытались вырваться обратно на родину; им это не удалось; их и всех остальных нескольких ирландских эмигрантов в СССР ждали аресты, расстрел или гибель в Гулаге. Надо ли пояснять, что точно такой же оказалась судьба представителей остальных этнических диаспор в центре мирового Интернационала? Автор рецензии на эту монографию, Ф.И. Фирсов абсолютно верно завершает её более общим выводом: «Книга ирландского историка. наглядно показывает, что в тоталитарной системе каждый человек является её заложником; ждёт ли его арест, расправа – вопрос только времени» [13].
   Та же самая участь – гибель в застенках Гулага ожидала представителей всех остальных этнических землячеств Коминтерна в России; значительную часть «национальных меньшинств» СССР вообще [14].
   Разумеется, у тоталитаризма имелись свои исторические предпосылки, как-то объясняющие его победу в стране, изнемогшей от участия в мировой и гражданской войнах, уставшей от пред– и послереволюционной анархии. Может быть, тут скрывается вышеупомянутая «логика эпохи»? Любой ценой навести порядок в истерзанной стране? Что ж, действительно навели. Но убивать направо и налево не прекратили даже после этого. Вообще объяснение не есть оправдание. Тоталитарный режим можно сравнить с лекарством, которое унимает боль самым радикальным способом – умертвляя пациента. Это даже не метафора, поскольку среди всех признаков тоталитарного строя главный – периодическая ликвидация части населения страны. Именно этим данный режим отличается в первую очередь от своих исторических прототипов – кровавых диктатур и деспотий прошлого. Те хотя и возникали на волне репрессий, но не превращали их в многолетнюю повседневность уже после своей окончательной победы, как это произошло в СССР.
   В период тоталитаризма история продолжалась и у нашей страны, достигшей многого в науке, экономике, культуре. И вопреки, и – парадоксальным образом – благодаря тоталитаризму, который, убивая часть населения, тем самым давал оставшимся в живых редкие возможности для социальной мобильности, проявления своих талантов. Например, в 1930-е гг. в Воронежском университете последовательно арестовывали и убивали нескольких ректоров подряд. Вслед за каждым – некоторых проректоров, деканов, заведующих кафедрами. Их служебные места, квартиры, дачи переходили кому-то из стоявших в очереди на повышение. Точно также обстояло выдвижение новых кадров в армии, НКВД, промышленности и на селе, партийных комитетах и органах советской власти, учреждениях науки и искусства. Какими морально-психологическими потерями эта кровавая карусель обернулось для нескольких поколений советских граждан, можно только гадать.
   Впрочем, как говаривал небезызвестный персонаж М. А. Булгакова, – «Подумаешь, бином Ньютона!» Среди всех прочих вполне возможных и даже наиболее вероятных потерь – разрушение лучших, жизнеспособных в начавшемся XX столетии культурных традиций русского дворянства, мещанства, крестьянства, священства; бегство из страны почти 2 миллионов эмигрантов, в своём большинстве, согласимся, далеко не худших наших сограждан; массовая продажа бесценных произведений искусства за рубеж; профанация среднего и высшего образования за счёт пресловутых Пролеткульта, рабфаков, всех прочих советских школ, выпускники которых не владели ни одним языком, включая свой собственный русский. Представители некоторых гуманитарных профессий на Украине, в Белоруссии и в России оказались репрессированы почти полностью (археологи, этнографы, филологи).
   Надо ли продолжать этот мартиролог культурных и общественных потерь послереволюционной России?
   Не знаю, нужно ли потомкам гордиться страной, народом, которые вытерпели ужасы тоталитаризма, но продолжали учиться, трудиться и воевать несмотря ни на что. Наверное, не философия и даже не историческая наука, а искусство, в том числе проза и поэзия, способны передать весь драматизм той эпохи. Вполне комфортная лечебница, куда в конце концов угодил Ницше, не чета заледеневшей камере Лефортова, набитому под завязку столыпинскому вагону пересылки, заснеженному в сорокаградусный мороз лесоповалу Маглага («Этого Канта бы да в Соловки!..», как беспечно иронизировал булгаковский персонаж – и не зря, совсем недолго).
   Так что философу сверхчеловечества не стоило сеять «ветер» аморализма, предшествовавший «бурям» социально-политических катастроф XX века. Он просто не представлял себе количества жертв своей аморальной идеологии. Не знаю, как там обстояли погребальные дела с жертвами турецкой резни армян. Через трубы газовых печей одного Освенцима улетел дым от полутора до четырёх миллионов сожжённых узников (по разным подсчётам). К моменту освобождения этого лагеря Красной армией в нём находилось всего семь тысяч человек. Но вот в ледяных могилах Колымы, Воркуты, Караганды с идентификационными бирками зэков на пальцах ног лежат сотни тысяч наших соотечественников. А ведь это вполне христианский обряд погребения – безынвентарная ингумация, как говорят археологи. Вечная мерзлота их мумифицирована. Так что если христианский миф о страшном суде каким-то чудом когда-нибудь свершится, жертвы по крайней мере нашего тоталитаризма предъявят свои материальные аргументы лично. Просто поговорить тогда с каждым из них, да что там – просто заглянуть в его лицо у всякого апологета тоталитаризма не хватит оставшейся жизни.
   О том же самом один из стихов (А. Рыбакова [15]) громадной (990 стр.) антологии «Поэзия узников ГУЛАГа» (М., 2005):
Нет мира ни на сердце, ни в мире!
Всё слышу залпы под полом тюрьмы,
Звон кандалов застуженной Сибири
И Дантовы преданья Колымы.

Всё помню их – тех зорких и упрямых,
Кто лютой Тьме пришёлся не с руки.
Всё вижу их – в неотомщённых ямах
Гниющие покорно костяки.

И пусть глаза живущих забывают
Истёртый профиль павшей головы,
И пусть в бальзамах быта заживают
Былые раны и бледнеют швы,

Я знаю – время сводит эти пятна,
И камни опускаются на дно.
А мне – мотать весь этот фильм обратно
И заново глядеть на полотно».

II
Переписка об организации дискуссии

1. Б. В. Марков – С. П. Щавелёву

   26 декабря 2009 г.
   Санкт-Петербург – Курск.
   Сергей Павлович, посылаю тебе свой ответ. Он написан несколько официозно. Это на тот случай, если ты опубликуешь свой текст. [Тогда] будь добр, отправь туда же и мой ответ. Мне, конечно, неприятно, что именно меня ты выбрал среди множества тоталитарных философов, но я готов поспорить на эту тему, ибо она выведет на множества действительно важных и актуальных вопросов.
   Всех тебе благ в Новом году!
   Б.В. Марков.

2. С. П. Щавелёв – Б. В. Маркову

   30 декабря 2009 г.
   Курск – Санкт-Петербург.
   Дорогой Борис Васильевич!
   Мне как-то неловко отвлекать на себя Ваше просвещённое внимание. Очень и очень Вам благодарен за него; польщён, рад, что Вы не обиделись на меня, а восприняли мой «пасквиль» научно-теоретически. Ведь это Вы сделали меня доктором философии, без Вашей великодушной поддержки в 1994 году я бы остался вечным доцентом. Всегда это помню и мню себя одним из Ваших учеников. Как завещал Б.Л. Пастернак, имя важнее положения, особенно в наше смутное время. А Марков из Петербурга – это имя в русской философии.
   Что до темы, то я постараюсь в январе сверстать мой пасквиль с Вашим ответом и пошлю Вам. А Вам будет решать – куда это отправить и надо ли расширять. Давайте, действительно, опубликуем наши размышления. Может, ещё сделать общую беседу (стилизовать). Нечто похожее я недавно читал у своего любимого Анджея Сапковского – он беседует о жанре фэнтези с другим поляком, редактором и тоже писателем Бересем. Получилась у них книжка листов на 20 [16]. Может, подумать о вопроснике таком, по пунктам которого мы обмениваемся мнениями?.. А исходные тексты послужат своего рода введением?
   Извините за надоедание. Рад нечаянному сотрудничеству. Новогодние поздравления Вам и Вашим женщинам!
   Ваш Сергей Щавелёв.

3. Б.В. Марков – С.П. Щавелёву

   31 декабря 2009 г.
   Санкт-Петербург – Курск.
   Сергей Павлович, спасибо за ответ. Я боялся, что обидел Вас. Я тут вздумал сказать несколько добрых слов о советской культуре и тут же получил отпор от Микешина, я ответил, а он рассердился (Полемика на сайте РИК[17]).
   Видимо, с возрастом всё глубже уходишь в себя и важно, хотя бы в форме критики, получать отзывы. В результате полемики всё-таки начинаешь понимать границы собственного опыта.
   Книжечку о тоталитаризме, конечно, можно сделать. Может, с РОССПЕНом договориться?
   Всех Вам благ в Новом году!
   Марков.

4. С.П. Щавелёв – Б.В. Маркову

   13 января 2010 г.
   Курск – Санкт-Петербург.
   Дорогой Борис Васильевич!
   Я очень рад, что Вы поддерживаете идею исподволь подготовить нашу «прю» к печати. Никто, кроме Вас, не сохранил бы доброжелательного тона в таком принципиальном ответе на мой наглый выпад. Я для очистки совести послал и Ваш ответ на ту же конференцию в Воронежский государственный университет. Их политологическое отделение Вас несомненно знает. Но на этой конференции странное условие – личного участия авторов тезисов. Проводят одним днём, общежития не дают, дороги не оплачивают. Так что шансов на публикацию и моих, и Ваших тезисов там почти нет.
   За текст о Гольдмане благодарю, сегодня, выйдя из двухнедельного пирования Нового года, начну с ним знакомиться.
   В плане подготовки наших текстов к публикации я думаю так, что мы можем обменяться несколькими ответами – по сути, это письма, как в доброе старое время. Я, по крайней мере, напишу свои соображения по поводу Ваших аргументов. А Вы, если пожелаете, можете ответить на мои контрдоводы. А потом мы можем и прервать переписку, и совместно, по очереди отвечать на вопросы неких третейских арбитров. У меня есть пара-тройка талантливых ребят на примете, да и у Вас, наверное.
   Пока шлю Вам текст Ваш, посланный мной в Воронеж сегодня с легчайшей правкой явных опечаток и сокращений на Интернет-письме.
   Со старым Новым годом нашим русским Вас поздравляю и с предстоящей скоро св. Татьяной!
   Всегда Ваш Сергей Щавелёв.

5. Б. В. Марков – С. П. Щавелёву

   14 января 2010 г.
   Санкт-Петербург – Курск.
   Сергей Павлович, я тоже желаю Вам здоровья и успехов в Новом году. Насчёт вопросника – хорошая мысль. Я буду думать. На каникулах поеду в вологодскую деревню. Правда, с собой беру вагон работы. Камнев издает очередные тома Гайма, теперь о Гердере. После смерти Перова мне приходится писать предисловия и по истории философии.
   До этого я писал о книге Голдмана «Лукач и Хайдеггер», тоже «тоталитарно»[18]. Пожалуй, пошлю тебе текст, чтобы была пища для возражений. Не совсем уверен, этот ли текст опубликован, но расхождения не должны быть большими.
   Марков.

6. Б. В. Марков – С. П. Щавелёву

   16 января 2010 г.
   Санкт-Петербург – Курск.
   Дорогой Сергей Павлович, тоже буду потихоньку думать, как развивать тему. Новогодние каникулы я провёл на исторической родине. Там пустыня. В армию с Кирилловского района Вологодской области нашлось около сотни призывников, из них половина негодна по состоянию здоровья, а перед войной из нашей деревни на фронт ушло больше 70 человек. Теперь там постоянно живет один мой старший приятель, ему под 70, кормит брошенных дачниками котов.
   Зато отдыхать хорошо, божественно тихо. Я тружусь над предисловием к книжке (два тома) Гайма о Гердере. Приходится также писать о консерватизме, так как у нас на факультете складывается нечто вроде центра по его изучению. И ещё одна тема – современный капитализм. Тут как с тоталитаризмом: я его не люблю, так как вырос при социализме, но не могу отрицать, что он открывает возможности лучшей жизни.
   Б. Марков.

III
Б.В. Марков
Как нам преодолеть тоталитаризм?

   Я, конечно, обиделся, получив письмо С.П. Щавелёва. Игра на правом поле, осуществлённая в критикуемой им книжке о Ницше, была предпринята, как мне казалось вначале, с чисто теоретической целью изучения её возможностей. И кое-чему меня научила. Я и сейчас убеждён, что моральное чувство нуждается в рефлексии. Ведь С.П. Щавелёв – мой друг и честнейший мыслитель – тоже искренне обиделся, прочитав написанные мной слова в защиту государства (кстати, от тех, кто им плохо управляет). На самом деле обида, хотя и кажется морально безупречной, тоже весьма тоталитарна, она-то и подогревает протест. Подумав об этом, я пришёл к выводу: хорошо, что Сергей Павлович мне написал. Так, получив щелчок по носу, я осознал границы своих чувств и суждений. Поэтому я не только обиделся, но и решил ему ответить в надежде, что он поймёт границы моей и своей правды. Более того, я думаю, наша переписка имеет, так сказать, «методологическое значение». Во-первых, она мне кажется примером того, как можно достигнуть примирения в такого рода вопросах. В основном говорят дети узников Гулага, а почему молчат дети погибших в войне с фашизмом? Почему молчат те, кто жил в советское время относительно благополучно? Молча нельзя ничего преодолеть. Я не знал, что С.П. Щавелёв является сыном политзаключённых. Но я не думаю, что он теперь зарабатывает на этом символический капитал. Он просто пишет свою историю. Но почему он запрещает мне писать свою? Во-вторых, мы сами должны говорить о своей эпохе, ибо молодые исследователи, пишущие о 1950-х и 1970-х годах, напоминают мне инопланетян.
   Итак, я родился в Кирилловском районе Вологодской области. Никто из моих предков не был репрессирован, даже брат моей бабушки – послушник Нило-Сорской обители, которая была распущена в 1930-е годы. Все остальные мои предки по мужской линии участвовали во всех войнах, которые выпадали на долю их поколений. Мой отец прошёл Финскую и Великую Отечественную на Ладоге. Дядя по матери воевал на Чёрном море на эсминце «Сообразительный». Дед прошёл три войны и погиб под Нарвой. Сестры отца умерли от голода во время блокады. Не стану утомлять читателей и собеседников перечислением троюродных дядьёв, тоже воевавших с фашистами. Таким образом, число потерь среди моих родственников и земляков не меньше, а может быть даже больше, чем в семье Щавелёва. Не думаю, что моё детство было более лёгким, чем у него. И всё же я жалею нынешних подростков. У них есть кров и пища, но у большинства детей из обеспеченных семей дома пустые и холодные, там не хватает родительского тепла.
   Я родился после войны, сформировался в хрущёвскую оттепель, носил сначала узкие, а потом широкие брюки. Мой отец смотрел на мои длинные волосы с презрением.
   Студентом я разделял левые убеждения своих учителей шестидесятников и сложился как критик идеологии, хотя обе мои диссертации были посвящены философии науки. Я прочёл больше книг зарубежных авторов, чем отечественных, и соответственно, больше писал на поднятые ими темы. Я был приучен жить довольно скромно и никогда особо не нуждался. Подрабатывать пришлось в 1990-е годы. Но в конце концов, у меня нет претензий, так как я всегда занимался, чем хотел. Я не смог бы жить и философствовать вне России. Ведь все мы говорим и пишем на родном языке. Это и определяет границы моей критики, которую я стараюсь дополнить восхвалением. Каждый человек и каждый народ должен гордиться своим прошлым, принимать настоящее и жить надеждой на лучшее будущее. Но нельзя утверждать свою «избранность» бомбёжками. Нужно искать другие пути, тем более, для этого есть новые возможности.
   Всё было бы ничего, если бы я не видел, что происходит вокруг. Доходившая до моих ушей в детстве и юности критика власти не идёт ни в какое сравнение с нынешними эпитетами в адрес «демократов». Сравнивая уровень и качество жизни простых людей, я вынужден признать, что он существенно упал. А судя по тому, какой великолепный образ жизни ведут «новые русские», есть возможность и остальным жить лучше. Кстати, достаток честно работающих людей ни у кого не вызывает зависти.
   Таким образом, как интеллектуал я не могу не видеть новых форм отчуждения, а как участник повседневного мира жизни нее могу не сопереживать нуждам людей. Думаю, что все, кто ещё сохранил остатки морального сознания, испытывает чувство вины и глубочайшее раскаяние в том, что своим молчанием способствует сохранению этого бесчестного в отношении прежде всего стариков порядка. Да и превращение молодёжи в «офисный планктон» тоже не вызывает восторга. Как преподаватель, я всё больше сомневаюсь в том, кого, чему и зачем мы учим. Вот истоки «тоталитаризма», в защите которого меня обвиняет С.П. Щавелёв. Дело даже не в том, что мне не нравится очернение прошлого. Дело даже не в протесте против однобокого отображения истории. Хотя нельзя согласиться с тем, что от истории XX века сегодня в памяти оставляют Холокост и Гулаг. Даже если репрессированных было 20 миллионов, то остальные 200 вели нормальную жизнь. Моя мать говорила, что она была больше всего счастлива в 1937 году. А ведь она жила в той же самой «нищей» деревне, которую С.П. Щавелёв считает продуктом тоталитаризма. Зачем нам теперь навязывать им своё «демократическое» понимание прошлого? Люди верили в то, что делали и гордились своей страной. Почему же мы лишаем их истории? Я думаю, историй должно быть много и лучше всего, если это будут истории частной жизни. А то, каким должен быть учебник по истории или по философии, должна решать общественность.
   Теперь о главном – почему у меня зародились сомнения относительно критики тоталитаризма и возражения против отождествления фашизма и коммунизма. Кажется, на второе [утверждение] ответить проще. Я был с детства приучен ненавидеть фашизм и с этим ничего не могу поделать. Кто бы был я, если бы признал, что мой отец, дед и дядья, по сути, тоже фашисты. Как можно их отождествлять, если они воевали друг с другом, причём не на жизнь, а на смерть? Да, можно критиковать единство вождя и народа и называть это тоталитаризмом. Но почему-то критики замолкают относительно сегодняшних способов сборки людей посредством набора сияющих лиц, каждодневно завораживающих нас с экранов ТВ. Что, неполиткорректно или слабо?
   Как завещал Фуко, мы должны с недоверием отнестись и к самим себе. Когда я критикую современный капитализм, я понимаю, что делаю это ещё и потому, что родился и вырос при социализме. И понимая это, я стараюсь отыскать положительные стороны [сегодня]. Я уверен, что сегодня возможности таковы, что люди могут жить лучше. Об этом я написал в своей книжке «Понятие политического». Более того, как теоретик я готов допустить, что общество, государство (не будем заводить дискуссию об их различии) не имеют целью человека. Будет лучше, если они будут такими, какими должны быть. Тогда мы будем знать возможности власти, ограничивать правом и требованиями профессиональной этики, но искать мораль в другом месте, например, в повседневных пространствах частной жизни. Это, кстати, хорошее лекарство не только от революции, но и от коррупции.
   Хорошо, если бы С.П. Щавелёв тоже задумался о границах своего опыта. Ведь и ежу ясно, почему так много и громко говорят о Гулаге и тоталитаризме. Чтобы и мысль не возникала о попытке оценить настоящее масштабами прошлого. На самом деле не только мы должны судить историю, но и она должна судить нас. В этом суть консервативной «революции». Речь идёт не об оправдании Гулага. Но не следует думать, что социализм и Гулаг – это одно и то же. Нельзя ограничиваться журналистским эффектом, нужны серьёзные исследования. В обществе сложились балансы сил и институтов, и попытка его морального обличения вряд ли будет принята во внимание. А если была бы принята, как во времена перестройки, когда мы устыдились, что являемся «империей зла», то это привело бы к непредсказуемым последствиям. Чтобы жить мирно, люди должны договариваться друг с другом. У элиты это, вроде бы, получается. Беда в том, что она боится народа и пользуется «чёрными технологиями» для достижения единодушия во время избирательной кампании. Как нам добиться подлинного единства, какова при этом роль философов – вот в чём проблема.
   Что касается морали, я бы предложил следующий императив: не создавай таких чрезвычайных ситуаций, в которых люди ведут себя как звери.

IV
С.П. Щавелёв
Ответ критика на антикритику

   Прочитав и несколько раз перечитав ответ Бориса Васильевича Маркова на мой антитоталитарный «пасквиль», я испытал смешанные чувства. Даже зная благородство и великодушие моего оппонента, я всё равно искренне обрадовался корректному, уважительному тону этого ответа. Обидевшись (вполне законно) на неожиданную атаку, Борис Васильевич не озлобился, а отвечает по существу. За сорок лет пребывания в университетско-академической среде, я ни разу не сталкивался с подобной корректностью в принципиальных спорах между коллегами. Обычно схлёстываются амбиции. В итоге люди в лучшем случае отворачиваются друг от друга. Не знаю, заслуживает ли мой собственный стиль полемики уважения и внимания, подобных марковским. Ведь в главном ответ Бориса Васильевича меня не убедил. Отсюда и смешанность чувств – есть и толика огорчения. Не только и не столько потому, что ставится под сомнение моя правда. Тоску навевает противопоставленная ей аргументация. По центральному пункту темы оппонентом, как мне кажется, подменяется предмет рассмотрения. Или, по крайней мере, разговор уводится за его пределы. Но я готов поспорить и по её тематическим краям.
   Попробую перечислить главные тезисы полученного ответа на мои «обвинения»:
   • нельзя накрывать фашизм и коммунизм одним идейный колпаком тоталитаризма; они ведь воевали «враг с врагом» не на жизнь, а на смерть;
   • кроме Холокоста и Гулага в истории XX века было много хорошего, которое С.П. Щавелёв замалчивает, выпячивая только плохое;
   • а это плохое он преувеличивает; если даже при тоталитаризме репрессировали 10 % населения страны, остальные 90 % «вели нормальную жизнь»; социализм не сводится к Гулагу;
   • реальный советский социализм как общественный строй гораздо справедливее нынешнего российского устройства, при котором большинство населения живёт гораздо хуже, чем в СССР;
   • разговоры о жертвах Гулага и Холокоста призваны замаскировать бесчеловечную сущность нынешних российских порядков;
   • лучше былое единство вождя и народа, чем теперешняя манипуляция общественным сознанием с помощью продажных СМИ;
   • каждый современник имеет право артикулировать и защищать свою собственную версию истории своей страны, не оглядываясь на другие версии её же;
   • чем ругать прошлое, лучше подвергнуть критике настоящее; вместо того, чтобы опровергать тех, кто видит в прошлом много хорошего, С.П. Щавелеву и прочим противникам тоталитаризма стоит заняться самокритикой (прежде всего, надо полагать, за равнодушие к язвам современности).
   Кажется, я ничего концептуального не упустил из ответа Бориса Васильевича. Все эти тезисы имеют право на обсуждение, и ниже я постараюсь их коснуться. Благодаря этому выступлению Бориса Васильевича появляется возможность смыслового продвижения и углубления нашего разговора о тоталитаризме. В полемику вовлечены и капитализм, и социализм, и нынешний российский строй, и разница между поколениями, и сами способы анализа новейшей истории. Главное, Борис Васильевич сам признал, что предмет обсуждения достоин общественного внимания, что молча проблемы не изживёшь. Рискну продолжить разговор, заранее каясь за свою «упёртость».
   Мой оппонент не отвечает по сути на главный вопрос, ему заданный: в чём именно заключалась та «логика эпохи», «здравый смысл» которой якобы сделал необходимыми и оправданными массовые политические репрессии XX века?
   Советская пропаганда по крайней мере «объясняла», за что она лишает свободы и убивает «врагов народа». Почти все [19] эти обвинения были шиты белыми нитками, но они произносились, записывались. Кто-то им верил. Многие делали вид, что верят. Кто-то не верил, но помалкивал. Тех, кто выражал сомнения, пусть и в частных разговорах, наказывали. Точно также подводили идеологическое обоснование под свои репрессии нацисты, фашисты, франкисты, вишисты, даже позднее маоисты, «красные кхмеры» и т. п. наследники радикальной идеологии. А вот «логика репрессий» от Бориса Васильевич Маркова остаётся не эксплицированной даже после его ответа на мой запрос о такой экспликации.
   Раз мы продолжаем разговор, снова вернусь к его исходным пунктам. Вынужден повторить две ключевые цитаты из Б.В. Маркова, которые я уже приводил выше, в своём первом тексте.
   1. «Сегодня в погоне за мелочами нередко забывают принципиальные вещи, отсюда и проистекает отождествление фашизма и коммунизма. Между тем сходство некоторых их «принципов и технологий» может быть обусловлено не идейным сходством, а просто общностью эпохи. Резня армян, ГУЛАГ и Освенцим – это не продукты идеологии, а выражение некоего «здравого смысла» эпохи, согласно которому даже самые жестокие меры были совершенно естественными и необходимыми… Нельзя смотреть на историю исключительно сквозь розовые очки и очищать ее, подобно школьным учителям, от всего кажущегося жестоким и неприличным»[20].
   2. На вопрос: «Сейчас, по прошествии стольких лет, от какого наследства стоило отказаться, а чем стоило дорожить?», – мой собеседник ответствовал: «Нельзя смотреть на свою страну глазами Запада. Это для немцев уравнение фашизма и сталинизма допустимо и даже благотворно (именно в этом состояла миссия Ханны Арендт, она своими работами снимала комплекс вины у немцев), а у нас должна быть своя точка зрения на нашу историю… Философы должны формулировать новое позитивное видение общества и государства. В юности я разделял диссидентские настроения, к счастью мои учителя приучили меня к осторожности. Но теперь, после того как мы потеряли свою страну, я лучше понимаю и тех, кого считают консерваторами» [21].
   Вот мои повторные возражения по пунктам, с выделением курсивом отвергаемых, опровергаемых (в меру моего разумения) изначальных тезисов оппонента.
   • Почему это мелочи заслоняют от нас принципиальную разницу фашизма и сталинизма? Как раз наоборот, мелочами[22] их хотят разделить. Потому что по существу это одно и тоже: безудержная агрессия, внутренняя и внешняя, ведущая и то, и другое государство к бесславному концу, мучающая и позорящая их народы. И тут, и там социализм. Декларируется. «Российская социал-демократическая рабочая партия». «Немецкая национал-социалистическая рабочая партия Германии». Сходство идеологий налицо. Если на то пошло, то сходство наблюдалось даже внешнее, именно в мелочах. Когда вермахт вошёл в дважды оккупированный им Ростов-на-Дону, мой (сейчас покойный) старший брат Мишка, тогда школьник, подумал было, что вернулась Красная армия: над войсками реяли красные флаги, на рукавах чёрных мундиров эсэсовцев красовались красные повязки. С белым кругом с чёрной свастикой в центре. Эта подробность, думается мне, и есть яркий пример упомянутой Борисом Васильевичем мелочной разницы фашистов и коммунистов. Свастика, а не пятиконечная звезда. Всего-то.
   • Эпоха требовала самых жестоких мер, они были не только необходимы, но и оправданы.
   Стоит уточнить: кем и против кого эти необходимо жестокие меры применялись? В чём эти меры состояли? К чему они привели? Чем именно они оправдывались? С какой из воевавших сторон? Последствия этих мер каковы?
   Ведь понятие «здравого смысла», как ни крути, предполагает страховку от самых гибельных заблуждений, отбор наиболее щадящих решений. А Борис Васильевич прилагает это понятие к акциям карательным, военным. Следовательно, нужно объяснить, чем эти акции помогли народам, от чего спасли. У меня ум до этого не доходит. Чтобы здравый смысл мог объяснять массовые убийства?.. Ещё более массовые мучения ни в чём не повинных людей? Ведь арестовывали и осуждали всех «политических» только за слова, а то и за мысли, а то и просто так, как «социально опасных элементов» (СОЭ) или «членов семьи изменников родины» (ЧСИР). Якобинский «закон о подозрительных» на этом фоне бледнеет. Могу только процитировать М.А. Булгакова: тут «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, да больно непонятно. Над вами потешаться будут».
   С приведёнными мной примерами репрессированных общественных групп в Германии и в СССР Борис Васильевич не посчитался. Придётся повторить и несколько расширить хрестоматийный мартиролог.
   Оправдано было истребление евреев в нацистской Германии? Обвинения еврейскому народу сформулированы в «Майн Кампф». А у Бориса Васильевича тут что-то новое. Последнее время спор идёт, был ли Холокост или не был, придуман. Во Франции действует закон об уголовной ответственности за отрицание Холокоста. А у Бориса Васильевича получается, что Холокост был необходим. Но ведь это мы уже проходили при Геббельсе и Розенберге. Получается, не нужен был Нюрнберг!?. Назначенные победителями судьи не поняли «логики эпохи»!?. Коли так, вернём срок давности за преступления нацистов? Повтори мы с Борисом Васильевичем такое предложение на пресс-конференции в Иерусалиме, посмотрим на реакцию присутствующих. В только что миновавшую годовщину освобождения Освенцима советскими войсками прикидывали, что только в одном этом лагере фашисты уничтожили от 1 до 4 миллионов человек. В каждом из захваченных городов немцы убивали также всех пациентов психиатрических клиник. У Фуко ничего не сказано по этому поводу? Заниматься самокритикой эти жертвы вряд ли были способны. Про цыган я уже не говорю – Евгений Шварц всё сказал в своём «Драконе».
   Оправдана была массовая депортация «кулаков» и членов их семей в Сибирь? (Или «из Сибири в Сибирь», как пел В. Высоцкий). По некоторым подсчётам, за Урал вышвырнули около 5 миллионов крестьянских СЕМЕЙ. В Вашей родной вологодской деревне раскулачивания не проводилось, Борис Васильевич? Или Ваша матушка считала его справедливым, нужным? Напоминать ли, как оно, это раскулачивание происходило? В каждом отдельном из многих тысяч случаев. А вот в Ваш или в мой дом (квартиру) неожиданно придут люди в форме, с понятыми и.
   Забегая вперед, отмечу, что при оценке репрессий важно не только отметить его чисто количественные пропорции, но прикинуть, кого именно репрессировали. В данном случае стирали фермерский слой в русской деревне, а в колхозы сбивали голытьбу.
   Оттого что Вашего дядюшку, монастырского послушника, никто не тронул после революции, надо одобрить, признать логичными перечисленные мной выше репрессии тысяч священников, монахов, просто верующих? Убитых только лишь за то, что они систематически посещали храмы своей веры. А Нило-Сорской обители Вам не жалко?
   Троцкистов, зиновьевцев, каменевцев, бухаринцев, рыковцев, рютинцев, всех прочих настоящих или мнимых противников Сталина надо было подчистую убивать пулей в голову, подшивать её в следственное дело и зачернять их имена в истории русской революции? Не говоря уже о верных ленинцах, меньшевиках, эсерах, кадетах и всех прочих бывших революционерах? И, страшно подумать, их противниках монархистах, октябристах, а потом власовцах, басмачах, бандеровцах, «лесных братьях»?!. А депортация целых народов? А что, после неё в Крыму и на Кавказе надолго стало мирно. Условия для туризма улучшились. Может, это и есть одно из выражений «логики репрессий»? А затишье-то оказалось долгим, но не вечным. С распадом СССР его окраины взорвались и припомнили все его вины. Русских начали массово выдавливать из Прибалтики, Средней Азии, с Кавказа, даже из Казахстана. То есть на депортацию инородцев те впоследствии ответили высылкой русских, даже уничтожением оставшихся. В некотором смысле логично, но трагично для всех участников такой логики.
   Оправдано было германское вторжение в СССР? Советское вторжение в Польшу и Прибалтику, потом дальше на Запад? Нападение Японии на США? Логика чьей «эпохи» требовала этих политических решений и военных действий?
   Геноцид армян, греков и курдов турками тоже вписывался в «логику эпохи»? Повторим это в газетной редакции или на телестудии Еревана, Борис Васильевич, и я посмотрю, что с нами там сделают христианские собратья армяне. Они не посмотрят на слова о «логике эпохи».
   И японцы в своём большинстве не согласны с «отторжением островных территорий». Осуществлённом куда уж логичнее в эпоху нашей победы над ними. Кто в эту «логику» лучше вписывается – мы или японцы?
   Самое главное – чем же оказались оправданы все эти неисчислимые жертвы «логики эпохи»? Что все эти расстрелы, концентрационные лагеря, насилия над мирными гражданами или безоружными военнопленными дали нашим народам? Мы стали лучше жить тогда, когда из каждого подъезда городского дома и из каждой деревни увозили людей на мучения, смерть? Дети и внуки репрессированных стали жить лучше оттого, что убили их предков? Потомки миллионов доносчиков должны гордиться ими? Ведь те помогли разоблачить «врагов народа». Выросли экономика, наука, искусство? Да они просто перераспределились географически – из столичных центров в «места весьма отдалённые». Я, например, учился в одном классе второй магаданской школы с дочкой Эдди Рознера, «серебряной трубы [джазового] мира», а мой брат Мишка. – с Пашкой Аксёновым, будущим писателем. А его мать Евгения Яковлевна Гинзбург (прошедшая «Крутой маршрут»), завуч первой школы, пила чаи с её библиотекаршей, моей бабкой, Александрой Семёновной Востряковой; а послелагерный муж Гинзбург, врач Вальтер (отсидевший только за то, что был немцем по происхождению) лечил всех нас в качестве семейного доктора. Все они посещали концерты с участием Вадима Козина, которого после выступления конвоировали обратно в лагерный барак. Вот эту «логику эпохи» я лично ценю: не посади их всех ни за что, не был бы тогда Магадан столицей «чудной планеты»[23] Колымы.
   Я сам далеко не в восторге от ситуации в современной России. Но мои скорби ото дня сегодняшнего не идут ни в какое сравнение с чудовищной виной перед погибшими в гитлеровских и сталинских лагерях. А то, как связаны тоталитарное прошлое и лицемерное настоящее, надо ещё обдумывать, дискутировать.
   • Каким школьным учителям, якобы «подслащивающим родную историю, нам не надо, согласно Б.В. Маркову, уподобляться? Былым советским, прославлявшим «десять сталинских ударов»? Нынешним украинским, преподающим героизм Степана Бандеры, подвиги дивизии СС «Галичина»? Вконец растерянным нынешним российским? Пусть в каждой стране школьники отдадут должное былым вождям? «Сталин был эффективным менеджером». «При Гитлере в Германии построили идеальные дороги». «Император Хирохито присоединил к Японии почти всю Азию». Ведь так оно и пишется сейчас в школьных учебниках разных стран. Никто и не собирается вычищать из учебников «подвигов» тоталитарных вождей. Политизация истории нигде никогда не кончится. Но я не хочу присоединяться к тем выходцам из наших кастовых рядов, историкам и философам, которые односторонне и предвзято аргументируют прошлое по заданию нынешних властей одного какого-то государства. Подзаработать на этом можно, но найти истину – никогда.
   Прибегну к не очень корректному аргументу – извлеку из своего всё еще не опубликованного сборника стихов одно стихотворение на эту тему. Ей же ей, я его тогда написал и так назвал.
«Весёлая наука»
(Урок истории)
   «Но не всё потеряно,
   Если сели днём
   За окном под деревом
   Слепенький с дитём».
Эпоха застоя на марше —
реляций победных оскал.
У власти пока что не маршал,
однако уже генерал.

А нам на уроке историк
внушает: «С одной стороны, —
воздвигнуты были устои
могучей и славной страны.

С другой стороны – недостатки,
ошибки. Эпоха борьбы…»
Засунуты в ранцы тетрадки
весёлой ребячьей гурьбы.

По радио сплошь – оратории,
далёко до нынешних вздохов.
Уроки новейшей истории
давали нам после уроков.

В кабине далёкого рейса,
на лавочке в стороне,
у кромки пахучего леса
и где бы то ни было вне

тех стен, что имеют уши.
Не надо звонить в КГБ —
спасите мальчишечьи души,
участвуйте в нашей судьбе!

За домом тянулась колючка —
там строили новый квартал.
У зэков сегодня получка —
мне чёрный бушлат помахал.

Я знаю, чего им потребно,
хоть кто – уклонист или вор, – с
начала буханочку хлеба,
а следом за тем – «Беломор»

и пачку грузинского чаю —
пока не глядит часовой…
Учитель! Колени склоняю
я перед твоей сединой.

Сквозь проволоку тянутся руки —
успеет ли вовремя взять?..
Вот этой «весёлой науки»
не дай вам господь изучать.

   1988 г.

   Философы во что бы ни стало должны формировать позитивное видение отечественной истории.
   Да было уже это в истории нашей культуры. Было, и быльём поросло: «Прошлое России прекрасно, настоящее превосходно, а от будущего захватывает дух». Даже неловко напоминать трюизм: любая предвзятость плоха – и очернительство, и апологетизм. Надо не то чтобы развести хорошее и плохое в прошлом, а пореалистичнее их соотнести. В этом проблема, а не в оправдании чего бы то ни было во что бы то ни стало.
   А может, Борис Васильевич, философам, вместо того, чтобы с кондачка что-то такое «формировать» в общественном мнении, стоит сначала почитать сборники документов, публикации историков, мемуары участников былых событий?.. Почитать специально по определённой теме. Как-то подняться над личным биографическим опытом. Может быть, априори стоит постулировать всего лишь неоднозначное впечатление о предельно сложной и противоречивой эпохе? Честнее говорить не только об её плюсах, но и о минусах? Чем поможет современникам исключительно положительное видение прошлого? «Нас утешающий обман»? Наконец, а смогут ли философы советского разлива сформировать исключительно позитивное видение прошлого? Убедительно обосновать такой позитив теоретически и фактически? Наша полемика позволяет усомниться в этом. Пока что меня лично вполне убеждают те историки, которые с документальными фактами в руках снова и снова подтверждают чудовищную вину сталнизма.
   Сошлюсь на одну из многочисленных публикаций документального характера о Большом терроре. Профессор М.А. Фельдман опубликовал в историческом журнале два письма из рассекреченных недавно архивов ФСБ и КПСС Свердловской области. «Первое письмо обращено к редакции газеты «Уральский рабочий» и написано, судя по тексту, в конце 1937 г. Имя автора неизвестно. Письмо характеризует самого автора и время, в которое он живет: отмечается «хорошее, светлое, радостное в нашей молодой стране социализма». Вместе с тем события 1937 г. квалифицируются как «небывалая в истории человечества расправа с мирным населением»… Согласно сведениям автора, в Свердловске в январе – октябре 1937 г. в тюрьмах оказалось 26 тыс. человек, около 5 % населения города; 90 % из них прошли по 58-й статье как «враги народа». В СССР, по оценке автора, число арестованных приблизилось к 1,5 млн человек.
   … Методы деятельности НКВД находятся, по словам автора, за пределами закона, морали, нравственности, неся смерть и разрушение психики советским людям. Страдают не только расхитители, убийцы, жулики, сколько жертвы вымышленных доносов – мирные, трудолюбивые, скромные советские люди…
   Задаваясь вопросом, кто составляет массовую опору НКВД, автор указывает на людей, чья нравственность, честь, стойкость убеждений за годы последних двух десятилетий упали до крайних пределов. Создателями многочисленных вымышленных доносов являются раздраженные квартиранты, обиженные на работе, поссорившиеся друзья-собутыльники. Столь значимым фактором стал, по мысли автора, дух стяжательства, поразивший как правящую советскую элиту, так и души и помыслы широких масс, уставших от перманентной бедности или полбедности советских времен. Автор пишет о систематическом материальном поощрении доносительства. Его простейшей формой являлось «привлечение за пять рублей женщин, готовых простаивать в бесчисленных очередях и заводить разговоры о нехватке товаров и продовольствия»»[24].
   Второе письмо из 1937 года отправлено уже не анонимом, а вторым секретарем Свердловского обкома ВКП(б) И.М. Медведевым в ЦК КПСС Сталину и в СНК Молотову в декабре 1938 г. Ответственный партработник (в прошлом кадровый рабочий-металлист, ветеран Мировой войны и Гражданской войн) оперирует данными официальной статистики за 1936 – начало 1938 гг. За это время снабжение Свердловской области уменьшилось как по промышленным товарам (на 10 %), так и по продовольствию (на 20–30 %). В результате население промышленных центров области испытывает большие трудности. В столовых постоянно не хватает мяса и жиров; бесконечными стали очереди в магазины.
   Стоит отметить, что два предшественника автора этого письма на должности второго секретаря обкома покончили с собой, соответственно в марте и в мае 1937 г. А Медведева в ответ на его разоблачительное письмо всего лишь понизили в должности, отправив работать директором Московского мехового института[25]. Сказалось, видимо, явное приближение большой войны (после мюнхенского сговора в октябре 1938 г.). Руководство КПСС, оказывается, тоже зависело от объективных обстоятельств.
   Вывод публикатора документов: «Перед нами не только материалы 70летней давности. Это ещё и предупреждение об опасности реабилитации сталинизма и восхваления Сталина в любой форме; о последствиях достижения любых, самых благородных целей, за счет страданий народа» [26].
   По мне, пусть лучше говорят документы эпохи, чем ее наследники-философы.
   • «Мы потеряли свою страну» в результате демократических реформ.
   Ну, онтологически ни Вы, Борис Васильевич, ни я, да и никто из наших коллег, в ней оставшихся, её не потерял. Так же служим в университетах или где-то ещё, получаем жалование, отдыхаем на дачах или в Египтах, а уж колбасы да апельсинов теперь полно на прилавках не только Петроградской стороны Ленинграда, как было до 1990-х годов, но и вологодского сельпо. Да, денег их купить в нужном объёме не у всех и не всегда хватает. Что хуже, что лучше: нехватка продуктов (лекарств, качественных медицинских услуг, жилья, путёвок на отдых, книг и т. д., и т. п.) или денег на их покупку? Об этом продолжают спорить нынешние наследники красных и белых. Первые чувствуют, что потеряли, вторые – что, наконец, обрели. Местоимение «мы» тут не прокатывает. «Не мы, а вы». «Мы» разные (по мироощущению), хотя и живём в одной стране. Одни потеряли (посттоталитарную стабильность, когда жизнь была размерена за нас: роддом, сад, школа, институт, распределение, квартира, пенсия, кладбище), другие нашли, обрели (свободу передвижения по стране и за границу; неограниченный (для определённого уровня доходов) выбор товаров и услуг; неподцензурный пока Интернет; чтение любых книг, даже тех, что раньше томились в спецхранах).
   А главное (в нашей заочной беседе) – как нынешние проблемы связаны с прошлым тоталитаризмом? Мы ведь заспорили о нём. Не скажешь ведь – Путин это Сталин сегодня?!. Хотя я лично подозреваю, что именно советские порядки воспитали те поколения, которые после эйфории Перестройки, при первых же жизненных трудностях дальнейших реформ впали в социально-психологический анабиоз и отказались воспользоваться возможностями 1990-х. Только и знали, что ругали Гайдара и Чубайса. Мало кто из тех, кому тогда было за 30, ушёл из своих НИИ и т. п. контор, даже когда им там по сути перестали платить зарплату. Перебивались с хлеба на квас, бедствовали, но новую работу искать не стали. Как голосовали почти единогласно за КПСС, так сейчас и голосуют за «Единую Россию». Все недовольны, но большинство голосуют за «партию власти» исправно.
   На кого тогда мы обижаемся? На тех, кто открыли своё дело или пошли в криминал? (Что у нас означало почти одно и то же). Да, почти вся новая элита на постсоветском пространстве «поднялась» в 1990-е годы, взяв в руки оружие. И эту часть российского социума воспитали в СССР. Только она оказалась генетически покрепче, чем вышеотмеченные «ботаники». Государство тогда ушло, образовался вакуум власти. Его заполнили так называемые «силовые предприниматели». Старые воры («синие», т. е. татуированные), новые – спортсмены, «афганцы», этнические группировки. Они прошагали весь путь: вульгарный рэкет на рынках – навязывание охранных услуг, «решение проблем» («крышевание») любого бизнеса – скупка активов, вхождение в чужой бизнес на правах партнёров – полностью легальный бизнес (со старыми связями среди оставшихся бандитов). Это те, кто выжили.
   Со мной на историческом факультете провинциального пединститута первые два курса проучился один такой. Лёша С. Сирота, мать умерла, с отцом-военным почти не общался, жил у тётки. Я с ним дружил. Как ни странно, именно он познакомил меня с философией: пытался решить апории Зенона, даже к Игорю Сергеевичу Нарскому в Москву ездил на консультацию по этому поводу. В Академию общественных наук при ЦК КПСС. Потом решил перепоступать в МГУ. С первого раза не удалось, попал в армию. Я ему туда отправлял посылки с книгами. Когда я попал в армию (из аспирантуры ЛГУ), он такие же слал мне. После армии он поступил таки в МГУ, только на психологический факультет, который успешно закончил. Студентом подрабатывал в камерах хранения на авто– и железнодорожном вокзалах столицы. Оказалось, это золотое дно. Он в день (точнее, в сутки) зарабатывал мою месячную аспирантскую стипендию. Купил на эту гору пятнадцатикопеечных монет свою первую квартиру в Москве. Дальше – больше. Захватили с приятелями-спортсменами (Лёшка – кандидат в мастера спорта по плаванию) завод по производству минеральных удобрений где-то в Сибири. Теперь мой бывший студенческий друг возглавляет банк и группу торговых кампаний в Москве. Об этом я узнал, вбив его имя в интернетовский поисковик. Живет в охраняемом пансионате под Москвой. Сын его учился, кажется, в Швейцарии. Последний раз мы виделись с моим другом лет двадцать назад, когда у него в нашем провинциальном городе смертельно заболел отец. Лёша примчался из столицы, но положить в больницу отца не смог: не было необходимых документов, справок. Тогда приехал ко мне в медицинский институт. Обнялись, пошли к проректору. Тот вызвонил главврача, своего бывшего сокурсника. И вопрос был моментально решён. Лёшка удивлённо покачал головой. Дескать, я могу купить эту больницу, но занять в ней одну койку не в состоянии!..
   Так вот бывает «однажды в России». От элеатов до собственного банка. А я вот не смог. Так и остался с элеатами. Но не тужу. Хоть крови нет на руках. Однако перед женой стыдно. На квартиру не заработал. А ещё профессор. Так и живу в частном доме 1924 года постройки.
   Но оставим этот переход на личности. Он куда только не заведёт.
   Да, мне самому сегодня активно не нравится, что у нас почти ежедневно продолжают убивать по заказу: конкурентов, журналистов, правозащитников. Но прикинем: сейчас убивают десятки, может быть, сотни, а тогда убивали сотни тысяч. Есть разница? Понимаю, любой выбор меньшего зла кощунственен, даже преступен. И всё же я выбираю меньшее зло, коли третьего не дано: пусть убивают сотни людей, раз уж по-другому у нас не получается, но пусть никогда не начнут у меня в стране снова убивать ежегодно сотни тысяч. Как убивали при Сталине, которого мой многоуважаемый Борис Васильевич объявляет главным логиком эпохи.
   Ещё больше мне сегодня не нравится, как бывшие «силовики» с помощью «административного ресурса» отнимают готовый, выращенный чужими трудами бизнес. «Басманное правосудие» – новое рабство? Да, только я могу сравнивать его со старым – теми тысячами чёрных бушлатов, что на моих детских глазах ползли из пароходных трюмов на смерть в магаданских лагерях. Если уж не выходит у нас без рабства, пусть лучше будет такое, как сейчас, чем в 1910-е, 1920-е, 1930-е, 1940-е, 1950-е (поначалу) годы. Рядового человека хоть в партком не вызовут. Хотя и квартиры бесплатно ему не дадут, и зубы в районной поликлинике бесплатно не вставят. По мне, чёрт с ними, зубами и квадратными метрами: лишь бы не ездили по городу «черные воронки». Пусть уж лучше джипы коммерсантов, бандитов, полицейских.
   Как нам, выходящим сейчас на пенсию, повезло родиться после войны и тоталитаризма! Чем мы заслужили милость бога, которого нет?
   Посмотрите вокруг: какая (небывалая в СССР) масса жилья построена, какая масса автомобилей куплена населением за последние годы? Почти все выпускники средней школы тут же поступают в школу высшую. Почти все сограждане побывали за границей. Почти всё издали и переиздали из научной и художественной литературы (вспомните книжные прилавки в СССР). Молодые люди вовсю защищают докторские диссертации (Политбюро ещё в 1980-е принимало негласное решение не выпускать в доктора наук никого моложе 65-ти). Товарного дефицита нет и в помине. Любых лекарств полно. На покрой брюк или причёску никто не обращает внимания. Ноутбуки вместо общих тетрадей. Это всё и многое, многое другое полезное, доброе, лучшее – от плохой жизни?
   Да, на экранах царит жуткая попса. Да, в отличие от коммуналок, никто ни с кем в больших домах не здоровается. Да, разрыв в доходах между богатыми и бедными в современной России бьёт все рекорды, от фараоновского Египта до какой-нибудь африканской Уганды. Да, Высшая аттестационная комиссия превратилась в лавочку по продаже дипломов и аттестатов. Многие диссертационные советы при государственных университетах превратились прибыльный бизнес для их руководителей. Да, от службы в армии откупаются все, кто в состоянии заплатить. Да, перевод армии на контракт провалился и уже с год как ни одного контрактника на службу не берут. Да, Ваши, Борис Васильевич, студенты на философском факультете СПбГУ сами не знают чему и зачем они учатся. Но никого же из вас, преподавателей и студентов, не увозят в «чёрном вороне» на мучения и на смерть. Никто из нас не отоваривает хлебные карточки. Никто не стоит в бесконечных очередях за керосином и ширпотребом. Никого не тащат в партком на покаяние за развод с опостылевшей женой или за пропуск в печать «неправильного сборника» статей.[27]. Никого не призывают в армию на срочную службу из очной целевой аспирантуры, как меня в своё время (хотя, может, и стоило бы).
   Так что же мы выберем? Тюрьму, проработки, нищету – или свободу (пусть относительную, бедную, унизительную в чём-то; не исключено, временную)? Прикиньте.
   Да, вологодская деревня вымирает. А кто её уморил? Не колхозы ли с совхозами, куда массу советских горожан вывозили на уборку урожая? Я сам с 1980 года, как только стал ассистентом на кафедре марксистско-ленинской философии, так каждый год с конца августа по начало октября и проводил со студентами в «колхозе». Мы собирали картошку, яблоки. Тоннами. И в дождь, и в вёдро. А весной весь институт – от лаборантки до профессора – выезжал на прополку сахарной свёклы (тяпки до сих пор в кафедральных кладовках пылятся). Теперь некогда крупнейший по территории в Европе плодосовхоз «Обоянский» разорён, свёклу обрабатывают гербицидами от сорняков. Фруктов, овощей и сахара меньше не стало. Плодосовхоза, его работников, мне жалко, но ездить каждый год по два месяца у них вкалывать, причём бесплатно, мне совершенно не хочется. А Борис Васильевич призывает: «Назад в 1970-е!» Да были мы там, не хочу назад.
   При этом я прекрасно понимаю, что мало кто из «простых людей» сегодня со мной согласится. Они-то в массе своей многомиллионной искренне хотят назад. Если я стану публично пропагандировать прелести сегодняшней жизни, то пенсионеры, военные, учителя, врачи, да все остальные бюджетники и многие «внебюджетники» меня просто высмеют, а то и поколотят. Им такая жизнь, как сегодня, совсем не нравится. Что называется, «в падлу». Ещё бы – врач-специалист (кардиолог, хирург и т. д.) в районной поликлинике получает около 4 000 рублей в месяц. Это его базовая ставка. Подполковник авиации, лётчик-инструктор, в свои расцветные 45 лет уволен из армии (Пусть и с квартирой). В числе 200 тысяч других военнослужащих. Молодой ученый в академии или ассистент в университете нипочем не заработают больше 10 тысяч в месяц на своей основной работе. Скорбный перечень профессиональных потерь легко дополнит любой наш читатель. Никто не голодает, но бедствуют многие. Мало кому из «молодых специалистов» светит купить квартиру. Какое там, даже весь набор бытовой техники (телевизор, холодильник и т. д.) им долго будет не по карману. Почти все способные аспиранты сбежали из науки на прибыльную работу. И как их осудишь? Смотрю на посетителей Исторической публичной библиотеки в Москве, петербургской «Публички» и ужасаюсь: «Какие-то уроды с того света.»
   Но сопоставимы ли эти бедствия с тоталитарными? Как видно, ответ на этот вопрос зависит от точки зрения.
   Да, в странах Евросоюза начинающий профессор в университете получает около 100 тысяч евро в год. А я лично, заведуя кафедрой в университете российском, имея стаж в высшей школе ровно 30 лет, получая полторы ставки за перевыполнение часовой нагрузки – раз в 12 меньше его. Ну, и что? О причинах и темпах экономической отсталости нашей родины спорят давно и упорно. Но сейчас мы обсуждаем другую тему – тоталитаризм, его причины и последствия. Сдаётся мне, что одной из причин, затормозивших модернизацию нашей страны, вполне успешно шедшую вплоть до начала XX века [28], была не столько бездарность последнего российского императора, сколько политика советских вождей, в особенности Сталина.
   • Мой оппонент сочувствует нынешним консерваторам. А кого у нас сейчас «считать консерваторами»?
   Нео– и палеосталинистов? Клинических «патриотов», «русофилов»? То есть националистов худшего сорта. Уже ли новоявленного «евразийца» господина Дугина, выкормыша постсоветских спецслужб? А если разобраться, выше процитированная риторика о потерянной вместе с СССР земле обетованной ближе всего к Зюганову, носящему костюмы от Кардена, ездящему на 600-м «Мерседесе», и то и дело шныряющему за наставлениями в администрацию президента и публично ностальгирующему по СССР. А с Жириновским Вам, Борис Васильевич, солидаризироваться слабо? Ах, да, в его гэбеэшной роли не предусмотрена ностальгия по СССР.
   Консерваторы, ау? Откликаются, поди ж ты, сплошь бывшие комсомольские активисты. Которые опоздали примазаться к новой партии власти. И «сенатор» Солонин. Будем теперь изучать на философском факультете консерватизм. Модная тема. Глядишь, и денежек подвалят на неё прорвавшиеся во власть коллеги. Между прочим, мой однокашник по аспирантуре Рамазан Абдулатипов, отставной сенатор, и не вспоминает, вероятно, теперь, что учился у советского профессора Аката Калистратовича Белыха на кафедре научного коммунизма ЛГУ имени Жданова. Чему там научились, то со страной и сделали такие как он. Когда Вы, Борис Васильевич, там же ассистентствовали, а я аспирантствовал. Но за решения горбачёвской и ельцинской «команд» ни Вы, ни я не отвечаем. Мы просто преподавали философию. А теперь вот «машем кулаками».
   • Насчёт «розовых очков», которые Борис Васильевич предлагает всем снять при рассмотрении исторических событий, приведу ещё одно произведение малоизвестного стихотворца[29]. Называется «Баллада о красках». Цитирую по памяти.
Мне нравилось в детстве сквозь красное стёклышко
смотреть, любоваться на ясное солнышко.

Я думал: всё было б намного красивее,
когда б этот цвет был разлит вместо синего,

деревья б окрашивал вместо зелёного.
Хотел необычного я, беззаконного.

Я вырос, и вот сквозь тюремное стёклышко
пришлось поглядеть мне на ясное солнышко.

Лазурь необъятную взором я впитывал,
тоску по деревьям зелёным испытывал.

А ночью на следствии мне было велено,
чтоб чёрное белым назвал я немедленно.

В лицо меня били. Сознание теряющий,
смотрел я – и красен был мир окружающий.

Я сплёвывал кровь, проклиная злосчастное
меня обманувшее стёклышко красное.

Колыма. Лагерь в п. Галимый. 1953 г.
   Теперь о возражениях моего уважаемого оппонента в ответном тексте. Выделяю противопоставленные моим тезисы жирным шрифтом, а эпиграфы к своим рассуждениям курсивом.

• «В основном говорят дети узников Гулага, а почему молчат дети погибших в войне с фашизмом?»

   «Волна подаст свой голос в хоре…» (Б.Л. Пастернак).
   Воспоминания и оценки советской эпохи со стороны жертв Гулага и их наследников на родине зазвучали на рубеже 1980-х – 1990-х годов и внесли свой вклад в так называемую «Перестройку». Эти речи материализовались в деятельности общества «Мемориал» и некоторых других похожих общественных движений. Но уже через несколько лет большая часть российского общества утратила интерес к разоблачениям прошлого. Закономерная и понятная реакция массового сознания: оно не согласно долго жить с призраками ужасного прошлого. А по ходу наших либеральных реформ и контрреформ обозначилась и реваншистская реакция. Сталин сразу вышел в лидеры национального опроса про самого знаменитого россиянина и, вероятно, был заменён на первых ступеньках этого рейтинга фигурами типа Александра Невского с помощью «административного ресурса». Так что «дети узников Гулага» уже не говорят публично, а если бы и говорили, то их никто у нас не станет слушать. Это отмечу, кстати, и по поводу «символического капитала», упоминаемого Борисом Васильевичем. Его сейчас зарабатывают как раз на Сталине.
   Что касается «детей погибших на войне с фашизмом», то советская пропаганда только и делала, что тиражировала их образы. И в прозе, и в стихах, и в кино («Серёжа», «Иваново детство», «Судьба человека»» и т. п.). Есть, между прочим, специальные сборники «Дети на войне», «У войны не детское лицо». Только как эти рассказы связаны с опытом репрессий? Перед нами речи о разном. Одно (слава Победы «со слезою на глазах») не отменяет другого (ужаса и стыда Гулага). И наоборот.
   Кроме того, а говорят ли дети победителей на войне всю правду? Голую правду о войне говорить трудно, а слушать ещё труднее. Примером этого служит военная проза Константина Дмитриевича Воробьёва («Это мы, господи!», где, кстати, показано и то, и другое: лагерь на войне).
   Наконец, я убежден, что Гулаг – одна из главных причин той войны и особенно чудовищных потерь Советской армии и гражданского населения СССР в ней. Помимо обескровливания армии и тыла, репрессии потребовали около миллиона охранников Гулага. Все пять лет войны они только и делали, что охраняли заключённых. Никого из вохры на фронт не послали. Даже в штрафные батальоны и роты не брали заключённых по политическим статьям, как и по многим уголовным. В этом недавний телесериал «Штрафбат», вообще-то замечательный, исторически неточен.

• «Отвечает ли сын за отца»?

   «Призраки спешат к нам на помощь».
   У Дж. Р. Р. Толкиена, в его знаменитой эпопее, есть характерный для жанра фэнтези сюжет, когда будущий властитель Средиземья, Арагорн, отвоёвывая своё царство у призраков тьмы, обращается за помощью, между прочим, к другим призракам. Идёт к ним «стезёй мертвецов» и взывает к ним – пусть выплатят свои долги живым!.. То же самое делаем мы с моим собеседником. «Если зовёт своих мёртвых Россия, то значит – беда.» (А. Галич).
   Упоминая о своих предках, погибших смертью храбрых на войне, умерших в блокаду, Борис Васильевич предполагает, что в его роду потерь было не меньше, а может быть даже больше чем в моём. Правильно – у меня потерь меньше. Хотя моя семья вместе со мной вернулась на материк из Магадана, где провела четверть века, но выжили все. Точнее, почти все. Старший брат отца Сергей, несмотря на «белый билет», ушёл добровольцем в Красную армию, на колчаковский фронт, и был убит в первом же бою с белыми. В честь этого дяди потом назвали меня. Осталась групповая фотография Раменского футбольного клуба за 1917 год. Где, среди прочих, запечатлён юноша, очень похожий на моего отца – его старший брат, мой дядя Сергей Михайлович Щавелёв.
   Для полной ясности вкратце расскажу о своём собственном отце. Для Бориса Васильевича сюрпризы будут продолжены: я не только сын «жертвы Гулага», но и сын одного из его палачей. Мой отец – Павел Михайлович Щавелёв родился в семье рабочего текстильной фабрики в подмосковном городе Раменском. Владельцы этой фабрики, в начале XX века некто Бардыгины, постарались обустроить быт её рабочих. К производственным зданиям примыкали так называемые корпуса – кирпичные общежития. Каждая семья имела там большую комнату, где и жили родители и их дети. Спали вповалку. Женщины нередко рожали детей прямо у станка. Но напротив каждого корпуса располагались сараи с подвалами-ледниками. У большинства рабочих семей имелись также коровники. Летом на два месяца фабрика останавливалась на профилактику. Рабочие – недавние рязанские крестьяне – тогда косили и сушили сено.
   Коровье молоко; грибы и дичь из окрестных лесов; московские лавки, доступные на их рабочее жалование. Вот у меня перед пенсией нет больше половины зубов. А у моего отца до конца его дней все зубы были на месте: его с детства поили молоком. Конечно, потом наступили война, революция и снова гражданская война. Отец моего отца, мой дед, уехал на поиски продовольствия. Его маленький сын, потом мой отец, не умер от голода только потому, что его тётка работал поварихой в рабочей столовой, и чем могла, подкармливала мальчика. Кстати сказать, сын философа В.В. Розанова в ту же пору уехал по той же надобности – искать еду, и умер в пути от тифа, похоронен на станции Курск.
   Короче говоря, Павел Михайлович Щавелёв выжил, стал одним из организаторов комсомольских ячеек в Подмосковье. После окончания техникума в Москве, когда он начал работать инженером на текстильной фабрике в Измайлове, его вызвали в райком комсомола и предложили перейти на работу органы НКВД. Положить комсомольский билет и не согласиться на призыв он не смог. Так началась карьера чекиста Щавелёва. А закончилась она в северо-кавказском трибунале, который вернул дело этого майора НКВД на новое следствие. Переследовать его злоупотребления по службе никто не стал: «особое совещание», так называемая «тройка», во внесудебном порядке дала ему 5 лет северного лагеря. Так отец и попал в Магадан. Мать ничего не знала о нём 8 лет. Пережила с матерью, моей бабкой, и детьми немецкую оккупацию Ростова-на-Дону. После войны отец нашёл её письмами и вызвал к себе. Семья воссоединилась.
   В Ростове отца арестовывали Виктор Семёнович Абакумов, будущий маршал, руководитель легендарного СМЕРШа, вместе с которым отец пришёл в «органы», и начальник охраны Берии Гагуа. В вагоне, по пути в Москву, отец спросил: «Витя, а почему мне не дали полотенца, зубной щетки? На расстрел везёте?» Абакумов ответил: «Надо будет, расстреляем». Павел Михайлович возразил: «Скорее тебя расстреляют!..» Гагуа распорядился: «Наручники на него!» И вот лет пятнадцать спустя, купив в магаданском киоске газету с сообщением о расстреле «врага народа Абакумова», отец горько усмехнулся и вымолвил: «Я же ему говорил…»
   За всеми этими семейными подробностями опять-таки маячит императив оценки. Она непроста, нелегка. С одной стороны, я – точно также как Борис Васильевич – в своих воевавших и вообще боровшихся за интересы своего государства и народа родственниках – вижу в отце и многих его соратниках-чекистах заслуженных офицеров тогдашней контрразведки. Они честно служили тому государству, идеологии которого искренне верили. Наверное, одни из них выполняли свою работу с большим садизмом, другие были более гуманны к подследственным. Отец гордился тем, что никого лично не расстрелял. Хотя ему неоднократно предлагали «проверить себя». Но что это меняет? Многих его подследственных отправили в расстрельный подвал согласно собранным им показаниям. Знает ли, например, нынешний академик-физик, директор Курчатовского ядерного центра Е. Велихов, что дело его отца году так в 1935 вёл мой отец? Чем тот подследственный был знаменит? Давнишней заметкой самого В.И. Ленина «Признания кадета Велихова».
   Политическая полиция похожа по своим методам что при тоталитаризме, что при демократии, особенно накануне и во время войны. На железнодорожном вокзале Ростова-на-Дону установлена мемориальная доска в память о подвиге областного управления НКВД, сотрудники которого все до одного погибли там, прикрывая с наганами и винтовками последние эшелоны в эвакуацию, когда немцы уже штурмовали город.
   С другой стороны, офицеры Дзержинского, Менжинского, Ягоды, Ежова, Берии и Абакумова уничтожили массу ни в чём не повинных сограждан. А теперь родственники тех чекистов, которые, в том числе, осуществляли карательную акцию в Катыни, будут гордиться предками? С отцом работал, среди прочих, Леонид Райхман, вышедший на пенсию полковником МГБ. Вряд ли он раскаивался за своё участии в Катынском деле… Напротив, пенсионером раздавал интервью о своей борьбе с врагами. Порадуемся за него? Получается, хорошо, что отца посадили раньше, и он не успел поработать в самые кровавые годы бериевщины. Даже ежовщина выглядит меньшим злом. Ежовские следователи пытали «только» угрозами да бессонницей, а бериевские уже избивали своих жертв.
   Уход с исторической, общественной точки зрения в плоскость личносемейной повседневности, предлагаемый Борисом Васильевичем, не помогает мне вынести убедительную оценку ГПУ, НКВД, КГБ. Отец, которого эти органы последовательно наградили («Знак почёта»), осудили (за превышение служебных полномочий), спасли (от уранового рудника), сослали на край Земли и, в конечном счёте, сделали инвалидом, вызывает у меня чувство глубокого уважения как цельная личность и вечную благодарность за моё воспитание. А «органы», куда его мобилизовали, заставили совершать и преступления против своего народа, и подвиги по его защите, вызывают у меня теперь даже не двойственное, а тройственное чувство. Восхищения, сожаления и презрения. Как всё это согласовать, я не знаю. Равно как, наверное, для нынешних немцев гестапо, СД, СС, абвер. Для испанцев – штурмовые отряды франкистов, итальянцев – «коричневые рубашки» боевиков Муссолини, у культурных китайцев – хунвейбины и т. д. Тем не менее, никакого оправдания массовым репрессиям, что у них, что у нас, мне в голову не приходит.

• Кто имеет право писать историю былой эпохи?

   «Мой личный штат Айдахо».
   Борис Васильевич убеждён, что историю любой эпохи должны писать её современники, очевидцы. Относительно молодые сегодня исследователи, пишущие о 1950-х и 1970-х года, кажутся ему инопланетянами, то есть непонимающими о том, о чём они пишут, априорно чуждыми былым реалиям жизни и культуры. Некий резон в таком впечатлении имеется (очевидец лучше расскажет, «как это было»). Только за этим тезисом стоит путаница жанров письма. Мы, современники «реального социализма», пишем о нём скорее мемуары, разумеется, с какой-то долей аналитики. Вспомним есенинское: «Лицом к лицу лица не увидать.» Ценность мемуаров в их субъективности. У представителей следующих поколений будет в научном идеале меньше эмоций, больше аналитики, больше объективности. На этом, вообще говоря, построена историческая наука. Никто из нас не бывал, допустим, при дворе Ивана Грозного, но об его царствовании сочинена библиотека исследований, в которых проанализированы разные источники той эпохи (Например, церковные синодики, куда скрупулёзно записали всех казнённых опричниками дворян и бояр). Впрочем, учёный любого поколения имеет право и должен собирать и анализировать факты о любой эпохе, включая свою собственную. Уже написаны документированные монографии, изданы сборники источников о репрессиях в СССР, об отдельных центрах Гулага [30]. Вопрос в том, как оценить наблюдения и выводы историков. Для философа Бориса Васильевича фактология, статистика не указ: что турецкая резня армян, что беспрерывно дымившиеся годами печи Освенцима, что десятилетиями переполненные бараки Гулага с его точки зрения вынуждены, то есть оправданы какой-то «логикой» той «эпохи». Философ, видите ли, убеждён в необходимости для тогдашних режимов убить массу невинных людей. Миллионы убитых не в счёт. Этих жертв требовала эпоха! Десятки миллионов их вдов и сирот – тем более. Они же выжили! Причём морально-психологический климат в тех семьях был якобы лучше нынешнего, когда все живы, но богатые получают больше бедных. Как философ, я бы назвал эту логику кощунством. Камни мемориалов, воздвигнутых над павшими узниками тюрем и концлагерей Германии, Польши, Белоруссии, Украины, России, Армении, должны возопить! Но философ философу не указ.
   Тогда попробую высказаться как историк. Чтобы пояснить разницу личной исповеди о пережитом с опытом исторического изучения, напомню об известном фильме Гаса Ван Сента «Мой собственный Айдахо» («My Own Private Idaho»). Его главный герой живёт в вымышленном им самим мире – воспоминаний о счастливом раннем детстве с матерью, проведённом в штате Айдахо. Было это на самом деле или нет – зрителю фильма узнать не дано. Герой пытается доехать из Портленда (Орегон) на родину, но его «частный Айдахо» оказывается недостижим для наркомана и уличного проститута. В свою семью после скандала возвращается его случайный любовник, которого после смерти отца, мэра Портленда, ждёт наследство и высокое общественное положение.
   В истории общества и его культуры не должно быть произвольно «приватизированных» тем. Рассказывая о своих семьях, переживших или не переживших катаклизмы эпохи, мы отнюдь не пишем её интегральную историю в научном, объективном, а значит и в каком-то смысле общезначимом плане понятия «история». Такого рода нарратив сейчас известнее под названием «устной истории». Он (она) представляет собой всего лишь источник, один из множества, для дальнейшего исторического познания. Например, уже записаны сотни воспоминаний участников и жертв коллективизации в советской деревне. Но итоговые оценки этой последней продолжают разниться не только в публицистике, но и в кастовой историографии. Но ею, во всяком случае, должны заниматься не обыватели, а дипломированные исследователи. Они-то в идеале и сравнят то, что надиктовали и Борис Васильевич, и Сергей Павлович, и многие другие об одном и том же отрезке своих биографий. Эти исследователи и станут делать выводы насчёт того, каким тот отрезок истории страны и её народа «был на самом деле».
   Сознавая эклектизм своей идеи множества персонифицированных «историй», Борис Васильевич предлагает, чтобы тексты учебников по истории для школ утверждала некая «общественность». Опять непродуманный до утопичности вывод. Кто именно составит «общественность»? Если это неспециалисты, так сказать, присяжные от историографии, то они некомпетентны в силу неосведомленности, неподготовленности решать, что в истории правда, а что вымысел. Кто и по каким учебникам их учил истории? Что они запомнили из этих уроков? Если же это соответственно образованные эксперты, то их разделяют те же идеологические разногласия, что и нас с оппонентом (два профессора, а каждый о своём.).
   Выше мной упоминалась Комиссия при президенте РФ по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России, созданная указом Д. Медведева в мае 2009 г. С тех пор, впрочем, я не слыхал о каких-то действиях или решениях этого органа. Зато знаком с протестами профессиональных историков разных стран против излишне политизированной историографии. Так, в начале 2010 г. в Москве, в президиуме РАН состоялся «круглый стол» на тему «История, историки и власть». Лейтмотивом дискуссии стали протесты учёных против замены научных исследований на заказные политтехнологические проекты; против запрета на диалог специалистов с разными точками зрения, как в самой России, так на международной арене. Интересам нашего общества в области истории способствовали бы окончательное рассекречивание архивов многолетней давности, поддержка дальнейших исторических исследований и популяризация их результатов [31].
   Так где же он, глас общественности? В статистике Интернета (насчёт «героя России»)? В процентах голосования на выборах органов власти? (которые самим Борисом Васильевичем ставятся под сомнение, а мной игнорируются). Общественность – очередной миф деклассированных потомков идеологических войн.
   Приведу для ясности недавний образец сбора фактов, их аналитики и оценки из исторической науки. Она не зависит от любой «общественности», которая расколота по определению на палачей и жертв, «своих» и «чужих». Историк ищет в прошлом истину, а не правду своей личной судьбы, не былые интересы именно своей страны. Некто Герман Франк Майер, отошедший от дел предприниматель, решил разыскать могилу своего отца, лейтенанта вермахта, казнённого греческими партизанами в 1943 г. Проследив военную судьбу родителя, Майер затем два десятилетия трудился над изучением боевого пути его воинского подразделения – одной из знаменитых дивизий фашистской армии – элитного подразделения горных стрелков «Эдельвейс». Этот «непрофессионал оказался во многих отношениях выше представителей исследовательского сообщества. Источниковая база исследования безупречна. Автор использовал материалы 26 архивов в 8 странах, побывал в 200 населённых пунктах только в Греции и Албании, взял более 80 интервью в Германии и в нескольких странах Восточной Европы» [32]. Его книга вызвала в Германии бурный общественный резонанс – новый всплеск споров противников и сторонников реабилитация фашизма. Выяснилось, что горные стрелки занимались карательными операциями по всей Европе не менее ретиво, чем подразделения СС. Они входили в мирные поселения и убивали, увивали, убивали стариков, женщин, детей, которые могли быть как-то связаны с партизанами.
   Многие соотечественники станут до хрипоты спорить с этим историком. В Германии несмотря на всю денацификацию отмечается негативная общественная реакция на попытки учёных понять исторические корни национал-социализма. Бывшая казарма стрелков «Эдельвейса» с одобрения властей ФРГ превращена неонацистами в музей. По логике Бориса Васильевича Маркова, туда нужно водить впечатлительных посетителей из новых поколений. Утешать их: у греческих, итальянских, французских, белорусских, русских партизан свои «личные истории», а у потомков солдат вермахта, которые карали смертью наших партизанских земляков, – своя. Я лично считаю, что правда на стороне того немца, кто разоблачил кровавую карьеру горных стрелков Гитлера. И ведь память об отце не помешала ему искать и найти правду о той войне. Он ведь, благодаря комплексу исторических источников, увидел фактически, что его отец вместе со своими однополчанами входили в греческие и албанские деревни затем, чтобы убивать безоружных, беспомощных обывателей.
   Дальше идёт оценка – надо ли было это делать? По логике Маркова, надо было убивать ни в чём не повинных греческих и албанских, чешских и польских, белорусских, украинских и русских крестьян. Ведь они могли поддерживать антифашистских партизан!?. «Логика эпохи». «Освенцим и Гулаг не так далеко друг от друга»?.. «Они убивали неправильно, а мы правильно»? «Нельзя было не убивать?» Или «Нужно было?»
   Таковы логические выводы из тезиса Б.В. Маркова о праве эпохи на репрессии и отсутствии у потомков права эти репрессии осудить.

• Лучше жилось при тоталитаризме, чем сейчас

   «Времена не выбирают / В них живут и умирают…» (А. Кушнер)».
   Борис Васильевич, утверждая абстрактный постулат априорно славного прошлого «любого народа», «всякого человека», сам не замечает, что некоторые приводимые им самим факты личной биографии противоречат этой идеологеме. Первые две его крупные работы, диссертации, потому были посвящены философии науки, что никакой другой идеологии ему бы в 1970-е – 1980-е годы критиковать не дали. Те же самые Рожины, Тугариновы и иже с ними – вне зависимости от их индивидуальных пристрастий… Ну, разве что кроме той, что практиковалась в рамках «научного коммунизма» или же в рамках «критики буржуазной философии». Если бы не либеральные реформы 1990-х, замечательные труды Маркова о Фуко и Ницше, все остальные его увлекательные статьи и книги, нипочём не увидели бы света. Да и не были бы написаны, я уверен. Так за что же нынешнему общепризнанному философу любить и восхвалять советское прошлое? За вкусные пельмени в университетской столовой? При полном отсутствии колбасы и молока в Вологде или в Курске. Или осудить тут же, возле «философского» факультета расположенные спецхраны библиотек университета и академии, где были спрятаны те иностранные книги, что потом оказались в свободном доступе? Но когда рухнул «железный занавес», в наших семьях, уверяет Борис Васильевич, произошла убыль родительского тепла, оказывается. Надо бы подумать о парадоксальной связи таких вещей.
   Наш спор с Борисом Васильевичем воспроизводит две разные логики, равно глубоко укоренившиеся в общественном сознании российского социума. Одни из нас восхваляют советское государство за те или иные его достижения – и забывают о человеческой цене этих побед, а другие сожалеют о потерях, которые обесценили в их глазах возможные достижения. Сегодняшний пример из читаемой мной газеты «Известия». Ее талантливый журналист Сергей Лесков, обозревающий в основном научные темы, в одной из своих колонок посетовал на свёртывание строительства нашего собственного коллайдера, почти равного нынешнему швейцарскому. Читатель Сергей Беляев резонно возражает: «Стройку забросили в годы перестройки. Вместе с тоннелем потеряли государство», – сокрушается таинственный горный мастер. – Знаете, объявляет этот добровольный корреспондент, мне не жалко такого государства. Государство, которое было не способно производить ничего, кроме баллистических ракет и танков, – пусть великолепного качества, но загонявшее ради этого людей в бараки и считавшее рабов эшелонами, готовое уродовать окружающую среду радиоактивными утечками, жалеть не стоит».
   Я согласен с этим выводом, а Борис Васильевич нет. Он предлагает гордиться достижениями советской оборонки, воздвигнутой на костях миллионов зэков. А среди них – наши общие родственники, как ни крути.

• «Забудем плохое, запомним хорошее»

   «Который год я вышел из тюрьмы, / а мне побеги, всё побеги снятся…» (А. Жигулин).
   Мой оппонент утверждает: «Пусть было репрессировано 20 миллионов, остальные 200 вели нормальную жизнь». Трудно высказать, но должен: людоедская логика. Да в гробу я видал моё личное благополучие, ради которого надо убить нескольких моих соседей. Да что там соседей – моих собственных близких, родных. Лучше уж все мы, живые, станем прозябать, коли нет другого выхода. Но дело-то в том, что и раньше, и сегодня, далеко не все прозябали. Только по-разному. В освободившуюся квартиру арестованных кто-то радостно вселился. Служебные места убитых кто-то быстренько занял. У каждого из репрес-сированных-то осталось по нескольку родных и близких. Представим себе их страдания от потери любимого человека, а то и кормильца? Причём точно о судьбах увезённых в ГУЛАГ родственники в большинстве случаев не знали, что усиливало их переживания.
   Я не могу согласиться с прототалитарным выводом Бориса Васильевича по существу. Во-первых, приводимые им цифры неправильные, произвольные. Сразу видно философа. Более 20 миллионов, как принято считать, мы потеряли на войне. А до неё, после революции около 2 миллионов русских эмигрировали. Около 5 миллионов СЕМЕЙ «рускулаченных» крестьян выслали за Урал. А скольких наказали без суда? Смертной казнью, лишением свободы, высылкой в Северный край, лишением права на работу по профессии, лишением права на высшее образование, лишением права состоять в профсоюзе и получать хлебные карточки? Сколько миллионов репрессированных так или иначе на круг получается? Получается, Борис Васильевич, каждый второй. Тот, который помнит о репрессированном каждом «первом». Вот Вам и 10 %.
   Во-вторых, как не подумать о кровной связи 20 и 200 миллионов. Ведь у каждого арестованного и убитого, либо заключенного на много лет в места лишения свободы, на воле остались родители, супруги, дети, друзья, коллеги, соседи, просто знакомые. Когда, например, пустел по ходу репрессий писательский посёлок Переделкино, это прибавляло вдохновения соседям убитых Пильняка, Мандельштама, Артёма Весёлого, Бориса Корнилова, Павла Васильева?.. Да, были бессовестные соседи вроде Сергея Михалкова, который заклинал: «Слава богу, что у нас есть ГПУ!» Но было куда больше уязвлённых в своих лучших чувствах из-за убийства друзей вроде Пастернака и т. п. художников. «Душа моя, печальница, о всех в кругу моём.», признавался Борис Леонидович (в свою очередь не чуждый иллюзий относительно Сталина, но в конце концов прозревший).
   В-третьих, не в цифровых пропорциях дело. Отмахиваясь от всех этих и многих других страданий какой-то части наших сограждан, Борис Васильевич утрачивает позиции русской интеллигенции, которая всегда сострадала своему народу. В какой бы пропорции его не взять.
   

notes

Примечания

1

   См. о нём: Проблемы первобытной археологии Евразии (к 75-летию А.А. Формозова). Сб. статей / Ред. и сост. В.И. Гуляев, С.В. Кузьминых. М., 2004. 260 с., илл.; Невский археолого-историографический сборник. К 75-летию… А.А. Формозова / Отв. ред. А.Д. Столяр. СПб., 2003. 460 с., илл.; Человек и древности: памяти Александра Александровича Формозова (1928–2009) / Отв. ред. И.С. Каменецкий, А.Н. Сорокин / Сост. М.В. Андреева, С.В. Кузьминых, Т.Н. Мишина. М., Гриф и К., 2010. 918 с., илл.

2

   См.: Формозов А.А. Русские археологи в период тоталитаризма: Историографическиеочерки. М., 2004. 316 с.; изд-е 2-е, доп. М., 2006.342 с.

3

   См. например: Платонова Н.И. История археологической мысли в России. Вторая половина XIX – первая треть XX века. СПб., 2010.

4

   См. Если угодно: The Origins of Totalitarianism, 1951; Арендт Х. Истоки тоталитаризма / Пер. с англ. И.В. Борисовой И. В.; послесл. Ю.Н. Давыдова. М.: Центр-Ком, 1996. – С.Щ.

5

   Главное управление строительства Дальнего Востока МВД СССР.

6

   Так вслед за многими политологами лучше обозначать режимы, последовавшие в нашей стране за уходом Сталина. Сохраняя, пусть и в ослабленном виде, некоторые родовые черты тоталитаризма, авторитарные режимы прекратили массовые репрессии.

7

   Вроде наших российских реформаторов ельцинского призыва.

8

   Марков Б. Человек, государство и бог в философии Ницше. СПб., 2005. С. 400–401.

9

   Интервью с профессором факультета философии и политологии СПбГУ, доктором философских наук Борисом Васильевичем Марковым // Credo. Теоретический журнал. СПб., 2007. № 3 (51). С. 8.

10

   См.: Исупов В.А. Демографические катастрофы и кризисы в России в первой половине XX века. Новосибирск, 2000. С. 118. Цит. по: Кропачёв С.А. Новейшая отечественная историография о масштабах политических репрессий в 1937–1938 гг. // Российская история. 2010. № 1. С. 167.

11

   См.: Щавелев С.П. «Дело краеведов ЦЧО» 1930–1931 годов. (Курский «филиал»). Курск, 2007. 272 с., илл.

12

   McLoughlin B. Left to the Wolves. Irish Victims of Stalinist Terror. Dublin, Portland. Irish Acad. Press, 2007. XVIII, 294 p., ill.

13

   Вопросы истории. 2008. № 5. С. 170.

14

   См., например: Джуха И. Стоял позади Парфенон, лежал впереди Магадан. История репрессий против греков в СССР. Греки на Колыме. СПб., 2010.

15

   Андрей Рыбаков (1916–1988) – из петербургской семьи потомственных военных моряков. Учился в театральной студии имени В.И. Немировича-Данченко и в Литературном институте. Арестован в мае 1945 г., пятилетний срок отбывал в Сибири, в Мариинских лагерях. После лесоповала попал в лагерный театр. По выходу из лагеря стал профессиональным драматическим актером.

16

   См.: Сапковский А., Бересь С. История и фантастика / Пер. с польск. М., 2007.319 с.

17

   См.: Неофициальный сайт Российского института культурологии.

18

   См.: Марков Б.В. Вестник революции и апостол бытия (Послесловие к книге Л. Гольдмана «Лукач и Хайдеггер») (В печати).

19

   Разумеется, степень виновности жертв репрессий различалась. Но различалась на весах истории, а вовсе не в тогдашних местах лишения свободы. В советских тюрьмах и лагерях находились и вульгарные уголовники, и настоящие шпионы, и реальные пособники фашистских оккупантов. Там же содержались политические противники правящей клики – от идейных троцкистов до стихийных «протестантов» (вроде харьковского доцента Л.Д. Ландау, действительно участвовавшего в распространении антисоветских листовок). Немало оказалось там и тех, кто формально нарушил тогдашние декреты, бывшие по сути людоедскими: «о колосках», об опозданиях на работу, о попадании в плен и т. п. «Этап на Север, срока огромные / Кого ни спросишь – у всех указ.» – пел об этом народ. Но абсолютное большинство «содержимого тюрем» сталинского периода составляли абсолютно ни в чём не виновные, оклеветанные лица, многие из которых даже перед расстрелом кричали «Да здравствует Сталин!»

20

   Марков Б. Человек, государство и бог в философии Ницше. СПб., 2005. С. 400–401.

21

   Интервью с профессором факультета философии и политологии СПбГУ, доктором философских наук Борисом Васильевичем Марковым // Credo. Теоретический журнал. СПб., 2007. № 3 (51). С. 8.

22

   Ну, может, и не мелочами, но вещами второстепенными: они больше репрессировали по этническому признаку, а мы по социальному; в прямом столкновении мы победили их; их за геноцид осудили юридически, а нас нет; в Германии проводилась люстрация выживших эсэсовцев, а у нас бывших партийных функционеров и даже чекистов ни в чём не ограничили, сохранили все их пенсионные привилегии.

23

   Для молодых «инопланетян» приходится пояснять: был такой лагерный фольклор. «Колыма ты, Колыма / Чудная планета / Двенадцать месяцев зима / Остальное лето…»

24

   Фельдман М.А. Два письма из уральских архивов // Отечественная история. 2008. № 2. С. 125.

25

   Там же. С. 126–127.

26

   Там же. С. 128.

27

   Наш общий знакомый по философскому факультету ЛГУ / СПбГУ, Геннадий Любимов, в бытность свою председателем совета молодых учёных этого университета, был вызван на заседание парткома, где осуждали попавший каким-то чудом в печать сборник аспирантских статей якобы «антидиалектического» содержания. Оправдываясь, Гена пояснил, что в момент подписания в печать крамольной книжки находился за пределами Ленинграда, а именно, в колхозе со студентами и физически не мог воспрепятствовать крамоле. «Если в колбасе находят гвоздь, продавца же не сажают!» – отчаянно возопил молодой философ. «Выговор с занесением» ему «товарищи коммунисты» всё же тогда объявили. Вы, Борис Васильевич, по этому скучаете?

28

   См, если угодно, весьма убедительное (статистически) исследование: Миронов Б.Н.

29

   Александров А.А. Чудная планета. Магадан, 2000.
   Есть Интернет-версия на сайте Фонда А.Д. Сахарова «Воспоминания о Гулаге. Авторы и тексты».

30

   См., если угодно, мою рецензию на одну из первых монографий такого плана: Щавелёв С.П. [Рец. на кн.:] В.А. Бердинских. Вятлаг. Киров, Кировская областная типография, 1998. 336 с. // Вопросы истории. 2000. № 1. С. 163–164. Она перепечатывается ниже как одно из приложений ко всему изданию.

31

   См.: Моргунова Е. Переходя границы. Историкам нужна широта взгляда // Поиск. Еженедельная газета научного сообщества. 2010. № 8–9. С. 14, 19.

32

   Борозняк А.И. [Рец. на кн.:] Г.Ф. Майер. Кровавый эдельвейс. 1-я дивизия горных стрелков во Второй мировой войне. Берлин, 2008… // Вопросы истории. 2009. № 6. С. 173.
Купить и читать книгу за 170 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать