Назад

Купить и читать книгу за 75 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Метод практики: природа и структура

   В книге автор, признавая неоспоримые возможности науки как лидера человеческого познания, обращает внимание на дополнительные и даже альтернативные науке формы рациональности. Речь идет о возможности (и необходимости) теории и методологии вненаучного познания и мышления. Автор обращает внимание на то, что знания же за пределами науки отражают внешне данную целостность феноменологически взятого явления природы, культуры в его своеобразии и динамике.
   В работе освещаются проблемы вненаучной логики и методологии.
   Для студентов, аспирантов и преподавателей гуманитарных факультетов вузов, а также современных исследователей-философов.


Сергей Павлович Щавелёв Метод практики: природа и структура

Предисловие

   Эта книга выходит в свет согласно пословице: «Не было бы счастья, да несчастье помогло…» Когда в 1994 г. я печатал в издательстве Воронежского университета свою предыдущую монографию – «Практическое познание: философско-методологические очерки», то ее объем получился дороже той суммы, которая находилась в моем распоряжении. Пришлось пожертвовать одной главой рукописи – именно она составляет основу настоящего издания. Отделение части текста произошло, я надеюсь, достаточно органично: сначала вниманию читателей оказалась предложена теория практического познания или же гносеология чувственно-предметной деятельности. Теперь настала очередь методологии жизненной практики. При несомненной связи гносеологии и методологии, это все таки достаточно своеобразные горизонты философствования /что, помимо прочих авторов, ярко продемонстрировано Г. А. Подкорытовым1/. Особенно заметна специфика нормативного, вообще регулятивного /т. е. собственно методологического/ по сравнению с дескриптивным /эпистемологическим/ сказывается в такой проблемной области, какова вненаучная реальность личности социума.
   Разумеется, подготовленный несколько лет назад материал заново переработан ради нынешнего издания, снабжен введением и заключением, где резюмируется вся концепция практического познания. Его методология могла быть реалистично представлена только благодаря пересмотру многих идеологических вех, долго «флажковавших» движение философской мысли в СССР. Мой приятный долг – душевно благодарить тех коллег, кто непосредственно поддержал идейно и организована попытки автора совершить «концептуальный пробег» из не так давно объединившего нас узилища «всеобщего деалектико-материалистического метода» – на просторы антропологического философствования. Это прежде всего профессора Санкт-Петербуржского университета – Геннадий Алексеевич Подкорытов /мой высокочтимый учитель/, Борис Васильевич Марков и Борис Иванович Липский; затем рецензенты книги – профессор Уральского медицинского института Анатолий Афанасьевич Баталов и профессор Санкт-Петербуржского горного института Борис Яковлевич Пукшанский, наконец, доктор Илья Теодорович Касавин /Москва/ и доцент Юрий Константинович Корнилов /Ярославль/, в личном общении и переписке с которыми обсуждались многие идеи этой книги.
   Ее замысел возник лет двадцать назад, в самых эвристических – общежитских беседах с моими замечательными однокашниками по аспирантуре философского факультета Ленинградского университета: Павлом Зайдфудимом /ныне доктором биологических наук; Москва/ и Виктором Чуешовым /профессором философии; Витебск/.
   Разумеется, за возможные недочеты и спорные моменты нижеследующего изложения я несу ответственность единолично и буду признателен любому его заинтересованному критику.

Введение
ФИЛОСОФИЯ В ПОХОДЕ ЗА ПРЕДЕЛЫ НАУКИ

   «Кроме той дороги, о которой ты говоришь, есть еще одна. … Я не совсем выбираю опасные тропы… Только так я могу совершить то, что предназначено мне свершить…»
Дж. Р. Р. Толкин. Возвращение короля. 2.
   Проблемная ситуация с уточняемой здесь темой моей работы выходит достаточно деликатной. Отечественные философы некоторых последних поколений по праву гордятся своими исследованиями по теории и методологии науки, выполненными за 60-80-е гг. На фоне «научных-пренаучных» коммунизма да атеизма, беззастенчиво вульгаризировавшегося «исторического» материализма, схоластического теоретизирования вокруг категорий и «законов» материалистической диалектики, логикометодологические штудии философских проблем естествознания, а затем и обществоведения, техники выглядели в СССР заповедником философского творчества, оазисом деидеологизированной духовности. От цензуры откупались цитатой в начале предисловия к автореферату или другой публикации из материалов очередного партийного съезда, которые кто-то из московских философов же и писал для вождя. Однако с недавних пор за «постой в башне из слоновой кости», причем постпозитивистской, надо признать, архитектуры, нам приходится платить по счетам профессиональной совести. Один из них предъявляет профессиональному сообществу российских философов, по крайней мере значительной части, включая автора этих строк, обвинение в сциентизме или, мягче говоря, в наукоцентризме.
   Причем огромные, постоянно растущие и в любой перспективе незаменимые уже возможности науки никто не собирается оспаривать /кроме наиболее темных и одичавших в переходное время обывателей/. Наука с определенных пор – полноправный партнер в частности лидер человеческого познания и деятельности в целом. Тем не менее давно настала пора обратить внимание гносеологии и методологии на основах участников многосложного и противоречивого процесса изучения и основания мира человеком, т. е. на дополнительные к науке и даже альтернативные ей формы рациональности, варианты духовности.
   Речь идет не только и не просто о выяснении социокультурного контекста развития науки /что само по себе весьма интересно/, но о возможности и необходимости теории и методологии вненаучного познания и мышления. Уже нельзя считать истину, логику, метод, даже теорию и прочие эпистемологические феномены монополией науки. Идея гетерогенности и разнотипности познания оказалась выдвинута на рубеже 80–90 гг. параллельно в нескольких центрах философской мысли нашей страны: в Москве /В. Г. Федотовой, И. Т. Касавиным, В. П. Филатовым и др./, Санкт-Петербурге /Б. В. Марковым, Б. Я. Пукшанским, Г. Л. Тульчинским и др./, Киеве /Е. К. Быстрицким /, Минске /Ю. А. Хариным/, Екатеринбурге /А. А. Баталовым/. Похожее идейное течение заметно и на Западе – там все чаще заказывают теоретико-методологические поминки по постпозитивизму1. Мне довелось составить едва ли не первые обзоры соответствующих публикаций и смежной литературы по историческим, психологическим, лингвистическим, биологическим аспектам вненаучной когнитивности2. Однако отмеченное направление философского анализа еще не получило должного признания в «невидимом колледже» гуманитариев. Это, видимо, вполне естественно: носители прежней и новой парадигм методологии и тут обязаны осуществлять какое-то время и это даже способствуем их взаимоотношению. В этом смысле показательно академическое издание очередной «Теории познания», где в 1–2 томах /М., 1991/ речь идет целиком о познании естественно научном, и только в томе 3 /М., 1993/ появляется глава о вненаучном познании, а том 4 /М., 1995/ опять посвященный наукам, только гуманитарным.
   Трудности с терминологией, задающей сам предмет исследования, мне стоит признать с самого начала. Хотя термин «вненаучное знание» входит уже в философскую моду, он вряд ли может, признан удачным. В нем ощущается застарелый наукоцентризм: за абсолютную точку отсчета принимаются критерии научного знания и познания. В действительности же эти категории далеко не везде и не всегда действительны в реальной жизни человека и общества. К тому же отрицательные определения вообще не слишком логичны: что нам дает дефицит женщин как немужчин или зимы как внелета? Далее, под единым колпаком вненаучности прячутся существенные различия между реалистическими и иллюзорными; до-, пред– и действительно по природе своей вненаучным правлениям и элементам процесса познания. Поэтому, продолжая за неимением пока лучшего выражения пока пользоваться и этим термином как обобщающим большинство рассматриваемых в книге сюжетов, я предпочитаю такие дополнительные определения разных моментов атеоретического познания, как профессиональное, обыденное, практическое, визуальное, прикладное и т. д.
   Как возможна гносеология и методология без науки? На этот вопрос короче всего ответить ссылкой на такие историко-философские прецеденты, как учение Аристотеля о фронезисе; «кодифицированный разум» римского права; этический интеллектуализм томизма; критика книги К. А. Гельвеция «Об уме», данная Д. Дидро; кантовское различие между спекулятивными и практическими воплощениями разума; прагматистская концепция истины, которая «держится деятельностями», равно необходимыми субъекту; расшифровка «языковых игр» поздним Л. Витгенштейном; отечественные варианты «гносеологической онтологии» у Н.Ф. Федорова, П. А. Флоренского; «философия хозяйства» С.Н. Булгакова; и некоторые другие эскизы деловой, жизненной логики, в том числе выполненные совсем недавно, в 1990-е гг3.
   Говоря же по существу вопроса, обращаю внимании пока только на известную абстрагированность научного исследования в любой его области от реального многообразия форм человеческой деятельности и всего остального существования людей. Ученого в конечном счете интересует некая универсальная сущность идеализированного в той или иной степени объекта. Все субъективное нежелательно для научной картины мира. Знания же за пределами науки сталкиваются с разнообразными потребностями производства, общения, досуга, игры, праздника, священнодействия и т. п. сфер жизнебытия; подключается к моральным, эстетическим, социальнопсихологическим, вообще ценностным сторонам мировоззрения; отражает внешне данную целостность феноменологически взятого явления природы, культуры в его своеобразии, противоречивости, динамике.
   Показательный /близкий автору по месту службы в медицинском университете и понятный любому собеседнику, рано или поздно становящемуся пациентом врачей/ пример сопоставляемых направлений познания – медицина как практическое выявление недугов и способов их лечения, с одной стороны, и комплекс биологических и социальных наук об организме человека, средах его обитания, – с другой. Медицина использует научную по происхождению информацию, но ограничивается ею или же применить ее напрямую, без опосредования практикой, как правило, не может. Исцеляется ведь не идеальная модель вроде анатомического скелета или рисунка из хирургического атласа, а чувственно конкретный человек-микроскоп требующий всегда целостного, личностного, участного похода к себе. Дефицит подобных способностей врачевать вместе с телом и во многом неповторимую душу пациента плодит знахарей шаманского типа, всуе спекулирующих наукообразной терминологией /«биополе», «экстрасенсорика», народная «медицина» и проч./, но проявляющих максимум внимания к каждому отдельному пациенту или же умело имитирующих таковое во время сеансов массового камлания на манер пресловутого Кашпировского.
   При разработке вненаучной логики и методологии стоит учесть, что в наше время едва ли не все возможные способы духовной деятельности прямо или косвенно включает в себя трансформированную, а если угодно, то парой и трансмутированную науку. Она «светится» даже там, где ее меньше всего ждут: в социальных утопиях /вроде тщетно обновляемого социализма/, мистических пророчествах, нетрадиционных религиях и просто суевериях. Рассматривая философско-методологические горизонты за пределами науки, мы сами обязаны оставаться по возможности в ее пределах.
   Таковы самые общие вопросы идеального контекста заявляемой рабочей тематики, которые стоило оговорить в самом ее начале. Подробнее о вненаучном, в особенности практическом познании и мышлении можно прочитать у вышеуказанных уже авторов.

Часть первая
ОСВОЕНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПРАКТИКОМ

   Гете в одной из своих бесед с преданным Эккерманом заметил: «В немецкой философии надо бы довести до конца еще два важнейших дела. Кант написал «Критику чистого разума» и тем самым совершил бесконечно многое, но круг еще не замкнулся. Теперь необходимо, чтобы талантливый, значительный человек написал критику чувств и рассудка»1.
   Как известно, диалектика чувственной, рассудочной и разумной сторон познания достаточно подробно трактовалась представителями немецкой философской классики. Тот же И.Кант, а вслед за ним Ф. Г. Гегель, рассматривая прежде и больше всего способности разума, не упустили возможности разобраться в особенностях рассудка. Во всяком случае они явственно продемонстрировали неразрывную взаимосвязь рассудка и разума, их относительно самостоятельную ценность для человека. «Разум без рассудка – это ничто, а рассудок и без разума – нечто»2, – гласит один из гегелевских афоризмов. В дальнейшей истории философии эти уровни становления интеллекта продолжали служить предметом заинтересованного изучения3.
   Что же тогда не удовлетворило Гете? Ответить на этот вопрос по достоинству оценить отмеченную пунктуальным биографом сентенцию можно, если вывести понятие практического разума за узковато-идеалистические рамки морально-нравственной проблематики Никольского не умаляя значение этики как одного из аспектов жизненной философии, позволительно взглянуть на структуру и функции этой последней пошире. А именно, учитывая весь спектр людской рефлексии по поводу разнообразных практик, осуществляемых любым из нас в те или другие моменты своего бытия. На вершине европейского рационализма не только Веймарскому просветителю, но и многим другим корифеям классической мысли царством разума представлялась сфера философии и науки. А сама по себе «живая жизнь», практика – ареной борьбы рассудка и разнообразных статей человеческой души. На такой именно арене Гете и мечталось, как видно, применить отточенное рационалистическим дискурсом интеллектуальное оружие.
   Однако соответствующему направлению философской критики (т. е. концептуального метафизического анализа, истолкования) в постклассический период развития европейской культуры явно не повезло. Теорию и методологию практики надолго монополизировали марксизм и родственные ему метериалистические течения. Предшествовавший им вульгарный, механистический материализм трактовал познание вне деятельности – в виде пассивной копии, автоматически снимаемой субъектом с однозначно противостоящего ему объекта. Классический идеализм /прежде всего в лице Канта, как уже было сказано/ виртуозно смоделировал познание и мышление как деятельность по активной выработке знаний и прочих духовных продуктов. Для диалектического же и исторического материализма когнитивные процессы подлежали сущностному истолкованию лишь изнутри материальной, чувственно-предметной деятельности, куда они прямо или косвенно включены и где субъект и объект постоянно влияют друг на друга. Тем самым был сделан безусловный шаг вперед в эволюции гносеолого-методологических концепций.
   Вместе с тем, надо признать, что собственно философские высказывания основоположников марксизма не получили в свое время сколько-нибудь широкого признания и рассмотрения /не в пример их социально-политическим взглядам/. А новые поколения марксистов, с легкой руки В. И. Ленина во многом огрубили, выхолостили методологический потенциал современного материализма. Акцент на материальной субстанции природы ставился им столь же безапелляционно, как применительно к гораздо более многофакторной, полицентрической сфере общественной и особенно личной жизни человека. Ославленная было Электрической старая добрая «теория факторов» вводится сегодня едва ли единственным выходом из концептуального тупика, своеобразного клинча, коим завершается долгая полемика непримиримых «измов» на «философском фронте».
   Выразительная иллюстрация тому – истолкование едва ли не важнейшей для гуманитарных наук категории – «практики». Вряд ли сегодня можно согласится с ее интерпретацией как исключительно преобразующей, да еще всегда революционной; преимущественно материально-предметной, обязательно внешней, так сказать экспансионистской деятельности. Реалистичнее, думаю, оговорить здесь во множественном числе – о практиках, разных, но взаимодополнительных, резонирующих способах производственного, досугового, идеологического, технического, педагогического, художественного и всякого другого воздействия человека на природу общество и самого себя4.
   Заведомо скромную /по своим информационным источникам и проблемной топографии/ попытку философско-методологического осмысления жизненно-практического горизонта вопросов человеческого познания и представляет собой начальная часть этой книжки.

Глава 1. ТЕОРИЯ, МЕТОД, МЕТОДОЛОГИЯ

   «Обдумай ЧТО, но еще больше обдумай КАК»
Гёте. Фауст. Акт 2.
   Отношение теории и метода в познании истолковывалось классической и современной философией почти исключительно на материале. Среди авторов соответствующих работ издавна и до сих пор построено мнение, согласно которому выверенного метода возвышает науку над прочими способами отражения мира. Говорилось – теория, подразумевалось – научная; писалось – метод, читалось – науки. Сошлемся на одно из последних сочинений с типовым названием: «Гносеологические и методологические основы научной деятельности». «Метод, – утверждает в нем Н.З.Наливайко, – выступает способом теоретических действий, совокупностью приемов и операцией теоретического освоения действительности…»1 «Научно-теоретическое мышление, – подтверждается в книге Г.А.Подкорытова «О природе научного метода, – наиболее развитая форма мышления. От обыденного показания теоретическое отличается не только содержанием мыслительного материала, но и глубиной его анализа, методичностью подхода к проблемам2. «Объекты, на которые направлено обыденное познание, формируются в повседневной практике. Приемы, посредством которых каждый такой объект выделяется и фиксируется в качестве предмета познания, вплетены в обыденный опыт. Совокупность таких приемов, как правде, не осознается субъектом в качестве метода познания. – Вторит коллегам В.С.Степан. – … В науке изучение объектов, варение ах свойств и связей всегда сопровождается осознанием метода, посредством которого исследуется объект»3.
   Для подобных выводов имеются известные основания. За пределами науки в самом деле гораздо чаще встречается антиметод – случайных проб и многих ошибок; псевдостратегия поведения – «стимул – ответная реакция», способ «дикой кошки», как говорят американцы, имея в виду непредсказуемость «прыжков» слабоорганизованной или же сознательно раскрепощенной от методических «пут», рамок мысли.
   Между нами, читатель, говоря, подобные отступления от четкого метода допускают не только практики, но и ученые. Самое странное – изредка такого рода эксцессы приносят положительный результат. Широко известны случайные, неожиданные открытия в естествознании, скажем, ботаником Р.Броуном одноименного движения молекул; физиком А. Беккерелем – естественной радиоактивности{Как невольно пошутила одна из моих студенток при ответе на экзамене: «Беккерель открыл радиоактивность, а Склодовская-Кюри получила Нобелевскую премию».}; музыкантом и астрономом-любителем В. Гершелем – планеты Уран; и проч. Приведем еще факт, вошедший в легенду среда археологов. Графиня П.С.Уварова – видная исследовательница отечественных древностей и выдающийся организатор их охраны – на раскопках Старой Рязани, повинуясь странному капризу и вопреки всем заповедям научной методики, взялась ковырять зонтиком стенку раскопа. Порча стратиграфии памятника в данном случае привела к находке уникального клада древнерусских украшений.
   Столь эксцентричные эпизоды научной практики не умаляют значения выверенного метода. Они лишь демонстрируют многосложность познания и признанную самими методологами «энергию заблуждения».
   Высокая методологизированность науки не дает, на мой взгляд, оснований для заключения, будто одна она располагает методом, а вненаучное познание от него и даже от теории в широком смысле этих определений отлучено. Как размыслил еще Козьма Прутков, «антонов есть огонь, но нет того закону, чтобы огонь всегда принадлежал Антону».
   Обозначенный вопрос не снимается и великодушным расширением» со стороны эпистемологов использовать, адаптировать по своей природе методы в других сферах общественной мысли и жизни. Согласно типичному же отзыву Э.Г.Юдина, «научное знание в целом играет роль методологии по отношению к совокупной практической деятельности человека»4. Этот в общем-то верный тезис нуждается в существенной конкретизации на; того, какая науке помогает каков практике и, главное, как именно. Если б, допустим, Р.Бойль бился над рецептами стиральных порошков, а Д.И.Менделеев ограничился рецептурой русской водки, химия не далеко бы ушла именно как наука.
   Точнее будет, думается, вести речь об особенностях и реальных преимуществах /но отнюдь не о монополии/ научного познания в области методологии по сравнению с остальными разновидностями человеческого духа, инея при этом в виду, – вненаучные познания по части метода обладают собственными преимуществами, сильным сторонам даже по сравнению с самой наукой. Тот же, весьма авторитетный по части методологии автор, Г.А.Подкорытов, признает все-таки, что «методичностью характеризуются все познавательные действия, включая непосредственное наблюдение человеком действительности, аналитический ум исследователя и творческую фантазию художника»5.
   Ко всему этому сопоставлению можно добавить тезис о практике как совокупности методологических предпосылок по отношению к основаниям и целям научного познания в какой бы то ни было области.
   Не случайно исходное в наших рассуждениях понятие теории удивительно многозначно. С меня здесь достанет указать самые распространенные его применения. Прежде всего, оно употребляется для разграничения теоретического, умозрительного и эмпирического, фактического уровней внутри самого научного исследования. Кроме того, как любого рода идеальное отображение, мысленное объяснение действительности, теория отличается от практика, так или иначе преобразующего предметы материального действия, либо отношения к ним субъекта. Наконец, термин «теория» означает совокупность, систему выраженного в прескриптивном /описывающем, констатирующем/ виде знания о законах устройства, функционирования и развития некоего объекта – в противоположность методу, т. е. прескриптивному /предписывающему, побуждающему/ знанию порядка и правил деятельности субъекта с объектом. Тут перед нами как бы сослагательное и повелительное наклонения знания, если проводить аналогию с грамматикой. Именно эти последние, соотносительные значения категорий «теория» а особенно «метод» мы и предлагаем распространить на область вненаучного познания и практики в целом.
   В самом общем виде разницу между теорией и методом можно уточнить, отнеся их соответственно к содержательной, предметной и формальной, структурной сторонам человеческой деятельности, прежде всего познавательной. Напомним принятое в традиционной логике определение формы мышления как строения сознаваемого содержания; способа организации, упорядочения, взаимосвязи его составных частей. Несмотря на некоторую условность такого определения6, оно позволяет заметить определенную самостоятельность, нейтральность логической формы познавательного процесса по отношению к его же эмпирическому и теоретическому содержанию. Это последнее составляют понятийно, фактически и иначе выраженные знания объективных свойств и отношений вещей. Тогда как логическая форма отображает не просто объект познания и преобразования, не столько сам по себе внешний мир, сколько длительный опыт взаимодействия субъекта и объекта. Наиболее массовидные и эффективные варианты логических структур мысли – анализ и синтез, аналогия и противопоставление, обобщение и индивидуализация и т. п. – как раз и составили исходные, важнейшие методы познания практики.
   Встречаются попытки выдать метод за прямое воспроизведение имевшего мира. «Истинный метод представляет собой аналог процесса развития, отражение связей и отношений явлений природы…»7, – формулирует Н.В.Наливайко расхожее в учебной литературе мнение. На самом деле, свою ближайшую основу методология извлекает не из противостоящих субъекту предметов и процессов самих по себе, а из практики их использования, «покорения», «приручения» человеком. Объективная «логика» вещей своеобразно преломляется сквозь призму логики практики их основания и преобразования. В противном случае фигуры логики и вообще положения методологии в могли бы претендовать на универсальность, инвариантность внутри бесконечно разнообразного и вечно изменчивого содержания познания, как чувственного, так и рационального.
   Основная задача теории – дать истинное знание об научаемом предмете, выяснить что он на самом деле собой представляет. К области же методологии гносеологическое понятие истины едва ли применимо. Методы бывают не истинные или ложные, но правильные или неправильные, шире же глядя – эффективнее или бесполезные, более или менее результативные. Пафос метода – определять, сколь точно следует мыслить о предмете, каким образом надлежит эффективно взаимодействовать с ним. Гомункул в «Фаусте» Гёте выступает заправским методологом, когда рекомендует своему создателю Вагнеру думать не только над тем, что тот изучает, но и как с этим обходиться.
   Следуя столь мудрому совету, мы уже говорили выше о том, что представляет собой знание, используемое практиками; каковы источники его пополнения, в чем состоит типичное содержание таких познаний. Следовательно, – скажем теперь словами Гегеля, – то, что предстоит здесь еще рассмотреть, это не какое-то содержание как таковое, а всеобщность его форм, т. е. метод»8.
   Хотя метод, разделяющий отличительные признаки формы познавания /в только что поясненном ее широком значении/ и служит оружием субъекта, но он вовсе не целиком субъективен. Составляющие метод нормы отнюдь не результат произвольной конвенции создатели, пользователей, как то пытался доказать К.Р.Поппер, сравнивавши их с правилами шахматной игры. Объективную основу метода составляют познанные закономерности бытия и мышления, зафиксированные в содержании теоретического знания. Способ же организации объективного знания в методически правильную процедуру дальнейшей деятельности с объектом действительно во многом субъективен, предопределен особенностями человеческой психики и возможностями предметно-орудийного действия.
   Недооценка сложной динамики объективного и субъективного в структуре метода приводит к крайностям вульгарно-материалистического /дававшего о себе знать в советской философии/, либо крайне идеалистического /распространенного в философии западной/ его истолкований.
   Относительная объективности методологического знания, взаимосвязь предаете и метода прослеживается как в генетическом /историческом/, так а в функциональном /логическом/ аспектах. И в том, и в другом случаях специфика объекта к наличные возможности, цели а мотивы субъекта действия во многом предопределяют выбор и сочетание методов познания и практики.
   Исторический генезис логических форм и общих методов познания шел, как известно палеопсихологии, по линии постепенного перевода адекватных, правильных предметных, физически действий в умственные, внутренние /так называемая интериоризация/. Чтобы быть успешными, человеческие действия не могли не сообразовываться с общими и частными законами, началами материального мира. Пусть даже схваченными на предельно прикладном, феноменологическом уровне. Нечто похожее, только гигантски ускоренном и выпрямленном виде приходит и в онтогенезе индивидуального интеллекта. Манипулирующий игрушками младенец репетирует взрослое думанье.
   Другой, белее важный для моего рассмотрения элемент объективности в содержании метода состоит в его функциональной взаимосвязи с теорией подлежащего методичной обработке объекта. Их приведенное выше различие не абсолютно. И теория, и метод основываются на знании, более или менее объективизированном, сверенным с реальностью, хотя и разнонаправленном. Само учение о методе — методология – есть своеобразный вариант теории. А именно, это теория методически правильного, экономизированного прошлым опытом, ориентированного новыми ожидании человека и познания. Кроме того, достоверное теоретическое объяснение объекта, выраженное в формах понятия, принципа, закона, концепции и т. п., участвует и дальше в процессе продолжающейся деятельности. Объясняя сущность некоего процесса, порядок строения и развития определенного объекта, теория позволяет прогнозировать его очередные состояния, будущие качества. А значит, она же влияет на выбор субъектом определенных действий и приемов, подходящих к данному явлению. Имеющаяся теория указывает, что необходимо мыслить, иметь в виду насчет объекта, чтобы получить о нем новое знание или преобразовать его нужным образом. Причем в последнее время методологи приходят к убеждению /восходящему ко взглядам Канта/, согласно которому одно /познание/, особенно в его коллективном, социальном выражении, без другого /практического действия с объектом или вокруг него/ просто немыслимо. Согласно новейшему, неклассическому идеалу рациональности, «познающий субъект не отделен от предметного мира, находится внутри него. Мир раскрывает свои структуры и закономерности благодаря активной деятельности человека в этом мире. Только тогда, когда объекты включены в человеческую деятельность, мы можем познать их сущностные связи»9.
   Таким образом, имеющееся теоретическое знание приобретает методологическое значение для следующего затем этапа познавательной и прочей деятельности. Теория, конечно, не превращается целиком, сама по себе в метод /как пишут некоторые философы/; она, видимо, влияет на его переструктурирование. А в структуре любого мало-мальски слоеного метода нормативные компоненты чередуются с дескриптивными. Подобная оборачиваемость знания, которое периодически меняет функцию теории объекта на функцию одного из элементов метода его изучения и основания, обстоятельно исследована применительно к истории науки – естествознания и обществоведенья, а также самой философии10. Даже в тех случаях, когда встает вопрос о выборе методов для распознания нестандартных или гипотетических на сегодня объектов, не получивших сколько-нибудь удовлетворительного теоретического объяснения, все равно не обходится без некоторой поддержки /громко именуемой эвристической функцией/ так называемого предаосылочного /теорийного по форме/ знания – общей картины мира, соответствующей, данной исторической эпохе, социокультурного опыта человечества в целом /от философских, метафизических идей и вплоть до многократно высмеиваемого и вновь реабилитируемого здравого смысла/.
   Синкретизм предметной и операциональной сторон знания еще ярче, чем в науке, выражен на практике. Метод практического познания включает в себя многоразличные способы сознательней регуляции предметной деятельности ее организаторами и исполнителями. Столь широкое определение соответствует аналогичной дефиниции, принятой для метода науки. Собственно говоря, на область научных исследований или практических действий просто распространяется универсальное понятие метода. В самом общем смысле слова им называется способ наилучшего достижения определенного результата; более ила менее строги алгоритм решения некой задачи; путь возможно скорого и без потерь прихода к поставленной цели. Метод – это система, элементами которой служат познавательные и преобразующие действия субъекта умственного или физического труда с объектами таковых. Методология отбирает и в знаковой форме /норм, правил, т. п. оценочных высказываний/ фиксирует оправдавшие себя пути влияния на предмет деятельности, описывает наилучшие варианты сочетания отдельных приемов, операций а процедур в типичных ситуациях деятельности.
   Так понятая методологичность вовсе не является привилегией науки, но имеет место на всех остальных направлениях целесообразного, планомерного поведения человека. Не ново сравнение метода с географической картой или же лоцией для мысленного пут по разным «морям и океанам человеческой мысли», которые омывают острова и континенты разных деятельностей».

Глава 2. ПОСТУПАЮЩИЙ РАЗУМ: ВОЗМОЖНОСТИ И УРОВНИ НОРМАТИВНОЙ ОПТИМИЗАЦИИ

   «Эта условность отвергает и осуждает некоторые наиболее грубые инстинкты, требует какой-то сознательности, какого-то благонравия, какого-то преодоления животного качала, … объявляет необходимой толику духа».
Г.Гессе. Трактат о степном волке.
   Все те слагаемые метода, кои именуются общенаучными или же философскими{Потому, что специально изучаются философией.} средствами познания – абстрагирование и конкретизация, анализ и синтез, обобщение и индивидуализация, дедуктивные индуктивные умозаключения (в особенности аналогия, моделирование), измерение, вычисление и мн. др. – имеют самое широкое хождение за пределами науки, в практической жизни и деятельности людей. «Просто» там эти умственные приемы прилагаются уже не к столь и не так идеализированным конструктам или не лабораторным фактам, не к реальным жизненным событиям, «объективным объектам» и самим по себе явлениям. Хотя логика жизни и отличается от логики науки, порой весьма существенно, но все же далеко не всегда коренным образом. Чаще всего сострадания и созерцания. О тех мерах точности, полноты, систематичности и рефлективности, которые устраивают, с одной стороны, ученых, а с другой – разного рода деяния практиков. Об особенном и общем на разных этапах и путях познания.
   В этой связи обычно цитируют А.Эйнштейна, заметившего, что наука представляет собой усовершенствованный здравый смысл. Это мнение встретило и поддержку, и возражения среди ученых и философов. Однако оно, похоже, подтверждается. За последнее время выполнены специальные исследования того, как «встроены», «укоренены», «приживлены» базисные процессы чувственного восприятия в рассудочного мышления, даже в общем-то биологического самочувствия человека в саше сложные и возвышенные процедуры научного и художественного познания1. Продолжая данное направление методологического анализа, повторю предложение различать обыденное, неспециализированное знание и познание с его квинтэссенцией – здравым смыслом и знание в полном объеме практическое, сложно-специализированное, с его собственным методом.
   Для образца их разницы можно взять любую типичную процедуру познающей мысли, хотя бы такую распространенную, как индукция и дедукция. С помощью индукции, как известно, осуществляется перенос знания об отдельных предметах на целый их класс, происходит восхождение мысли от единичных или менее обоих к более обоим положениям. Принято делить индукцию на популярную /через простое перечисление случайных наблюдений при отсутствии противоречащих случаев/ в научную /где вывод строится на возможно большем числе отобранных по некоему существу в разнообразию фактов, находящихся в причинной связи друг с другом/. Средствами обеспечения возможно большей достоверности в принципе-то всегда проблематичного вывода индуктивным путам в учебниках логики признаны наблюдение и эксперимент, производимые учеными. Получается, что неученые вынуждены якобы во всех случаях жизни довольствоваться индукцией популярной, слипом неполной и явно ненадежной.
   На подозрении у философов состоят и практические возможности дедуктивных умозаключений, когда мысль следует от общих посылок к частным следствиям по логическим законам. Социолог Л.Г.Ионин, например, в одной из своих статей сравнивает возможности понимания, присущие повседневной деятельности, с особенностями познания экспертного, специализированного. Призыв и оригинальный почин сопоставлять познавательные возможности обыденной практики и науки выгодно отличают данную публикацию от груды философских работ, посвященных либо тому, либо другому типу знания. Тем не менее и для этого автора «первое /обыденное познание – С.Щ./ приблизительно, несистематично, основано на целом ряде неосознаваемых допущений. Второе /экспертиза – С.Щ./– точное и систематическое знание, основанное на эмпирическом изучении»2.
   Допуская наличие у эксперта «богатого жизненного опыта», Л.Г.Ионин все же сводит его деятельность к применению научных знаний. Самостоятельное бытие развитого практического знания, его гносеологическая автономия, таким образом, в который раз если не отрицаются прямо, то замалчиваются. Уделом свойственного самим практикам понимания полагается им логический аргумент, который Ч. – С.Пирс назвал абдукцией – вывороченный наизнанку силлогизм, заключающий от следствия к посылке без достаточного основания /Как в перевранном гимназическом примере: «Все люди смертны. Сократ смертен. Следовательно, он человек»/. В итоге получается, будто бы лишь «экспертное знание методологично, т. е. оно строится в согласии как с принципами логики, так и с принципам специальной методологии той или иной области знания…»3 А знание практическое?
   Едва ли не единственной работой, прямо посвященной обсуждаемой сейчас теме, в доступной нам философской литературе является статья В.П.Фофанова «О методе практического познания». В ней методология практики рассматривается на материале экономического сознания, непосредственно обслуживающего хозяйственную деятельность. Статью отличает новаторская для своего времени постановка вопроса, и ряд метких наблюдений над спецификой внетеоретических форм мысли. Однако конечные выводы автора вызывают возражения. Им, как и Л.Г.Иониным, утверждается, что, мол, практическое познание совершенно избавлено от рефлексии, не фиксирует своих условий, якобы «оно объективно лишено критерия определения истинности знаний, которыми располагает. В этом смысле возникновение иллюзий становится неизбежностью… По своей сущности оно является односторонним»4 и, договаривая сие размышление до конца, поверхностно-феноменологическим отражением действительности. Исключение делается В.П.Фофановым для «сознательной практики по развитию, революционному преобразованию общественных отношений» – в соответствии с известным марксистским тезисом о «внедрении научно-теоретических знаний в массовое сознание» практиков. «Единственно верная» теория при этом полагается непогрешимой, а практическое сознание субъектов реальной экономики само по себе – путаным и недалеким.
   Между тем совершенно ясно, что постулат о стихийно развивающемся, отчуждающем груд капитализме, с одной стороны, и сознательно управляемом революционном движении да социалистическом строительстве, с другой, не выдержал проверки настоящей практикой новейшей истории. Давно пора бы признать – при любом общественном строе в жизнедеятельности людей сочетаются элементы стихийности и сознательности, истины и иллюзии, методизма и анархии. А социальное планирование способно лишь отчасти охватить объективные тенденции экономической и всякой иной практики. Архитекторы модернизированного капиталам, не претендуя на непогрешимость и не суля земного рая избирателям, преодолевая серьезные издержки и кризисы, все-таки сумели обеспечить, аккумулировать в развитых странах Запада общечеловеческие достижения культуры в широком ее смысле – товарно-денежное, рыночное хозяйство; юридические гарантии прав человека; политическую демократию. Социалисты же в их утопически-коммунистических ипостасях слишком долго и упорно стремились учить жизнь, вместо того, что самим у нее учиться.
   Научные знания, в том числе методологические, безусловно используются на практике. Однако наука, ее теории и тем более ее методы сами по себе не в состоянии учесть, охватить всего разнообразия и динамизма действительных обстоятельств и ситуаций большой жизни. Адаптация научного по происхождению и по самой природе знания к жизни составляет важную сторону метода именно практики /в частности, таких его разновидностей, каковы методика, технология материального производства, общая культура предметной деятельности, о чем далее пойдет речь во второй части книги/.
   При всей возможной практичности прикладных разработок ученых, нельзя отводить практикам роль методологических статистов или, пуще того, «гносеологических фетишистов», как это получается у В.П.Фофанова и многих других наших писателей на социолого-методологические темы. Блестящий анализ К.Марксом товарного фетишизма в сознании товаропроизводителей и обменивателей продуктов труда относился ко вполне определенной, давно минувшей исторической эпохе. А самое главное, этому анализу подвергнут, был всего один, не самый высокий уровень организации субъекта практики. Распространять присущую данному субъекту и тому времени иллюзорность сознания /к тому же частичную /на остальные «этажи», состояния, этапы практика, отказывать им в реалистичности л методичности, значит, создавать еще одну иллюзию.
   Здесь, впрочем, у коллег Ионина и Фофанова проявляется общая для советской философии тенденция отождествлять часть /обыденное сознание масс, да еще худшего разбора пласты этого сознания/ с целым /практическое сознание, а познание/. Упреки в привычной бессистемности и необоснованности, /т. е. в отсутствии метода /можно адресовать лишь неспециализированному знанию практиков. К тому же главным образом в тех случаях, когда обыденно-практическое знание претендует выйти за пределы быта, отразить отвлеченные или удаленные от житейских реалий сюжеты. Тогда в ход идет и сугубо популярная индукция, и абсурдная абдукция, и многие другие ошибконосные приемы мышления. Но ведь практика, начинаясь с быта, им далеко не ограничивается. Более сложные, профессионализированные участки материальной и социально-политической деятельности отличаются тем самым полноценным практическим методом, общее определение которого я стремлюсь дать.
   Распространенное выражение «метод той или иной науки» не равнозначно более широкому понятию научного метода. Встречающееся определение – «метод некоторой практики» /допустим, врачевания или ведения военных действий/ отличается от обсуждаемой категории практического метода как собирательного, родового выражения. Методологический арсенал наука и практики достаточно богат. Тем не менее, на каждую из огромного и все растущего числа отраслей духовного и материального производства отдельных методов не напасешься. Метод любой деятельности – это совокупное обозначение той системы физических средств, орудий и мыслительных приемов, операций, которыми она пользуется.
   Как метод науки, так и метод практики можно определить в виде оригинального сочетания, своеобразного подбора в особенного применения некоторого количества общечеловеческих средств мыслительной и орудийно-предметной деятельности. Психо-физиологические механизмы чувственного отражения и мышления, а также логико-методологические структуры последнего принципиально одинаковы у всех людей /разумеется, за вычетом поло-возрастных, индивидуальных, социокультурных различий/. Сенсорика и интеллект во всяком случае, не являются привилегией ни ученого, ни практика. Органы чувств и ум служат всем «языцам», профессиям а сословиям. В этом заключается единство научно-теоретической и вне-научной, практической модификаций «способности суждения», как выразился бы Кант. Упомянутые инварианты скорее регулятивного, функционального, нежели конституирующего, субстратного толка. Точнее, обобществленные историей человечества формы и методы познания разнообразно отбираются, группируются в зависимости от характера проблемной ситуации, куда приводит субъекта его деятельность.
   Ключевое отличие внутри – от внепрактического склада мысли видится в следующем. При мышлении научном, теоретическом или же художественном требуемые внешние действия /скажем, манипуляции экспериментатора с приборами или художника с вещественными атрибутами искусства/ играют роль подручного компонента для умственных выводов исследователя, вдохновения творца эстетических ценностей. А на практике социального действия умственные, духовные и физические, технические приемы располагаются таким образом, что первые служат вторым, ориентируются на них /например, рабочий-станочник читает чертеж, офицер – карту местности или судоводитель – лоцию/. Отсюда вытекают остальные, подчиненные особенности методологии практики, о которых пойдет речь в этой главе.
   Нельзя отрицать наличия иллюзий, даже фантасмагорий при непосредственном созерцании деловых реалий, примеси к практическому мысленно софизмов, паралогизмов и прочих логических ошибок. Но речь сейчас идет не об исключениях из правил, не о сторонних привнесениях в норму, а об идеально-типическом строе полноценной мысли практиков. От «абдукции» же не застрахованы даже теоретики /взять хотя бы приснопамятные «рассуждения» представителей политэкономии социализма: «Социалистическое хозяйство планомерно. СССР – страна победившего социализма. Следовательно, все пятилетние планы в этой стране выполняются успешно»/.
   «Ходячие формы мышления» /К.Маркс/ удовлетворяют лишь практике примитивной, архаической, локальной. В ситуациях сложных, новаторских, масштабных требуются взвешенные, обоснованные решения и действия. Заостроенность развитого практического ума на разрешении конкретных задач вовсе не отрицает его методологической зрелости, логической калиброванности. Тщательный просчет вариантов, критическое сопоставление доводов «за» и «против», разносторонняя экспертиза и опытная проверка рабочих гипотез образуют методологическую «ауру» квалифицированной практики.
   Субъекты социально ответственной практики чаще всего, надо признать, мыслят достаточно логично, действуют вполне методично. Возвращаясь к примеру с индукцией, можно заметить, что отбор; оценка фактов для вероятностного заключения производится ими /политиками, инженерами, врачами и т. д., и т. п./ по нескольким взаимосвязанным каналам. Перед решением важной профессиональной проблемы обычно осуществляется ее предварительная экспертиза /собрание акционеров, военный совет, консилиум, «планерка» и т. п./. Тогда «проигрываются» самые разные предложения и поправки, учитываются многочисленные обстоятельства, выслушиваются мнения будущих исполнителей, привлекаются консультанты из смежных сфер деятельности, далее, нередко осуществляется проверка предлагаемых вариантов, версий решения на ограниченном, (модельном участке практики /опытный образец продукта; региональное внедрение на время нового политического, хозяйственного механизма; аналогия с опытом других, скажем, иностранных субъектов деятельности и т. п./.
   Кстати сказать, одним из решающих аргументов в пользу избранного в конце концов поворота отечественной экономики к рынку послужило как раз умозаключение по аналогии – с мировым опытом ведения хозяйства. Слишком показательными оказались сравнительные результаты социально-экономического развития СССР и США /хотя бы Чукотки и Аляски/, ФРГ и ГДР, Южной и Северной Корей, Финляндии и Карелии, Японии и Курил, Мексики и Никарагуа, Кубы и Ямайки, Вьетнама и Индонезии, Молдавии и Румынии а т. п. контрастирующих пар в естественном эксперименте самой истории.
   Наконец, для подтверждения или корректировки генерального умозаключения или целого их «пакета» практиками используются начальные отрезки «пошедшего по всему фронту» решения проблемы. Тогда уже есть все основания с достаточной достоверностью выделить искомые для надежной индукции причинно-следственные взаимосвязи соответствующих явлений. Тем более, что какое-то время еще остается возможность для маневра, самокритики честно мыслящих деятелей.
   Таким образом на практике по-своему, но соблюдаются важнейшие условия употребления индуктивного метода – существенность, а и необходимость опытных данных, подлежащих обобщению.
   Показательным образцом более иди менее сознательного «нащупывания» нужной стратегии, отбора подходящих методов практического регулирования жизни может служить драматическая история происходящей в нашей стране социально-экономической реформы. Вопреки расхожему мнению, эти попытки не сводятся к превращение той или иной концепции ученых-экономистов в плоть, а кровь хозяйствования. Научно-теоретические представления определяют самый общая контур, некоторые подхода к столь глобальной проблеме – административно-волевой или же рыночный стиль ее решения. Далее все дело за поэтапным практическим познанием – реального положения финансов, промышленного и аграрного производства, торговли, положения отдельных социальных слоев и т. п. сторон жизни «в отдельно взятой стране» и ее «содружниках» на исходе века.
   Вполне практично и необходимое тут же осмысление того, почему реформа не пошла при прежнем партийно-государственном режиме и почему она так медленно, с громадные трудностям шлет при новом раскладе общественных сил.
   Академик Л.И.Абалкин, имевший время обдумать свою неудачу на посту архитектора экономической модернизации СССР, замечает: «…Многие наши беда как раз и происходят оттого, что раньше наука подменялась политикой, а сейчас делаются попытки подменять политику наукой. Вообще, если рассматривать ученых и политиков как социальные типы, то они обладают совершенно разными видами мышления. Для ученого – главное или должно быть главным служение истине. Из этого совсем не значит, что политики обязательно лицемеры. Но им необходимо постоянно думать, как их слово или дело отзовется в обществе, на чем акцентировать внимание, а что приглушить… Им, политикам, не нужно выбирать между истиной и ложью. Это просто другая плоскость деятельности, да и смешно было бы, если бы премьер-министр или президент существо: ли бы просто как передаточные звенья между учеными народным хозяйством, утверждали бы своим авторитетом их рекомендации. Скорее, здесь должна существовать система постоянных консультаций, позволяющая политикам более точно оценивать ситуацию и… расширять свой кругозор»5.
   Вот так, добавлю, или примерно так осуществляется связь теории с методом практики. Наука способна и должна помочь успеху практики, но она не в состоянии заменить практическую методологию своей, лабораторно-экспериментальной или кабинетно-теоретической.
   Если угодно, именно практика привет методам наивысшую ценность. В науке, искусстве метод ведь сугубо функционален – он «сгорает», растворяется в достигнутом результате. Как сделано открытие, каким путем создан шедевр – вопросы в общем-то второстепенные, интересующие только узких специалистов да философов-методологов. Для широкой публики, людей, пользующихся плодами открытия, восторгающихся шедевром, методическая «кухня творчества» Остается за семью печатями.
   Не то в самой жизни. Здесь вопрос о методах, прочих средствах достижения цели никто не сочтет праздным. Нельзя сравнивать экономические потенциалы, военные успехи, геополитические престижи, уровни жизни разных стран без того, чтобы оценить, какой ценой за все это заплачено. Можно идти к практической цели по головам и трупам своих и чужих. А можно достичь ее же, сберегая по возможности жизни людей, обеспечивая их благосостояние. Метод сальной практики оказывается полноправным критерием ее прогрессивности, гуманности, эффективности.
   
Купить и читать книгу за 75 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать