Назад

Купить и читать книгу за 90 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Александр Александрович Формозов (1928–2009). Послесловие

   Издание посвящено выдающемуся русскому учёному – археологу, историку, историографу Александру Александровичу Формозову (1928–2009), более полувека служившему научным сотрудником Института археологии Академии наук СССР / РАН, выпустившему ценные труды по эпохам камня и бронзы на территории нашей страны; по первобытному искусству; по истории изучения отечественных древностей; по этике и психологии научного поиска.
   Для всех, кто интересуется вопросами истории и археологии, а также в целом миром науки и культуры, его вечными и новыми проблемами.


Л.С. Клейн, С.П. Щавелев Александр Александрович Формозов (1928–2009) Послесловие

   Светлой памяти Александра Александровича Формозова (1928–2009) – выдающегося русского археолога и историка науки в России.

Предисловие

   «Ещё ли молчать,
   безъязыким ставши?!
   Не выманите меня на то
   В стихах его
   имя моё –          
                  не ваше —
   четырежды упомянуто».
Н.Н. Асеев. Маяковский начинается.
   Лев Самуилович Клейн был знаком с Александром Александровичем Формозовым более 60 лет; они вместе начинали свой путь в полевой и исторической археологии, затем периодически общались, лично и в переписке, по поводу взаимно интересных им вопросов науки и жизни. В книгах и статьях А.А. Формозова 1990-х – 2000-х гг. заметное место занимает диалог и полемика с Л.С. Клейном о прошлом и настоящем науки об отечественных древностях[1]. В статьях, монографиях и мемуарах Л.С. Клейна[2] в свою очередь красной нитью проходит тема сотрудничества, общения и споров с А.А. Формозовым. Несмотря на отдельные идейные разногласия, они от начала до конца сохраняли взаимно уважительное, да что там – дружеские отношения (чему автор этих строк был живым свидетелем с обеих сторон[3]).
   После кончины Александра Александровича у нас со Львом Самуиловичем завязалась электронная переписка, в которой обсуждались возможные варианты изложения биографии Формозова. На подготовленный для проектируемой книги Л.С. Клейна «История русской археологии в лицах» очерк о Формозове я сделал ряд замечаний и дополнений. Автор часть из них принял, а часть мотивированно отклонил. У нас возникла мысль обнародовать материалы нашего обсуждения. В результате появилась эта брошюра-конволют.
   На показательном образце личности, биографии и творческого наследия А. А. Формозова составители этой книжки, по словам старшего из них, пробовали «заботиться о цельности и целенаправленности подборки. [Просто] биография, интервью, неопубликованные вещи, комментарии – это [была бы] одна книжка, справочно-источниковедческая. В центре её – Формозов. Вариант биографии, дискуссия по нему, споры, мнения – это другая книжка, полемическая. В центре её – наши мнения о Формозове, дискуссия о нём. В первой книжке портрет Формозова нужен, а наши вообще не нужны. Во второй нужнее наши портреты. Я могу дать свою биографию Формозова в любую из этих двух книг. Но нашей переписке место только во второй книжке, каков бы ни был её объем. В первой книжке она неуместна… Как неуместна она была бы и в сборнике его памяти. Если читатель покупает книжку о Формозове, с какой стати он вынужден будет читать наши споры о том, как делать историографию о нём. [В .Я.] Пропп мне повторял сентенцию своего учителя И.И. Толстого: «Никогда не показывайте читателю свою исследовательскую кухню». А вот из тех, кто интересуется не [только и не] столько Формозовым, сколько способами решения историографических задач, кто-то купит заведомо полемическую книжку» (Л.С. Клейн – С.П. Щавелёву [его дополнения в квадратных скобках]. 20. 09. 2010 г.).
   Младший из авторов-составителей придерживается более эклектичного подхода к структуре подобной работы и вообще жанру биографической историографии науки, и он всё-таки дерзнул поместить в виде приложений последнее интервью героя наших очерков и уточнённую библиографию его публикаций, в составлении которой мне выпала честь участвовать. Возможно, кому-то из возможных читателей настоящего издания окажется ближе эта его часть. Пусть сами выбирают, что покупать, и что читать.
   Что до «кухни» биографической историографии, то и о ней можно спорить. Когда покойный академик М.Л. Гаспаров ещё при жизни опубликовал том своих записных книжек, многие читатели (включая меня) встретили это издание восторженно: россыпь идей, смелость мысли и т.п. А.А. Формозов же на это счёт поморщился (в вышеупомянутом духе И.И. Толстого): «Публиковать черновики при жизни?..» В качестве материала для обсуждения такой коллизии ниже приводятся выдержки из нашей с Л.С. Клейном электронной переписки по обсуждаемой тематике. Эта небольшая эпистолярия уточняет жанр, в котором мы ниже обращаемся к возможным читателям, поправляет некоторые угловатости и резкости из основных очерков, ставит новые вопросы.
   Но всем без исключения интеллигентным читателям должно быть поучительно, как различные, моментами диаметральные оценки одних и тех же лиц и событий не мешают представителям разных поколений российской науки вести взаимно уважительный, смею надеяться, диалог… И если часть рукописей всё же горит и теряется безвозвратно, то ценные, пусть и спорные в чём-то идеи как-то выживают в коллективном сообществе, так называемом «незримом колледже» специалистов даже после ухода их авторов.
   Я от души признателен патриарху нашей науки Льву Самуиловичу Клейну за то, что он удостоил меня чести беседовать с ним обо всём этом, что интересует меня больше всего на свете.
   Ценные поправки и дополнения внесли по ходу окончательного редактирования нижеследующих текстов сотрудники Института археологии РАН Марина Владимировна Андреева, Александр Владимирович Кашкин, Сергей Владимирович Кузьминых и Александр Сергеевич Смирнов, а также Алексей Сергеевич Щавелёв (Институт всеобщей истории РАН). Всем им я глубоко признателен.

   Профессор С.П. Щавелёв.
   25 января 2011 г.

Л. С. Клейн
La bête noire советской археологии А.А. Формозов

   1. Чёрный зверь? В каждой стране археология знает одиозную фигуру, на которой концентрируется ненависть коллег. В Германии таким был Косинна, в Англии – Питер Аккоу, в США – Уолтер Тэйлор, в какой-то мере Джеймс Форд. У нас это А.А. Формозов, московский археолог, проработавший в Институте археологии без малого 60 лет и ставший основателем историографии археологии как особой отрасли знания.
   Французское la bête noire в буквальном переводе означает «чёрный зверь» (это эвфемизм «дьявола»). Внешне этот эпитет совершенно не подходит к Формозову. Александр Александрович Формозов (1928 – 2009) на возрасте – полноватый, лысый, с сияющей застенчивой улыбкой на круглом лунообразном лице, почти мой ровесник (на год младше). Совсем не чёрный, а скорее светлый. Родился в семье известного профессора зоологии МГУ, а мать его – тоже доктор наук, но по геохимии. Предки – священнослужители. Учился в Московском университете.
   Е.Е. Кузьмина (2008: 19) вспоминает: «Он учился на два курса старше нас в «группе гениев». В нее входили уже тогда выделявшиеся Александр Александрович и будущие академики Валентин Лаврентьевич Янин, Валентин Васильевич Седов, а также ставший детским писателем Валентин Дмитриевич Берестов и исследователь Хорезма Юрий Александрович Рапопорт. Саша рассказывал, что в день окончания университета трое: Янин, Седов и он гуляли до рассвета по Москве и мечтали о своих будущих открытиях».
   Один среди трёх многообещающих Валентинов, Александр Формозов и в самом деле прошел гладкой дорогой. Учился он на факультете у Арциховского, потом в аспирантуре у известного антрополога Дебеца, защитил кандидатскую и проработал в московском Институте археологии АН СССР – РАН полвека, до выхода на пенсию. Внешне очень спокойная карьера.
   Но, опубликовав множество книг, причем первоклассных и читаемых, за полвека защитил только кандидатскую диссертацию, а докторскую нет. То ли не дали, то ли не захотел. Происходя из рафинированно интеллигентной среды, не знал ни одного языка и с иностранными коллегами почти не общался. Имея уйму смелых идей, не оставил учеников. Похвалялся своей демократичностью, но ему был присущ некоторый снобизм: смотрел на коллег из простонародья, на инородцев и провинциалов с высоты своей принадлежности к сливкам русской интеллигенции. Говорил о них печатно: «малокультурный», «тёмный», «серая масса». Впрочем, это поддерживало в нём накал принципиальности: надо же быть достойным своей миссии. Будучи в самом центре археологической науки и представляя элиту учёного мира, рассорился почти со всеми коллегами, всех обидел – и подвергся остракизму. А вот современная молодёжь на него молится.
   Я не был его близким другом, но в приятельских отношениях мы были с 1951 года, то есть 60 лет, встречались на конференциях и в поле, переписывались, так что я могу судить об этой незаурядной фигуре не только по литературе, но и по своим личным наблюдениям. Близким другом его был ленинградец А.Д. Столяр, написавший о нём в своей обычной манере чрезвычайно словообильные и высокопарные воспоминания (Столяр 2004; 2010), однако из них можно извлечь немало конкретных сведений, как и из юбилейных статей, автобиографических заметок, мемуаров и некрологов.
   2. Воспитание личности: вундеркинд. Происхождение фамилии прослеживается с начала XIX века. Фамилия объясняется с латинского formosus 'красивый' и принадлежит к числу так называемых семинарских фамилий – их давали в духовных семинариях воспитанникам, обычно из крестьян, дабы выделить из крестьянского сословия. То есть фамилия звучит как Красивый, Красавцев, Красавчиков.
   Прадед Александра Александровича Елпидифор и был выпускником нижегородской семинарии и затем арзамасским священником. Сам А.А. характеризовал его, по словам Столяра, как «тяжёлого и мрачного человека, пьяницу и семейного тирана». Дед археолога Николай хорошо окончил ту же семинарию, знал латынь и греческий, но отказался от принятия священнического сана, став чиновником. Дослужился до чина надворного советника (в армии это был бы подполковник), но в революцию 1905 года отказался быть приставом в полиции и был уволен. Он увлекался толстовством, и кумиром его был В.Г. Короленко.
   Отец археолога Александр Николаевич возлюбил природу – стал зоологом, профессором Московского университета и основателем русской экологии. Он был чужд новых увлечений математическими методами и техническими средствами, предпочитал непосредственное восприятие и передачу впечатлений словом, популяризировал научные знания. Это передалось сыну, но любовь к природе не могла заразить сына, так как отец был часто вдалеке и не брал его с собой в дальние экспедиции. Вместо того развилось пристрастие к родному краю и его истории. Передалась и принципиальность отца – тот не признал истин «народного академика» Т.Д. Лысенко и остался на позициях генетики, чудом избежав расправы.
   Мать археолога была родом из Костромы, крестным отцом её был артист Малого театра Н. М. Падарин, который когда-то укрывал в своей квартире Ленина от полиции. Но семья Формозовых не была советской по духу. Родители одобряли воздержание Саши от вступления в пионеры и в комсомол. В своём кругу в Ленинграде я знал только одного юношу из интеллигенции, упрямо не вступавшего в комсомол – это мой ученик Александр Козинцев, сын известного кинорежиссера. Видимо, и в случае с Формозовым авторитетность отца спасала юношу от нажима и отторжения среды.
   Учитывая интересы сына, отец определил его в школьный кружок истфака, а с археологами отец был знаком с 1920-х годов – знал М.В. Воеводского, О.Н. Бадера, С.П. Толстова, а для Б.С. Жукова определял фауну из раскопок (правда, Жуков был уже арестован, а Бадер сослан). В 1940 – 1941 гг. отец впервые взял сына с собой в близкую экспедицию, где он проводил студенческую практику, – в Подмосковье, в Звенигород. В том же году вместе с матерью Саша ездил в Казахстан и на Южный Урал.
   Сразу же после начала войны, в июле 1941 г., мать вместе с 12-летним сыном уезжает в эвакуацию в Актюбинск, где работала её геологическая экспедиция. Там, в Казахстане, на Урале и в Приаралье, Саша собирает подъёмный археологический материал. В конце 1943 года оба возвращаются в Москву, и Саша относит свои находки в ГИМ, познакомившись с М.Е. Фосс и О.А. Граковой. Принимаются в печать и его первые заметки об этих находках (это оказалась кельтеминарская культура). Таким образом первая печатная работа по археологии у Саши вышла в 1945 году, когда ему было 14 лет, и дальше они пошли сплошной полосой. Чем не вундеркинд?
   В 1946 г. поступил на истфак МГУ, к С.В. Бахрушину, на кафедру истории СССР периода феодализма, но там сразу же его напугала атмосфера проработок и идеологически-политических кампаний, и он перевёлся на кафедру археологии, которой ведал А.В. Арциховский. Встретили его восторженно, и Столяр перечисляет причины: он уже имеет за плечами археологический опыт, он единственный из всей группы собирается специализироваться по первобытной археологии (остальные по славяно-русской и по восточным цивилизациям) и (как читатель понимает) главное: отец – профессор университета, к тому же близко знакомый с ведущими археологами кафедры. В эвакуации в Ашхабаде он был в тесной небольшой общине с А.В. Арциховским, М.В. Воеводским, Б.Н. и О.А. Граковыми, вместе переносили тяготы жизни в эвакуации.
   Как сообщает Столяр (2004: 445), по мнению зрелого Формозова, тогдашнее захваливание было не очень педагогически разумным и повредило его становлению. Ну, это старческая ирония. А при первой встрече со Столяром (в 1949 г.) он выразил свою убежденность, что по существу у него не было учителей. Он сделал себя сам. Столяра, обожествляющего своих учителей и неустанно подчеркивающего свою верность им, это шокировало. Но, Формозов (2005: 162) и в старости так считал. Вдумавшись, можно понять, что Формозов был по сути прав. Он имел так много учителей, что мог их сравнивать, рано оценил их достоинства и недостатки и имел возможность выбирать если не кумиров, то идеалы. Он и выбрал – отнюдь не реальных московских учителей, а ленинградца С.Н. Замятнина, с которым общаться ему довелось мало.
   В студенческие годы Формозов с увлечением слушает курсы (например, Рыбакова по Древней Руси), активно ездит на полевую практику в экспедиции – с Воеводским, Пассек и Граковыми, с ленинградцем Иессеном, с киевским археологом Тереножкиным (у Тереножкина мы впервые с ним и встретились). К окончанию университетского курса он был автором 12 публикаций и участвовал в редактировании статей для «Кратких сообщений» института. Защитил дипломную работу «Палеолит Прикубанья, Нижнего Подонья и Приазовья». Состоялась та самая совместная прогулка с будущими академиками по ночной Москве.
   Тут возникли некоторые затруднения. Получив направление госкомиссии в аспирантуру, Формозов не смог добиться нужной аттестации от факультетской «общественности». «Треугольник» (партком, местком и дирекция) выдал ему (как и Седову) отрицательную характеристику. Под ней стояла и подпись Рыбакова. Путь в аспирантуру университета был закрыт. Но тогда Рыбаков не был еще директором ИИМКа (будущего Института археологии), директором был никакого отношения к археологии не имевший А.Д. Удальцов. Его вялое сопротивление удалось быстро сломить благодаря заступничеству Арциховского и Киселева, а тот был замом директора. Резоном было не только знакомство (элементарный блат), но и необходимость в палеолитчике на смену умершему только что Воеводскому.
   Научным руководителем аспиранта Формозова должен был стать А.Я. Брюсов, лидер московской первобытной археологии. Формозов со студенческих лет относился к научным достоинствам Брюсова скептически и решительно воспротивился. Ему претило выделение в каждом закоулке новой культуры, вмешательство в споры о культурах Украины без их изучения, фантастические идеи Брюсова. Он добился, чтобы руководителем стал Г.Ф. Дебец, даже не являвшийся сотрудником института. Вдобавок аспирант стал употреблять бранную кличку «брюсовщина» и популяризировать воспоминания поэта Валерия Брюсова, в которых тот нелестно отзывался о своем младшем брате. Этот последний стал злейшим врагом аспиранта, врагом влиятельным и заядлым.
   Формозов надеялся на помощь со стороны лидирующего коллектива палеолитчиков Ленинграда во главе с П.П. Ефименко, но те не спешили помогать возрождению в Москве конкурентного палеолитического сектора, зато отношения с Киселевым эти попытки подпортили: тот был энтузиастом подавления ленинградских притязаний на лидерство и говорил Пассек, что в лице Саши растёт «пятая колонна» ленинградцев. Из ленинградцев же на помощь Формозову пришёл только Замятнин, стоявший в коллективе палеолитчиков особняком.
   Между тем, у Формозова подошёл срок защиты кандидатской диссертации «Локальные варианты культуры эпохи мезолита в европейской части СССР». Наметилось расхождение с установкой московской школы археологов-каменщиков (Фосс и Брюсов) на выделение узколокальных культур. Формозов склонялся к установкам ленинградцев Замятнина, Ефименко и др., для которых существовали обширные области в каменном веке, охваченные сходствами основных параметров. Он внёс и нечто новое – идею об огромной устойчивости таких зон. Скажем, особая концентрация искусства во Франции сохраняется от первобытности до современности. При обсуждении стало ясно, что с диссертантом не согласны в том или ином вопросе семеро авторитетных коллег: Ефименко, Борисковский и Замятнин – кое в чём, Фосс и Бадер – во многом, Бибиков и Брюсов – в целом. Всё же защита прошла успешно в 1954 году. Новоиспеченному кандидату наук было 25 лет.
   3. Крымская война. В 1952 г. Формозов был направлен в Крым как начальник Бахчисарайского отряда Костёнковской экспедиции П. И. Борисковского. То есть начальник был из Ленинграда, а центр экспедиции под Воронежем! Из раннесоветских исследователей каменного века в Крыму все – Г.А. Бонч-Осмоловский, Н.Л. Эрнст, Т.В. Гелах, О.Н. Бадер, Д.А. Крайнов и др. – подверглись репрессиям и отправились в лагеря или ссылку. Единственным, кто уцелел, был С.Н. Бибиков, кстати, уроженец Крыма, работавший в Ленинграде. Бибиков участвовал в раскопках Бонч-Осмоловского, а после его ареста копал несколько сезонов без него (последний раз в 1938 г.) и пришёл к выводу, что всё в Крыму изучено, и копать больше незачем. Этим мнением он и поделился с Формозовым. Против выбора Формозова не возражал. Сам он, оставив Крым, больше всего занимался Трипольем на Днестре.
   В 1953 г. Формозову повезло – он обнаружил в пещере под Старосельем погребение мальчика-неандертальца (Формозов 2004а: 90 – 98). Перед тем в Крыму погребение неандертальца было обнаружено в 1924 году Бонч-Осмоловским, но сильно разрушенное. А тут почти целый скелет! Формозов оценил важность находки и свою ответственность. Поэтому могилу присыпал и, несмотря на присутствие в экспедиции двух начинающих антропологов – супругов В.П. и Т.И. Алексеевых, вызвал из Москвы комиссию из виднейших авторитетов: археолога С.Н. Замятнина и антропологов М.М. Герасимова и Я.Я. Рогинского. Дальнейшие раскопки шли в присутствии и с участием комиссии. Это было предусмотрительно: в дальнейшем появились подозрения, что это не неандерталец, а татарчонок XVIII века – поблизости есть татарское кладбище, а детские кости труднее отнести к какой-то стадии эволюции. Но комиссия подтвердила, что погребение находилось в ненарушенном культурном слое, и увезла монолит со скелетом в Москву.
   Это вывело из себя Бибикова – сделать такое упущение! По Триполью ему было трудно конкурировать с Пассек, а вот в палеолите Крыма зря был упущен приоритет – ведь можно было утвердить свою монополию! Такое открытие нельзя было оставлять в руках московского молокососа. Бибиков приехал после отъезда комиссии и завершения работ и обрушился с упрёками, частично справедливыми, частично с придирками. На следующий год был создана Крымская археологическая экспедиция, начальником которой стал Бибиков, и формозовский отряд был включен в неё. После сезона 1954 г. в Москву прибыла бумага из Ленинграда, в которой ряд сотрудников во главе с Бибиковым негодовал по поводу низкого уровня раскопок Формозова.
   Как раз в 1954 г. Хрущев подарил Крым Украине, а в 1955 году Бибиков (чью диссертацию Формозов подвергает сомнению – её нет в архивах) стал директором Института археологии Украины, и на 1956 год отказал Формозову в открытом листе. Открытый лист получила по просьбе Формозова М. Д. Гвоздовер. Копал по её листу и писал отчёт Формозов. В общем, ему пришлось покинуть Крым. Но и Бибиков там не закрепился (после удаления Формозова у него возникли новые интересы) – копать палеолит Крыма стал украинец Ю.Г. Колосов.
   В том же году директором ИИМК в Москве стал Б. А. Рыбаков. Он был по натуре человек не зловредный, но властный, самоуверенный и коварный, так что учитывая подписанную им пять лет назад характеристику своему выпускнику, Формозову предстояла нелёгкая жизнь под надзором активного дрессировщика.
   Выполнил он монографию по Староселью. Прохождение её шло туго. Рецензентами были назначены О.Н. Бадер и Д.А. Крайнов. Они недолюбливали друг друга, но оба терпеть не могли автора монографии. Отношения с Бадером явствуют из последующих книг Формозова. Он считал, что Бадер гонится за количеством статей, не заботясь об их качестве и о выполнении своего долга по полному изданию памятников. Очевидно, Формозов и не скрывал своего мнения – он вообще не умел скрывать оценок. А незадолго до своей защиты Формозов отказался редактировать книгу Крайнова, считая её негодной к публикации. Крайнова звали самым глупым из учеников Городцова, но именно он был очень близок к директору Рыбакову. Рыбаков же потребовал, чтобы непременно был отзыв Бибикова. Директор желал отзыва от директора. Монография вышла в 1958 году.
   Затем Формозов определённо заработал неприязнь лидера сибирской археологии А.П. Окладникова, написав откровенный отзыв на его рукопись статьи для юбилейного сборника. А затем ещё и закрепил эту неприязнь отказом быть оппонентом кандидатской диссертации В.Е. Ларичева, тогда самого любимого ученика Окладникова.
   Итак, ряд недоброжелателей выстраивается достаточно импозантный: Рыбаков, Брюсов, Бибиков, Бадер, Крайнов, Окладников. Для 25-летнего кандидата наук неплохо. Таковы были ближайшие и отдаленные результаты «крымской войны» Формозова.
   4. Покорение Кавказа. С 1957 года Формозов решил сменить регион полевых работ – с Крыма на Северный Кавказ. Администрация ИИМК приняла эту идею с энтузиазмом, предложив Формозову руководить изучением палеолита всего региона и обещав поддержку и неограниченное финансирование. Формозов уловил за этим заднюю мысль выжить из региона ленинградца Любина, и перевести всё в Москву. Руководить всем он отказался и организовал взамен объединение небольшого московского отряда с таким же небольшим ленинградским (эрмитажным), предложив эту идею своему ленинградскому другу Столяру. Идея привилась. В 1957 г. оба друга проводили работы на неолитических стоянках в районе Адлера, со следующего года занялись раскопками местонахождений каменного века и ранней бронзы в Адыгее. Столяр начал раскапывать открытую аспирантом-физиком (добровольцем в его экспедиции) Алексеем Ельяшевичем энеолитическую крепость Мешоко (Ельяшевич впоследствии стал профессором и руководителем науки Петербурга). Совместные раскопки продолжались до 1965 года.
   Столяр, с 1964 года ставший доцентом университета, продолжил раскопки и в 1965 г., но затем ему это стало трудно: сказались нагрузки в университете, раздоры с хранителями материалов Мешоко в Эрмитаже и тяжёлое заболевание матери. С 1967 г. привязанным к уходу за больной матерью оказался и Формозов.
   Осмысляли находки оба друга тоже без столкновений, но несколько по-разному. Сначала Формозов выпустил очень толковую книгу «Каменный век и энеолит Прикубанья», в которой на широком фоне проследил непрерывное развитие майкопской культуры. Потом Столяр по стратиграфии Мешоко разбил в своих статьях майкопскую культуру на две стадии – собственно майкопскую и новосвободненскую, и это разделение на две культуры вошло в археологический обиход.
   5. Борьба за петроглифы. Формозов же занялся наскальными изображениями СССР и в 1960-е годы выпустил книги по первобытному искусству. Здесь он столкнулся с интерпретациями Окладникова, который придерживался менее строгой методики, а кроме того не терпел сильной конкуренции. Несогласие Окладников принял в штыки, а у него было немало подручных.
   Историю их противостояния Формозов излагает подробно в специальном очерке «Как мы спорим», написанном в 1983 г. напечатанном в расширенном виде в книге «Человек и наука». Окладников впервые занялся сибирскими писаницами в 1940-х годах и опубликовал о них более 20 книг. Он отнёс их к каменному веку, некоторую часть даже к палеолиту. Аргументы его были неубедительными: 1) отсутствие бизонов и лошадей в Сибири после палеолита (вымерли), 2) величина рисунков, и, главное, 3) сходство с фигурами пещерных фресок очень отдалённых стран – Франции и Испании, причем сходства частные (поза). И быки, и лошади водились в Сибири и после палеолита; размер рисунков – не доказательство, а поза (с подогнутыми коленями) слишком банальна. С отдельными возражениями выступали Замятнин, Киселёв и Грязнов, но в провинции выводы Окладникова, красиво изложенные принимались на ура.
   В 1960-е годы первобытным искусством занялся Формозов (первые статьи в 1961 и 1963 гг.) и начал систематично опровергать заключения Окладникова. Первая книга Формозова о первобытном искусстве вышла в 1966 году («Памятники первобытного искусства на территории СССР»). В 1967 г. в «Советской этнографии» появилась вежливо критическая рецензия Формозова на книгу Окладникова о Шишкинских писаницах. Отклики на эту рецензию от учеников Окладникова и искателей милостей от него (он был тогда уже членкором) не замедлили появиться, причем С. Пелих признавалась, что большую часть отклика написал за неё сам Окладников (Формозов 2005: 181). В 1969 г. Формозов поместил в «Советской этнографии» ответ Пелих и Савватееву, где высказался уже категоричнее о работах Окладникова. Одновременно вышла книга Формозова «Очерки по первобытному искусству», где была расширена аргументация, а также приведены примеры путаницы из работ Окладникова. Кроме того, равнодушие лидера сибиряков к памятникам было продемонстрировано съёмкой кино по его сценарию в Шишкине, для чего древние гравировки замазали голубой краской.
   Это уже было серьёзнее. В 1970 г. в «Советскую этнографию» поступили сразу две статьи против Формозова, написанные одна А.И. Мартыновым из Кемерова, выдвиженцем Окладникова, другая В. А. Рановым из Средней Азии. Оба собирались защищать докторские (и защитили через несколько лет у Окладникова в Новосибирске). Мартынова Формозов уличает в плагиате из формозовской книги, приводя параллельные тексты (в плагиате его уличали и в Ленинграде, куда он возил свою докторскую).
   Дискуссия расширялась. На стороне Окладникова выступили А.И. Мазин, В.И. Молодин и др., на стороне Формозова – Н.Л. Подольский и друг Формозова А.Д. Столяр, который, однако, и с Окладниковым ссориться не хотел. Ещё один специалист по первобытному искусству, Я.А. Шер занял такую же позицию, ратуя вдобавок за объективные формализованные методы. То есть он, по сути, также отвергал заключения Окладникова, но не ставя точки над 1. Однако в отличие от Столяра он не был близким другом Формозова, и ему Формозов не простил отказа напрямую обвинять Окладникова. В дальнейшем он всячески треплет в печати имя Шера, а Шер отвечает, также не выбирая выражений.
   Кстати, Шер был тогда уволен из ленинградского Института, собирался устраиваться в Сибири, и Формозов объясняет этим его нежелание раздражать Окладникова. Формозову, защищённому в своем московском благополучии своим наследственным статусом (то есть блатом), легко предъявлять такие суровые требования людям, чьё положение было гораздо более шатким.
   Но обе рецензии на книгу Формозова (столяровская и шеровская) в печать долго не могли пробиться. Редактор «Советской этнографии» Ю.П. Аверкиева заявила, что не позволит Формозову «сводить личные счеты с Окладниковым», а академик Б.А. Рыбаков редакторам своих изданий велел вычеркивать из статей Формозова выпады в адрес Окладникова: с Мартыновым спорить можно, а с Окладниковым – нельзя (Формозов 2005: 196). В самом деле, что же это будет, если всякому позволено будет сомневаться в заключениях академика! Так можно дождаться, что и более высоких авторитетов не пощадят!
   Дискуссия развернулась вовсю уже в конце жизни Формозова, когда в новой России он опубликовал задним числом несколько книжек об общей ситуации в советской науке, на что последовал залп статей в «Российской археологии» (№ 3 за 2006 год). Окладников и его ученики и защитники были одной из тем спора. К грехам Окладникова он добавил еще два: «подмену жанра» (так называется целая глава в его книге «Человек и наука») и «хамелеонские трансформации» взглядов на прошлое.
   Первый грех («подмена жанра») состоял в том, что вместо логически точных и обоснованных фактами положений используются красочные рассказы, беллетризованные разглагольствования с метафорами и пышными эпитетами, втюхивающие какую-нибудь заманчивую идею. «Как только Окладников подходит к чему-либо спорному, он сразу же начинает говорить красиво, и эти красивости затемняют суть дела» (Формозов 2005: 104). Формозов, конечно, удивительно наблюдателен и тонок в своем ехидстве.
   Второй грех, разумеется, свойственный не одному Окладникову, заключался в легкости смены взглядов, ориентаций и убеждений в угоду властям. В 1937 году Окладников писал о кровавом захвате Бурятии царскими колонизаторами и отчаянном сопротивлении вольнолюбивого бурятского народа, а через полтора десятка лет – о добровольном вхождении Бурятии в состав российского государства. В пятидесятых годах – о массе заимствований из дружественного Китая, а как только Китай перестал быть дружественным – об отсутствии малейших влияний Китая на наш Дальний Восток. Окладников не считал нужным оправдываться. Разумеется, писал, как требовалось. Все так писали.
   Нет, не все! – отвечает Формозов. «Были, ведь, ученые, работавшие так, как подсказывала научная совесть, а когда им работать не давали, находившие в себе мужество хотя бы молчать» (2004: 98).
   В статьях 2006 года почти все авторы возмущены инсинуациями Формозова в адрес Окладникова. Но за исключением Шера возмущением дело и ограничивается. Опровержений нет. Савинов (2006: 171) приводит как анекдот указание Формозова на то, что палеолитические статуэтки из Бурети были забыты Окладниковым, а потом случайно найдены в сундуке матери среди старого тряпья и подарены приятелю, директору провинциального музея. Но у Формозова (2005: 68) есть ссылка на описание факта в книжке этого самого директора. Анекдотичность же сего факта у Савинова ничем не подтверждена. Основные возражения – против общей нигилистической позиции Формозова.
   Только Шер (2006: 168) приводит несколько неточностей (искажений истины) в воспоминаниях Формозова и его коренное упущение: «В том, что Окладников заложил основы первобытной археологии Сибири и на пустом месте создал новый сибирский институт археологии, который теперь не уступает институтам Москвы и Санкт-Петербурга, Формозов видит больше отрицательного, чем положительного». Это верно, не замечать этого грешно.
   6. Экспедиция в историю науки и культуры. С начала 1960-х годов Формозов занялся историографией русской археологии, оставив с конца 1960-х полевые исследования. Он быстро стал лидером в этой отрасли. Впрочем, его учитель Арциховский писал соответствующие главы в многотомной академической истории отечественной науки (с 1957 г.), но это были официозные очерки, а Формозов излагал новые идеи и вполне оригинальные трактовки.
   Одновременно с работами по искусству Формозов выпустил первую историю археологии России – живую, обаятельную книжку «Очерки по истории археологии» 1961 г. Она охватывала только историю дореволюционной археологии и оканчивалась временем А.С. Уварова. Но впервые был представлен взгляд на русскую археологию не с официальной позиции, без шор, и об археологии говорилось просто, хорошим литературным языком, с личной заинтересованностью, заразительной для читателя. Развитие археологии было рассмотрено на фоне развития общества и его культуры, со сменой исторических ситуаций. Описание археологии времен Николая I принадлежит к лучшим страницам историографической прозы.
   Главным принципом периодизации явилось изменение места археологии в обществе. В период учёных путешествий археология была частью географии; затем с подъемом романтизма и сентиментализма – частью филологии; затем, как считает Формозов, победила функция исторического познания и археология стала частью истории, не дожидаясь прихода марксизма. Эта смелость историографа импонирует, но думается, что та «бытоописательная» концепция археологии, которую проповедовали А. С. Уваров и его соратники, была нацелена не на историю, а на этнографию, так что их археология была частью широко понимаемой этнографии и эта установка еще удерживалась палеоэтнологической школой в канун революции и после нее.
   В 1974 г. последовала книжка «Археологические путешествия», в 1979 – «Пушкин и древности», в 1983 – «Начало изучения каменного века в России». Все эти книжки детализировали и развивали отдельные разделы «Очерков», а третья ещё и показывала истоки отставания русской археологии в освоении естественнонаучных подходов и методов. Истоки эти лежали в идеологической цензуре. Это было отрезвляющее чтение после десятилетий охоты за русскими приоритетами на всевозможные открытия.
   Затем появились обобщающая книга «Страницы истории русской археологии» в 1986 г. и первая из крупных биографических работ – книга о Забелине в 1983. За ней через десятилетия последуют работа об А.С. Уварове – в 1994 и о Ефименко – в 2002. Работы эти настолько исчерпывающие и интересные, психологически проникновенные и историографически точные, что в моей книге трудно сказать об этих археологах что-то, то уже не было бы проанализировано Формозовым. Далее стали выходить сборники по истории отечественной археологии под его редакцией, и в работах молодых исследователей неизменно отправной позицией является опора на Формозова.
   Став инициатором, организатором и патриархом этой отрасли науки, Формозов не ушёл из археологии в историографию. Он пришёл к осмыслению истоков и причин всего, что происходит в нашей науке, к анализу традиций. Это не было бегство в спокойные убежища, где можно отсидеться в бумажных залежах. Это был поход за аргументами в борьбе за подлинную науку, как Формозов ее понимал.
   7. Старосельский скандал и конфликт с Марксом. В 1990-е годы разыгрался скандал с той же пещерой Староселье (Формозов 2004а: 105), с которой началась научная карьера Формозова. Ученик Колосова молодой украинский археолог В. Чабай, защитивший диссертацию в 1991 г., решил продолжить раскопки пещеры с 1993 г. и вовлёк в это американского археолога Энтони Маркса из Далласа. Американцам было разрешено брать образцы для анализа, а за это они финансировали раскопки три года, а Чабаю оплачивали длительные командировки в Даллас.
   Формозов был убежден, что без его разрешения копать памятник нельзя, хоть со времени его раскопок прошло 40 лет, а памятник теперь был в юрисдикции другого государства – Украины. Он мотивировал свой протест также соображениями методики. Раскоп в 1956 г. был тщательно законсервирован, заложен камнем, зарос дерном, и Бахчисарайский музей следил за его сохранностью. Выбирать для раскопок нужно было другие памятники, особенно находящиеся под угрозой разрушения.
   О новых раскопках Староселья Формозов узнал стороной через год после их начала. Чабай прислал ему из Далласа объяснение, в котором писал, что никаких прав на Староселье у Формозова не было, так как нашел стоянку украинский археолог Микола Кацур, сотрудник Бахчисарайского музея, а Формозов, оттеснив первооткрывателя, копал сам, но так плохо, что был лишен открытого листа. Формозов объявил, что это ложь, так как Кацур – лаборант без археологического образования, нашёл кремнёвые орудия там Формозов, о чем и рассказал Кацуру, никакое открытие Кацура нигде не зафиксировано. Умер Кацур в 1954 г. за 10 лет до рождения Чабая.
   Для вящего позора Формозова была пущена версия, что мальчик вовсе не неандерталец, а татарчонок, потому что рядом Э. Маркс раскопал татарские погребения XVIII века. Но детальное сравнение скелетов не было проведено. Кроме того, подозрение в конфузной ошибке падает не столько на Формозова, сколько на членов комиссии.
   Спор был вынесен на страницы «Каррент Антрополоджи» и «Российской археологии».
   Квинтэссенция претензий Формозова (29004б: 102) изложена им четко и категорично:
   «В целом моя оценка такова: имело место не что иное, как бандитский захват чужого памятника, жульничество с обоснованием прав на него и шантаж – угрозы Чабая – если пикнете, я про Вас ещё не то напишу.
   Но вот позиция окружающих: с морально-этической точки зрения, может быть, Вы и пострадали, но уж с позиций права всё безупречно. Независимая Украина может поступать со своим памятником, как сочтет нужным. Это я слышал от Гвоздовер, Григорьева. Они знали обо всем чуть ли не на год раньше, чем я, ещё при заключении договора Киева с Далласом, но скрыли от меня это. Сектор палеолита в Петербурге не захотел ссориться ни с украинскими, ни с американскими коллегами. Это «Ваши проблемы». А нам важно не потерять американские доллары.
   Но ведь лиха беда начало. Вчера захватили Староселье, завтра продадут Херсонес или Пантикапей. Моё право на Староселье не только в том, что я нашел эту стоянку. Оно – в труде, вложенном мной в раскопки (пять лет жизни) и в обработку материалов (те же пять плюс еще два). В Херсонес и Пантикапей вложили свои силы десять поколений русских ученых. Украинских здесь и тени не было».
   Я считаю, что украинцы и американцы поступили не совсем культурно: нужно было соблюсти приличия и, по крайней мере, спросить старого московского археолога, каковы его соображения и пожелания. Это даже не этика, а всего лишь этикет. Но можно лишь пожать плечами: оснований для протеста тут нет. Я не поддержал Формозова, когда он просил меня дать мою подпись и присоединится к его протестному письму в «Каррент Антрополоджи». И американские доллары тут не при чем. Не поддержал по принципиальным соображениям.
   Прежде всего, отбросим гневные пассажи о Херсонесе и Пантикапее. Поколения русских вкладывали свои силы в их изучение, как поколения англичан в изучение Мохенджодаро и Хараппы, но сейчас это другая страна, как Пакистан для англичан. В нашей собственности остаются только публикации, отчеты и находки. И слава первооткрывателя. Я тоже был возмущен барским дарением Крыма вместе со всем населением – как крепостной деревни – Украине. Но такова была феодально-социалистическая действительность под большевистской властью. Даже не Хрущева в этом следует винить персонально, а советский порядок вещей. Для Хрущева это было как переложить кошелек из одного кармана в другой. А теперь это чужой карман. И с этим ничего не поделаешь.
   Если бы речь шла не об украинском и американском вмешательстве, а о своих российских разборках, суть дела оставалась бы та же. Можно рассуждать о целесообразности выбора памятника, о методической разумности или неразумности вскрытия законсервированного (но не навечно же!) памятника. Но археолог, копавший его 40 лет назад, может иметь здесь только совещательный голос.
   Я не считаю, что право археолога на открытые им памятники должно быть вечным. Он открыл памятник не для себя, а для науки. По традиции, ему как открывателю должна быть гарантирована возможность первому извлечь из этого памятника научную информацию, и на это должно быть отпущено столько лет, сколько потребуется. Но это всего лишь культурная традиция, никакого права у него на это нет (Кореняко 2004). Это учреждению принадлежит право установить такой порядок, коль скоро оно считает его разумным. А уж после этой работы, если открыватель больше над ним не работает, памятник по истечении какого-то разумного срока (в несколько лет) должен поступить в общее пользование ученых. Несколько лет достаточно на перерыв в работе, на отдых, лечение, обработку информации. Если прошли десятилетия, а исследователь занялся другими работами, он теряет свою первоначальную кровную связь с памятником. Во избежание конфликтов надо бы внести в инструкции Полевого комитета точные сроки (раньше было 10 лет), но в данном случае картина ясная.
   Примерно эти соображения я и изложил Формозову. Он обиделся, однако его почти никто не поддержал, и отношения восстановились. Правда, в последующих работах, особенно после того, как я вступился за Шера, нет-нет, да и проскользнет старая обида.
   «Шер, как и Клейн (которым за державу нисколько не обидно), убеждены, что в любой ситуации правы всегда американцы Не в любой. Но в этой Формозов не прав. А за родину (не державу), конечно, обидно, но Формозов тут не при чем. Обидно по другим поводам.
   Формозов так ссылается на работу двух русских археологов, подтвердивших его стратиграфию и палеолитический возраст погребения: «Эта работа была проведена по заказу американского профессора О. Бар Йозефа, относящегося к деятельности Э. Маркса далеко не так восторженно, как никогда не занимавшиеся палеолитом Я. А. Шер и Л. С. Клейн». Палеолитом я действительно не занимался, поэтому Энтони Маркса я не знал, до этих строк никогда и нигде не упоминал, а узнал о нем мельком только в письме от Формозова и никаких восторгов в ответном письме, естественно, не высказывал. По-моему, Шер тоже. Что поделаешь, обида порою застилает глаза.
   8. Формозов как теоретик. На основании изложенного уже можно представить себе, что за фигурой был Формозов в советской археологии. Это был талантливый и эмоциональный исследователь каменного и бронзового веков, первобытной изобразительной деятельности и символики, а также истории археологической науки и отношения общества к материальным древностям. Это очень широкий круг интересов, и ясно, что человек с такими разнообразными интересами не мог их практиковать порознь. Он должен был как-то связывать их и освещать их неким пулом идей. То есть быть в какой-то мере теоретиком. Хотя Формозов всегда утверждал, что он не теоретик, но некий набор теоретических идей у него, несомненно, был. Кроме того, сама история археологической науки в наши дни стала отраслью теоретической археологии.
   Одна из излюбленных теоретических концепций Формозова – идея постоянства и долговременности крупных локальных общностей, проходящих как сквозные традиции через много эпох, сохраняя в основном свои границы. Это своеобразное отражение стадиалистской идеи повсеместной автохтонности. Здесь можно было бы видеть и влияние экологической (географической) школы, но объяснения воздействием постоянной географической среды Формозов не выдвигал. Вероятно, почвой для формозовской концепции постоянных культурных очагов была его ностальгия по традиционной, дореволюционной культуре и науке. В советских условиях нежелание записываться в пионеры и комсомол, не говоря уж о партии, избегание упоминаний о классиках марксизма и славословий отцу народов, критика явных пороков советской археологии были сами по себе почти теоретическими положениями.
   Его философской базой, несомненно, был не марксизм, а старый позитивизм, мало отличающийся от традиционного для русской археологии XIX века. Приверженность фактам, презрение к поспешным историческим выводам, обработка источников на первом месте, описание и классификация как ведущие виды работ, критика источников как необходимый этап исследования, восстановленное уважение к эмпиризму и вещеведению, симпатия к вкладам натуралистов в археологию – всё это характеризует его как позитивиста. Это и давало ему основание утверждать, что у него нет никаких теоретических предпочтений, хотя позитивизм – это уже философская концепция, предполагающая соответствующие теории (хотя бы как обобщения фактов).
   В его позитивизме была некоторая доля фрондёрства, противостояния марксистскому идеологическому прессу, но это не отменяет сути его концепции. В условиях этого давления и навязывания идеологии принципы эмпиризма, позитивизма и объективизма получали свое оправдание: они позволяли удержать хотя бы часть научной системы в сохранности. В этом сила эмпиризма – главного позитивистского методического принципа.
   Слабость позитивистского подхода хорошо видна на работах Формозова по первобытной изобразительной деятельности. Тщательно собрав и отсортировав факты, отлично классифицировав их по видам и по регионам, проведя их критику и предложив датировки, Формозов остановился перед объяснениями, в сущности воздержавшись от самых трудных и важных вопросов. Это очень заметно при сравнении с работами его друга Столяра и его противника Шера. Столяр взял за основу идею, выдвинутую еще Пьеттом о происхождении живописи из скульптуры и разукрасив ее отдельными высказываниями Маркса (не Энтони, а Карла), построил эффектную, по крайней мере для советской России, концепцию эволюции изобразительной деятельности: от «натурального макета» (то, бишь, чучела) к пещерной фреске. Шер разработал методику формального анализа первобытных изображений и, поставив вопрос о причинах совершенства палеолитической пещерной живописи, привлёк для решения психику душевнобольных, создающих похожие натуралистические изображения, также вопрос о разделении функций полушарий мозга и прочие факторы и пришёл к оригинальной концепции, схожей с одновременно разработанными гипотезами Дж. Д. Льюиса-Уильямса из Южной Африки. Читать добротные книги Формозова очень полезно. Читать книги Шера ещё и увлекательно. Книги Формозова – это всё ещё ХХ век. Книги Шера – XXI.
   О характере Формозова писано немало – и восхищённых эпитетов (принципиальный, смелый, педантичный, ответственный, чрезвычайно работящий, любящий сын, хороший друг и т. п.), и злых, хлёстких кличек (сноб, зазнайка, завистник, собакевич, клеветник, неумеха и т.д.). Его лучший друг Столяр (2004: 423) определяет его так: «А. А., по мнению, пожалуй, единодушному самых разных людей, сложная и нелёгкая личность. Точнее, я бы сказал – тяжёлый человек. Прежде всего, хронически тяжёлый, даже, можно сказать, беспощадный по отношению к себе». Столяр поясняет: не умеет приспосабливаться к людям, участвовать в групповой борьбе, рубит с недипломатической прямотой и порой чрезмерной резкостью, а то и категоричностью. О чём здесь Столяр промолчал, так это о том, что часто резкая критика направлялась на самых маститых, что для самого Столяра было совершенно неприемлемо. И надо бы сказать ещё об одном: слишком часто Формозов оказывался в своих обидах неправ.
   К тому же идеальных людей не бывает (или, может быть, такие бывают, но крайне редко). У всех у нас есть достоинства и недостатки. Если видеть только недостатки у людей вокруг, то жить станет невозможно (Об этом же писал в Формозов). Если же опираться на достоинства и по мере возможности устранять недостатки, то окажется, что хорошего в людях очень много (Про это у него, кажется, не сказано). Баланс достоинств и недостатков в людях окружения Формозову было установить чрезвычайно трудно. Вероятно, потому, что он был слишком уверен в своей преимущественной и исключительной близости с культурным наследием страны и очень раним и обидчив.
   9. Грозный судия. Вот человек с такими данными и с такой биографией вступил в борьбу со всей системой позднесоветской и постсоветской археологии.
   В конце 1972 г., надеясь на понимание Рыбакова, Формозов обратился к нему с открытой критической «Запиской» о состоянии первобытной археологии в СССР и в их институте. Это было через полтора десятилетия после такого же письма Чайлда. Рыбаков спокойно поставил «Записку» на обсуждение (оно проходило уже в 1973 г.), снисходительно выслушал и удовлетворился общим народным гласом, что всё не так плохо. Письмо было принято за выражение личного недовольства Формозова своим положением.
   К 1973 году (ещё в советское время!) уже существовала идея книги «Человек и наука» – появился первый очерк с таким подзаголовком. Последующие очерки появились уже в начале 1990-х, пока ещё порознь в разных журналах.
   Когда я опубликовал в 1993 г. свой «Феномен советской археологии», Формозов выступил с рецензией (1995 а), в которой указал на недостаточную критичность моей книги по отношению к деятелям и эпохе советской археологии. Одновременно он опубликовал свою книжечку, скорее брошюру, «Русские археологи до и после революции» (Формозов 1995 б), в которой привёл почти полные данные о репрессированных и расстрелянных археологах, о допросах и пытках, о чистках и проработочных кампаниях, о гибели музеев и памятников. Формозовская картина советской археологии была мрачна и ужасна. На книге обозначен тираж в 1000 экземпляров, но руководство Института позаботилось, чтобы на деле было издано всего 80 штук.
   В 2003 г. Формозова уволили на пенсию (но он оставался советником дирекции), а в 2004 он издал уже приемлемым тиражом более полную книгу «Русские археологи в период тоталитаризма» (Формозов 2004 б) и очерки об этике учёных – «Рассказы об учёных» (Формозов 2004 а). Роль независимого историографа позволила ему присвоить себе в глазах многих статус «грозного Судии». В следующем году вышла та самая пробивавшаяся по частям книга «Человек и наука» (Формозов 2005) – вопль души. В этой книге Формозов откровенно и мотивированно высказался об аморальных качествах многих наших учёных – рядовых и (horribile dictu!) маститых – об их карьеризме, угодничестве, кумовстве, начальственном барстве, фальсификациях, плагиате, беспринципности, лживости, корыстности, лени и прочем – обо всём, что свойственно любой науке, но особенно пышно расцветает в условиях тоталитарного и пост-тоталитарного строя. Он говорил со знанием дела, конкретно, с указанием имён и событий. Задеты не только А.П. Окладников, но и М.М. Герасимов, Т.С. Пассек, О.Н. Бадер, С.Н. Бибиков, А.Д. Крайнов, А.Н. Бернштам, П.И. Борисковский, Я.А. Шер, А.П. Деревянко, В.И. Молодин, Г.Н. Матюшин и др. Всё это было написано эмоционально и ярко. У него был писательский дар (хотя совершенно не было дара устной речи из-за ужасной дикции – не выговаривал л, вместо р говорил в).
   От моего «Феномена» книга отличалась направленностью: я анализировал социальные корни упадка науки, Формозов – этические, с массовым переходом на личности: всем сёстрам по серьгам.
   Книга произвела эффект разорвавшейся бомбы. В ближайшем номере «Российской археологии» (2006, 3) появилось сразу пять статей с опровержениями (Формозова обвиняли в «злобном шельмовании», клевете и оперировании слухами – последнее иногда было верно), но речь могла идти лишь о конкретных ошибках и промахах. Да, они есть, кое-кого Формозов задел сгоряча, к кому-то отнесся предвзято (я хорошо это знаю, потому что и ко мне он относился в разные времена по-разному, в зависимости от сиюминутных обид). Свешникова (2009: 25) заметила, что сетуя на междоусобную борьбу между московскими и ленинградскими археологами за доминирование, Формозов всё же выступает активным сторонником московской группы: он высокомерен по отношению к провинциалам, обличает ленинградцев, но гораздо более снисходителен к москвичам (хотя и их поругивает).
   Но общая картина, обрисованная Формозовым, к сожалению, верна. Все понимают, что в целом это так. Ведь читатели не с Марса.
   Вскоре восьмидесятилетний возмутитель спокойствия умер (2009). Большинство сотрудников Института археологии, в котором он проработал полвека, не явилось на его похороны. Но ещё при жизни вышли два сборника в его честь, а через год после кончины – третий. Книги его читают, читают, читают…
Литература
   Кореняко В.А. 2004. Этические проблемы и кризисные явления в археологии // Проблемы первобытной археологии Евразии. К 75-летию А. А. Формозова. М., Институт археологии РАН: 36–47.
   Кузьмина Е.Е. 2008. Классификация и периодизация памятников андроновской культурной общности. Актобе, ПринтА.
   Савинов Д.Г. 2006. О «юбилейных» книгах А.А. Формозова // Российская археология. 3: 169–173.
   Свешникова О.С. 2009. Советские археологи в поисках первобытной истории: Историческая интерпретация археологических источников в советской археологии 1930-х – 1950-х гг. Омск, изд. Омского университета.
   Столяр А.Д. 2004. Мой друг Александр Александрович Формозов // Невский археолого-этнографический сборник. К 75-летию кандидата исторических наук А. А. Формозова. СПб., изд. С.-Петербургского университета: 417–453.
   Столяр А.Д. 2010. Светлой памяти друга – Александра Александровича Формозова // Человек и древности: памяти Александра Александровича Формозова. М., Гриф и К.
   Формозов А. А. 2004 а. Рассказы об ученых. Курск, Курский гос. мед. университет.
   Формозов А. А. 2004 б. Русские археологи в период тоталитаризма. Историографические очерки. М., Знак.
   Формозов А.А. 2005. Человек и наука. Из записей археолога. М., Знак.
   Шер Я.А. 2006. Археология изнутри. Научно-популярные очерки. Кемерово, изд. Кемеровского университета.

   2010 г.

С.П. Щавелев
Классик и диссидент российской археологии. А.А. Формозов. (Замечания на очерк Л.С. Клейна «La bête noire советской археологии»)

   «Звучал с небывалой силой
   Лозунг её простой:
   «За свободу Франции милой!
   Кто любит меня – за мной!»»
В. Солоухин. Лозунги Жанны Д 'Арк.
   Как и всё, что пишет Лев Самуилович Клейн по истории археологии, его социально-психологический портрет А.А. Формозова вышел увлекательным и познавательным, особенно для провинциальных и молодых археологов и вообш,е гуманитариев, с Александром Александровичем лично не сталкивавшихся. Однако те, кто его близко знал, заметят в этом тексте ряд шероховатостей и пробелов. Обращая на них внимание автора и будущих читателей, я заранее признаю, что даже и без таких поправок очерк готов к публикации и нуждается в ней. По большому счёту, перед нами текст, исполненный научной глубины, правдивости и дружеской симпатии к нашему герою. А такое сочетание в нашей историографии большая редкость.
   Предлагаемые мной поправки и добавки будут выделены жирным шрифтом. Я высказываю их более или менее по ходу клейновского очерка. Мелкие уточнения, с которыми автор согласился, я сейчас снял. Исходный текст обозреваемого очерка внутри моего отзыва приводится курсивом.
   А вот почему я сразу написал свой отзыв – изначально личное письмо к автору, но именуя его в третьем лице, то есть как официальную рецензию – бог весть. «…Не написал – / случилось так» (А.А. Вознесенский). Наверное, было предчувствие «по Фрейду» продолжения совместной работы над этой темой. А то и подсознательно рассчитывал на публикацию, с которой Лев Самуилович любезно согласился.
   Итак, вот что мне показалось необходимым поправить в увлекательном варианте интеллектуальной биографии моего наставника по истории науки.
   По нескольким глагольным оборотам видно, что очерк заготавливался автором тогда, когда А.А. был ещё жив. Теперь соответствующие пассажи лучше перевести в прошедшее время. «…Этот эпитет не подходил к Формозову…», хотя бы в нынешнем нашем понимании.
   Ближайшие «предки – священнослужители в Поволжьем. А.А. всегда подчеркивал свою разночинную и даже провинциальную генеалогию (что немаловажно для оценки дальнейших упоминаний о его принадлежности «к сливкам русской интеллигенции», «рафинированным москвичам» и т.п.). Некий снобизм, у А. А., конечно, чувствовался, особенно на письме, гораздо меньше при личном общении, но степень интеллигентского высокомерия Формозова у Л.С. Клейна кажется мне преувеличенной; может быть, подпитанной неизбывным комплексом принижения евреев в России и в СССР. Те, у кого комплексов при живом общении было меньше, не чувствовали никакого отчуждения. Вопреки разнице в возрасте, месте жительства, вообще профессиональном статусе. Например, директор музея истории Санкт-Петербургского университета Игорь Львович Тихонов при встрече мог броситься к нему с восторженным кличем: «Сан Саныч! Дорогой!» и т.д. в этом роде. И помрачневший на восьмом десятке лет Формозов в ответ улыбался, как в молодости… Конечно, если перед ним человек был хороший.
   Коллега А. А. по Институту археологии Александр Сергеевич Смирнов[4] подтверждает сказанное: «У меня капитал общения с А.А. невелик… В основном это встречи в стенах института и лишь в последние годы [его жизни] несколько встреч у него дома. Тем не менее, осмелюсь поддержать Вашу точку зрения, что А. А. в личном общении был весьма демократичен и никакого снисходительного тона к собеседнику я при наших разговорах не заметил. Скорее, подчёркнутую доброжелательность, особенно при домашних беседах. Он сам мог предложить свои услуги в обсуждении той или иной темы, проблемы. Да и в институт он не ленился приходить (даже после увольнения), чтобы обсудить с коллегами интересующую его тему, дать или получить новую книгу и т.п.» (А.С. Смирнов – С.П. Щавелёву. 8. 01. 2011 г.).
   Вспоминая наши беседы, затрону неоднократно отмечаемое Львом Самуиловичем косноязычие Александра Александровича. Может, под старость он сумел выправить ряд дефектов своей речи, но ничего непонятного в ней мы уже не застали. Так, какие-то второстепенные индивидуальные особенности (говорил, например, «парашют», «брошюра» именно на «ю», как пишется, а не на «у», как обычно говорится). Ещё точнее отзывается об этом Марина Владимировна Андреева: «Формозов оратор был не просто хороший, а – блестящий. Все, кто его слышал, подтвердят. Максимум через 30 секунд после начала его выступления слушатели забывали о мелких дефектах дикции, через две минуты – полностью погружались в выстраиваемую А. А. реальность. Из которой выйти уже не могли (и не хотели) до конца речи. Говорил он, как писал, с теми же интонациями, периодами, акцентами и паузами. Цельный был человек и «безумно интересный», это точно» (М.В. Андреева – С.П. Щавелёву. 14 января 2011 г.).
   

notes

Примечания

1

   См.: Формозов А.А. О книге Л.С. Клейна «Феномен советской археологии» и самом феномене // Российская археология. 1995. № 3. С. 225–232; Его же. Русские археологи в период тоталитаризма. М., 2006.

2

   С.: Клейн Л.С. Трудно быть Клейном. Автобиография в диалогах и монологах. СПб., 2010.

3

   Когда в предисловиях и послесловиях к работам А. А. Формозова, опубликованным в Курске, я пытался задеть Л.С. Клейна, думая, что защищаю своего учителя, Александр Александрович неизменно советовал мне снять этот раздражённый пассаж – «Нам с вами это не нравится, но не будем переходить на личности!»

4

   А. С. Смирнов, помимо полевой археологии, капитально занимается историографией; готовится к выходу в свет его работа «Археология в имперском пространстве России», с фрагментами которой мы знакомы по нескольким докладам и публикациям автора.
Купить и читать книгу за 90 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать