Назад

Купить и читать книгу за 44 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Делатель королей

   «Делатель королей» – второй из цикла захватывающих романов Симоны Вилар о судьбе Анны Невиль, английской принцессы, реально существовавшего в 15 столетии исторического лица. Заговоры и битвы, тайные интриги и жажда власти, столкновение рыцарской чести и непреодолимой страсти – все эти события разворачиваются на фоне национальной трагедии, которой стала война Алой и Белой Роз для Англии.


Симона Вилар Делатель королей

1

   Как бы ни шли дела, но Анна Невиль, младшая и любимая дочь могущественнейшего Делателя Королей – а именно так и с полным основанием называли графа Уорвика в Англии все: и простолюдины, и лорды, и даже короли, – всегда просыпалась счастливой. Восхищение каждым новым днем переполняло ее. Мысли путались со сна, и она была словно младенец – беззаботный, невинный и чистый. Все это исчезнет через минуту, когда мучительная реальность повседневной жизни обступит ее и она вновь почувствует одиночество, на которое обречена высокородная принцесса Уэльская, будущая королева Англии.
   Огромный покой в семь квадратных туазов был полон бликов солнечного света, пробивавшегося сквозь цветные стекла витражей. Но даже эта пестрота не могла скрыть строгой холодности опочивальни принцессы Уэльской.
   Резная мебель красного дерева отражалась в черно-белых блестящих плитах пола. В простенках между ларями и буфетами возвышались тяжелые кованые канделябры. Стены украшали потемневшие от времени фрески с изображениями сцен из Ветхого Завета. Посреди опочивальни стояла кровать – огромное, вознесенное на подиум, подобное мавзолею сооружение. Бордовые узорчатые складки полога увенчивало декоративное навершие в виде короны, а внизу они были схвачены шелковыми шнурами, крепившимися к головам золоченых грифонов с рубиновыми глазами и когтями. В недрах этого необъятного ложа под затканным золотом и жемчугом, как церковная риза, одеялом спала Анна Невиль.
   В первые дни она старалась не оставаться в одиночестве в этом огромном, сверх меры пышном помещении и держала при себе одну из фрейлин. Но после того как ее сестра Изабелла заметила, что подобной робостью она умаляет свое величие, Анне пришлось отказаться от этого. Зато никто не мог возразить против того, чтобы она оставляла на ночь в опочивальне собак отца. Рядом с этими преданными друзьями ей было не так страшно вглядываться в мигающем свете ночника в призрачные фигуры на фресках: погружающиеся в воды потопа грешники, Исаак, занесший руку с кинжалом, гибнущие под руинами Самсон и филистимляне. К этим изображениям на стенах добавлялись завывание ветра в каминной трубе, странные звуки в темных углах за пологом и гулкое эхо собственного голоса под высоким затемненным сводом. Собаки вносили жизнь в могильный сумрак, их движения, вздохи и посапывание успокаивали Анну.
   Вот и сейчас три огромных мастифа, пятнистый немецкий дог, две овчарки и несколько поджарых борзых устроились на покрывающем ступени подиума ковре, но лишь маленькому шпицу с забавной острой мордочкой и длинной белоснежной шерстью было разрешено взобраться на ложе и свернуться клубком в ногах принцессы.
   Шпиц повернул голову и навострил уши. Анна пошевелилась. Ее длинные темно-каштановые волосы разметались по подушкам. Наконец она открыла глаза и улыбнулась.
   Белый шпиц, дождавшись пробуждения хозяйки, принялся с лаем прыгать по огромной кровати. Бубенчики на его ошейнике заливисто звенели. Залаяли, вскакивая, и другие псы. Немецкий дог уперся передними лапами в край постели и, высунув язык, задышал едва ли не в лицо Анне. Один глаз у него был аспидно-черный, другой – серый.
   – Фу, Соломон! – проворчала Анна, перекатившись на другой бок. – Изыди, вместилище скверны!
   Соломон радостно завилял хвостом и не двинулся с места.
   Обычно именно лай собак возвещал свите, что принцесса пробудилась. Приоткрывалась дверь, и на пороге появлялась тучная фигура ее первой статс-дамы леди Грэйс Блаун.
   – Ваше высочество изволит вставать?
   – Я позову вас попозже. А пока выпустите собак.
   Это повторялось изо дня в день. Анна упрямо боролась с принятым при дворе распорядком и позволяла себе с утра немного понежиться в постели. Леди Блаун всякий раз, когда ей вменялось в обязанность выпускать из опочивальни собак принцессы, сердито сопела. Девушку это забавляло, хотя, с другой стороны, она немного побаивалась этой родовитой дамы. Ее дед был казнен после так называемого «рождественского заговора» против первого короля из династии Ланкастеров Генриха IV, а его внучка всю жизнь служила Ланкастерам. Что ж, при дворе правят свои законы, друзья и враги идут на компромиссы, уступают друг другу, забывают про принципы и неотомщенные тени предков.
   Следом в опочивальню явился истопник, молодой разбитной парень, но хромой и сильно сутулившийся. Его звали Дик, и Анна в шутку прозвала его именем младшего брата короля Эдуарда Йорка Глостером. Ему это понравилось, и он часто запросто болтал с принцессой. Пока Анну не окружили придворные дамы, не затянули в атлас и парчу, она оставалась просто веселой девушкой и любила пошутить с истопником, в то время как он чистил камин и раздувал тлеющие под пеплом уголья.
   – Что нового в Лондоне, Глостер? – лениво поинтересовалась Анна.
   – Левого ангела в боковом приделе собора Святого Павла будут менять.
   – С чего бы это? Его же только на прошлой неделе установили.
   – Башмак ему жмет.
   – Что?!
   – Башмак жмет.
   Анна захохотала.
   – Ты богохульствуешь, плут!
   – Говорят, папы в Риме еще не то вытворяют.
   – Твой исповедник опять читал тебе «Декаме-рона»? – еще смеясь, спросила Анна.
   – Да, а я угощал его мартовским элем в таверне возле круглой церкви Темпла.
   Они перебрасывались шутками и смеялись. Потом истопник развел огонь в камине и с поклоном удалился. Когда он вышел, в дверь белым клубком влетел ее шпиц и с разбегу кинулся к Анне.
   – Ах, Вайки! Что ты делаешь? Тебе хотя бы вытерли лапы?
   Песик смотрел на нее веселыми смородинками глаз. Язык его свисал набок, так что казалось, что он улыбается хозяйке. Анна погладила шпица, и тот лизнул ей руку. Но лицо девушки внезапно омрачилось. Вайки был подарен ей Эдуардом Уэльским перед самой свадьбой, и сейчас, играя с ним, Анна вспомнила мужа, свою размолвку с отцом и клятвенное обещание написать Эдуарду.
   Эдуард… Анна прикрыла глаза. Как она сможет писать ему после того, как он окончательно погубил все, что было между ними? А ведь она так надеялась, что полюбит его, привыкнет к нему и станет доброй и верной супругой. Она ничего не говорила отцу, герцог и сам все понимал, хотя он и не мог знать, через какие унижения и обиды ей пришлось пройти там, во Франции… Видит Бог, она долго, слишком долго терпела, считая, что виной всему лишь она сама. Но после того, что случилось в Амбуазском замке…
   Анна помнила разочарование, какое постигло Эдуарда в их первую брачную ночь. Он откинулся на подушки и долго не сводил взгляда с ночника под пологом. Потом вдруг проговорил с необычайной для этого легкомысленного юноши суровостью:
   – Никогда не думал, что мне придется взять в жены шлюху!
   Анна заплакала. Эдуард не глядел на нее, затем встал и, вынув из ножен маленький кинжал, сделал надрез на предплечье. На простыне появились пятна крови, и он, по-прежнему не глядя на новобрачную, сказал:
   – Честь принцессы Уэльской не должна быть запятнана подозрениями.
   Анна во все глаза смотрела на мужа. В тот миг ей показалось, что она любит его.
   – Эдуард! – она бросилась к нему, обняла, но принц грубо отшвырнул ее прочь.
   – Не прикасайся ко мне, тварь!
   Она плакала и молила о прощении, а он, нагой, метался по спальне, понося ее последними словами. Потом лег и отвернулся. Анна прижалась к нему и всхлипывала, пока не уснула.
   Утром она проснулась, почувствовав на себе пристальный взгляд мужа. Эдуард, уже одетый, сидел в кресле и не сводил с нее глаз.
   – Скажи, Энн, – произнес он неожиданно мягко. – Скажи, не Йорки ли это сделали? Или это случилось в дороге, когда ты была слаба и беззащитна? Это было насилие, да?
   Наверное, следовало бы солгать. Но для Анны были слишком дороги воспоминания о ее первой ночи любви с Филипом Майсгрейвом в согретом теплым солнцем Бордо. И она промолчала. Тогда Эдуард вскочил с места, подлетел к ней, схватил за плечи и стал трясти так, что, казалось, ее голова запрыгала, как мячик.
   – Отпусти! – зло и неистово закричала Анна. – Отпустите меня, Ланкастер!..
   Он снова оттолкнул ее. Казалось, еще миг, и Эдуард расплачется. Анна опять ощутила острую жалость к этому юноше, которого никак не могла осознать своим супругом. Она легко прикоснулась к его плечу, но он резко поднялся.
   – Не забывай, что теперь ты тоже из дома Ланкастеров, – сухо отрезал он и добавил: – Я пришлю к тебе твоих дам.
   И с этим ушел.
   В тот день Анна была бледной и молчаливой. Впрочем, все сочли, что так и полагается новобрачной, а Эдуард при всех был любезен и даже ласков с ней. О, он вовсе не был так легкомыслен, как считал ее отец, и не преминул сообщить обо всем своей матери. Однако и Маргарита держалась с ней приветливо на людях. Когда же они остались наедине, королева, окинув Анну ледяным взглядом, гневно бросила:
   – Дочь подлеца! Потаскуха!
   – Этот подлец проливает за вас кровь! – не выдержала Анна.
   – Всей его крови не хватит, чтобы смыть с тебя грязь и бесчестье! – парировала королева.
   Анна закусила губу. Гнев ослепил ее, и ей стоило огромных усилий удержаться, чтобы не напомнить свекрови то, что она слышала о ее связи с графом Саффолком, когда Маргарита была еще невестой короля Генриха. Королева и сейчас не слывет образцом добродетели: пока ее супруг томился в Тауэре, она сменила добрую дюжину фаворитов. Принцесса смолчала. К чему подливать масла в огонь? Она виновата и теперь должна не роптать, а безмолвно и терпеливо нести свой крест.
   Ее отец, граф Уорвик, по-видимому, ни о чем не догадывался. Остальные трое успешно справлялись со своими ролями. Лишь Эдуард перестал, как ранее, открыто восторгаться Делателем Королей, да Маргарита не приглашала более невестку в свои покои.
   Анна, как и раньше, пользовалась большим успехом при дворе, и лесть, которой ее окружали, в известной мере придавала ей сил, позволяя высоко держать голову. К тому же она все еще надеялась вернуть любовь мужа. И порой действительно ловила на себе его долгие пристальные взгляды. Но Эдуард был бесконечно предан матери, а та только и твердила, что он оказал дочери Уорвика неслыханную честь, она же недостойна даже омыть ему ноги. Принц верил матери и все более проникался презрением к молодой жене.
   Никто, даже отец, не знал, сколько слез пролила Анна в ночные часы. Но вскоре Уорвик отбыл в Англию, а двор Маргариты и Эдуарда по приказу короля Людовика переехал в Беррийское графство, в старый замок Коэр, где королева могла дать полную волю своей ненависти к дочери Делателя Королей.
   Это было ужасное время. Лили дожди, плохо устроенные камины в замке дымили, а Эдуард Уэльский постоянно пропадал на охоте или пьянствовал в казарме с солдатами. Анну держали под замком. Но она была этому даже рада, ибо это избавляло ее от постоянных унижений. Целые дни проводила она в одиночестве, вглядываясь в серое дождливое небо, вспоминала, мечтала… Порой она даже улыбалась своим мыслям.
   Ее почти не беспокоили посещениями. Лишь изредка к Анне являлся канцлер королевы Фортескью, вел с ней долгие наставительные беседы, но взгляд его был полон сострадания, а голос мягок и участлив.
   Вскоре пришло известие, что Уорвик победил. В замке был устроен пир, Анна была звана к столу, а Эдуард впервые после брачной ночи посетил жену.
   – Теперь мы почти на троне, – хрипло сказал он, – и дом Ланкастеров должен получить наследника.
   Встретив растерянный взгляд Анны, принц сухо добавил:
   – Моя мать так считает!
   Но в ту ночь Анна с удивлением поняла, что принц все еще неравнодушен к ней. Это и обрадовало, и огорчило ее. Огорчило потому, что сама-то она не испытывала никаких чувств к мужу. Она была покорна и послушна его воле. Анна старалась быть ласковой, но того упоительного счастья, что она познала в объятиях Филипа Майсгрейва, не было и в помине. И когда Эдуард уснул, она молча глядела в потолок из тяжелых дубовых брусьев, а из ее глаз катились одна за одной тяжелые, жгучие слезы.
   Через месяц король Людовик призвал их в замок Амбуаз, где находилась в ту пору его резиденция. Наконец-то королеве Маргарите были оказаны те почести, которых она так жаждала! Людовик был бесконечно почтителен с ней, королеве и молодой чете отвели лучшие покои, окружив небывалой доселе роскошью.
   Здесь, в Амбуазе, королева впервые заговорила с Анной о том, что та должна приложить все усилия, чтобы как можно скорее понести от Эдуарда. Анна покраснела и уставилась в пол. Казалось, это взбесило Маргариту.
   – Нечего жеманничать! Небось, когда тебе до свадьбы задирали подол, ты не была такой стыдливой!
   Анна убежала вся в слезах. А вечером Эдуард слово в слово повторил то, что сказала его мать.
   Тогда Анна впервые вспылила:
   – Да, тогда мне было не до того! Мне было слишком хорошо. И слава Богу! Ибо с тех пор я больше не знаю, как мужчина может сделать женщину счастливой!
   Эдуард стал белее горностаевого меха на его камзоле, а Анна вдруг испугалась того, что наговорила ему.
   – Прости, Эд! Прости. Я не хотела, это со зла… Все что угодно, только прости меня!
   Но он ушел и после этого случая стал избегать ее. Причем впервые его мать не узнала о происшедшем. Зато до Анны дошли слухи, что он развлекается с другими женщинами. Но это не возбудило в ней ревности, скорее, она опять почувствовала жалость к мужу. «Пусть лучше так. Быть может, они дадут ему то, чего не смогла я».
   Так прошел месяц. Маргарита по-прежнему ни о чем не догадывалась и иной раз осведомлялась у Анны, не в тягости ли она. Ее даже показывали лекарю. Анна позволяла делать с собой все, что угодно, и в то же время жила в сильнейшем напряжении, как будто чего-то ожидая.
   Это продолжалось до того вечера, когда двор отправился в Бурж, а королева Маргарита, сославшись на недомогание, осталась в Амбуазе. Эдуард, как всегда, не решился ехать без матери. Осталась и Анна. Она не могла не видеть, что Маргарита Анжуйская вовсе не больна, недуг ее выдуман для того, чтобы не следовать на зов Уорвика в Англию, на чем настаивал и французский монарх.
   На закате поднялся ветер. Землю сковал мороз. Кутаясь в подбитую мехом накидку, Анна бродила по темным переходам замка в поисках своего любимого шпица. Неожиданно она оказалась в освещенном пламенем камина узком покое и увидела королеву. Анна застыла. Такой свою свекровь она еще никогда не видела.
   Королева сидела, раскинувшись в широком кресле. Подле нее стоял столик с кувшином вина и чашей. Маргарита была пьяна. Ее неизменного траурного покрывала не было и в помине, и черные с проседью волосы в беспорядке падали на ее лицо и плечи. Ощутив в комнате чье-то присутствие, Маргарита оглянулась и, узнав невестку, жестом велела приблизиться.
   – Садись! – приказала Маргарита. – Садись, я буду говорить с тобой.
   Анна нерешительно переступила с ноги на ногу.
   – Вам нехорошо, матушка. Лучше я пойду к себе.
   – Садись! – почти прорычала королева.
   Она глядела на невестку затуманенным взором жгучих черных глаз. Анна слышала, что прежде Маргарита одним взглядом сводила с ума мужчин, а теперь даже ее признанный фаворит – обер-камергер графа Руссийонского предпочел оставить ее, дабы отпраздновать Рождество со всем двором в Бурже.
   Анна села.
   – Ты знаешь, о чем мне пишет твой отец?
   Девушка едва заметно кивнула:
   – Он хочет, чтобы вы со свежими силами поспешили в Англию.
   Королева внезапно захохотала:
   – О да! Этот медведь хочет, чтобы я примчалась к нему и лизала его руки, будто ручная волчица. Тщетные усилия! Я не поеду! Я не намерена подчиняться ему. Протектор королевства! При живом короле, королеве и взрослом наследнике! Англия еще не знала подобного позора! Он решил, что у него довольно власти, чтобы повелевать всеми и диктовать свои условия. Этому не бывать! Делатель Королей! Паршивый ублюдок, дьяволово отродье!
   – Ваше величество! – Анна резко встала. – Вы забываетесь. Вы до сих пор остаетесь королевой Англии лишь потому, что существует Делатель Королей.
   Маргарита медленно встала. Ее лицо было искажено приступом ярости, но Анна больше не боялась ее. Эта женщина может поносить и унижать ее сколько угодно, но она не стоит и мизинца ее отца.
   Маргарита заговорила неожиданно ровно:
   – Силы небесные! Что происходит? Эта маленькая сучка осмеливается затыкать рот миропомазанной особе? Ты, уличная дрянь, пустышка, до сих пор не сумевшая понести дитя…
   – Осмелюсь напомнить, – вскинула голову Ан-на, – что вы, ваше величество, лишь через восемь лет после бракосочетания с Генрихом VI произвели на свет наследника, да и того парламент признал лишь после продолжительных прений, ибо опасался объявить наследником престола бастарда!
   В следующий миг она вскрикнула.
   Она не слышала, как вошел Эдуард. Он лишь недавно вернулся с охоты, был в охотничьих сапогах, в руке держал хлыст. Принц слышал последние слова Анны и, не раздумывая, обрушил на нее удар. От нестерпимой боли Анна отскочила в сторону. Ее охватила обида, злость и отчаяние.
   – Сожалею, Эдуард, что до вас не дошли известия об этом. Но вы ведь еще ребенком оставили Англию, а в Лондоне подобные события помнят долго.
   Принц дрожал от ярости.
   – Тварь! Змея! Как смеешь ты оскорблять мою мать?
   Маргарита Анжуйская и ее сын стояли рядом. Мать и сын, боготворившие друг друга и ненавидевшие ее. Лица обоих пылали гневом, и впервые Анна увидела, как они похожи.
   Она попятилась. Куда девалась та благовоспитанная властительница, что благословляла ее в день свадьбы? Где тот веселый и нежный юноша, который забавлял ее шутками и платил музыкантам, чтобы они играли под ее окнами ночи напролет?
   «Сейчас они меня убьют», – поняла Анна.
   Второй удар хлыста ожег ее огнем. Она неистово закричала. Однако удары сыпались на нее один за другим. Она закрылась руками, но это не помогало. Меховая накидка упала, и на плечах ее вспухали багровые, кровоточащие рубцы. Сквозь слезы Анна увидела столпившихся в дверях слуг. И вдруг откуда-то из-под ног у них выскочил маленький белый шпиц и с яростным лаем бросился на принца. Эдуард отшвырнул его ударом ноги. Но Вайки снова кинулся на него и стал терзать его сапог.
   Как ни странно, это привело Эдуарда в чувство. Рука с занесенным хлыстом повисла в воздухе. Он побледнел, затем внезапно наклонился и, схватив шпица за загривок, поднял его. Вайки рычал и лязгал зубами.
   – А ведь это я подарил его тебе, – невнятно проговорил Эдуард. – Я так любил тебя, Энни, а ты была холоднее льда в моих объятиях. Ты… Ведь тот, что был у тебя до меня… С ним тебе было лучше?
   Анна вдруг увидела, что по его щекам текут слезы.
   – Вон, пошли все вон! – вдруг раздался голос Маргариты. Вытолкав слуг за порог, она с грохотом захлопнула дверь комнаты.
   – Что ты сказал, Эд? – глухо переспросила она.
   Принц опустил голову. Вайки вырвался и стал метаться по комнате, заливаясь неудержимым лаем.
   – Что она тебе говорила? – спросила королева.
   – Она не любит меня, – сказал принц тихо.
   – Не любит? Так заставь ее полюбить! Здесь же, сейчас, на полу! Ей нравится, когда с ней так обращаются. Возьми ее, Эд! Я хочу видеть, как будет зачат новый Ланкастер!
   Она теребила его, не отпускала:
   – Ну же! Ведь ты мой сын, а я всегда добивалась того, чего хотела. Будь же мужчиной! Она твоя жена, твоя плоть, твоя собственность!
   Эдуард поднял голову. Анна увидела отразившееся в его глазах пламя камина. Он смотрел на нее. Маргарита кричала, требовала, и губы Эдуарда обезобразила страшная улыбка, которая медленно и зловеще растекалась по его красивому лицу. Шпиц захлебывался лаем.
   «Если это произойдет, – подумала Анна, – я погибла. После того, как они напугают меня, они сделают со мной все, что захотят!»
   – Ненавижу, – процедила она сквозь сжатые зубы.
   Казалось, это слово придало ей сил. Она шагнула к камину и вытащила оттуда пылающую головню.
   – Ну! – крикнула она. – Давай, Эд! Ты ведь ничем не лучше горбатого Глостера. Ты хочешь мне отомстить? Покорить меня?
   Эдуард замер. Застыла и королева. Лишь звонко лаял Вайки.
   «Пресвятая Богоматерь! Они решили, что это был Глостер!»
   Но Анна уже не владела собой.
   – Ненавижу вас! – закричала она и взмахнула головней так, что на ковер посыпались искры.
   Эдуард отступил, а следом за ним и королева. Тогда Анна, воспользовавшись моментом, швырнула наугад головню и, распахнув дверь, со всех ног кинулась прочь. Морозный воздух опалил ей плечи и щеки. Она бежала, что было сил, и остановилась лишь в своей комнате, задвинув за собой засов.
   Благодарение Богу, ее не преследовали. Но она уже знала, что сделает дальше. Накинув на плечи меховой плащ с капюшоном и прихватив кошель с деньгами, она бесшумно выскользнула за дверь. Надо спешить, пока они не опомнились. Да и почему бы им предполагать, что она решила уехать, а не рыдает у себя в комнате? Нет, она слишком долго была покорной. Ланкастеры еще не знают настоящей Анны Невиль!
   Небо было огненно-красным. Ворота еще не запирали на ночь. Анна спешила. Испуганный выражением ее лица, конюх послушно оседлал ей белого иноходца. И только сейчас она заметила, что под ногами вертится Вайки. Она вспрыгнула в седло и приказала подать ей шпица.
   Затем она расспросила у конюха дорогу на Бурж. Пусть все думают, что она отправилась туда. Ей надо выиграть поначалу хоть немного времени, хотя за ее иноходцем не так-то просто угнаться.
   Копыта коня звонко зацокали по плитам двора, а затем прогремели по настилу моста. Дальше дорога шла под уклон, вдоль Луары, казавшейся от заката кроваво-красной.
   В какой-то миг она различила далеко позади голос Эдуарда:
   – Анна! Анна!
   Пришпорив лошадь, она рванулась вперед, и свист ветра заглушил этот крик.
   Она скакала с рассвета до позднего вечера, останавливаясь в маленьких постоялых дворах при дороге. Ехать ночью она опасалась, но днем неслась, нигде не замедляя хода. Из боязни погони Анна часто принималась петлять по дорогам, но день сменялся днем, и страх исчез. За спиной словно крылья выросли.
   «Я еду домой. И там, только там я встречу его…»
   В Кале господин Венлок, наместник ее отца, даже рот разинул от изумления, когда она ворвалась к нему, измученная, растрепанная, со шпицем на руках.
   – Милосердный Боже! Ваше высочество…
   Над проливом сыпал мелкий дождь, но Анна улыбалась и подставляла лицо бризу. Она возвращалась домой, в Англию. Там отец… И Филип…

2

   – Королю плохо! Он без сознания! Лекаря! Скорее зовите лекаря!
   Большое сильное тело короля Эдуарда IV грузно сползло с кресла и рухнуло у резных львов подножки. Оброненный пергамент выпал из ослабевших рук и, шурша, откатился прочь.
   Придворные завопили, заголосили, заметались. Король Эдуард был воином, молодым сильным мужчиной, который если порой и жаловался на боли в боку или изжогу, но мог выпить не одну пинту эля, ловко владел мечом и даже устраивал, как в старину, бои на палках, где неизменно оказывался победителем. Его прозвали «шесть фунтов мужской красоты», и никто не мог припомнить, чтобы этот молодец когда-нибудь страдал обмороками.
   На верхней галерее залы показалась королева Элизабет. Она спешно спускалась, чуть придерживая левой рукой живот – ее величество была на пятом месяце беременности, но не утратила легкости движений и почти девичьей живости.
   – Эдуард!.. – озабоченно зашептала королева и опустилась на колени возле супруга. Золотистая прядь выбилась из-под головной повязки, большие фиалковые глаза тревожно блестели.
   Эдуард лежал без движения. Машинально королева подняла выпавший из царственной руки супруга свиток и сжала его в своей руке.
   Вокруг засуетились придворные:
   – Королева, вам не следует волноваться… Может… Лучше вам уйти.
   – Глупости! – твердо оборвала всхлипывания и причитания Элизабет.
   Ее голос звучал ровно. Самообладание не покинуло королеву. Она стала отдавать четкие твердые распоряжения. Короля подняли, отнесли в один из боковых покоев, уложили на покрытую шкурой лежанку. Он по-прежнему не приходил в себя.
   «Такого с ним еще не бывало», – с тревогой думала Элизабет, вглядываясь в пепельно-бледное красивое лицо супруга.
   Элизабет вышла за него замуж несколько лет назад, скорее поддавшись на уговоры. Тогда она не любила Эдуарда. Но что оставалось делать ей, вдове, оставшейся без помощи, денег, да еще с двумя малолетними детьми на руках?.. Эдуард любил ее настолько, что предложил не только свое сердце, но и трон. В безумии охватившей его страсти он давал ей, уэльской мелкопоместной дворянке, возможность подняться на столь немыслимую высоту… Она согласилась, она не могла не согласиться.
   Потом нежность и ласка короля пробудили в ней ответные чувства. Она научилась любить супруга спокойно и ровно. Это принесло свои преимущества: ее не беспокоили женщины, которыми порой увлекался ее муж.
   Элизабет родила ему дочь, которую по воле короля нарекли тоже Элизабет, и теперь была в тягости второй раз. Ее двое детей от первого брака, двое сыновей, жили осторонь – по воле царственного супруга их отдалили от двора. Элизабет невыносимо страдала от разлуки со своими мальчиками. Она носила в себе и другую страшную тайну – ее второй сын, ее любимец, малыш Ричи, был рожден не от мужа – он был сыном Филипа Майсгрейва, рыцаря с англо-шотландской границы, которого Элизабет любила еще девочкой, а потом, будучи уже замужем, встретив его вновь, страстно и нежно отдалась ему.
   Именно имя Филипа Майсгрейва она обнаружила в свитке, который машинально подняла с пола и бегло проглядела, пока лекарь приводил в чувство ее венценосного супруга. Да, теперь она поняла, что именно этот свиток стал причиной обморока короля.
   Письмо было из Франции, и в нем осведомитель Эдуарда сообщал, что сэр Филип Майсгрейв появился в Париже при дворе Людовика ХI. Далее в письме подробно описывалось, что Майсгрейва видят в обществе злейшего врага Эдуарда – графа Уорвика. Там же находится дочь Уорвика – Анна Невиль.
   На этих строках королева остановилась, и легкая тень пробежала по ее лицу. Эта девица волею своего отца еще ребенком была помолвлена с королем Эдуардом, а после расторжения помолвки жила в Киркхеймском аббатстве, откуда сбежала, переодевшись в мужское платье.
   Элизабет помнила, как год назад эту Анну ловили по всей Англии, и король был тогда не на шутку встревожен. Значит, ей все-таки удалось добраться до отца. Поговаривали, правда, что именно Филип Майсгрейв помог ей выбраться из Англии. Он выполнял тайное поручение короля Эдуарда – вез письмо графу Уорвику и, видимо, прихватил Анну Невиль с собой… Но почему же сообщение об этой девице так взволновало Эдуарда, что он даже лишился чувств?
   Эдуард очнулся, и королева поспешила к мужу. Но король был резок, велев всем покинуть покои, даже супруге.
   Он остался один, сидел, хмуро перечитывая послание из Парижа, и чем больше задумывался над его смыслом, тем больше мрачнел.
   Год назад его младший брат, горбун Ричард Глостер, уговорил короля отправить мятежному графу Уорвику послание, в котором графа принуждали вернуться в Англию под угрозой смерти его любимой дочери – Анны Невиль. А ведь именно ради того, чтобы его младшая дочь стала королевой, граф Уорвик, прозванный в Англии Делателем Королей, принес желанный трон Эдуарду Йорку, лишив престола безумного Генриха Ланкастера и заключив его в Тауэр, где тот пребывал и по сей день, а жену Генриха, воинственную Маргариту Анжуйскую, и его сына, Эдуарда Уэльского, принудил бежать из страны.
   Тогда Эдуард был всем обязан графу Уорвику. Он не протестовал, когда честолюбивый граф навязал ему в невесты свою младшую дочь, Анну. Король Эдуард развлекался женщинами и охотой, а государственные дела вершил граф Уорвик. Время от времени меж ними возникали трения, ибо Эдуард все больше входил во вкус королевской власти, но последней каплей, приведшей к полному разрыву и открытому конфликту, стало расторжение Эдуардом помолвки с Анной Невиль. Король без памяти влюбился в прекрасную вдову Элизабет Грэй, в девичестве – Вудвиль, и женился на ней, вопреки всем династическим законам и здравому смыслу.
   Делатель Королей открыто восстал против, затеял вооруженный мятеж, но, обиженный со всех сторон, вынужден был бежать во Францию и стать под знамена своего недавнего врага – Маргариты Анжуйской.
   Уже год назад, едва оскорбленный граф Уорвик появился при французском дворе, герцог Бургундский Карл Смелый предупреждал Эдуарда, сколь опасен союз графа с лишенной им же трона Маргаритой Анжуйской. Вдохновленные таким союзом, в Англии начали поднимать голову сторонники Ланкастеров. Даже брат короля Эдуарда – Джордж Кларенс, женатый на старшей дочери графа Уорвика, открыто взял сторону тестя. Именно тогда Ричард посоветовал написать Делателю Королей угрожающее письмо…
   В это время младшая дочь графа находилась еще под опекой Эдуарда. Глостер тогда возымел желание жениться на Анне, или… Уорвику сообщалось, что, если он не прибудет на обручение своей дочери с младшим из Йорков – Ричардом Глостером, с девушкой поступят вопреки законам рыцарской чести и христианской морали.
   При воспоминании об этой части письма Эдуард даже вслух застонал: как, какими дьявольскими ухищрениями Глостеру удалось оплести его разум, чтобы заставить собственноручно написать подобное? Глостер уверял, что Уорвик смирится, не станет рисковать жизнью своей любимицы… И вот что из этого вышло!
   Слишком поздно Эдуард узнал о дерзком побеге Анны Невиль из аббатства. Правда, Ричард тогда только криво усмехался: «Бежать ей некуда».
   И вот теперь Эдуард узнает, что проклятая девчонка все же добралась к отцу. Да еще и вместе с тайным гонцом и страшным письмом. А ведь, посылая Филипа Майсгрейва с посланием к Делателю Королей, король втайне надеялся, что, прочтя об угрозе жизни своей дочери, граф выместит свой гнев прежде всего на посланнике. Боже, как же Эдуард ревновал Элизабет к этому красавцу рыцарю!
   Сейчас это не играло никакой роли. Элизабет ждет от него уже второго ребенка, она стала для него доброй супругой. А Майсгрейв – будь он трижды проклят! – сумел доставить в Париж и письмо, и Анну. Ведь теперь у графа все нити – даже не переходя Ла-Манш, он может лишить Эдуарда трона, ославив его на весь христианский мир как изверга, чудовище, без малейших понятий о рыцарской и мужской чести. Кто тогда поднимет за Эдуарда свой меч?
   О Боже, как он проиграл!
   Несколько дней король никого не желал видеть и надолго заперся в своей молельне в Вестминстерском аббатстве. Целые дни Эдуард Йорк простаивал на коленях, молясь и доведя себя почти до изнеможения. Он отказывался принимать жену, гнал прочь приближенных, выдворял советников и парламентеров. Груда писем и грамот скопилась на его рабочем столе, и даже послания герцога Бургундского Эдуард отшвыривал прочь, ожидая, что в одном из них рыцарственный Карл, дознавшись, какими методами принялся действовать его союзник, изольет на него свое презрение и негодование.
   Когда королю сообщали о прибытии гонца, он вздрагивал:
   – Что?.. В стране мятеж? Уорвик высадился в Англии? Идут за мной?
   И лишь однажды за все время он вышел из транса. Это случилось, когда из Уэльса прибыл его брат, Ричард-горбун, и принялся увещевать Эдуарда, советуя ему взять себя в руки. Он рассказал, что направил ко всем европейским дворам послания с уведомлением о том, что мятежный вассал Уорвик стал распространять слухи, порочащие честь его короля, которые на самом деле являются чистейшей ложью и клеветой.
   Сам Ричард в дни полнейшей апатии короля повел себя как истинный государственный муж. Он подавил на юге Уэльса мятеж, заложив свои драгоценности, расплатился с наемниками, усилил береговую охрану. Казалось бы, Эдуард должен молить Бога за брата, но тот со все большей ненавистью смотрел на этого хромого, горбатого калеку с ниспадающими вдоль щек волосами цвета воронова крыла. Когда же Ричард попросил его подписать какие-то петиции, король неожиданно пришел в ярость и, схватив герцога за ворот, вышвырнул его вон, дав ему такого пинка, что Ричард лишь чудом не расшибся, скатившись с лестницы.
   – Вон! – ревел вдогонку ему Эдуард. – Сгинь с моих очей, мерзкий паук с душой сатаны! И благодари Бога и Его Пречистую Матерь, что я не приказал бросить тебя в один из каменных мешков Тауэра!
   Впрочем, все изменилось, едва только в Лондон вернулся тайный посол Эдуарда к Уорвику. Когда королю сообщили, что сэр Филип Майсгрейв ожидает его распоряжений в приемной, тот, словно не расслышав, несколько раз переспросил и, наконец, изменившись в лице, велел впустить к себе рыцаря.
   О чем они говорили, никто не ведал. Утомленные придворные толпились в длинном полутемном зале с высокими готическими окнами. Под сводами в чашах светильников, подвешенных на цепях, металось пламя. Часы на башне Вестминстера гулко пробили семь раз. Король беседовал с Майсгрейвом уже более пяти часов.
   В зал вступила королева Элизабет, окруженная многочисленной родней, которую Эдуард возвысил в противовес древним родам Бофоров, Невилей, Стаффордов и прочих, косо поглядывавших на нового короля. По залу волной прокатился шепот. Еще не забылись слухи о том, что до своего брака с королем Англии Элизабет Грэй была невестой захолустного рыцаря Майсгрейва, воина с англо-шотландской границы.
   И действительно, королева взволнованно поглядывала на узкую двустворчатую дверь, за которой так надолго уединились ее муж и бывший возлюбленный.
   Наконец дверь отворилась и вошел король. Его поступь была легка. Придворные невольно переглянулись. Давно уже они не видели лица своего монарха столь просветленным. Эдуард же, взяв за руку идущего рядом с ним Майсгрейва, произнес во всеуслышание:
   – Милорды и миледи, я хочу представить вам нового барона Англии – сэра Филипа Майсгрейва, моего преданного вассала и друга. Тот, кто выше людей, наделил его благородством и способностью быть честным перед своим монархом. Все, что я могу сделать для него, – это воздать ему надлежащие почести, одарить титулом и земельными угодьями.
   Глаза короля светились, и, казалось, он был не в силах выпустить руку новоявленного нортумберлендского барона.
   У королевы дрогнули брови. Ведь после того, как Майсгрейва вместе с Анной Невиль разыскивали по всей Англии и за его голову была назначена награда, она полагала, что возвращаться ко двору Эдуарда IV было бы для Филипа чистейшим безумием, и ждала, что наименьшим наказанием для ее прежнего возлюбленного будет плаха. Вышло же по-иному…
   Что же произошло между королем Англии и Филипом Майсгрейвом? Этого никто так и не узнал. Лишь истопник, разжигавший поутру камин в королевском покое, обратил внимание на клочки обгоревшей дорогой бумаги. Он подтолкнул их кочергой в разгоравшееся пламя, и от письма, способного погубить целую династию и изменить судьбы Европы, не осталось и следа.
   Эдуард Йорк словно воскрес к новой жизни. Он стал весел, к нему вернулась прежняя молодцеватая осанка, во взгляде читалась уверенность. Он вновь принялся устраивать пиры, турниры и пикники, не придавая значения лившим почти беспрестанно несколько месяцев подряд дождям. Король и двор пребывали в похмельном веселье, несмотря на то что Англии по-прежнему грозило вторжение, хлеба гнили на корню, а крестьяне, предвидя голод, с тоской взирали на проносившихся по залитым водой пажитям разудалых, забрызганных грязью знатных охотников.
   К удивлению сторонников Эдуарда, он приблизил к себе братьев Уорвика – примаса Англии епископа Йоркского Джорджа Невиля и Джона, маркиза Монтегю. Первому он торжественно вручил печать казначейства. Что же касается второго, то король решил породниться с ним, обручив его сына со своей дочерью, маленькой принцессой Элизабет. Таким образом, единственный отпрыск рода Невилей мужского пола становился претендентом на английский престол.
   Такое явное возвеличивание ближайших родственников врага вызвало недоумение у окружения Эдуарда IV. Придворные лишь многозначительно переглядывались, когда слышали речи короля о том, что ни на кого он не может так положиться, как на славных Невилей. Даже друзья и сподвижники молодого короля – Гастингс, Ховард и шурин Эдуарда Энтони Вудвиль были ныне обойдены вниманием монарха, не говоря уж о его младшем брате Ричарде Глостере, который после гневной вспышки Эдуарда безвыездно пребывал в Глостершире, не поддерживая никаких отношений с братом.
   Королева Элизабет никогда ни о чем не расспрашивала своего венценосного супруга. Она была достаточно проницательна и знала, что, когда придет время, он сам заговорит с ней о самом сокровенном. Так и случилось.
   Однажды вечером, когда королева расчесывала перед зеркалом свои чудесные светло-золотистые волосы, а Эдуард, сидя за столом, просматривал бумаги, она услышала, как он насмешливо фыркнул.
   – Клянусь Всевышним, наш дражайший братец Карл Смелый ни в чем не знает меры. Он увещевает меня, как сердитая нянька – неразумное дитя.
   Королева мягко заметила:
   – Нэд, он сейчас твой самый надежный союзник. К тому же он пошел на немалые траты, не позволяя кораблям Уорвика отойти от французских берегов.
   – О да, и за все это я благодарен герцогу Карлу. Но держит-то он флот безумной Маргариты, а вовсе не Уорвика.
   Элизабет повернулась к мужу, но не произнесла ни слова.
   – Да-да, моя прекрасная королева! – смеясь, продолжал Эдуард. – Уорвик, человек, которого я раньше звал отцом, который еще мальчишкой учил меня владеть мечом и поджигать фитиль у ручной кулеврины, человек, который возвел меня на престол, хочет он того или нет, но по-прежнему любит меня. Поверь, Бетт, еще недавно Уорвик имел в своих руках средство, позволяющее ему разделаться со мной, не пересекая Английского канала, но он не сделал этого. В глубине души Уорвик все еще любит меня и никогда не причинит мне зла.
   Элизабет положила гребень на инкрустированный перламутром столик.
   – Тебе об этом сообщил Майсгрейв?
   Эдуард, улыбаясь, глядел на пламя свечи.
   – Что? Нет, нет. Но он рассказал о своей встрече с Делателем Королей, и из его слов я понял, что старый Медведь, не имеющий сыновей, никогда не содеет худого мне, своему названому сыну.
   В голосе Эдуарда была уверенность, но королева отнюдь не разделяла его оптимизма.
   – Конечно, вам виднее, мой повелитель. Однако как вы смотрите на то, что он выдал свою любимицу Анну за юного Ланкастера?
   Эдуард пожал плечами:
   – Думаю, он поддался минутной прихоти. Ведь я, как никто другой, знаю, насколько непостоянен старый Невиль в своих причудах. Нет, он не найдет себе места среди Ланкастеров. Подумай, Бетт, ведь он первым в Англии призвал к уничтожению их знати. Он погубил двух Сомерсетов, Уилтшира, Клиффордов и множество других. А разве его отец не казнен по приказу его нынешней сподвижницы Маргариты Анжуйской? Нет, злится он на меня или нет за Анну, но в конце концов Уорвик вернется под знамена Белой Розы. К тому же я благоволю к его родне, а его самого всегда ждет здесь теплый прием. Словом…
   Эдуард мечтательно улыбнулся и, развернув свиток дорогой голландской бумаги, размашисто начертал:
   «Наш дражайший брат Карл!
   Мы, Божией милостью король Англии и Уэльса, властитель Ирландии, искренне признательны тебе за заботу о нас и за стремление удержать у берегов Французского королевства флот Маргариты Анжуйской. Однако заверяю тебя, что в случае высадки здесь небольшого числа интервентов во главе с небезызвестным Делателем Королей мы в состоянии достойно встретить его и готовы пойти с оным графом на соглашение ради блага Англии и процветания достославного дома Йорков…»
   Все, однако, вышло не так. В то время как король беспечно насмехался над посланниками Карла Бургундского и со дня на день ждал добрых вестей от «названого отца», Уорвик готовил в Англии условия для высадки своих войск. Его люди проникали в графства, недовольные политикой короля, подбивая феодалов к восстанию, а сам он вербовал и обучал в это время на континенте наемников, вел переговоры с Людовиком Французским о льготах, которые он предоставит Англии в отношениях с Францией, и о совместном выступлении против общего врага – Карла Бургундского.
   Когда все было готово, северные феодалы по приказу Уорвика подняли мятеж. Король, слывший удачливым полководцем, решил, что легко разделается с восставшими, и под звуки фанфар и колыхание знамен двинулся в Йоркшир, откуда поступали тревожные вести. Однако при его приближении восставшие, не принимая боя, стали отступать к границе, увлекая войска короля все дальше на север, и Эдуард неожиданно понял, что все это – тщательно спланированный маневр и восстание послужило лишь для того, чтобы выманить его из столицы.
   Король велел прекратить преследование, решив на следующий же день спешно возвратиться в Лондон. Он был взволнован, но все еще надеялся на флот Карла Смелого, который был столь силен, что никто не решался ему противостоять. Но Эдуард не знал, что то, чего он так опасался, уже свершилось, и фортуна отвернулась от него, своего баловня, отдав предпочтение его врагу.
   Теперь все благоприятствовало Уорвику. Казалось, сами небеса за него. Страшная буря разметала суда Карла Бургундского, отбросив одни к Шотландии, а другие к голландским берегам. Пролив оказался свободен, и вместе со свежим попутным ветром корабли Уорвика наконец-то отчалили от берегов Франции.
   То, чего так долго ждали, свершилось. Едва Уорвик высадился в Англии, к нему стали стекаться сторонники. Кент, Девон, Сомерсетшир восстали и призвали графа, объявив, что не подчиняются более Эдуарду Йорку, а желают иметь королем Ланкастера. Отовсюду к Делателю Королей стекались войска, сплошь и рядом люди прикалывали к груди алую розу, повсеместно расправлялись с чиновниками Йорков, и вдоль всей дороги, ведущей к Лондону, Уорвика приветствовали вопящие толпы, а за ними маячили силуэты виселиц, на которых раскачивались тела йоркистов.
   Когда основные силы Уорвика приближались к столице, городские советники попытались организовать отпор, но их действия, лишенные четкого плана, оказались парализованными мятежом, поднятым агентами Уорвика. Толпы горожан и оборванцев запрудили улицы столицы, ввязывались в стычки с солдатами Эдуарда, поджигали дома йоркистов, а заодно разделывались и с ненавистными фламандцами. По улицам потекла кровь. Городские нищие занялись грабежом, и в час полнейшей неразберихи Уорвик во главе войска вступил в город. Его восторженно приветствовали, но граф, видя, в каком состоянии столица, тут же вместе с городским ополчением занялся подавлением мятежа.
   И едва только сняли с балок домов и деревьев тела повешенных и потушили пожары, в Лондоне начался праздник. Уорвик остался верен себе, и его щедрость не знала границ. На улицах жарили бычьи туши, откупоривали бочонки с превосходным вином, гремела музыка, а сам граф поспешил в Тауэр, дабы освободить Генриха VI Ланкастера.
   Короля-узника приветствовали восторженным «ура». Память толпы коротка, и все уже забыли о том, что именно при попустительстве этого слабодушного правителя страну грабили жадные временщики, что именно при нем вспыхнула война Роз, что он был душевно нездоров, а порой впадал в полное помешательство. Сейчас толковали лишь о том, что он сын славного Генриха V, стяжавшего Англии славу в Столетней войне, и что король-узник богобоязнен и добр. В эти минуты его любили и почитали так же, как и стоявшего рядом с ним Уорвика, и, когда граф при огромном стечении народа опустился перед королем на колени и во весь голос произнес вассальную присягу, толпа взорвалась радостными кликами и множество колпаков взлетело в воздух, в лазурное небо, на котором, словно по волшебству, впервые за последние месяцы засияло солнце.
   Никто не мог и заподозрить, что именно в это время Уорвик отдал приказ схватить королеву Элизабет, и лишь вмешательство ее младшего брата, Джона Вудвиля, спасло ее. Пока Делатель Королей праздновал свой триумф, юный Вудвиль успел тайно доставить свою беременную сестру с малюткой-дочерью и сыновьями от первого брака в Вестминстерское аббатство, где она обрела убежище и покровительство церкви.
   Однако сам Джон Вудвиль попал в руки Уорвика. Этот юноша слыл самым жадным из алчной родни королевы и самым жестоким. В народе его прозвали «мясник». Поэтому толпа пела и веселилась, когда после страшных пыток он был казнен и его отрубленная голова выставлена на пике у въезда на Лондонский мост как наглядное свидетельство того, что Уорвик ничего не простил Йоркам и готов расправиться с каждым из них.
   На следующий день собрался парламент, который вновь возвел Генриха VI на трон, а Эдуарда объявил узурпатором, незаконным сыном герцога Ричарда Йорка и осудил его за то, что он в нарушение всех обычаев обвенчался с Элизабет Грэй. В этом последнем пункте обвинения проявилась личная обида Уорвика, мстящего за оскорбление, нанесенное его дочери. Он объявил в парламенте, что незамедлительно отправится сражаться с узурпатором Эдуардом Йорком и не будет считать свою миссию завершенной до тех пор, пока в Англии не останется лишь один государь.
   А что же Эдуард? О постигших его бедах он узнал лишь на подступах к Ноттингему. Новость была сокрушительной: Уорвик – в Лондоне, народ и парламент признали Генриха Ланкастера законным королем, а войска отреклись от него, принеся новую присягу. В полной растерянности Эдуард оглядывал ряды своих сподвижников.
   – Милорды… Видит Бог…
   Он не находил слов, и самые преданные отводили взгляд. Лишь один из них смотрел ему прямо в лицо, и в его глазах читался вызов. Это были зеленые, чуть раскосые глаза младшего брата Делателя Королей.
   – Лорд Монтегю… Сэр Джон! Вы принесли священную клятву… Наши дети помолвлены. Могу ли я рассчитывать на вас?
   – О, мой король!.. – Монтегю низко склонился. Этот ответ, не означавший ничего определенного, озадачил короля, но он не стал настаивать, а лишь повторил:
   – Помните же, сэр Джон! Принцесса Элизабет все еще наследница английской короны и невеста вашего сына.
   Монтегю вторично поклонился.
   В это время вперед выступил лорд Гастингс, ровесник и друг короля.
   – Ваше величество, я думаю, нам предстоит бой с проклятым Невилем. Поэтому позвольте мне отправиться в Глостершир к вашему брату за подкреплением.
   Эдуард печально усмехнулся:
   – И ты, Гастингс, друг мой, покидаешь меня…
   – О, мой господин! Я делаю то, что сейчас наиболее насущно. Я уверен, что герцог приведет с собой свежие силы и мы сможем дать бой Медведю.
   Эдуард сжал пальцами виски, потом резко вскинул голову.
   – Да, Гастингс, ты прав. Мы дадим Невилю бой. Ты отправишься к Дику и приведешь его. Мы с ним скверно расстались, но он неглуп и сам поймет, что сейчас не время сводить счеты. Каков бы он ни был, Дик, он не оставит меня.
   Потом он обратился к брату королевы:
   – Граф Риверс! Вы будете нашим послом и без промедления поедете навстречу Уорвику, дабы договориться с ним о месте и времени битвы. Передайте ему мой вызов.
   И он протянул Риверсу перчатку. Тот, нерешительно шагнув вперед, принял ее. Ни для кого не было секретом, что этот брат Элизабет Вудвиль, не взирая на богатырское сложение, не отличался особой отвагой. Видимо, подумал об этом и Эдуард, глядя, как смущенно теребит королевскую перчатку шурин. Но менять свое решение он не стал.
   – Ну же, сэр Энтони! Я доверяю вам вести переговоры. Ступайте и помните, что кровь вашего младшего брата Джона вопиет об отмщении. А теперь, милорды, я полагаю, нам следует стать лагерем и сделать необходимые приготовления. Что же касается меня, то я решил дать обет.
   Он вскинул голову и торжественно поднял правую руку:
   – Клянусь благополучием королевства и короной, что не буду знать ни отдыха, ни сна, пока либо я, либо Уорвик не падет!
   – Аминь! – единым дыханием отозвались присутствующие.
   Король поглядел на них. Кто отводил взгляд, кто хмурился, кто отрешенно размышлял о своем. Эдуард вздохнул. Кому из них он мог верить?
   – Барон Майсгрейв! – обратился он к высокому воину с ниспадавшими до плеч светло-русыми кудрями. – Я желал бы видеть вас в эти часы рядом с собой.
   Войска Эдуарда сделали остановку в небольшой деревушке на берегу затянутого ряской пруда. Стояла удивительно тихая ночь, мириады звезд смотрели вниз. Дожди прекратились, но в воздухе уже чувствовалась прохлада приближающейся осени.
   Эдуард, не доверявший никому, выбрал себе для ночлега домик, выстроенный на сваях посередине пруда, куда вел шаткий мостик. С ним остался один только Филип Майсгрейв.
   Вглядываясь в окружающий мрак и огни костров, вокруг которых грелись солдаты, король думал о непостижимости божественного промысла, пославшего ему это испытание. Вдали затихал шум. В открытое окно вливался сырой ночной воздух. Король поплотнее прикрыл его, но в последнюю минуту задержал свой взгляд на стоявшем на мостике Майсгрейве. Люди непредсказуемы. Мог ли он ранее предполагать, что человек, которого он считал своим соперником, проявит такую преданность? Мог ли он думать, что этому рыцарю, вызывавшему ранее у него брезгливое раздражение, он станет доверять больше, чем другим приближенным? А ведь когда-то он безумно ревновал к нему Элизабет. Элизабет! Разве не счастье уже то, что она успела укрыться в аббатстве, избежав, быть может, страшной кончины. Господи, воистину нет предела твоим милостям!
   Король опустился на колени перед походным аналоем и положил голову на сложенные ладони. Он молился…
   Эдуард не заметил, как заснул. Усталость и тревога сделали свое дело. Данный всего час назад обет растворился в сумраке сновидений.
   Его разбудил свет дня. Он вздрогнул и резко поднялся. Что-то было не так. Что? Тишина! Он не слышал привычного гомона походного лагеря!
   Резко распахнув дверь, король вышел.
   Филип Майсгрейв стоял на мостике спиной к нему. Он спокойно оглянулся и отступил в сторону. Эдуард замер. Лагерь был пуст. Впрочем, не совсем. Несколько человек бродили среди погасших костров и брошенных палаток. Отставшие от войска маркитантки, переговариваясь и посмеиваясь, укладывали на тележку свои пожитки. Из деревни пришли крестьяне и понуро ожидали в стороне, пока место стоянки совсем не опустеет.
   – Майсгрейв! – воскликнул пораженный король. – Что это значит, Майсгрейв?
   – Разве ваше величество не слышали?
   Эдуард не мог сознаться, что нарушил данный им обет и беспробудным сном проспал эти роковые часы. Он промолчал. Тогда Майсгрейв неторопливо заговорил:
   – Первым лагерь покинул Монтегю. Он промчался во главе своего отряда с пылающим факелом в руке и кличем: «Да здравствует король Генрих!» Весь лагерь всполошился, но никто не преградил ему путь. Потом ушли Стэнли, граф Ормонд, следом Тюдор с войском…
   – Замолчи! Почему ты не позвал меня? Я бы вышел к ним. Я бы заставил их вспомнить о клятве!
   Смуглое лицо Майсгрейва осталось непроницаемым. Он спокойно глядел на короля.
   – Если бы вы слышали, государь, их возгласы и хвалы Делателю Королей, вы бы отказались от этой мысли. Мне пришлось всю ночь простоять здесь с обнаженным мечом, ибо я опасался, что кто-либо из них поспешит доказать свою преданность Алой Розе иным способом.
   Глядя на сникшего Эдуарда, он добавил:
   – Вы хорошо сделали, что не вышли, государь. Не стоит забывать, что живая собака лучше мертвого льва.
   – А почему ты остался?
   Майсгрейв ничего не ответил, но король и не нуждался в его словах. Они стояли лицом к лицу – король и его вассал, бывшие соперники из-за прекрасной женщины, в это утро ставшие близкими людьми. Их так и схватили вместе. Но вскоре по приказу Делателя Королей Майсгрейва отпустили, и он не узнал, насколько бурной была встреча Эдуарда Йорка с человеком, который сначала подарил ему, а теперь отнял у него трон.
   Им было о чем поговорить, и их беседа протекала столь бурно, что, не вмешайся брат Уорвика, епископ Йоркский, павшему венценосцу не сносить бы головы. Впрочем, впоследствии граф был благодарен брату за то, что тот удержал его от варварского поступка, не давшего повода для злословия его врагам. Однако оставлять Эдуарда в живых он не собирался. Поручив его епископу Невилю, Уорвик повелел заточить незадачливого короля в замке Мидлхем.
   Час торжества Уорвика пробил. Прошло всего одиннадцать дней с тех пор, как он ступил на землю Англии, и вот эта страна у его ног. Враги повержены, Генриху Ланкастеру возвращен трон, и сам король на заседании парламента торжественно вверил своему спасителю управление страной. Со всех сторон к Уорвику спешили сторонники, и не было в королевстве человека, который не признал бы его власти.
   В Вестминстере, пока полубезумный Генрих Ланкастер вел тихое существование монарха-отшельника, Уорвик создал блестящий двор, окружив себя аристократами-ланкастерцами и перешедшими на его сторону йоркистами. Своим первым помощником граф избрал Джорджа Кларенса, родного брата свергнутого узурпатора. Среди придворных тогда много толковали о странности этого союза второго Йорка и Делателя Королей. И хотя Джордж получил от тестя неимоверное количество привилегий, земельных наделов и даже, в случае бездетности Ланкастеров, право на трон, все же поразительно было видеть, как они близки, особенно теперь, когда Ричард Невиль готовился казнить старшего из Йорков.
   Не один только Кларенс вызывал пересуды. Его матушка, вдовствующая герцогиня Йоркская, явилась ко двору Генриха VI и приняла сторону своего племянника Уорвика. Ко всеобщему изумлению, она объявила, что ее старший сын не был сыном герцога Йорка и, следовательно, являясь внебрачным ребенком, не имеет никаких прав на трон Плантагенетов.
   Эта новость вызвала целую бурю. Говорили даже, что стареющая красавица Сесилия Невиль просто повредилась в уме. Иные же утверждали, что эта надменная правнучка Эдуарда III так и не смирилась с самовольным браком сына и готова на все, чтобы отомстить непокорному. Были и такие, кто уверовал, что Эдуард и в самом деле не Йорк. Эти полагали, что признание Сесилии – знак ее запоздалого раскаяния.
   И действительно, Эдуард, сероглазый шатен, не был похож ни на отца, ни на мать. Тогда принялись вспоминать каждого из девяти рожденных этой женщиной детей, как уже умерших, так и живых, обсуждая их происхождение. Сесилия Невиль, получившая в молодости за красоту прозвище Рейбийской Розы, пользовалась неизменным успехом, и кто мог знать… Были и такие, кто поговаривали о необычайном влиянии Делателя Королей на Сесилию Невиль и догадывались, что именно он вынудил герцогиню Йоркскую оклеветать сына.
   Словом, ситуация при дворе была запутанная. К тому же созданный Уорвиком двор сплошь состоял из недавних его врагов. Блестящие аристократы, входившие ныне в свиту Генриха VI и Делателя Королей, были по уши в крови родственников и друзей тех, с кем теперь им приходилось раскланиваться, любезно улыбаясь.
   По сути, вместе их удерживала только железная воля Уорвика. Что же касается самого короля, то слабодушный Генрих почти не появлялся на людях. Лишь изредка по настоянию Уорвика он высиживал час-другой в парламенте, вечно утомленный и рассеянный, странным взглядом окидывая своего спасителя и с готовностью соглашаясь с любым его словом. Таким образом Уорвику был пожалован королевским указом титул его отца, герцога Солсбери.
   Однако звездный час Делателя Королей близился к концу. Первым ударом для Уорвика оказалось бегство Эдуарда Йорка. При попустительстве ли епископа Невиля или без его ведома, но лишившийся трона король с помощью Гастингса, графа Риверса и своего младшего брата, Ричарда Глостера, покинул Мидлхем с семьюстами воинами, которых привел Ричард, пробился к Линну, там захватил три корабля и пустился в открытое море.
   Еще будучи в должности вице-адмирала Англии, Уорвик поддерживал связи с морскими разбойниками. Едва узнав о бегстве Эдуарда, он отправил надежных людей к ганзейским пиратам, которые бросились преследовать корабли беглого короля. Лишь чудом во время страшной бури англичанам удалось отбиться от пиратов и пристать к голландскому берегу близ городка Алкмар.
   Когда блистательный в прошлом король Эдуард IV высадился на чужой берег, и он сам, и его свита имели при себе лишь то, в чем успели прыгнуть на борт, так что королю пришлось расплатиться со шкипером своим плащом, подбитым куницей. Нищий, с измученной и голодной свитой, в ненастный осенний день ступил он на пристань Алкмара. Он находился во владениях своего союзника и родича Карла Бургундского, но мог ли Эдуард надеяться, что надменный герцог захочет поддержать Йорков после того, как он с таким пренебрежением отнесся к его советам и наставлениям, проявив себя столь непредусмотрительным политиком и слабым государем?
   А на Англию вновь надвигался голод. Череда солнечных осенних дней не спасла урожай, к тому же хлеба были поражены болезнью. Начался падеж скота. Гибли одна за другой даже самые неприхотливые сизорунные овцы, какая-то непонятная хворь разъедала им ноги. Продолжали сказываться последствия войны: на местах не было твердой власти, началось брожение среди тайных сторонников Йорков. На дорогах свирепствовали разбойники, торговля замерла, непомерно возросли цены. Люди стремились хоть чем-то набить закрома, опасаясь голода. Хуже всего приходилось беднякам. Многие из них, обнищав вконец, подавались в леса, чтобы заниматься грабежом. Им было безразлично, кто там у власти – Ланкастер или Йорк, они проламывали дубиной череп любому, кто был недостаточно силен либо проворен.
   Смена власти вопреки ожиданиям не принесла мира и покоя. По-прежнему баронские кланы интриговали против центральной власти, только на сей раз прикрываясь именем Йорков и прикалывая на шляпы белые розы. Положение усугубили сильные ранние морозы, которые с первых чисел декабря обрушились на истерзанную землю, и не счесть было окоченевших трупов вдоль обочин проселков и на улицах городов.
   Именно в это время, в начале ноября, Уорвику сообщили, что в Вестминстерском аббатстве Элизабет Вудвиль разрешилась от бремени крепким младенцем мужского пола. Герцог омрачился. Хоть он и сделал все возможное, дабы развенчать Эдуарда и доказать ничтожность его притязаний на корону, все же этот младенец, новый побег на древе Йорков, придавал вес их династическим устремлениям, суля роду продолжение и процветание.
   В то же время его дочь Анна все еще медлила, не спешила обрадовать отца вестью о появлении надежды на продление рода Ланкастеров. Наоборот, письма ее были коротки и неопределенны. Уорвик достаточно хорошо знал свою дочь, чтобы по этим письмам понять, что она несчастна. Несчастна? Сущая ерунда! Он сделал ее принцессой, наследницей трона, ее муж – одна из лучших партий в Европе! Он хорош собой, молод, правда, звезд с неба не хватает, но ведь он Ланкастер, и его ждет корона.
   При мысли о Ланкастере у Ричарда Невиля портилось настроение. Что ни говори, но даже самый захудалый из Йорков стоит всей этой августейшей семейки. Тот же горбун Дик, при всем его коварстве, извращенности и увечьях, был подлинным властелином, в чем Уорвик убедился, просматривая его архив и поражаясь его государственному уму и осмотрительности.
   Ланкастеры!.. Уорвик с пренебрежением размышлял о короле Генрихе. Ничтожество! Годен лишь на то, чтобы часами сидеть в оцепенелой созерцательности или изводить себя нескончаемыми молебствиями. Народ говорит о нем: добрый король Генрих… Доброта же эта заключается лишь в слабой улыбке, да в тихом голосе, да в огромных размерах милостыни, раздаваемой всякому сброду. Однажды, когда Уорвик завел с ним речь об этом, король поднял на него туманные серые глаза и тихо, но твердо проговорил:
   – Друг мой! Я раздаю лишь те деньги, которые парламент выделил на мое содержание. Но, Господь свидетель, мне почти ничего не нужно. А эти бедняги… Милорд, в стране голод, и кто же, если не король, проявит сострадание к ним?
   Уорвик промолчал. Доказывать что-либо было бесполезно. Но уж лучше бы король занимался своими итонскими школами, продолжая их строительство и таким образом давая заработок бродягам, которых голод гнал в города. А так подобная щедрость лишь во вред. Уорвик неоднократно наблюдал, как к королевской руке прорывались лишь самые крепкие из оборванцев, отталкивая слабых и больных, а некоторые из них по нескольку раз припадали к стопам государя, ослепленного порывом милосердия. Монеты попадали в лапы здоровенных детин, которые вполне могли бы работать каменщиками или грузчиками в порту либо вступить в армию, которую Уорвик как раз сейчас настойчиво пополнял.
   Сын Генриха тоже как бы не от мира сего. Людовик Валуа выделил ему огромные суммы, чтобы тот поскорее собрал войско и выступил на подмогу тестю, а он в своих письмах сообщает то о покупке соболей на шубу, то о миланских соколах для охоты, то о новой борзой. Черт бы его побрал, так он промотает все подчистую! Людовик Французский – известный скупердяй и вряд ли согласится добавить еще хоть су. А Англии именно сейчас так нужна помощь! Неужели мать Эдуарда не может вправить ему мозги?
   При мысли о Маргарите Анжуйской на душе у Уорвика становилось совсем скверно. Куда больше, чем голод и неурядицы в стране, Уорвика беспокоило поведение королевы Алой Розы. Разумеется, он всегда знал, что, несмотря на их политической союз и брак детей, они по-прежнему остаются врагами.
   Не только кровавое прошлое разделяло их, не только унижения и обиды, коим не было числа. Все упиралось в то, что и Ричард Невиль, и Маргарита Анжуйская неукротимо жаждали власти, и ни тот, ни другая ни за какие блага в мире не уступили бы ее сопернику. И если прежде, когда они оба были изгоями, Уорвик надеялся, что, добыв мечом власть, поднимется выше королевы, то теперь он отчетливо понимал – королева Алой Розы скорее погубит все дело, чем уступит ему хоть в малом.
   – Анжуйская сука! – скрежетал зубами Уорвик всякий раз, когда в ответ на его очередной призыв поспешить в Англию он получал холодное учтивое письмо, в котором Маргарита ссылалась на любые причины – от плохой погоды и неспокойного моря до незначительного недомогания или рождественских празднеств, всячески оттягивая свой отъезд с континента.
   После каждого такого письма Уорвик буквально слепнул от бешенства, и лекарям приходилось пускать ему кровь. Бессилие и ненависть герцог заливал вином, да так, что бывали недели, когда его никто не видел трезвым. Уорвик размякал, шутил, балагурил, зачастую отправлялся кутить в городские притоны. Собутыльником он обычно выбирал своего зятя Кларенса. Когда же винные пары окончательно затуманивали мозги Делателя Королей, он тыкал в грудь Джорджа пальцем, твердя:
   – Ты знаешь, почему я тебя люблю? Потому что ты настоящий Йорк, как и отец твой – упокой, Господи, его душу, – и мать, и Эдуард, который был смельчак и нравился бабам, и ты, мой кудрявый зятек, и даже калека Ричард. У него на спине горб, а сердце чернее головешки, зато его голова – чистое золото. Да, я люблю Йорков и тоскую о них. Эх, каких бы дел мы с ними наделали! Однако, клянусь гербом предков, не я проложил между нами меч. А Ланкастеры… Ни грана величия. Полоумный идиот, его сын – легкомысленный красавчик – под каблуком у мамаши, да и сама мамаша – чертова сука, готовая из-за своей гордыни все погубить. Подумать только, меня угораздило отдать им мою девочку!
   Джордж слушал его с хмельной улыбкой. Однако бывали мгновения, когда он начинал осознавать происходящее, и тогда в его мутно-зеленых глазах появлялся странный блеск. Он понимал: его тесть несчастен, дела его идут вкривь и вкось, и все чаще приходил к выводу, что земля уходит из-под ног Делателя Королей. Он был могучим союзником, однако теперь Кларенс ясно видел, что Медведю Невилю никогда не ужиться с Ланкастерами. А что из этого следует? Новая война?
   Уорвик заплетающимся языком твердил, что скучает без Анны, а Кларенс, отводя глаза, думал о своем.
   Новый год начался оттепелью и изматывающими душу дождями, какие льются лишь в Англии. Страна была наполовину парализована, а с континента все чаще доносились слухи, что Эдуард Йорк, нашедший пристанище у герцога Бургундского, готовится отвоевать у Ланкастеров трон. Уорвик отправил в Бургундию посольство, в то же время продолжая настаивать на необходимости прибытия Маргариты Анжуйской и зятя в Англию со свежими войсками. Но королева вновь и вновь находила предлоги, чтобы оставаться на континенте, лишая тем самым Уорвика подкрепления. В это время неожиданно в Англию прибыла дочь Делателя Королей – Анна.

3

   Приоткрыв створку полукруглого окна, Уорвик глядел на улицу. Было слышно, как где-то хлопает ставень да ветер срывает черепицу с высоких кровель Вестминстера. Могучая Темза волновалась, две жалкие лодчонки мелькали среди кипения рыже-свинцовых вод. Ветер разогнал мглу и туман, и противоположный берег реки с заросшими камышом берегами и темнеющими вдали зубчатыми башнями Ламберта стал отчетливо виден. У излучин можно было разглядеть даже высокие крылья мельниц.
   Но Делатель Королей не видел этого. Он смотрел на небо. Впервые за последние четыре месяца появились звезды, вернее, всего одна. Сквозь разрыв в тучах она мерцала холодным голубым светом. «Завтра начинается весна, – подумал герцог. – Первое марта… Наконец– то! Это время всегда возвращает надежду, и я снова начинаю верить…»
   Уорвик прикрыл окно и отхлебнул из чаши теплого вина с пряностями. С каждым глотком он чувствовал новый прилив сил. Щеки его окрасил легкий румянец, глаза заблестели.
   «Чудак этот лекарь Маттео! Неужели он не понимает, что без вина мне не продержаться так долго?»
   Ведь если не считать пары часов, что он продремал прошлой ночью на жалком ложе какой-то шлюхи, вот уже вторые сутки он на ногах и не смыкает глаз. А сколько сделано! Совет затянулся, и они подробно обсудили план обороны побережья Англии, распределив, кто за какой участок побережья несет ответственность. Затем состоялась довольно бурная встреча со старейшинами купеческих гильдий, после чего ему пришлось заняться вопросами о поступлениях в казну, о положении в гарнизонах, а также прошением баронских лиг севера, куда, по всей видимости, ему предстоит незамедлительно отправиться, чтобы подавить тамошние волнения. Но самое скверное осталось на десерт, когда он отправился в покои короля Генриха, чтобы тот скрепил своей подписью и печатью ряд документов, и там ему пришлось выслушать пространное рассуждение о выводах, сделанных королем из перечитанного им только что труда блаженного Августина. Уорвик сидел как на иголках, не вникая в толкования каждой фразы святого. Немудрено, что, возвратившись от короля, Уорвик вновь хлебнул незаменимой асквибо и, хвала Всевышнему, силы вернулись к нему.
   Он прошел в глубь кабинета. Ноги по щиколотку утопали в мягком ворсе персидского ковра. Возле массивного камина из черного гранита было довольно светло. Здесь находился письменный стол Делателя Королей, рядом – заваленный бумагами секретер, а напротив – три пюпитра, за которыми с перьями наготове ожидали секретари.
   Уорвик сел и, откинувшись на спинку кресла, принялся диктовать. Ему предстояло отправить письма трем правителям: родственнику Ланкастеров португальскому королю Альфонсу V, герцогу Бретонскому Франциску II и молодому главе Флорентийской республики Лоренцо Медичи. По сути, это были вполне официальные любезные ответы на столь же официальные дружественные послания, и, чтобы не тратить времени на каждое в отдельности, Уорвик диктовал сразу три текста, пользуясь привычными формулами дипломатической вежливости, порой делая паузы лишь для того, чтобы подчеркнуть ту или иную особенность в письме к одному из адресатов.
   Писцы иной раз обменивались быстрыми взглядами, поражаясь ясной трезвости мысли этого утомленного и изрядно выпившего человека. Его хрипловатый, но твердый голос гулко отдавался в огромном покое, пустоту которого не могли заполнить ни мягкие ковры, ни дорогая резная мебель, ни стоявшие, словно немые стражи в простенках между окнами, богатые турнирные и боевые доспехи герцога. Комната все равно казалась необитаемой, живым здесь был лишь этот зеленоглазый человек с простой чашей в руке, ибо даже торопливо скрипящие перьями секретари в их темных одеждах были неотличимы от деревянных изваяний, поддерживающих буфет за их спинами.
   Наконец с письмами было покончено. Уорвик просмотрел их, поставил подпись и жестом отослал писцов. Вот теперь, кажется, все. По крайней мере на сегодня. Хотя нет, на его столе еще лежит нераспечатанное послание от канцлера королевы Маргариты сэра Джона Фортескью. Пожалуй, из приверженцев королевы Алой Розы этот человек был Уорвику ближе всех. Они сошлись еще во Франции и порой вели долгие беседы об управлении государством. Оба сходились на том, что, возможно, более редкие созывы парламента пойдут только на благо страны. Еще тогда Фортескью пообещал составить для Уорвика программу реформ – и вот сдержал слово. Однако у герцога все не доходят руки, и желтоватый пергаментный свиток вот уже неделю пылится на его столе. Но сегодня он займется им во что бы то ни стало.
   Уорвик допил вино, придвинул кресло к столу и, сломав печать, развернул свиток. Вверху каллиграфическим почерком Фортескью было выведено: «Трактат, высланный из Франции графу Уорвику, его тестю». «Его» – значит, воспитанника Фортескью Эдуарда Уэльского. Уорвик усмехнулся. Канцлер без памяти любил молодого принца, и весьма жаль, что примеру сэра Джона не последовала его дочь Анна.
   Пламя свечей заколебалось. Дверь в кабинет неожиданно отворилась, и вошел церемониймейстер. Стукнув об пол витым серебряным жезлом, он возвестил:
   – Ее высочество принцесса Уэльская!
   Уорвик остался неподвижным. Вот чего он сегодня не ожидал! После ссоры в день приезда Анны они почти не встречались, если не считать торжественных приемов и молебнов, на которых им в соответствии с придворным этикетом приходилось присутствовать. Анна держалась высокомерно, и это возмущало Уорвика, ибо, несмотря на размолвку, он уже простил дочь и тосковал по ней, особенно сейчас, когда они оказались под одним кровом.
   Однако Анна, казалось, не стремилась припасть к коленям отца и вымолить прощение за свой дерзкий поступок. Некоторое время она прожила у своей сестры в Савое, затем совершила поездку в Оксфордшир, несмотря ни на плохую погоду, ни на то, что на дорогах творились бесчинства. На днях она вернулась, но избегала отца по-прежнему. И вот теперь этот поздний визит.
   Принцесса вошла стремительно, без реверанса – обычного приветствия. В руках ее был накрытый салфеткой поднос. Кивком головы отослав церемониймейстера и сопровождавших ее фрейлин, она приблизилась к отцу.
   – Ваша светлость, вы отсутствовали сегодня за столом и, как я узнала от камергера, вообще сегодня ничего не ели, не считая кое-какой закуски. Не сочтите за дерзость мое неучтивое вторжение, но я всего лишь хотела оказать вам маленькую услугу. Это легкий ужин.
   Анна поставила перед ним поднос.
   «Как она хороша! – с горькой нежностью подумал Делатель Королей. – Когда-то ее называли лягушонком, однако теперь даже самые привередливые ценители должны прикусить языки, ибо в моей девочке есть нечто большее, чем обычная женская красота, что возвышает ее над другими».
   В самом деле, Анна Невиль обладала незаурядной внешностью. Высокая, еще не утратившая подростковой худобы, она была прелестно сложена, а грация и гибкость юной леди сочетались с порывистостью и живостью, выдававшими сильный темперамент. Горделивая посадка головы, грациозная, чуть склоненная вперед шея, округлое выразительное лицо, прямой, чуть вздернутый легкомысленный нос и великолепные ярко-зеленые миндалевидные глаза, полные огня и блеска. На такое лицо хотелось смотреть не отрываясь. Свет и сила исходили от него, словно окружая девушку ореолом. Недаром признанные красавицы французского, а теперь и английского двора испытывали такое беспокойство в присутствии Анны.
   Сейчас она невозмутимо смотрела, как отец, стащив с подноса салфетку, с изумлением разглядывает его содержимое.
   – Что это за гадость?
   – Рыбный бульон, овсяная каша, свежие лепешки с грибами, а в чаше – отвар из трав, который вам следует выпить перед сном.
   Делатель Королей криво усмехнулся.
   – Крест честной! Ты обращаешься со мной как с роженицей. Что еще тебе наплел этот итальянский болтун? Клянусь преисподней, я все-таки велю завтра же отрезать ему язык.
   По лицу Анны скользнула тень.
   – Вы и пальцем не тронете его, отец, если еще не разучились ценить преданных людей.
   – Его преданность должна опираться на умение молчать!
   – Он и молчал. Но, видимо, слишком долго, если позволил вам довести себя до такого состояния.
   Уорвик так сжал подлокотники кресла, что хрустнули суставы.
   – Что ты имеешь в виду?
   Анна ответила не сразу, но голос ее стал теплее.
   – Отец, вы самый сильный человек из тех, кого я знаю. Имейте же мужество не лгать самому себе. Вам надо беречь себя, беречь ради Англии, ради меня, наконец… А этот итальянец… Он любит вас, отец, он вам многим обязан и не раз все обдумал, прежде чем испросить у меня аудиенцию и поведать о вашем теперешнем состоянии. По-видимому, он считает, что только я смогу упросить вас хоть на время оставить вредные привычки.
   Уорвик угрюмо глядел на дочь.
   – Хорошо. Я съем все это. Но обещай мне: все, что бы ты ни узнала о моей болезни…
   Он не договорил – Анна улыбнулась ему, и, прежде чем Уорвик успел сдержать себя, он тоже улыбнулся ей в ответ. Произошло чудо. Эта улыбка вмиг растопила лед отчужденности между ними. Обежав стол, принцесса Уэльская повисла на шее отца.
   – Люблю тебя! – со смехом воскликнула она. – Ты лучше всех на свете! Ты просишь меня… Я не вчера родилась, отец, и ты даже не подозреваешь, какие тайны умеет хранить твоя дочь!
   Уорвик взял ее лицо в ладони, взгляд его стал глубок и серьезен.
   – Порой мне кажется, что знаю.
   Он не отпустил ее, и тогда Анна, перестав смеяться, попыталась вырваться.
   – Тебе не кажется, дитя мое, что нам давно следовало бы поговорить об этом?
   Она все же выскользнула из его рук.
   – Что ж, может быть. Могу я хотя бы перед тобой похвастать, что мне обязан жизнью сам король Франции!
   Уорвик поперхнулся бульоном. Анна же, как когда-то в детстве, забралась с ногами в большое кресло у камина и беспечно поведала о том, что произошло однажды во время охоты в Венсенском лесу, когда ей посчастливилось спасти короля Людовика от рогов затравленного оленя.
   Уорвик хохотал, сотрясаясь всем телом.
   – Ах, чертов лис Луи! А я-то ломал голову, с чего это он так спешно стал выпроваживать нас из Франции! Бедняга опасался, как бы девчонка не разболтала, что его миропомазанную особу едва не забодал рогач!
   Анна с улыбкой заметила:
   – Выпроваживал он всех, а уехал ты один, оставив эту самую болтливую девчонку у него под боком.
   Смех ее стих.
   – И тогда он сплавил нас в Берри, в это захолустное местечко Сен-Мишель, в замок Коэр.
   Похоже, воспоминания о медовом месяце не вызывали у Анны радости. Перестал смеяться и Уорвик. Он молча ел, не глядя на дочь, слышал, как она встала, небрежным жестом перекинула через руку длинный шлейф, прошлась по ковру.
   – Брр… Как у тебя тут мрачно! – сказала Анна.
   – Эта башня построена во времена Вильгельма Рыжего. Но я останавливался здесь, еще когда был жив мой отец – упокой, Господи, его душу. А мы, Невили, известны своим постоянством. Мне нравятся эти старые романские своды, эти мощные, не пропускающие звуков стены. Здесь можно спокойно все обдумать.
   В наступившей после этих слов тишине слышны были только легкие шаги Анны. Взяв свечу, она расхаживала по коврам, разглядывала вышивку на гобеленах, касалась пальцем резных завитков буфета. Единственным украшением принцессы были богато расшитая ладанка, висевшая на груди на золотой цепочке, да серебряный узор на высоком остроконечном эннане.
   Огонь в камине угасал. Стало прохладно. Уорвик, вздохнув, принялся пить горьковатый, хотя и сдобренный медом травяной настой. Он смотрел, как Анна брала из большой корзины у камина поленья и, подкинув их на уголья, оживляла пламя маленьким мехом. Она делала это так просто и умело, словно и не была принцессой Уэльской, а всю жизнь только и хлопотала у очага, занимаясь хозяйством.
   Когда камин запылал, принцесса вновь забралась с ногами в большое кресло и стала беспечно болтать. Уорвик отметил про себя, что его дочь внесла в нежилое запустение Вестминстера прелесть и уют домашней обстановки. Как и много лет назад, они опять были вдвоем, и даже сырость старых стен, казалось, отступила перед блеском веселого огня и теплотой интонации молодой женщины.
   Она негромко рассказывала своим по-мальчишески низким, чуть хрипловатым голосом о том, как двор отправился смотреть зверей в Тауэре и как под вечер труппа французских актеров представила в большом холле комедию Плавта «Miles Cloriosus»[1]. Латынь была ужасной, но все слушали, поскольку античные авторы стали входить в моду. Благородная Маргарита Бофор переводила лорду Стэнли реплики актеров. Оказывается, сей знатный лорд – сущий профан в латыни.
   Уорвик хмыкнул.
   – Впервые слышу. Ему просто нравится слушать щебет леди Маргарет.
   Анна высказала свое мнение по этому поводу. Шестнадцатилетней принцессе казалось нелепым, чтобы пожилая особа, которой почти тридцать, могла так кокетничать.
   – Она, бесспорно, привлекательная дама, но, Боже правый, ведь на ней драгоценностей больше, чем в алтаре собора Святого Павла! И это в постный день, без всякого повода!
   Уорвик смеялся.
   – Маленькая брюзга! Посмотрим, во что ты будешь рядиться в ее годы.
   – О, я уж буду солидной матроной! Важной и властной, и у меня будет с десяток таких поклонников, как лорд Стэнли. Право же, он очень мил, а глаза у него, как у мальчишки, несмотря на то что сед, как лунь. Кто бы мог подумать, что он такой волокита! Отец, правду ли говорят, что тетя Элеонора очень плоха?
   Уорвик не ответил, а Анна беспечно продолжала:
   – Я никогда особо не жаловала тетушку Элеонору. Помнишь, как она запирала меня в чулан, когда я сажала ей на шлейф лягушек? И всегда твердила, что я безобразна, как пак[2]. Посмотрела бы она на меня сейчас!
   – Анна, твоя тетка умирает!
   Девушка осеклась. Уорвик какое-то время пристально смотрел на дочь.
   – Скажи-ка мне лучше, каково твое мнение о юном Ричмонде, сыне Маргариты?
   Анна пожала плечами.
   – В детстве мы играли вместе. Сейчас же он избегает меня. Я как-то наблюдала за ним – очень уж он важничает.
   – И все время твердит, что он Ланкастер.
   – Каким это образом?
   – Через свою мать, Маргариту. Она внучка Джона Гонта, герцога Ланкастера[3], и одно время, пока у Маргариты и Генриха не было детей, а Йорки еще не заявили своих прав на трон, Маргарита Бофор была наследницей престола. Она так же неслыханно честолюбива.
   Анна склонила голову к плечу.
   – Во всяком случае сейчас ее интересует только сэр Томас Стэнли, и она ради него вешает на себя все фамильные драгоценности Сомерсетов и Тюдоров[4].
   – Дай Бог, чтобы так дело и обстояло. Но никогда не следует упускать из виду возможного соперника.
   – Даже если это женщина?
   – Честолюбивая женщина. К тому же обожающая своего единственного сына, помешавшегося на том, что и он Ланкастер.
   Анна поудобнее устроилась в кресле.
   – По крайней мере сейчас и Гарри Тюдор, и леди Маргарет более всего заняты своими амурными делами. Она только и помышляет, что о сэре Томасе, а он – о придворной даме своей матушки, баронессе Шенли.
   Уорвик с отвращением допил отвар и покосился на буфет, где держал вино. Но Анна была здесь, и он, как ни в чем не бывало, спросил:
   – Я слышал, ты очень сблизилась с этой молоденькой вдовой?
   Анна прикрыла глаза.
   – Да. Помнишь, я рассказывала, как во время моего бегства от Йорков я со спутниками останавливалась в замке Фарнем в Нортгемптоншире? В тот день мы спасли ее от мужа, который хотел уморить ее голодом.
   «Она словно избегает произносить вслух имя Майсгрейва», – подумал Уорвик. Вслух же сказал:
   – Надеюсь, ты не стала напоминать ей об этом? Послушай меня, Анна, будет лучше, если все как можно скорее забудут о том, что принцесса Уэльская, словно какой-то бродяга, скиталась по дорогам Англии в компании головорезов.
   Анна взглянула на отца. В глазах ни тени прежнего легкомыслия, губы сжаты, подбородок упрямо поднят.
   – Я полагаю, вы не забыли, отец, что меня сопровождал и рыцарь, считающийся доблестнейшим воином Англии? А головорезы, о которых вы столь пренебрежительно отозвались, отдали свои жизни, оберегая меня.
   – Аминь, дитя мое. Но не забывай, что сейчас ты слишком высоко поднялась, чтобы позволить толпе судачить о твоих похождениях. А тебя я попрошу и впредь не говорить баронессе Шенли, что именно ты, переодетая мальчишкой, спасла ее от мужа. Однако то, что вы напали на владельца замка, в то время как он приютил вас…
   – О Святая Дева!
   Анна стремительно вскочила, глаза ее сверкали.
   – Приютил?!
   Она сжала кулачки.
   – Он готовил преступление. Он хотел убить и нас…
   – Но вы вмешались в его семейные дела, а всякий феодал свободен поступать в своих владениях, как ему заблагорассудится.
   – Видит Бог, это так! Но ни один христианин не имеет права губить своих близких. Именно потому проклят Каин, поднявший руку на Авеля. И не так уж давно господин Жиль де Рец был обвинен и казнен по доносу жены, которую намеревался убить[5].
   – О, не надо приводить в пример французов! Если я не ошибаюсь, маршалу де Рецу вменялась в вину не только попытка покончить с супругой, но и множество других, куда более серьезных грехов, таких, как колдовство и прочие языческие мерзости. Донос леди де Рец был лишь последней каплей. Однако вспомни, что когда Элеонора Аквитанская[6] восстала против своего супруга, он заточил ее в Солсберийской башне, где она провела долгие годы, хотя и была властительницей Аквитании и законной королевой Англии!
   Анна вздохнула.
   – Мы не о том говорим, отец. Ты ведь хочешь одного – чтобы все возможно скорее забыли, что я была гонимой всеми беглянкой. Пусть так и будет. И леди Дебора Шенли никогда не узнает, что принцесса Уэльская спасла ее от гибели. Мой дядя, лорд Фокенберг, тоже помалкивает, зато простой народ уже так расцветил своим воображением мой побег, что он более походит на волшебную сказку, в которую никто не верит.
   – Так оно и лучше, дитя мое. Честь леди всегда должна оставаться незапятнанной. И вдвойне, если в жилах леди течет кровь Невилей!
   Анна хмыкнула.
   – О да! Я каждый день только об этом и размышляю, когда встречаю в переходах Вестминстера герцогиню Йоркскую. Скажи, отец, приходится ли говорить о чести, когда сам превозносишь даму, позор которой подобен чудовищному наваждению? Может ли ниже пасть женщина, открыто кричащая о своем позоре, о том, что изменила мужу и родила незаконного отпрыска?
   Она подалась вперед, а Уорвик вдруг стал задумчив и спокоен. Гудело пламя в камине, да временами слышалось завывание ветра. Огненные языки метались, отбрасывая неверные блики на лица отца и дочери.
   – Ты так и не приняла ее, хотя я и просил тебя об этом?
   – Никогда! Достаточно того, что я отвечаю на ее поклоны в церкви. Она или безумна, или не знает стыда.
   Уорвик прикрыл глаза.
   – Ее называли Рейбийской Розой… И в Англии не было красавицы, равной ей. Невили гордились Сесилией.
   – А теперь она – позор всего рода. И я не понимаю, отчего ты так благоволишь к ней.
   Уорвик поднял тяжелые веки.
   – Ты еще так молода, Энни. Но ты умна. Неужели ты не поняла, что для того, чтобы решиться на подобный шаг, нужно огромное мужество и неистовая любовь к сыну?
   Анна растерялась. Уорвик встал и прошелся по комнате. Из полумрака донесся его голос:
   – Ты недогадлива. Недогадлива, как и многие. А ведь нетрудно понять, что герцогиня Йоркская этой ложью спасла голову сына.
   Анна молчала, лихорадочно соображая. Отец подошел ближе и склонился над ней.
   – Не поспеши тогда Сесилия Невиль объявить Нэда незаконнорожденным, не имеющим оснований претендовать на престол Плантагенетов, я не стал бы медлить с казнью, как бы ни отговаривал меня твой дядюшка епископ. А поскольку Эдуард разом утратил все свои права и стал неопасен, то цена ему – пенни. Сесилия приняла позор, но сына-то она спасла!
   Анна смотрела на отца во все глаза.
   – Не может быть… – выдохнула она.
   Уорвик рассмеялся.
   – Еще как может! Она лгала, и я это знал. Это Нэд-то не Йорк? Улыбка отца, фигура отца, даже голос с годами стал, как у отца. И, поверь мне, если, упаси Господь, он вернется в Англию, уж он докажет, что он чистейший Йорк, а Сесилия поспешит подтвердить это.
   – Но ведь это нелепо!
   Уорвик устало сел за стол.
   – А что не нелепо в этой неразберихе? Что ты вышла замуж за Ланкастера, мать которого казнила твоего деда? Или что Генрих VI назначил меня лордом-протектором и благословил управлять государством, хотя я же и водворил его в Тауэр, а перед этим позволил своим солдатам потешиться, набив бывшему монарху морду?
   Анна встала и, в точности, как только что ее отец, прошлась по комнате. Слышно было, как шуршит по ковру ее шлейф. Уорвик опустил отяжелевшую голову на руки и вновь подумал, как он устал. Он снова покосился на буфет, но Анна стояла рядом, и герцог был вынужден отказаться от мысли налить себе чарку.
   Неожиданно он почувствовал, что злится на дочь, мешающую ему выпить. Эта мысль ужаснула его. Его девочка, Анна, любимое дитя… Нет, нет, она, безусловно, права: он должен вернуть свою силу, должен отказаться от пагубного пристрастия, иначе он все погубит… Однако странное напряжение продолжало расти в нем. Он глядел на Анну, словно от нее сейчас что-то зависело.
   Анна подошла к маленькому столику у огня. На нем лежала увесистая книга в переплете из черной кожи, листы которой были скреплены подвижными зажимами. Это была трагедия Эсхила «Скованный Прометей». Уорвик любил эту книгу, но вот уже несколько дней она лежит на столике для чтения, а он все не находит времени раскрыть ее. Анна перевернула страницу и прочла первое, что попалось на глаза:
До той поры не жди конца страданьям,
Пока другой не примет мук твоих…

   Уорвик резко вскочил, едва не опрокинув кресло:
   – Замолчи!
   Анна растерянно взглянула на него, а он заметался по комнате, затем остановился у буфета и, распахнув створки, схватил бутыль.
   – Отец!
   – Ко всем чертям!..
   Он жадно пил. Анна повернулась и пошла к двери.
   – Стой!
   Она остановилась, не оборачиваясь.
   – Иди сюда!
   – Уже поздно, и вы не в духе, отец. Я напрасно пришла.
   Она так и не повернулась к нему. Тогда он подошел и сзади обнял ее.
   – Ты решила, что, как в детстве, прибежишь к отцу, и все разом станет на свои места. Что я сделаю все, что ты хочешь, как бывало раньше. Но у маленькой девочки и желания были маленькие…
   – И великий человек мог их исполнить, – сухо парировала Анна. – А когда речь зашла о чем-то серьезном…
   Уорвик какое-то время молча смотрел на нее и наконец произнес сквозь судорожно сжатые зубы:
   – Анна, я не могу не пить.
   Она съежилась. Если ее отец сказал это…
   – Тогда ты умрешь, – выдохнула она.
   Он повернулся, взял бутыль и снова глотнул из нее. Поморщился, прикрыл рот тыльной стороной ладони, а потом сказал:
   – Это неважно. Я слишком устал от своей ноши, но сбросить ее меня не заставит никто на свете. Мне нужны силы, а их мне дает лишь это. Пусть я умру, но до этого я сделаю тебя королевой!
   – Мне не нужна корона ценой вашей жизни.
   Уорвик хватил кулаком по столу:
   – Молчи! Ты не понимаешь, что говоришь! Девчонка. Я потратил жизнь на это… Чего же ты тогда хочешь?
   Анна крепко зажмурилась.
   – Я ездила в Оксфордшир, отец, во владения рыцаря Саймона Селдена.
   – А, знаю… Сельский дворянин и рубаха. Он был в Лондоне, когда я освобождал короля из Тауэра.
   Анна улыбнулась.
   – У него родился сын, которого назвали Эдмунд. Кроме того, у него еще семь дочерей. И красавица жена.
   Уорвик повел плечом.
   – Женщина редко хорошеет, народив такую кучу детей.
   – И все же это так. Ее делает прекрасной счастье. Вот это я и хотела бы получить от жизни.
   Уорвик снова выпил.
   – Так что тебе мешает? Женщины в нашем роду плодовиты. Взять хотя бы ту же Сесилию Невиль. И ты еще обзаведешься кучей маленьких Ланкастеров. Или тебе больше по нраву, чтобы они носили имя Филипа Майсгрейва?
   Анна повернулась так резко, что шлейф змеей обвился вокруг ее ног. Она была бледна, как мрамор.
   – Майсгрейв – мой спаситель и друг, отец.
   – О да! Но я не забыл, что творилось с тобой, пока он оставался в Париже. Не ты ли умчалась следом за ним после охоты в Венсенском лесу? Да и в Англии ты спешила к нему, не правда ли? Ошибка, Анна, ошибка… Ибо твой рыцарь отбыл в Бургундию вместе с королем.
   Анна молчала. Уорвик был уже спокоен. Асквибо, как всегда, привела его в благодушное настроение. Он смотрел на дочь, сдержанно улыбаясь. «Черт побери! Ведь она вся напряжена, как натянутая тетива, но сколько выдержки!»
   Он подошел и коснулся пальцем ладанки на ее груди.
   – Ты ведь никогда не расстаешься с ней, Энни?
   Девушка облизала внезапно пересохшие губы.
   – В ней, как ты знаешь, хранится священная частица Креста, на котором был распят Спаситель.
   – Но ее преподнес тебе сэр Филип Майсгрейв?
   – Не богохульствуй, отец!
   – Помилуй, дитя! Я хоть и недостойный и невежественный, но все же ревностный сын святой церкви.
   Казалось, еще мгновение, и Анна разрыдается. Уорвик со вздохом отступил:
   – Как бишь там писано в декреталиях? «Facionora ostendi dum punientur, flagitia autem abscondi debent»[7].
   – Отец, ты не должен…
   Он жестом заставил ее умолкнуть.
   – Ради всего святого!.. Ты, кажется, готова сунуть руку в огонь в подтверждение очевидной лжи. Но не беспокойся, я больше не стану попрекать тебя Майсгрейвом. Я молчал целый год, молчал бы и сейчас, если бы ты не переступила границу, не сбежала бы от супруга, забыв об обязанностях. Ты преступно легкомысленна. За эти два месяца, что ты провела в Англии, ты не удосужилась ответить ни на одно из писем Эдуарда.
   – О, у Уорвика везде шпионы, – иронично заметила Анна.
   – Не сомневайся, – подтвердил герцог. – Так вот, дитя мое. Я рассчитывал на тебя как на союзницу в этой игре. Мы говорили об этом год назад. Ты должна была оставаться во Франции и любыми средствами заставить Эдуарда поспешить мне на помощь. Он бы тебя послушал, потому что все еще влюблен.
   – Это в прошлом, – сухо уточнила Анна.
   Уорвик осекся.
   – Что значит – в прошлом?
   Анна усмехнулась.
   – Моя венценосная свекровь заявила, что я скверная жена, а Эдуард слишком преданный сын, чтобы не согласиться с матушкой.
   Уорвик медленно приблизился к дочери.
   – Значит, ты действительно была плохой женой.
   Он смотрел ей в лицо, и девушка отвела взгляд. Уорвик внезапно выругался:
   – Ты упряма, как сотня мулов! Как можно быть столь строптивой, чтобы не повиноваться мужу, которому принадлежишь душой и телом и который к тому же принц крови!
   Анна вскинула голову. В ее глазах пламенел вызов.
   – Я не хочу быть королевой, милорд герцог!
   Тяжелая пощечина швырнула ее на пол, прежде чем она успела что-либо сообразить. Уорвик, казалось, и сам не ожидал такого от себя. Он глядел в растерянные, полные слез глаза дочери и молчал. Анна всхлипнула. Тогда он поднял ее и судорожно обнял.
   – Никогда, Энни, ты слышишь – никогда больше не смей произносить этих слов! Ты будешь королевой! Верь мне. Я даже велел составить твой гороскоп, и там это начертано так же ясно, как и то, что я люблю тебя больше жизни.
   Анна закрыла лицо ладонями. Потом вдруг сказала:
   – Дай мне глоток твоей асквибо, отец.
   Он удивленно взглянул на нее.
   Анна попыталась улыбнуться сквозь слезы.
   – Ты ведь пьешь, когда тебе плохо? Вот и я не хочу, чтобы мне было плохо, когда я с тобой.
   Уорвик нерешительно достал из буфета два кубка. Налил себе и дочери.
   Асквибо явно не пришлась Анне по душе.
   – Надо быть диким, как горец, чтобы глотать подобную гадость.
   – Покорнейше благодарю, – усмехнулся Уорвик.
   – Ты слышишь? Кажется, ветер стих.
   Действительно, их окружала полнейшая тишина. Не хлопали ставни, не дребезжали стекла в свинцовых переплетах. Даже огонь в камине горел ровным беззвучным пламенем.
   Донесся далекий крик лодочника на Темзе:
   – Завтра день святого Давида, первое марта. Весна!
   Уорвик коротко взглянул на дочь.
   – Обещай мне, что завтра же напишешь Эдуарду нежное письмо. Ты должна мурлыкать, как кошечка. Он под каблуком у Маргариты, не спорю, но влюблен-то он все же в тебя, или же мои глаза ничего не видят и годятся лишь воронью.
   Анна молчала.
   – Девочка…
   – Хорошо. Я напишу мужу, хотя, Господь свидетель, это мало чему поможет.
   – Не говори так! Он обязан прибыть в Англию, он должен мне помочь. В противном случае его опередит Йорк, и тогда я не поручусь, что моя голова не окажется на Лондонском мосту.
   Анна вздрогнула.
   – Нет. Вы, милорд, сильнее всех. И это вы Делатель Королей!
   Уорвик печально усмехнулся:
   – Не притворяйся глупее, чем ты есть, Энни. С тобой я откровеннее, чем с кем-либо. Я устал, я измотан, болен и…
   – И ты тем не менее пьешь!..
   Анна так стукнула кубком по столу, что расплескала водку.
   – Клянусь святым Давидом, отец, что завтра я напишу Эду. Но при одном условии. Обещай мне, что несколько дней, хотя бы неделю, ты не будешь пить. И не говори мне ничего. Молись, уповай на Бога, уйди с головой в дела, спи, принимай послов, скачи в дальние гарнизоны, но не пей.
   Уорвик поднял бровь.
   – Что это, юная леди? Вы ставите условия?
   – Да. Ты мой отец, и у меня нет выбора.
   Уорвик усмехнулся.
   – Это шантаж, дитя.
   Анна негодующе взмахнула рукой.
   – Ах, отец, не стоит касаться моральных устоев, которые ты сам давно расшатал. Всем известно, что Уорвик никогда ничего не делает просто так.
   – Это политика, дитя.
   – Надеюсь, мне, как будущей королеве, полагается это знать.
   И она, точь-в-точь как отец, повела бровью.
   Герцог засмеялся:
   – Что ж, твоя взяла. Как политик, я нахожу твое предложение выгодным и соглашаюсь на него.
   В тот же миг бутыль полетела в камин. Уорвик проследил за ее полетом.
   – Procul ex ocules, procul ex mente![8] – смеясь, воскликнула Анна.
   Уорвик хмыкнул.
   – Ты что же, думаешь, у меня нет другой?
   – Да хоть дюжина. Это неважно. Главное – у меня есть твое слово.
   Какое-то время они с улыбкой глядели друг на друга.
   – Уже поздно, Анна. Ступай к себе.
   Анна приблизилась к отцу и подставила лоб для поцелуя.
   – Храни тебя Господь, дитя мое!
   – Да пребудет он и с тобой, отец! Я напишу письмо мужу! Обещаю!
   Подхватив шлейф, она быстро пошла к двери. Высокая, стремительная, легкая. Уорвик с печальной нежностью глядел ей вслед.
   Ни отец, ни дочь не знали, что это была их последняя встреча.

4

   Анна потянулась всем телом. Вставать не хотелось, но уже пора.
   Вчерашняя ссора с отцом обескуражила ее. Он потребовал от дочери вернуться к супругу, а Анна скорее откусила бы себе язык, чем поведала ему о своих отношениях с Ланкастером. А теперь… Теперь она дала слово написать письмо. Письмо Эду.
   Откинув одеяло, она села. Вайки, звякнув бубенчиками на ошейнике, спрыгнул на пол. Девушка встала. Гофрированная рубашка из белого батиста облегала ее до пят. Она сунула ноги в меховые шлепанцы и пошла к столу, где возвышался массивный письменный прибор и лежали наготове листы пергамента.
   – Я напишу это письмо… Я напишу это письмо…
   Она вспомнила Эдуарда. Серые глаза, гладкие душистые волосы до плеч, персиковый румянец, как у девушки. «Он казался завидным женихом, – думала она. – И отец уверен, что Эд любит меня. Я должна написать ему так, чтобы он примчался в Англию на помощь отцу».
   Она обмакнула перо и начертала:
   «Высокочтимый принц Уэльский! Я, Анна, супруга вашего высочества, справляюсь о вашем здравии и…»
   Анна сжала виски пальцами и швырнула лист в огонь. Несколько мгновений она глядела, как скручивается и темнеет в пламени пергамент. Она вспоминала письма, которые посылал ей Эдуард в эти два месяца. Поначалу тон их был тревожным, даже нежным. Упреков не было. Лишь неотступно звучал вопрос: кто был до него? Ричард Глостер или… Филип Майсгрейв? Это имя возникло не сразу, но Анна была до того напугана, что не стала распечатывать последующие письма, сразу кидая их в камин. Тогда Эдуард прислал ей записку через своего отца-короля. Записка была сухой, официальной, но Анне сразу стало легче. Пришло даже послание от королевы Маргариты – любезное, полное литературного красноречия. Анжуйка владела живым и легким стилем. Письмо было написано на латыни. Но и ей Анна не стала отвечать. И вот теперь отец…
   «Я должна написать нечто такое, чтобы Эд приехал как можно быстрее. Но что? Может, следует пробудить его ревность?»
   Вайки расположился на полу там, где лежало солнечное пятно. Анна посмотрела на окно и вдруг осознала, что сегодня первый день весны, впервые после бесконечных дождей выглянуло солнце. Она улыбнулась. С солнцем возвращается надежда.
   Филип… Она летела к нему как на крыльях. Анна прикрыла глаза, вспоминая смуглое скуластое лицо, прямой нос, пронзительно-синие глаза под прямыми стрелами бровей, мягкие и пышные, как заросли папоротника, волосы. Фил… Мой Филип…
   Неожиданно она потянула к себе новый лист пергамента и начала быстро писать:
   «Как плохо мне без тебя! Я даже не представляла, какая тоска охватит меня, когда тебя не будет рядом. Ты смеялся вместе со мной, как мальчишка, а глаза твои были нежны. Я, наверное, глупая, но я ничего не могу с собою поделать и медленно умираю вдали от тебя. Как ты был не прав, допустив эту разлуку, как был не прав, воздвигнув между нами столько препятствий! Ибо недаром провидению было угодно, чтобы глаза наши встретились, а сердца забились в унисон. Ты нужен мне, мне нужно твое дыхание, твои руки, твои губы… Знай всегда, что я твоя, что не было мгновения, когда бы я не жила тобой, мой любимый, мой…»
   Она едва не вывела: «Фил». Смахнула тыльной стороной ладони слезы и твердо вписала: «Эд». И сейчас же расплакалась навзрыд.
   Все написанное ею сейчас было ложью. Ее супруг не заслуживал столь явного обмана, каковы бы ни были их отношения. Но иначе она не сможет заставить Эдуарда поспешить отцу на помощь. Отец утверждает, что принц Уэльский любит ее. И если все пойдет, как должно… Что ж, она еще раз попытается стать ему доброй женой. Это письмо, предназначенное другому, соединит ее с Эдуардом Ланкастером. Если он действительно хоть немного ее любит…
   Анна облегченно вздохнула. Что ж, по крайней мере, слово свое она сдержала, и письмо написано.
   Еще раз вздохнув, Анна поставила подпись и запечатала послание.

5

   Прошло несколько дней. В воскресенье двор собрался послушать мессу в соборе Святого Павла. По этому случаю Анна надела платье из пепельно-серого генуэзского бархата с небольшим заостренным декольте и накладным воротником, сплошь расшитым жемчугом. Платье было с высокой талией, и под грудью его стягивал широкий, в ладонь, пояс, также весь унизанный рядами мерцающих молочно-белых жемчужин. Позади веерными складками расходился небольшой шлейф, а рукава были двойными: одни, выходящие из-под жемчужных опоясок над локтями, ниспадали почти до пола, другие, узкие, обхватывали руку до самых пальцев и, по бургундской моде, оканчивались воронкообразными манжетами.
   Анна долго рассматривала себя в большом, оправленном в перламутр зеркале. «Я красива, – отметила она. – Но отчего же тогда ни красота, ни богатство, ни власть не могут изгнать эту живущую в глубине души безысходную тоску?»
   Она опустилась на бархатный пуф и глубоко вздохнула. В покое пахло духами и притираниями и еще розовой эссенцией, которую добавляли в воду для купания. Запахи были густые, тяжелые, и от них голова шла кругом.
   За спиной принцессы появилась высокая фигура ее камеристки Сьюзен Баттерфилд. Сия елейная особа, походившая на овцу, была отдаленной родственницей Невилей.
   – Ах, ваше высочество, вы просто восхитительны! Серый бархат придает вашим глазам изумительную яркость, они сверкают, как изумруды. Однако вы немного бледны. Не желаете ли наложить немного румян?
   Сьюзен подала серебряную коробочку филигранной работы – подобие маленькой раки для мощей. Анна последовала ее совету и коснулась кисточкой щек. Ее лицо сразу ожило. Кто бы сейчас мог подумать, что эту юную женщину гложет тоска?
   Неподалеку от принцессы на резной скамеечке сидела ее молоденькая фрейлина Бланш Уэд, перебирая струны лютни и напевая веселую французскую песенку графини де Диа[9]:
Мне любовь дарит отраду,
Чтобы звонче пела я.
Я заботу и досаду
Прочь гоню, мои друзья!

   Леди Бланш всегда пребывала в отличном расположении духа и не расставалась с лютней. Анне она нравилась, но суровая Грэйс Блаун считала ее непростительно легкомысленной и беспечной и не раз выговаривала ей, так что Анне приходилось заступаться за свою любимицу, чей веселый голосок разгонял ее меланхолию.
   Вот и сейчас, когда строгая статс-дама заворчала на бедняжку Бланш, требуя, чтобы та занялась ногтями принцессы, Анна остановила ее жестом и, протянув руку, сказала:
   – Дорогая леди Блаун, оставьте Бланш в покое. С этой обязанностью вы справляетесь намного лучше. А юная Уэд пусть напевает.
   Девушка тут же ударила по струнам:
Злобный ропот ваш не стих,
Но глушить мой смелый стих —
Лишь напрасная затея:
О своей пою весне я!

   Тучная Грэйс Блаун опустилась подле принцессы на складной стул и молча принялась полировать ее ногти. Рогатый головной убор статс-дамы подрагивал от усердия, но Анна знала, что эта женщина ненавидит ее всей душой и проявляет старание лишь по долголетней привычке покоряться Ланкастерам. Да и эта овечка, леди Сьюзен, что хлопочет сейчас за ее спиной и старается придать своему голосу медовую сладость, на самом деле властна и жестока с младшей прислугой и мечтает лишь о том, чтобы приобрести как можно большее влияние при дворе.
   – Ах, моя принцесса, какие у вас волосы! Этот каштановый отлив я замечала лишь у соболя. Густые, пышные и гладкие, словно грива породистой лошади!
   Анна поморщилась. Это сравнение не слишком ей понравилось, хотя своими волосами она действительно гордилась.
   В этот момент дверь распахнулась и появилась Дебора Шенли. Она шла настолько торопливо, что едва не оттолкнула дежурившего у дверей пажа. Это совсем не походило на всегда ровную, сдержанную баронессу.
   Сьюзен Баттерфилд уперла руки в бедра.
   – Вы что, не в себе, милочка? Кто позволил вам врываться в покои принцессы Уэльской, когда ее туалет не окончен?
   Леди Дебора стояла, сцепив пальцы, и молчала. Лицо ее заливала бледность, а в ее глазах сверкало такое отчаяние, что Анна поняла: произошло нечто из ряда вон выходящее.
   – Оставьте нас наедине с баронессой! – приказала она.
   Лютня Бланш Уэд смолкла, а леди Блаун рискнула напомнить, что если принцесса не поспешит, то может опоздать к мессе.
   Анна оборвала ее:
   – Пусть моими волосами займется баронесса Шенли. Всем известно, что она в этом большая мастерица, и самые лучшие прически леди Бофор делает ей ее камер-фрейлина. Думаю, она не откажет в подобной услуге и мне.
   Еще в ту пору, когда Анна только осваивалась в Вестминстере и знакомилась со двором, она была приятно удивлена, узнав в одной из придворных дам леди Маргариты Бофор вдову грозного Мармадьюка Шенли. Анна загорелась желанием поближе познакомиться с нею, и вскоре камер-фрейлину леди Бофор можно было нередко видеть в обществе принцессы Уэльской. Они подружились, хотя баронесса и была поражена тем, как много знает о ее прошлом эта зеленоглазая принцесса, с которой прежде ей никогда не приходилось встречаться. Помня наставления отца, Анна ни о чем ей не говорила, но продолжала выпытывать у баронессы, как сложилась ее судьба после той ночи в Фарнеме.
   В последний раз принцесса видела Дебору Шенли едва живой, когда ее, бесчувственную, уносили солдаты барона. Когда же несчастная женщина пришла в себя, то узнала, что стала вдовой. Поначалу ей трудно было управлять огромным поместьем и замком, гарнизон которого скорее напоминал разбойничью шайку. Однако едва она стала налаживать хозяйство, как на нее обрушились новые напасти.
   Леди Дебора была хороша собой, одинока, а главное, после смерти мужа многим показалась завидной партией. Потому-то, едва она оправилась от болезни, в Фарнем стали наезжать холостые сквайры, рыцари и вельможи, стремившиеся заполучить руку, сердце и владения молодой вдовы. Поначалу она принимала их, но вскоре, ссылаясь на то, что ее изувеченный покойным бароном духовник находится при смерти, стала отказывать им и в конце концов просто заперлась в замке.
   Однако от женихов не было отбоя. Леди Дебора после того, что ей пришлось пережить с Мармадьюком Шенли, приходила в ужас при одной только мысли о новом замужестве. Больше всего ей хотелось со временем уйти в один из монастырей, а поскольку она еще не решила, в какой именно, то вскоре между близлежащими аббатствами и монастырями, также зарившимися на состояние молодой вдовы, вспыхнула настоящая распря, и святые отцы принялись досаждать баронессе не меньше, чем женихи.
   Именно в это время к власти вернулись Ланкастеры, и, пока в провинции царила полная неразбериха, некий сельский сквайр решил, воспользовавшись моментом, силой принудить Дебору Шенли стать его супругой. Ничего удивительного – если многие лорды вели себя, как разбойники, то не было ничего необычного в том, что вчерашний воздыхатель собрал большой отряд и осадил замок Фарнем. Но не тут-то было. Хрупкая баронесса сумела оказать такой отпор и проявила такое мужество и доблесть, что завоевала искреннее уважение своих вассалов, которые готовы были стоять до последнего даже тогда, когда после поражения сквайра замок был осажден другим, куда более могущественным феодалом.
   В это тревожное время до леди Деборы дошел слух, что могущественная графиня Ричмонд – леди Маргарита Бофор с сыном намерена проехать через Нортгемптоншир, и она написала ей, умоляя оказать поддержку и покровительство.
   Маргариту Бофор тронуло письмо одинокой молодой женщины, и она выслала отряд на помощь баронессе, а затем пригласила ее к своему двору, сделав придворной дамой. Графиня нашла леди Дебору изящной и воспитанной и предпочла держать ее при себе. Однако все неожиданно усложнилось тем, что ее шестнадцатилетний сын Генрих Тюдор внезапно воспылал страстью к прелестной вдове.
   Анна заметила это, едва прибыв в Вестминстер. Генрих Тюдор не сводил глаз с Деборы Шенли, но она оставалась неизменно холодна с ним и всячески избегала его общества. Она была услужлива с его матерью, считая себя многим ей обязанной, однако знаков внимания Генриха упорно старалась не замечать. Но чем дальше, тем настойчивее становился молодой граф. Он подстерегал ее в пустынных переходах замка, забрасывал нежными письмами, сочинял в ее честь куртуазные стихи и читал их в присутствии всего двора.
   Маргарита Бофор благосклонно относилась к сердечной привязанности своего сына и даже намекнула, что баронессе стоит быть снисходительнее к чувствам юноши. Однако Дебора Шенли, всегда и во всем покорная своей патронессе, выказала непреклонное упорство. Более того, вскоре она сама не на шутку увлеклась шталмейстером герцога Кларенса Кристофером Стэси.
   Все это Анна узнала из бесед с леди Деборой. Она и не заметила, как привязалась к баронессе. Среди холодно-льстивых и лицемерных придворных у нее вдруг появилась подруга, столь же одинокая и замкнутая, как и она сама.
   Однажды, когда они остались наедине, Анна в упор спросила Дебору:
   – Скажи, а как ты относишься к тому, кто убил твоего мужа?
   – К Филипу Майсгрейву?
   У Анны упало сердце. Слишком долго не слышала она звуков этого имени. Леди Дебора не мигая смотрела на принцессу, и Анна отвела взгляд, опасаясь выдать свои чувства.
   – Он спас меня от смерти, – медленно проговорила вдова. – Он пришел на мой зов, когда никому до меня не было дела, и я в душе молюсь за него, как и за мальчика-пажа и за того воина, что разорвал цепь, которой меня приковали к стене. И за несчастного старого слугу, которого убил мой супруг. Но если судьба сведет нас с Майсгрейвом, мне придется обойтись с ним, как с убийцей, и я не подам ему руки.
   Анна была возмущена.
   – Клянусь задницей сатаны! – по-солдатски выбранилась она, отчего благонравная баронесса испуганно перекрестилась. – Нет, вы только послушайте! Эта воспитанная в монастыре особа скоро год как носит траур по своему мучителю и палачу, а тому, кто ради нее рисковал жизнью, она, видите ли, не подаст руки! У вас странные представления о благородстве и справедливости, моя красавица.
   – Но ведь барон был моим супругом перед Богом! Нас соединили перед алтарем!
   Анна в ярости сжала кулаки, а затем бросилась к аналою и, схватив с него роскошно переплетенную Библию, вернулась к Деборе.
   – Клади руку сюда! А теперь поклянись, что ты сожалеешь о том, что Майсгрейв убил твоего мужа!
   Леди Шенли отдернула руку так, словно медь и позолота переплета внезапно раскалились, и Анна захохотала.
   – Вот-вот, миледи, ваше благонравие суть лицемерие и ложь, и вы такая же притворщица, как и все здесь.
   Дебора Шенли удалилась вся в слезах, но через день они уже помирились, и баронесса признала, что была не права.
   Анну поражало в этой молодой женщине противоречие между воспитанием и прирожденной силой характера. Дебора с содроганием вспоминала супруга, но тем не менее регулярно заказывала поминальные мессы и носила траур. Она рассуждала о зависимости женщин от мужчин, но выдержала осаду в замке. Она нередко говорила о том, как признательна Маргарите Бофор, но всячески отвергала ухаживания ее сына. Выросшая сиротой и приученная к тому, что ее судьбой распоряжаются другие, она неожиданно проявила несокрушимую волю и недюжинную силу духа, зная, однако, что эти черты характера считаются недостатками женщины, которую Бог создал слабой.
   Однако именно это и импонировало Анне в ее подруге. Она сознавала, что такая противоречивость духа роднит их, хотя ее собственная судьба не обошлась с ней так жестоко, как с баронессой, и она не испытала таких унижений и ужаса, которые надломили Дебору и вселили в нее робость.
   Тем не менее она была поражена, когда всегда скрытная Дебора решилась поведать ей о своем чувстве к шталмейстеру герцога Кларенса. Баронесса с облегчением вздохнула, убедившись, что Анна не осуждает ее за столь неистово вспыхнувшую страсть.
   – Ты молода и красива, – говорила ей Анна. – Ты состоишь при одном из богатейших дворов Европы. Было бы просто противоестественно, если бы ты хранила верность умершему супругу, который к тому же был законченным негодяем.
   Дебора Шенли скоро смирилась с тем, что принцесса с отвращением отзывается о бароне Шенли. Но вместе с тем она долго не могла решиться снять траур. Мнение большинства всегда сильнее, чем влияние подруги, будь она хоть принцессой Уэльской. Единственное, что удалось добиться Анне, так это убедить Дебору отказаться от плотно облегающего ее голову траурного чепца и непроницаемо черной вуали. Их сменили кокетливые кружевные накидки и муслиновые вуали. Однако Анна не без оснований подозревала, что это скорее заслуга молодого Кристофера Стэси, нежели ее…
   И вот теперь леди Дебора стояла перед ней, заломив руки и едва сдерживая готовые хлынуть слезы.
   – В чем дело, дорогая? – Анна протянула руки к баронессе.
   В тот же миг Дебора бросилась к ногам принцессы и разрыдалась.
   – Спасите меня, ваше высочество! Вы умны и благородны, и мне не на кого больше уповать!
   – Помилуй Бог, Дебора, что тебя так испугало?
   И баронесса поведала, что вчера вечером Генрих Тюдор спрятался в ее опочивальне и, когда она переодевалась ко сну, набросился на нее и хотел силой овладеть ею. Он и раньше подстерегал ее в темных углах или в нишах старинных окон, тискал, осыпал поцелуями, но ей всегда удавалось ускользнуть из его объятий.
   – Я не понимаю, что на меня нашло, но меня вдруг захлестнула ярость. Я била его по голове и лицу, пока не заметила, что рассекла кожу во многих местах и по челу его струится кровь.
   Анна присвистнула:
   – Ого! Представляю, что испытал этот обожающий собственную персону мальчишка!
   Дебора обреченно кивнула.
   – Да, он был очень зол и сказал, что не забудет до гроба эту ночь.
   – А дальше?
   – Он ушел, а затем все рассказал матери.
   Анна передернула плечами.
   – Уж эти мне маменькины сынки! А что графиня?
   – Сегодня с утра она была очень суха со мной, хотя и любезна. Затем отослала прочь всех дам и сказала мне почти с нежностью, что ее сын уже в том возрасте, когда его надлежит просветить в вопросах любви, и она была бы весьма признательна, если бы я, раз уж Генрих так благоволит ко мне, посвятила себя этому делу.
   – Какова просьба! – возмутилась Анна.
   – Ах, ваше высочество, это вовсе не просьба, это прямой приказ. Слышали бы вы, каким тоном все это было сказано! Я ведь близка к ней и знаю, на что графиня способна, невзирая на всю ее набожность и показное милосердие.
   – И тогда ты бросилась ко мне? – с улыбкой спросила Анна.
   Баронесса глядела ей в лицо своими большими, серыми, как осенний туман, глазами.
   – Куда же мне было идти?
   Анна встала и прошлась по комнате.
   – Клянусь всеблагим небом и Пречистой Богоматерью, вы меня просто изумляете, баронесса Шенли. Разве вам неизвестно, что в знатных семьях время от времени ставят такие условия прислуге? Заметьте – только прислуге или кому-нибудь из захудалой родни, то есть тому, кто всецело зависит от своих покровителей. Но вы свободная женщина, а по чистоте и благородству происхождения не уступаете Бофорам или Тюдорам. Вы ничего не должны ни графине Ричмонд, ни ее отпрыску.
   – О, моя патронесса так не считает! Она только и твердит о том, как много она сделала для меня, в каком я перед нею долгу и что ее сын, в жилах которого течет не одна унция королевской крови, должен приобрести любовный опыт только в объятиях высокородной дамы.
   – Что ж, тогда ступай и служи им! – выходя из себя, воскликнула Анна.
   Дебора начала всхлипывать, и Анна не выдержала:
   – Послушай меня! Ты знатная дама, ты богата. Чего тебе опасаться? Пусть твой смуглый красавчик Кристофер поскорее объявит тебя своей невестой и таким образом возьмет под свою защиту.
   – О, мы даже ни разу не говорили об этом!
   – Но альбы и лэ он тебе уже пел! О, эти мужчины! Сколько в них малодушия и вялости! Хорошо, отчего бы тогда тебе не отказаться от службы и не вернуться в Фарнем? Или ты опасаешься жить под одним кровом с полоумным Джозефом Шенли?
   У баронессы в ужасе расширились глаза.
   – Помилуй Бог, миледи! Откуда вам известно о брате моего мужа? Это семейная тайна, и несчастный Джозеф вот уже год как обитает в одной из башен Фарнема.
   Анна пожала плечами.
   – По-моему, раньше барон не делал из этого тайны. Однако вы не ответили на мой вопрос. Если не общество Джозефа Шенли, то что в конце концов мешает вам оставить двор и вернуться в свои владения? Или вы опасаетесь снова стать яблоком раздора в Нортгемптоншире?
   Дебора застенчиво улыбнулась:
   – Нет, ваше высочество. Просто я очень не хочу покидать Лондон.
   Анна догадалась:
   – Ах да! Я едва не позабыла о нашем шталмейстере.
   – Ваше высочество!
   Щеки Деборы стали алее роз, но глаза ее сияли.
   – Леди Анна, а не могли бы вы замолвить за меня словцо сестре вашей, герцогине Кларенс? Ведь тогда и я, и Кристофер служили бы одному дому, чаще виделись и, быть может…
   Дальше она не могла говорить и спрятала лицо в ладони. Видимо, ей стоило немалых усилий побороть застенчивость.
   Анна вздохнула и протянула ей серебряный гребень:
   – А теперь причеши меня поскорее. Я подумаю над твоими словами.
   Правду сказать, она хотела видеть Дебору подле себя, хотя это и могло обострить их отношения с обидчивой леди Бофор. Однако Анна в который уже раз убедилась, что ее дружба не в силах противостоять влечению молодой женщины к красавцу шталмейстеру. От этого ей стало грустно. С уходом подруги в Савой она останется в полном одиночестве. Отец вот уже вторую неделю инспектирует гарнизоны, а может статься, что отправленное ею во Францию письмо возымеет свое действие и вынудит приехать сюда Эдуарда Уэльского. Тогда ей и вовсе не с кем будет отвести душу.
   Анна подняла глаза и увидела в зеркале позади себя баронессу. При их первой встрече в замке Фарнем леди Шенли была крайне измождена голодом и жестоким обращением. Теперь же перед нею стояла просто красавица. Ее формы обрели приятную округлость, кожа лица стала атласно-розовой. Нос хоть и был несколько длинноват, но правильной формы и тонок, каштановые брови мягко оттеняли светлые глаза баронессы, кроткие и добрые, как у ангелов на алтаре в соборе Святого Павла.
   Однако маленький яркий рот говорил о твердости и силе духа. У леди Шенли были светлые, почти белые, волосы, но сейчас их полностью скрывал замысловатый головной убор из дорогих фламандских кружев, один конец которого был пропущен под подбородком и плотно охватывал лицо, подчеркивая правильность его овала.
   Красивые руки, изящные и округлые одновременно, с ловкостью и грацией управлялись с волосами принцессы. Разделив их на две густые волны, Дебора уложила их кольцами вокруг ушей и покрыла сеткой, искусно сплетенной из серебряных нитей и жемчуга. Сверху прическу удерживал тонкий чеканный обруч фероньеры, с которого на середину лба свисала удивительной красоты каплевидная жемчужина.
   – На вашем месте, принцесса, я бы наложила еще серые тени на веки в тон платью. Это придает бархатистость глазам, а если в уголках сделать тени гуще, глаза будут казаться еще сильнее приподнятыми к вискам.
   Когда Дебора закончила, Анна не узнала себя. В ее внешности появилось нечто экзотическое и таинственное, а прическа подчеркивала горделивую посадку головы.
   – Ты кудесница, Дебора! Неудивительно, что Маргарита Бофор казалась совершенством, выйдя из твоих рук.
   Баронесса улыбнулась и вздохнула. Анна поднялась, и Дебора накинула ей на плечи плащ из синего бархата с большим капюшоном, подбитый нежным мехом серой норки.
   – Я все решила, – сказала Анна, поворачиваясь к подруге. – Сейчас мы отправимся слушать мессу, а затем вернемся в Савой. Как известно, моя сестра в положении и почти не бывает на людях. И я сделаю так, чтобы вышло, как ты просишь. Думаю, Изабелла мне не откажет.

6

   Служба в соборе подходила к концу. Пропели псалмы, отзвучали мерные слова Евангелия. Епископ Невиль опустился в кресло под балдахином у главного алтаря, трижды благословил собравшихся, и священник кончиками пальцев поднял вверх облатку.
   Слышалось тихое потрескивание горящих свечей и рокот молящейся толпы. Ладан голубыми облаками плыл над головами.
   Рядом с Анной горячо молился король. Он стоял на коленях, раскинув руки и подняв очи горе. Голос его звучал приглушенно, слова он проговаривал быстро, но с надрывом, что сбивало Анну, не давая углубиться в молитву.
   Оставалось лишь размышлять. Она развлекалась тем, что вспоминала недовольное и растерянное лицо графини Ричмонд, когда Дебора заявила, что оставляет службу у нее, и растерянный взгляд Генриха Тюдора, когда баронесса, гордо подняв голову, прошествовала мимо него и встала возле принцессы Уэльской. И еще – измученные глаза герцогини Йоркской, которую она почтительно приветствовала на виду у всех собравшихся и назвала ее бабушкой.
   Когда она вошла в храм, у нее невольно сжалось сердце при взгляде на эту немолодую, но все еще прямую, как меч, леди, одиноко стоящую в боковом приделе. Герцогиня очутилась в положении изгоя при дворе, ей оказывали приличeствующие рангу почести, но в остальном избегали. Неудивительно, что многие, как и сама герцогиня, опешили, когда юная принцесса Уэльская склонилась перед ней в глубоком реверансе.
   Анна припомнила странный разговор, что состоялся перед службой между нею и бастардом Фокенбергом. С тех пор как он сделал ее на время узницей Уорвик-Кастл, она возненавидела его, хотя и ни о чем не поведала отцу, памятуя о слове, данном Фокенбергу, что все останется в тайне, если тот не причинит вреда Филипу Майсгрейву. Порой она ловила на себе беспокойные взгляды бастарда, но отвечала ему пренебрежением и холодностью. И вот впервые с тех пор, как она в Англии, он преклонил перед нею колено и поцеловал руку, которую она поспешно отняла.
   – Я провел эту неделю с вашим отцом, принцесса, и поразился, насколько он деятелен и бодр. Милорд сообщил мне, что именно вы убедили его отказаться от столь пагубного пристрастия.
   – Мне кажется, отец излишне доверяет вам, сэр Фокенберг.
   – Я заслужил это доверие.
   – На вашем месте я не решилась бы с такой уверенностью это утверждать.
   – Я чувствую себя оскорбленным, принцесса. Кроме того, думаю, и вам известно, что незаконнорожденный Невиль до тех пор в силе, пока у власти Делатель Королей.
   – Такой предприимчивый человек, как вы, всегда найдет средства, чтобы добиться своего. И я не настолько забывчива, чтобы вы могли убедить меня в обратном.
   – Что ж, коль вам так угодно считать, – устало заметил Фокенберг, и на его скуле нервно дрогнул желвак. – Человеку свойственно ошибаться. Один Господь непогрешим.
   Он поднялся.
   – Тотчас после службы я отправляюсь в Ноттингем, к вашему отцу. Нет ли надежды передать ему что-либо?
   «Я не верю тебе ни на йоту», – подумала девушка, глядя в его светло-зеленые, по-рысьи прищуренные глаза, но вслух неожиданно сказала:
   – Мы не успели повидаться с отцом, когда он уезжал. Поэтому передайте, что наш с ним уговор остается в силе и свое обещание я исполнила.
   Анна опустила ресницы, глядя на склоненную голову священника подле алтаря. За ним, сквозь дымку ладана, тускло сверкали золоченые ковчеги с мощами святых. Рядом с нею король Генрих без устали твердил:
   – Господи, Господи всемогущий! Припадаю устами к ранам твоим!.. Раны кровоточащие… Помилуй, Господи, и оборони раба твоего, грешного и убогого!.. Скверна наша…
   Голос его переходил в крик. Молящиеся позади стали перешептываться, и Анна подумала, что королю, пожалуй, пореже следует бывать в людных местах, хотя, возможно, именно это религиозное рвение и окружает его ореолом святости. Однако она вздохнула с облегчением, когда после звона колокольчика священника мощно и торжественно зазвучал орган и его величественные звуки умерили пыл короля.
   Голос органа троился, множился и гремел, казалось, возносясь к самому небу. Арки собора подхватывали эхо, осыпая его грандиозными каскадами. Анна закрыла глаза. Ее всегда потрясали эти звуки. Казалось, люди не создали ничего, что более соответствовало бы ее представлению о Боге. Теперь и она молилась. О любви между людьми, о том, чтобы научиться быть терпеливой, не ожесточиться и суметь с достоинством принять все, что суждено провидением. Еще она молилась о своих близких: об отце, муже, о покойной матери, о несчастном короле Генрихе, который так добр к ней, но столь немощен разумом, и конечно – о Филипе…
   Орган умолк. Анна открыла глаза и почувствовала, что щеки у нее мокры.
   – Дитя мое, ты плачешь?
   Король Генрих подал ей руку, помогая подняться с колен. Он уже был почти спокоен и вопросительно смотрел на нее своим кротким светлым взглядом. Анну всегда смущало его бесконечное благоволение к ней, хотя, с другой стороны, она побаивалась его, после того как ей дважды пришлось стать свидетельницей его припадков. Она ничего не могла с собой поделать – но безумные и юродивые всегда вызывали у нее леденящий ужас.
   Рука об руку с королем они вышли на паперть собора. После полумрака главного нефа весенний свет ослепил Анну. Она зажмурилась и почувствовала, как в руку ткнулся холодный нос Соломона. Она часто брала пса с собою в город, и он терпеливо ожидал ее у дверей лавок, церквей и приютов, куда принцесса порой заходила, и лондонские зеваки, изумляясь, глазели на этого пятнистого гиганта с острыми ушами и разноцветными глазами, сидевшего неподвижно, словно изваяние.
   Анна ласково потрепала загривок пса, король же принялся раздавать милостыню. Он швырнул в толпу множество монет, что обычно вызывало давку и драку. Люди отталкивали друг друга локтями, сшибались лбами, женщины и дети, которых давили в толпе, неистово кричали.
   Король же восклицал в экстазе:
   – Радуйтесь, сирые! Господь милосерден к нуждающимся, он посылает еще, еще!
   Он уже рвал с пальцев кольца. Уорвик, предвидя подобный оборот, обычно приставлял к королю пару дюжих молодцов, которые мягко, но непреклонно брали монарха под руки и усаживали в дормез. Но из-за задернутых занавесок все еще слышалось:
   – Король любит вас! Король молится о вас! Король всегда с вами!
   На площади перед собором стражники древками копий разгоняли дерущихся.
   Анна раздавала милостыню с разбором. Особенно жалела старух. На лицах людей с возрастом отчетливо проступает характер, и несложно определить – зол, желчен, хитер или же добр и мягок был тот или иной человек в юности. Но принцесса не делала здесь различий и щедро опустошала кошель для милостыни в подставленные старческие руки. Человек вступает в этот мир с ангельским ликом, и не его вина, что жизнь гнет и корежит его по своему усмотрению.
   Неожиданно Анна замерла и выпрямилась. Что-то заставило вздрогнуть. Скользящим взглядом она окинула площадь перед собором, готические кровли домов, ряды узких окошек, резные двери, каменный крест в центре площади, у которого обычно выступали лондонские ораторы. Внизу у подножия лестницы рассаживались в портшезы и конные носилки знатные прихожане, между ними сновали лоточники с товаром и нищие девчушки, совсем крохи, предлагали кавалерам купить для дам первые весенние цветы.
   – Что с вами, ваше высочество? – раздался рядом мягкий голос Деборы.
   Анна не ответила, но какое-то смутное чувство росло в ней.
   – Не знаю. Но я вся горю в предчувствии чего-то. Боже, что это со мной!
   – Это весна, миледи.
   Анна глубоко вдохнула сладковатый теплый воздух.
   – Весна…
   Она вдруг словно заново увидела это ясное солнце, бездонный голубой небосвод, услышала звонкий щебет воробьев. Повернувшись к своей свите, она сказала:
   – Я намерена вернуться пешком.
   Она увидела, как вытянулись лица придворных дам, для которых путь в две мили представлялся едва ли не паломничеством, и сжалилась.
   – Вы все свободны. С собой я возьму лишь баронессу Шенли и двух-трех стражников…
   Она шла по узким улочкам Сити, удивляясь тому, что сделало за какую-то неделю с городом солнце. Куда девались эта серость, уныние, озабоченность? Казалось, весь Лондон высыпал на улицы. Булочники выставили свежие румяные хлеба на лотках. Забылись зимний голод, неуверенность в завтрашнем дне, в сердцах людей ожила трепетная надежда. Гомонили птицы, бренчали струны в тавернах, то и дело раздавались протяжные крики точильщиков и зазывал.
   – Угля! Угля! Кому угля!
   – Первые фиалки! Сэр, купите первые фиалки!
   – Мощи святой Клары! Истинные мощи святой Клары!
   – Печенье! Печенье с изюмом!
   – Крупный чернослив! Сладкий чернослив!
   Цены были высоки, но тем не менее хозяйки раскупали товар прямо из окон, не выходя на улицу.
   Анна смеялась, глядя, как цирюльник с целыми ожерельями зубов на поясе, рвет какому-то толстяку зуб огромными клещами и при этом распевает и уверяет собравшихся зевак, что бедняге вовсе не больно. Она купила букетик цветов и теперь вдыхала нежный аромат первых соков и влажной земли.
   Мимо протащилась вереница слепых с поводырем, колотя о булыжники мостовой своими посохами и гнусавя жалобную молитву, и принцесса посторонилась, давая дорогу убогим. Шедшие впереди лучники раздвигали толпу, а перед принцессой все время трусил Соломон, то обнюхивая встречных собак, то глухо рыча на них. Люди в страхе шарахались от него, а на принцессу и ее спутницу взирали с любопытством.
   Они миновали торговый квартал Сити и внутренний Темпл, расположенный за городской стеной поблизости от Флит-стрит, и через Западные ворота вышли на Стренд. Здесь высился францисканский монастырь, у стен которого виднелись серые фигуры монахов, бойко торговавших церковным элем. Доходы от продажи монастырского эля предназначались «на добрые дела» или «на содержание храма».
   От реки поднимались прачки с плетеными корзинами на головах, весело перебраниваясь с молоденькими послушниками. Стренд все еще оставался проселочной дорогой, хотя уже и громко величался улицей. Ближе к реке располагались богатые особняки, а напротив стояли дома зажиточных горожан с шиферными кровлями, стрельчатыми дверными проемами и окнами, с лавками и складами в первых этажах и жилыми помещениями наверху. Дома располагались среди садов и огородов в окружении почти деревенских дворов.
   Резиденция герцога и герцогини Кларенс – дворец Савой сиял на солнце медной крышей с украшениями и позолотой, слепил белизной свежей каменной кладки. Однако, даже заново отстроенный, дворец уступал в размерах и величественности своему предшественнику, сгоревшему во время восстания бедноты[10], но был куда более изящным и удобным.
   Изабелла Невиль, услышав о прибытии сестры, вышла встретить ее в большом холле Савоя. Даже в домашней обстановке герцогиня Кларенс не позволяла себе одеваться просто, стремясь всегда и во всем подчеркивать свой высокий сан. Сейчас на ней было богатое платье из тяжелой миланской парчи, собранное под грудью в складки, дабы скрыть беременность, на деле только сильнее подчеркивавшее положение герцогини.
   Шлейф платья нес за нею маленький забавный негритенок, наряженный в экзотическое тряпье, – не только любимая игрушка герцогини, но и предмет, на котором она частенько срывала досаду. Он испуганно поглядывал на свою госпожу круглыми, как пуговицы, глазами; она же шествовала словно богиня, гордо неся голову, которую венчала парчовая шапочка в виде широкого валика, облегавшего голову и очертаниями напоминавшего сердце.
   В присутствии придворных и слуг сестры обменялись церемонными реверансами, и Анна, представив баронессу Шенли, поведала Изабелле о цели своего визита. Изабелла улыбнулась Деборе и сейчас же велела одной из придворных дам отвести покой для новой фрейлины. Затем она ласково подхватила сестру под руку и увлекла ее в свою любимую комнату в одной из башенок Савоя. Здесь они уселись в обложенные подушками кресла, а негритенок забился в угол за камином и застыл там в позе туземного божка.
   – Прости, что Джордж не смог приветствовать тебя, – сказала герцогиня, когда они остались вдвоем. – Он вчера немного простыл, выпив холодного пива, и я уложила его среди грелок и перин.
   Сестры смеялись, но Анна подумала, что ее вполне устраивает такая ситуация, ибо Джордж обычно смущал ее своими дерзкими комплиментами и назойливыми знаками внимания. Это заставляло нервничать Изабеллу.
   Анна смотрела на сестру. Несмотря на все свое восхищение ею, она отметила, что та изменилась к худшему: черты лица ее утратили былую выразительность, а сухая кожа начала собираться ранними морщинками вокруг глаз. Однако глаза – прекрасные эмалево-голубые глаза – были все теми же.
   Вместе с тем какая-то тень вечного недовольства с годами проступила на кротком облике Изабеллы, а в уголках губ залегли складки, придававшие лицу герцогини несколько брюзгливое выражение. «У нее самые роскошные волосы в Англии, – думала Анна. – Чистое золото, а она так усердно прячет их под головным убором и так высоко выбривает лоб – почти до темени! Эта мода – пятилетней давности, а во Франции она воспринимается едва ли не как дурной вкус».
   Анна попыталась высказать все это сестре, но та лишь досадливо отмахнулась:
   – Пустое! Я хочу сказать о другом. Я не стала отчитывать тебя при слугах, – голос стал строже, – но на правах старшей сестры отмечу, что бродить пешком по Лондону наследной принцессе никак не годится. Дева Мария! Что станут думать о тебе подданные, когда ты то и дело роняешь королевское достоинство, разгуливая словно какая-то служанка и заглядывая во все лавчонки?
   Анна пожала плечами.
   – Но ведь отец делает то же, и это не мешает ему оставаться великим герцогом.
   – Но он не является наследником престола!
   – Верно. Но он выше – он Делатель Королей!
   Изабелла откинулась в кресле.
   – С тобой всегда было трудно договориться, Нэн. Я думала, когда ты повзрослеешь и поумнеешь, это пройдет.
   – Ты хочешь сказать, что я глупа, как гусыня? – подняла бровь Анна.
   – Упаси Бог! Я бы ни за что не сказала это в глаза члену королевской семьи.
   – Но непременно подумала бы, – уточнила Анна и, подойдя к сестре, обняла ее. – Не стоит, Изабель. Мы ведь не виделись почти неделю, и я пришла, потому что соскучилась. Ты знаешь, что для меня ты всегда самая совершенная леди, и я всему учусь у тебя.
   Изабелла смягчилась, ласково погладила сестру по щеке и спросила:
   – Ты была у мессы в соборе?
   – Да. И знаешь, я беседовала с твоей свекровью.
   – Бр-р… Что заставило тебя заговорить с этой старой шлюхой?
   У Анны распахнулись глаза.
   – Бог с тобой, Изабель! Ты ведь всегда звала ее матушкой, вы души не чаяли друг в друге!
   – Могла ли я предполагать, что произойдет! Силы небесные! Так опозорить всю семью!
   – Насчет семьи это спорно, – задумчиво сказала Анна. – Но, кажется, то, что Эдуард оказался незаконнорожденным, вас с Джорджем должно только радовать. Вы должны быть признательны герцогине, ведь вы теперь стали не только первыми в семье, но и первыми после Ланкастеров, имеющими права на трон.
   Изабелла опешила. Несколько минут она не могла ничего вымолвить.
   – Помилосердствуй, сестра, – пробормотала она наконец. – Мне это и в голову не приходило… Ради всего святого, не вини меня ни в чем. Ты наследная принцесса, а я…
   Анна даже растерялась оттого, как поразили и испугали сестру ее слова.
   – Я и не помышляла о престоле, – твердила Изабелла. – У власти – Ланкастеры, а мы всего лишь боковая ветвь Плантагенетов, и все, на что может рассчитывать Джордж, – это по праву законного наследника получить титул и владения своего отца…
   В дверь неожиданно постучали. Вошла толстая румяная матрона с добрым простодушным лицом, ведя за руку маленькую дочь Изабеллы, прехорошенькую девочку лет трех. Анна сразу же занялась ею, и герцогиня облегченно вздохнула.
   – Малютка хочет к тетушке, – сказала нянька девочки, и Анна подхватила ребенка на руки.
   – Моя маленькая Маргарет, мой ангелок, – твердила она, кружа малютку. – У нас папины кудряшки, а глаза мамины – чистые незабудки!
   Она повалилась вместе с девочкой на огромную львиную шкуру перед камином и принялась ее щекотать, дуть за воротник, катать с боку на бок так, что Маргарет заливалась хохотом и дрыгала ножками, путаясь в непомерно длинном шлейфе. Кружевной чепчик девочки съехал набок, придавая ребенку такой задорный вид, что Анна и сама расхохоталась. Над ними стояла нянька девочки, смеясь громко и простодушно, так что ее румяное лицо побагровело, а огромный живот колыхался. В дверь с улыбкой заглядывали горничные и придворные дамы, даже паж-негритенок выбрался из своего угла и обнажил в улыбке крохотные жемчужно-белые зубки.
   Одна Изабелла сидела прямо. В лице ее не было ни кровинки.
   – Довольно! – вдруг резко воскликнула она.
   Ее голос был словно ушат ледяной воды. Толпившиеся в дверях мигом исчезли, негритенок юркнул за камин, а Маргарет вздрогнула и вцепилась в Анну. Нянька трубно высморкалась и сказала:
   – Я сейчас уведу ребенка, миледи.
   – Постой!
   Изабелла встала, и Анна подумала, что давно не видела сестру в таком гневе.
   – Кто позволил тебе, Элспет Болл, входить ко мне без зова, когда я принимаю принцессу Уэльскую?
   Толстуха пожала плечами.
   – Маргарет просилась к тетушке.
   Анна заметила, что нянька девочки вовсе не боится своей строгой госпожи.
   – Если еще раз это повторится – я лишу тебя службы и отправлю обратно в деревню.
   Маленькая Маргарет неожиданно расплакалась.
   – Вы напугали ребенка, миледи, – сурово заметила Элспет Болл.
   Тогда Изабелла смягчилась, поманила пальцем дочь и, когда девочка подошла, легко коснулась губами ее лба.
   – Вы видите, что разгневали матушку, Маргарет? За это вы сегодня перед сном пять раз прочтете «De profundis» и дважды «Confiteor»[11]. Ступайте, и, надеюсь, в другой раз вы не позволите себе забыть, как должно вести себя.
   Когда дверь захлопнулась, Изабелла повернулась к сестре.
   – Считаю, что и тебе не следует забываться, Анна. Что думает прислуга, видя принцессу ползающей на четвереньках? Тебе должно быть стыдно, дорогая!
   Анна встала.
   – Возможно, ты и права, Изабелла. Но скажи, разве наша матушка была так же строга с тобой, как ты с Маргарет?
   – Матушка?
   – Да. Я ведь ее совсем не помню.
   Изабелла не нашлась, что ответить, но затем резко вскинула голову.
   – Она была настоящей дамой.
   – А отец мне рассказывал, что, когда их совсем еще детьми обручили, они сбежали с собственной помолвки, чтобы поиграть на заднем дворе Уорвик-Кастл с детьми прислуги, и так увлеклись, что дорогое голландское кружево на платье матушки истрепалось в клочья.
   – Бог весть, что он тебе рассказывает, – повысила голос герцогиня. – Говорят же тебе, она была настоящая дама и, когда надо, умела поставить батюшку на место.
   Анна подошла к окну и распахнула его. Забранное ажурной решеткой, оно выходило на мощенный плоскими плитками известняка двор, где журчал фонтан, ворковали голуби, а вдоль стен тянулись изящные, на итальянский манер, белые аркады. Ее объяла спокойная грусть. Она чувствовала, что с каждой встречей все больше разочаровывается в сестре.
   Ребенком она боготворила ее, а теперь все чаще стала замечать, что Изабелла порой бывает раздражительна и спесива, что она любит подолгу толковать о христианском смирении и умерщвлении плоти, сама же даже у себя дома наряжается, будто готова в любую минуту отправиться ко двору.
   Сестра, словно броней, пытается защититься высокомерием, в котором есть единственная, но весьма существенная брешь – ее слепая, по-собачьи преданная любовь к супругу. Анна старалась не думать об этом, но все чаще замечала, что надменная и сухая со всеми, даже с отцом, Изабелла становится суетливой и беспомощной, едва на нее взглянет Джордж. Анна стремилась хоть в этом понять сестру, ведь ей самой пришлось испытать, что делает с женщиной любовь. Не ей судить Изабеллу.
   Она вспомнила Бордо, вспомнила, сколько безумств сотворила тогда ее раскаленная кровь, как упивалась она Филипом. Анна улыбнулась воспоминаниям и опустила веки.
   – О чем ты думаешь, Нэн? – раздался рядом голос сестры.
   Анна поймала строгий, требовательный взгляд.
   – Так, вздор. Тебе, кстати, не кажется, что пора обедать?
   Сестра позвонила в колокольчик.
   – Сегодня нам подадут нечто, что ты очень любишь, – улыбаясь, сказала она. – Сейчас же велю накрыть в большом зале.
   – О, не стоит, Изабель! Давай пообедаем вдвоем, без кравчих и стольников, как когда-то в детстве, когда ты брала меня к себе и мы беспечно болтали за столом. Признаюсь тебе, я ужасно устала от этикета, от толпы придворных, следящих за каждым проглоченным тобою куском, от этой заунывной, нескончаемой музыки на хорах…
   Она увидела широко открытые, изумленные глаза сестры – та порывалась что-то сказать – и поняла, что опять в чем-то не угодила Изабелле. Нет, они решительно перестали понимать друг друга, хотя, возможно, сестра и права, и ей пора перестать быть дикаркой и стать именно такой, какой хотят видеть ее окружающие.
   По-видимому, на лице Анны отразилась такая досада, что герцогиня невольно сжалилась и велела подать приборы в свои покои.
   Через несколько минут стол был накрыт камчатой скатертью, к нему придвинули удобные кресла, и целая вереница слуг в двухцветных ливреях сервировала обед. Анна знала, что роскошная посуда была слабостью Изабеллы. И сейчас герцогиня не преминула выставить новые приобретения, и Анна вполне искренне восхищалась то солонкой из халцедона, края которой были украшены жемчугом и сапфирами, то чашами, вырезанными из скорлупы кокосовых орехов, с крышечками, покрытыми ажурной резьбой, и изогнутыми, сверкающими золотом ножками, то серебряным кувшином с ручкой в виде извивающейся змеи с агатовыми глазами.
   Слушая похвалы, Изабелла разрумянилась и, отослав слуг, принялась потчевать сестру. Кажется, впервые со времени прибытия Анны в Вестминстер сестрам было так хорошо и покойно вдвоем. Они обсуждали блюда, тут же припоминая знакомых и их причуды, смеялись, обменивались остротами.
   Неожиданно Анна заметила выглядывающего из-за камина чернокожего пажа. Глаза его следили за каждым жестом дам, ноздри раздувались. Анна указала на него сестре:
   – Смотри! Бедняжка голоден. Беги сюда, малыш.
   И, прежде чем Изабелла успела остановить принцессу, та отрезала и протянула пажу добрый кусок пирога. Негритенок схватил его и проглотил с такой жадностью, что Анна только диву далась.
   – Дева Мария! Он словно волчонок!
   Она хотела отрезать еще кусок, но Изабелла остановила ее:
   – Не знаю, как обстоит дело в Вестминстере, но в Савое слуги получают пищу в определенное время и в определенном месте. Он не домашнее животное, и Чак знает, что нарушил правила, схватив пирог.
   Анна растерянно взглянула на выступ камина, за которым скрылся бедняга Чак.
   – Но, дорогая, это же ребенок!
   Изабелла, изящно держа мизинец на отлете, поднесла к губам устрицу.
   – Это маленькое исчадье ада всегда голодно. А за то, что он ослушался, его ждет наказание.
   Она произнесла это так, что Анна невольно поежилась.
   – Не будь так строга, Изабель. Если кто здесь и заслуживает взыскания, так это я, ибо, не зная порядков твоего дома, сунула ему подачку со стола.
   Изабелла проглотила моллюска и, не глядя на сестру, сказала:
   – Порой я слышу от вас странные вещи, ваше высочество. Вы вольны поступать, как вам вздумается. Я не трону Чака, хотя выговор за попрошайничество он все же получит. И оставим это, дорогая. Чак вовсе не стоит того, чтобы мы ссорились из-за него. Взгляни-ка лучше, какой сюрприз я для тебя приберегла!
   Она подняла серебряную крышку на одном из блюд, и Анна невольно заулыбалась.
   – Краб! Какой огромный!
   – Я знаю, как ты любишь этих чудовищ, и велела приготовить его с соленым маслом, имбирем и душистыми травами.
   Анна без промедления придвинула блюдо к себе и, разделив краба пополам, взялась за нож.
   – Я научу тебя, как надо их есть. Делай, как я, и нож держи вот так. Меня научила одна старая рыбачка из гиеньских ланд. Надо есть, не оставляя ничего, кроме скорлупы. У краба все вкусно, и его мясо имеет привкус моря.
   Она ела, не глядя на сестру. Нож в ее руках мелькал. Изабелла не поспевала за Анной. Порой она как-то странно взглядывала на принцессу, но та не замечала этого, всецело занятая крабом и своими мыслями.
   Разделавшись со своей порцией, принцесса осталась сидеть молча, медленно чертя кончиком ножа по скатерти. Взгляд ее стал отсутствующим, она чему-то улыбалась.
   Изабелла управилась тоже и ополоснула кончики пальцев.
   – О какой рыбачке из ланд ты только что говорила?
   Анна взглянула на нее, словно только сейчас заметив.
   – А? Да пустое. Случайная встреча, когда добиралась к отцу.
   – Это та, у которой ты нашла пристанище, пока болела?
   – Когда это я успела тебе столько порассказать?
   – Да уж успела. Ты жила там со своим провожатым. С этим йоркистом Филипом Майсгрейвом.
   Анна едва заметно кивнула и снова погрузилась в себя. Она не обратила внимания на то, что сестра встала и начала мерять покой шагами.
   Изабелла не сводила испытующего взгляда с лица младшей сестры. Сколько раз она уже бывала свидетельницей такого полного погружения в себя. Где, в каких призрачных странах витает эта странная принцесса? Что с ней происходит? Какие тайны хранит этот зеркальный взгляд, что означают скользящие по лицу тени, за которыми – то радость, то замешательство, то безысходная скорбь. В такие минуты Анна теряет контроль над собой, а Изабелла всегда старается докопаться до истины, уяснить наконец, что же таит в душе эта на вид простодушная, живая девушка. Вот и сейчас. Крабы, запах моря, какая-то рыбачка, йоркист…
   – Нэнси! – окликнула она сестру.
   Та даже не пошевелилась. Она сейчас где-то далеко, во Франции, в Гиени. Ее глаза то светлеют, то темнеют.
   – Нэн, сестрица, ты слышишь меня?
   Голос Изабеллы мягок и участлив. Старшая сестра кладет руку на плечо девушки, и та вздрагивает, словно лишь сейчас заметив, что она не одна.
   – Что с тобой происходит, дитя?
   Голос герцогини полон участия. Она садится рядом и берет руки сестры в свои. У Изабеллы добрые светлые глаза под сенью длинных золотистых ресниц.
   – Нэн, девочка, что тебя гложет? Я ведь вижу, с тобой что-то происходит. Ты несчастлива?
   Анна хочет уйти от ответа:
   – Несчастлива? Много ли ты видела на своем веку счастливых принцесс?
   – Не хочешь – не говори. Только помни, что, если я порой и ворчу на взбалмошную Нэн, все же она дорога мне, как никто.
   Изабелла знает, что ее младшая сестра беззащитна перед добротой. Она может быть упрямой, капризной, злой, но, когда с нею добры, – неизменно уступает. Так вышло и сейчас. Плечи Анны вдруг поникли, на глаза навернулись слезы.
   – Изабель…
   Она приникает к сестре, и та гладит ее по голове, по плечам, шепчет ласковые слова утешения.
   Анна выпрямилась, словно развернулась пружина.
   – Я расскажу тебе… Мне это необходимо. Отец тоже хотел, чтобы я была с ним искренней, но ему этого не понять… Ты женщина, и ты так любишь Джорджа! У нас с тобой одна кровь…
   Герцогиня боялась перевести дыхание. Если сейчас спугнуть Анну – она замкнется, и тогда уже не проникнуть в ее тайну.
   Анна глядела куда-то в сторону. Снова этот отрешенный взгляд, который так интриговал Изабеллу в последнее время. И Анна поведала ей все: и как сбежала от Йорков и нашла прибежище у дядюшки епископа, и как тот решил отправить ее к отцу, избрав в попутчики тайного посланца короля Эдуарда Филипа Майсгрейва…
   – От этого рыцаря исходила какая-то сила, я сразу почувствовала, и он был так красив! И еще он погладил меня по щеке – очень нежно… Его рука была твердой рукой воина, а прикосновение таило в себе необыкновенную ласку…
   Изабелла уже догадывалась, о чем пойдет речь дальше, но пыталась разуверить себя. Ее сестра, конечно, всегда была простодушна, но не до такой же степени, чтобы потерять голову от первых же штанов, которые встретились на ее пути. Подумать только, и после этого ей посчастливилось стать наследницей трона!
   Нет, право, этому лягушонку всегда неслыханно везло! В детстве ей сходили с рук любые выходки, она была любимицей отца, даже у челяди только и было разговору, что о ней, хотя в ту пору Нэн была всего лишь безмозглой дурнушкой, а она, Изабелла, слыла красавицей и дамой высокого и утонченного ума. Теперь же младшая сестра снова опередила ее: Нэн – принцесса Уэльская и так очаровательна, что даже Джордж Кларенс беспрестанно твердит о ней. И вот – такое падение!
   Изабелла с затаенным злорадством внимала истории любви Анны, радуясь, что та не может в эту минуту видеть ее лица, ибо герцогине стоило огромных усилий сдержать себя и не выказать своих истинных чувств. Что она говорит, Господь всемилостивый?!
   – Я так хотела его, что порою ощущала физическую боль. Меня никогда не учили тому, что таит в себе любовь, сколько ощущений и их оттенков она рождает. Но его малейшее прикосновение, взгляд, случайно оброненное слово, жест – все сводило меня с ума. Беспрестанно быть рядом с ним, зависеть от него и сдерживать себя… Я чувствовала, что слабею, и понимала, что и он замечает это, но уже ничего не боялась…
   Их первый поцелуй во время шторма, когда она решила, что они погибнут… Затем ее обида, а потом, спустя мгновение – ночь в Бордо… Воспоминания об ослепительном счастье захлестнули ее, и глаза Анны засияли. Не было уже ни покоев герцогини Кларенс, ни сумрачного Лондона, ничего… Был лишь ее рыцарь, его сильные ласковые руки, поцелуи, томные, бессвязные слова любви, от которых исчезал весь мир… Лицо ее светилось блаженством, дрожали ресницы.
   – Замолчи! – вдруг взвизгнула Изабелла. – Замолчи немедленно!
   Анна очнулась. На нее словно дохнуло могильным холодом, и в ту же секунду она поняла, что натворила. Девушка испуганно вцепилась в резные ручки кресла.
   Изабелла металась по покою, словно зверь в клетке.
   – О горе мне! – восклицала она, заламывая руки. – Ведь это моя единоутробная сестра! Какой невыносимый позор!
   – Если бы ты ничего не выпытывала, все это так и осталось бы во мне, – почти беззвучно проговорила Анна.
   Изабелла зацепила шлейфом и опрокинула кресло. Звук его падения немного остудил ее пыл. Она несколько раз осенила себя крестным знамением и приблизилась к сестре.
   – Мне не следовало слушать тебя!
   – Зачем же ты слушала?.. Могла бы прервать и в самом начале.
   – Но разве могла я подумать! Я решила, что тебе надо чем-то поделиться, испросить совета, поведать о своих заботах.
   – Но ведь так и есть, Изабель!
   Герцогиня всплеснула руками.
   – Силы небесные! Видела бы ты себя! Ты сияла, как ангел во время молитвы, ты просто упивалась своим позором! А ведь все сие суть блуд – из числа тягчайших грехов…
   – Вольно же тебе так говорить!.. Тебе, которую отец выдал по любви за того, на кого ты указала. А каково приходится мне?
   – Чем же не угодил тебе твой супруг? Молод, красив, любит тебя безумно.
   – Он далеко не Майсгрейв.
   – Замолчи! Замолчи!
   Изабелла затопала ногами и зажала ладонями уши.
   – Никогда, слышишь, никогда больше не произноси при мне имени этого низкого негодяя!
   Анна поднялась и подхватила с ларя свой плащ.
   – Видимо, мне следует уйти. Ты в положении, а я взволновала тебя. Это нехорошо. Успокойся, ты больше не увидишь меня. Обещаю, сестра, без крайней нужды мы не встретимся.
   Изабелла вдруг растерялась. Пусть Анна и по уши в несмываемом грехе, но она остается принцессой Уэльской. Видит Бог, это удача, что ей удалось раскрыть тайну сестры. Воспользовавшись ее нечистой совестью, она могла бы подчинить себе Анну. Другое дело, что эта неразумная особа бесконечно упряма и не только не считает случившееся с ней чем-то предосудительным, но и просто упивается своим падением. Что ж, следует попробовать убедить ее в обратном.
   – Нэн, погоди минуту. Присядь.
   На какое-то время в покое воцарилась тишина.
   – Прими мои извинения, Анна.
   Девушка недоуменно смотрела на сестру.
   – Да-да, прости меня. Я не должна была тебя поносить, но пойми и ты меня. Все это… более чем неожиданно. Кстати, кто твой исповедник? – вдруг спросила она.
   Вопрос застал Анну врасплох. Она бывала на исповеди довольно редко – то у настоятеля Вестминстерского аббатства, то у викария церкви Святой Бриджит, то у епископа Невиля. Но своей тайны не выдала никому, поскольку ни родной дядя, ни тем более чужие люди не вызывали у нее полного доверия.
   Молчание затянулось. Наконец Анна ответила, что у нее трое исповедников.
   – Вот видишь, – мягко заметила герцогиня. – У тебя нет собственного духовника. Одно это говорит о том, что ты не была откровенна и уже давно не знаешь покаяния. Грех, носимый в душе, – страшная вещь.
   Анна не нашлась, что ответить, а Изабелла продолжала:
   – Ты совершила прелюбодеяние, ты не раскаялась – и теперь сама убедилась, что не находишь себе места. Горько смириться с тем, что моя сестра – блудница, но еще горше сознавать, что она глубоко несчастна и в ссоре с Богом. Ведь я расспрашивала тебя неспроста. Что ж, нарыв прорвался, и время все расставит по местам. Ты рассказала мне обо всем, а теперь ступай исповедуйся, и увидишь, как станет легко. Все пойдет по-другому…
   – Изабель, но ведь я…
   – Ты хочешь меня уверить, что готова продолжать жить с такой тайной на душе?
   – Нет, но ведь она давала мне силы!
   – Ах, оставь… Поверь, если бы ты сразу покаялась и очистила душу, все это давно отошло бы в прошлое, мир и благодать снизошли бы на тебя, а смута и тоска развеялись бы, как наваждение.
   – Но ведь это любовь!
   – Это блуд, а не любовь. Любовь двоих освящается узами брака, она несет с собою радость материнства. Ты же тоскуешь по объятиям и ласкам своего рыцаря, что само по себе грешно…
   – Нет, Изабель. Ты не права. Мне было бы довольно знать, что он жив, здоров и весел. Уверяю тебя, этого достаточно.
   – Не уговаривай себя. Я отлично вижу, как ты измучена, как мечешься, не находя себе места. Ты покинула супруга, потому что не раскаялась в содеянном. Достаточно было бы твоего желания, чтобы у вас с принцем все пошло на лад. Как говорится, similia similibis curantur[12]. Отец выбрал тебе красивого, родовитого и любящего супруга, и если бы ты старалась – стала бы счастливой.
   Герцогиня сидела в высоком кресле напротив сестры, горделиво выпрямившись и расправив широкие складки парчового платья, чтобы скрыть живот. Ее слова лились уверенно и властно, и она видела, как все ниже склоняется голова Анны. Казалось, это придает речи Изабеллы еще больше жара и убедительности.
   – Я хочу также, моя дорогая, чтобы ты хоть на миг забыла о себе и подумала о величии своего рода, о своем нынешнем положении. Ты не простая деревенская девчонка, которая бездумно предается животной похоти. Ты принцесса! Ты выше прочих смертных. И я была бы плохой сестрой, если бы не напомнила тебе о том, что члены королевской семьи должны питать к себе уважение. Ты поднялась на вершину, и все остальное должно отступить. Принцесса Уэльская должна жить интересами королевства, обретая в этом удовлетворение и покой. Что рядом с этим какой-то мелкий вассал, которого, кстати, отправила в отставку Лиззи Грэй, дабы самой стать на время королевой. Думаю, моя сестра не глупее этой захудалой дворяночки и достойна того удела, что ей предначертан!
   Руки Анны бессильно перебирали рельеф подлокотников. Голова поникла, а по щеке пробиралась одинокая слеза.
   – Видимо, ты права, Изабелла, и я лишь попусту извожу себя. Ты говоришь то же, что и отец. Выходит, я слишком глупа, если думала иначе.
   – Нет, дитя, нет, Анна, – ласково сказала герцогиня. – Просто ты надолго оторвалась от семьи и совсем запуталась. Обещай мне, нет, поклянись, что забудешь этого человека, что снова обретешь чистоту и благоразумие, станешь образцом для подражания для всех дам Англии!
   Эти последние слова окончательно сломили Анну. Тяжесть долга угнетала и давила ее. «Это ошибка, что я оказалась принцессой. Эта ноша не для меня». Внезапно она вспомнила пощечину отца. «Так или иначе, но он хочет того же, что и Изабелла».
   Она выпрямилась и проговорила внезапно севшим голосом:
   – Видит Бог, сестра, ты права. И я сделаю все, чтобы забыть Филипа Майсгрейва. Я исповедуюсь и не стану больше мечтать о встрече с ним. Возможно, все это было зря с самого начала. Какого бы ты ни была мнения об этом человеке, он сказал мне то же, что и ты. Я действительно запуталась. Надеюсь, мне все-таки удастся стать любящей и верной супругой Эдуарду Ланкастеру.
   Изабелла склонилась и коснулась губами лба сестры.
   – Да будет Господь милостив к тебе. – Она улыбнулась. – Я велю прибрать здесь, и мы сыграем в шахматы. Думаю, тебе стоит заночевать в Савое. Я не хочу оставлять тебя сегодня одну. Сатана на своих мягких лапах кружит близ души моей принцессы.
   Она вновь была и ласкова, и любезна, но Анна чувствовала себя раздавленной и несчастной. Больше всего ей сейчас хотелось выплакаться. Она своими руками разрушила надежду, которая питала ее все это время.
   В покое суетились слуги, унося приборы. Вскоре появился шахматный столик с замысловато перекрещенными ножками и разделенной на поля столешницей слоновой кости и черного дерева. Фигуры, вырезанные из горного хрусталя и драгоценного черного коралла, были до смешного точны в деталях – все эти короли, королевы, рыцари, лучники и прочие.
   Когда сестры остались наедине, Анна послушно приняла предложенную партию. Изабелла понимала, что творится в сердце принцессы, но полагала, что игра хоть немного отвлечет ее. Она твердо решила исполнить свой долг, убедив сестру в противоестественности чувств к Филипу Майсгрейву и приведя ее к послушанию. Если это удастся, при малейших признаках своеволия станет возможным принуждать Анну действовать по-своему: пугая ее призраком прошлого.
   Анна машинально сделала первые несколько ходов. Играла она хорошо, и сестра почти всегда ей проигрывала. Вот и сейчас, почти сразу же оказавшись в сложном положении, Изабелла прервала беседу и, подперев щеку, задумалась, глядя на доску.
   Анна смотрела на ее мраморно-белый выпуклый лоб, на тонкие, едва заметные линии бровей, точеный нос с чуткими розоватыми ноздрями. Затем, зная, как долго обычно сестра раздумывает над ходом, встала и подошла к распахнутому окну.
   По-прежнему светило солнце, звонко перекликались воробьи, журчал фонтан и солнечные блики шевелились на дне каменной чаши, откуда стекала вода. Она увидела Соломона, растянувшегося на припеке под стеной, смеющиеся лица служанок, которых поддразнивали ведущие через двор лошадей конюшие. Откуда-то долетали вибрирующие удары молота по наковальне. Через двор прошел высокий холеный священник – капеллан герцога, с улыбкой благословив присевшую перед ним в реверансе молоденькую фрейлину. В ворота въехал закутанный в плащ всадник, о чем-то переговорил с капелланом и, привязав лошадь к кольцу в стене, исчез под арками со стороны покоев Джорджа Кларенса.
   – Анна, твой ход, – окликнула ее герцогиня.
   Принцесса оглянулась и уже хотела было вернуться к игре, но внезапно сердце ее тяжело и гулко забилось. Она вцепилась в оконную решетку. Привязанный к кольцу в стене сильный поджарый жеребец с горделиво изогнутой шеей и темными стройными ногами был до седла покрыт грязью и мылом, но все же она разглядела его масть – серую в яблоках, длинную черную гриву, пышный, как султан, хвост.
   – Кумир!.. – выдохнула она.
   – Ты что-то сказала, Нэн?
   Ноги у девушки подкосились, она почти повисла на решетке.
   – Чей это конь? – спросила она и повторила громче: – Чей это конь?
   Она видела, как слуга отвязал его и повел к конюшням. Тогда она свистнула тем свистом, каким Филип обычно подзывал Кумира. Конь немедленно повернул голову и навострил уши. Слуге пришлось несколько раз рвануть повод, заставляя животное тронуться с места.
   – Что это за мальчишеские выходки? – возмущалась позади Изабелла, но Анне было не до нее. Могучая волна радости поднялась и заполнила ее. «Это Кумир, я не могла ошибиться! Значит, этот высокий человек, закутанный в плащ с капюшоном, который только что вошел в дом, мог быть только Филипом!»
   – Здесь Филип, Изабелла, здесь Филип! – вне себя, не понимая, что делает, закричала она, хватая сестру за руки. – Я не ошиблась, это его конь, это Кумир!
   – Опомнись, Нэн! Что ты творишь? Откуда ему здесь взяться?
   – Это он! Он! Я знала, я чувствовала, что сегодня что-то произойдет!
   И она опрометью кинулась к двери, но Изабелла успела ее опередить и преградила дорогу.
   – Опомнись, Анна! Что за вздор! Ты только что поклялась даже не думать о нем!..
   – Ах, Изабелла, ты ничего не понимаешь! Фил здесь! Да пусти же меня! Я лишь взгляну на него – и все. Он здесь, и я увижу его! Пусти, пусти Бога ради!
   – Нет!
   Изабелла с неожиданной силой и решимостью оттолкнула сестру, и, прежде чем та успела опомниться, тяжелая резная дверь захлопнулась. Послышался звук опускаемой щеколды.
   – Прости меня, Нэн, но я делаю это для твоего же блага и ради чести семьи. Ты останешься взаперти, чтобы успокоиться и поразмыслить о своей душе. О душе принцессы Уэльской!
   Анна стояла какое-то время в оцепенении, а затем в безумном порыве бросилась к двери.
   – Выпусти меня сейчас же! Не смей! Освободи меня! – неистово кричала она, колотя изо всех сил и раня руки о выступы и завитки дубовых плах.
   Анна слышала, как сестра тяжело и взволнованно дышит за дверью.
   – Не смей! – Голос ее опустился до грозного шепота. – Мне все равно… Ты заперла меня, но я буду кричать, я позову его в окно… Он услышит и придет.
   – Успокойся, это какое-то наваждение. Его здесь нет и быть не может. Ты все напутала. Будь благоразумной, пощади хотя бы доброе имя отца!
   – Как смеешь ты диктовать свою волю твоей принцессе?!
   – Я твоя старшая сестра и забочусь о твоей заблудшей душе.
   – Не лги! Ты хочешь властвовать надо мной, хочешь, чтобы я подчинилась тебе.
   Анна услышала шелест платья, который удалялся.
   – Нет! Нет! Ты не смеешь!
   Она билась о безмолвную дверь, затем метнулась к окну, вцепилась в решетку. Анна едва сдерживала себя. Сестра права в одном – есть честь Невилей, и есть доброе имя наследницы престола. Но ведь здесь Филип – и с минуты на минуту он может уехать, и они так и не увидятся!..
   Она опять кинулась к двери и в бессильной ярости застыла перед ее непроницаемой мощью. Что же это? Заточить принцессу Уэльскую, как нашкодившую монастырскую послушницу. Она в отчаянии заметалась по покою, затем, немного остыв, подошла к окну и, прижавшись лбом к решетке, стала смотреть в сторону конюшен. Ей было известно, что в Савое несколько дворов, соединенных последовательно, и Филип может уехать так, что она его даже мельком не увидит. Из окна виднелся только угол конюшен, и это бесило Анну. В отчаянии она вцепилась в прутья и стала трясти их. Тщетное усилие. Она была словно в темнице.
   Медленно опустившись на корточки у стены, Анна разрыдалась. Ее жгла обида на Изабеллу, бессилие, то, что она оказалась столь глупа, что доверилась сестре. Слезы текли и текли по ее щекам, сердце ныло, захлестывало отчаяние.
   Неожиданно она вздрогнула от невесомого прикосновения к плечу. Рядом стоял паж Изабеллы. Они с сестрой совершенно забыли о нем, и Чак так и просидел все это время в углу за камином.
   – Не плачь, – говорил негритенок, с трудом подбирая слова и смешно надувая губы. – Ты хороший, а плачешь. Ты добрый. Чак тебя любит. Ты дал Чаку пирога.
   Анна какое-то время смотрела на него и вдруг разрыдалась с новой силой.
   – Уйди, ох, уйди! Мне так плохо…
   Но он не отходил, невразумительно толкуя, что хочет помочь, что он может помочь принцессе. Она не сразу проникла в смысл его слов, но затем, несколько удивленная, спросила:
   – Что ты говоришь? Ты можешь помочь? Но ведь мы оба заперты!
   Мальчонка улыбнулся, обнажив жемчужные зубки.
   – Ты не может выйти, мой может. Мой так уже делал. Чак бежит и позовет твой слуги, твой большой пес.
   Анна улыбнулась сквозь слезы.
   – Да, вот собака меня и спасет. Как же! Вытащит, как принцессу дракон из башни.
   Но негритенок не понял ее иронии и продолжал твердить:
   – Чак выйдет и позовет людей. Позовет собака. Госпожа будет бить, но Чак уже привык. Его много бить… всегда…
   Анна встала на ноги. Какая-то смутная надежда шевельнулась в ней.
   – Как ты выберешься отсюда?
   Негритенок вскочил и бросился к камину, где еще тлели под золой уголья.
   – Госпожа один раз уехал и здесь меня забыл. Чак думал, что помирай. Но Бог сделал Чак маленький, как кошка, – и Чак выбрался через трубу.
   Анна с сомнением заглянула в дымоход, но паж все твердил:
   – Чак полезет, Чак позовет твой люди.
   Девушка вдруг взяла его за плечи и пытливо заглянула в глаза.
   Негритенок усиленно закивал и перекрестился.
   – Иисус Христос! Иисус Христос!
   Он крестился с рвением новообращенного язычника и искренностью ребенка.
   – Тогда слушай.
   Принцесса опустилась на колени и притянула его к себе.
   – Тебе не нужно звать людей, не нужно звать собаку. Ступай в конюшню и найди нового коня. Большой, серый в яблоках, грива и хвост черные. Да понимаешь ли ты, что я говорю?
   Мальчик снова закивал головой.
   – Чак любит лошадей. Чак любит конюха Джека. Джек разрешал Чаку спать на сене.
   – Вот и хорошо. Ты найдешь нового коня. Его зовут Кумир. Повтори. Так. Ты будешь ждать там рядом, пока не придет хозяин коня. Когда бы он ни явился – жди. Он высокий, на нем черный плащ, и у него длинные вьющиеся волосы. Его зовут сэр Майсгрейв. Повтори.
   С именем рыцаря было сложнее, но все же и его Чак смог в конце концов сносно произнести. Тогда Анна сняла с шеи ладанку, которую ей подарил Филип, и надела на шею пажа.
   – Отдашь ему. Понял? Отдашь и скажешь, что его ждут в гостинице «Леопард», что возле Лондонского моста, вечером, ровно в одиннадцать.
   Она еще раз заставила мальчонку все повторить, пока не убедилась, что он ничего не перепутает.
   – Ты ведь не подведешь меня? – спросила она.
   Чак вытаращил глаза, надулся и снова принялся усердно креститься.
   Анна улыбнулась, поцеловала его в лоб и немного подсадила, когда он полез в трубу. Несколько минут она слышала его возню и царапанье, сверху сыпалась сажа. Потом все стихло. Анна перекрестилась. Как бы там ни было, у нее появилась надежда, и теперь оставалось только добиться, чтобы Изабелла выпустила ее до условленного часа.
   Весь остаток дня девушка провела у окна. Время тянулось томительно. Раз она заметила внизу маленькую пеструю фигурку Чака, увидела его белозубую улыбку. Паж усердно закивал ей. Ей хотелось хоть что-нибудь выведать у негритенка, но тот уже скрылся под аркой и больше не показывался.
   Солнце село, по двору поползли тени. Филипа Майсгрейва она так и не увидела. Девушку била нервная дрожь, и она описывала круги по покою.
   Из окна потянуло ночной сыростью, но Анна не закрывала его, пока позади не раздался лязг отодвигаемого засова. Вошли несколько дюжих слуг, учтиво поклонились принцессе и взялись разводить огонь в камине, накрывать стол к ужину, причем двое из них остались стоять у дверей, скрестив на груди руки и всем своим видом давая понять, что они в большей мере стражи, нежели прислуга.
   – Передайте вашей госпоже, что я хочу ее видеть, – бесстрастно сказала Анна.
   Она держалась невозмутимо. Пусть Изабелле доложат, что она успокоилась. Принцесса не спеша вымыла руки и присела к столу. Слуги чинно наливали ей вино, переменяли тарелки, подавая нож или салфетку. Лица у них были тупые, ничего не выражающие, и Анна едва сдерживалась, чтобы не запустить тарелкой в голову кому-либо из них.
   Затем они ушли, и Анна стала ждать Изабеллу. Ее мучил страх, что сестра так и не явится до утра. Ведь она оговорилась, что распорядится отправить весточку в Вестминстер о том, что принцесса останется ночевать в Савое. Что же тогда делать? Филип наверняка будет ее ждать, сколько сможет!..
   Неожиданно ей пришла в голову ужасная мысль. Может статься так, что рыцарь сам не захочет встречи с ней. Она принцесса партии противников, к тому же сословная преграда между ними настолько высока, что, исходя из своих представлений о чести, Филип вряд ли рискнет поставить под угрозу ее доброе имя… Однако разве не он любил ее?
   Чак кивал и улыбался, видимо давая понять, что поручение выполнено, а значит, Филип принял ладанку, следовательно, принял и ее приглашение… О самой встрече Анна боялась и подумать. Впереди еще столько препятствий, и свидание могло вообще не состояться. Святые угодники, помогите измученной душе!
   Анна сейчас не помнила об обещании, лишь недавно данном сестре. Какая глупость – забыть Филипа! О каком покаянии речь? Ведь этот человек назначен ей судьбой, а все остальное – чушь, злые людские выдумки, люди и разлучили их. Анна как бы на время позабыла то, что сама покинула Майсгрейва, и то, что именно он дал ей отчетливо понять, что им не суждено быть вместе, ибо он, хоть и поневоле, женат. Ее переполняла уверенность в том, что они созданы друг для друга, и это так же верно, как десять заповедей.
   Когда окончательно стемнело, взошла полная луна. Анна вздохнула. Луна была ее союзницей еще в Бордо. Тем не менее время шло, а за нею никто не приходил.
   «Не захочет же, право, Изабелла, чтобы я и спала здесь, на шкуре перед камином?»
   Она снова начала метаться по комнате. Она слышала, как колокол отбивает получасы и часы в соседнем монастыре. Восемь, девять… Вот и сигнал тушить огни. Дворец затихал. Слышно было, как слуги закрывают ставни, но где-то еще звучала музыка.
   Анна снова стояла у окна. «Что делать, если сестра не придет?» Она слышала журчание фонтана внизу, видела силуэт Соломона, который, поскуливая, бродил по двору. От аркады отделилась гибкая фигура молодого мужчины и пересекла двор. С другой стороны возник закутанный в плащ силуэт женщины. Соломон обрадованно кинулся к ней, и женщина потрепала его по ушам. Так ластиться пес мог только к своим, и Анна догадалась, что это Дебора.
   В это мгновение позади лязгнул засов. Принцесса оглянулась, вся напрягшись, словно перед прыжком. На пороге стояла герцогиня Кларенс, сложив руки на груди.
   – Итак, моя дорогая, ты все-таки раскаиваешься?
   Анна была уже в плаще, но Изабеллу это не удивило – в комнате было прохладно, да и огонь в камине теплился едва-едва. Принцесса неторопливо приблизилась.
   – Что скажешь?
   Ответом послужила оглушительная пощечина. Изабелла отшатнулась и схватилась обеими руками за лицо. Никогда в жизни ее не били, и теперь она была ослеплена и ошарашена.
   – Скажу, что вы забываетесь, герцогиня! Как смели вы силой удерживать здесь свою принцессу?! Надеюсь, этот урок кое-чему вас научит.
   Анна вскинула голову, глаза ее презрительно сузились, а в голосе зазвучали властные отцовские ноты. Изабелла какое-то время пристально глядела на младшую сестру, а затем склонилась в низком реверансе.
   – Прошу простить меня, ваше высочество…
   Не говоря больше ни слова, Анна прошла мимо нее и стала спускаться по лестнице. Когда она была уже в холле, ее нагнала Изабелла.
   – Куда ты направляешься, Анна? Останься. Я уже отослала твоих людей.
   – Я ни минуты не задержусь здесь. А вы, миледи, если не желаете, чтобы сегодняшний инцидент получил огласку и имел немаловажные для вас последствия – уйдите с моей дороги. Прочь!
   Холл был освещен всего одним факелом, но и при его мерцающем свете девушка заметила, как переменилась в лице сестра.
   – Прости меня, Анна. Я не имела права… Будь великодушна.
   – Оставь меня!
   Она спустилась во двор и свистнула Соломона. Обрадованный гигант, словно щенок, запрыгал вокруг принцессы. От аркады отделилась фигура баронессы Шенли.
   – Святой Боже, вы едете, принцесса? Одна, в такой час!
   – Мне необходимо. – Анна даже не замедлила шага.
   Дебора бросилась следом.
   – Помилуй Бог, ваше высочество! Вы не можете отправиться одна! Сестра обязана предоставить вам эскорт. Послушайте же, прошу вас, миледи! Я вижу, что вы не в духе, но Лондон опасен ночью. Хотите, я скажу Кристоферу, и он сопроводит вас?
   Анна уже взялась за кольцо боковой калитки.
   – Спасибо, Дебора. Но я не одна.
   Она погладила дога. Коротко взглянув на подругу, подумала, что завтра сестра наверняка сорвет на ней свою досаду. Однако Дебора сама пожелала служить здесь. К тому же ей будет опорой присутствие молодого Стэси. Анна улыбнулась баронессе и кивнула в сторону стоявшего поодаль шталмейстера.
   – Ступай к нему. Я не хочу отнимать ни минуты вашего свидания. Кроме того, я спешу.

7

   Воздух был прохладен и свеж. Небо казалось переливчато-бархатным, а звезды сверкали, как бриллиантовые булавки. Огромная луна заливала все вокруг ослепительным серебристым сиянием. Было тихо, лишь доносился одинокий собачий лай да далекие оклики ночного дозора.
   Анна огляделась. В лунном свете все казалось причудливым и странно контрастным. Тени под кровлями домов и навесными башенками поражали аспидной чернотой, зато металлические запоры, заклепки на дверях и шпили флюгеров как бы сами фосфоресцировали. Негромко поскрипывала на ветру вывеска портного на противоположной стороне Стренда.
   В стороне мглились кудрявые силуэты садов Ковент-Гарден, где лишь недавно стали появляться первые постройки. Слева, по дороге к Вестминстеру, возвышались островерхие крыши Черинг-Кросс. Ни один огонек не горел в этом селении. Со стороны Вестминстерского аббатства долетел далекий гул часов. Десять. Соломон навострил уши, а принцесса заспешила. Натянув поглубже капюшон и взяв дога за ошейник, она по теневой стороне улицы направилась в сторону Лондона.
   Огромные ворота Темпл на западной окраине города были наглухо заперты. Но Анна и не собиралась появляться перед городской стражей. Миновав каменную стену и высокие башни Сомерсет-холла, она по узкой тропинке стала спускаться к реке, надеясь, что встретит у реки лодочника, чтобы по Темзе добраться до Лондонского моста.
   В темноте под стеной особняка шевелились какие-то тени. Мрак казался настолько же непроницаемым, насколько ярко светились озаренные луной зубцы стены вверху. Девушка шла, держась за окованный сталью ошейник пса и полностью положившись на его зрение и чутье.
   Порой рядом раздавалось жалобное «Подайте Христа ради!» или сиплое «Куда так торопишься, крошка?», но глухой рык Соломона, его скользящий в темноте силуэт демона и по-волчьи горящие глаза охраняли девушку от назойливых встречных.
   Под ногами захлюпала грязь, и Анна повыше подняла складки платья. Рядом кто-то восхищенно присвистнул. Все это начинало бесить ее. Казалось, эта узкая щель буквально кишит ночными мокрицами.
   Анна облегченно вздохнула, лишь когда ее вновь ослепил свет луны и она увидела серебристо-белую, искрящуюся бликами Темзу. Усадив Соломона за какими-то разбитыми бочками, она прошлась по скрипучим доскам пристани. И здесь ей повезло. У самого причала на волнах покачивалась небольшая лодка с дремавшим на корме перевозчиком. Девушка окликнула его, и тот восхищенно прищелкнул языком, увидев перед собой стройную, закутанную в плащ фигурку.
   – Куда прикажешь, красотка? Ты, видать, здорово торопишься, раз не побоялась одна выскочить на улицу. Пожалуй, и я смог бы поразвлечь тебя, если бы ты…
   Он осекся, увидев, как из-за груды обломков появился огромный пятнистый дог и, глухо ворча, прыгнул в лодку. Анна последовала за собакой.
   – Вези в гостиницу «Леопард», что возле Лондонского моста.
   «Леопард» принадлежал Дороти Одноглазой. Такова была благодарность Уорвика за помощь, оказанную этой женщиной его дочери в прошлом году. Хватка у Дороти оказалась железной, и гостиница вскоре начала процветать. Она располагалась едва ли не в самом центре города, близ моста, по которому ни на миг не замирало движение, и недостатка в постояльцах не испытывала, несмотря на тяжелые времена и сильную дороговизну.
   Гостиница имела свой причал, двор, отдельную кухню. Первый этаж ее был каменным, а верхние два – деревянные, оштукатуренные, с покатой шиферной крышей. Комнаты в «Леопарде» славились своей чистотой, хотя и стоили недешево, а кухня была такова, что зажиточные горожанки, а порой и леди заказывали здесь блюда для приемов.
   Когда лодка причалила к небольшой пристани перед входом в гостиницу, Анна бросила перевозчику гарринобль, с досадой подумав, что этот плут не заслужил подобной щедрости. Впрочем, иной монеты у нее с собой не было. Ошеломленный лодочник сразу стал сверх меры любезен, подал ей руку, когда она выходила на причал, пропустив вперед Соломона.
   Анна торопливо пробежала по освещенному мостику к двери, под навесом которой горел ненужный из-за полной луны фонарь. Дверь ей отпер высокий худощавый парень с темными, глубоко посаженными глазами. Это был немой Ральф, помощник, он же и сожитель Дороти, которого она извлекла с самого дна Уайтфрайерса. Он бросил подозрительный взгляд на закутанную в плащ фигуру, но тут же, заметив пса, отступил, давая дорогу.
   Ральф был сообразительным малым и, очевидно, узнал собаку Делателя Королей, а значит, и смекнул, что перед ним сама принцесса Уэльская. Она заглядывала иной раз в «Леопард» вместе со своей свитой, и Дороти Одноглазая, к которой принцесса относилась весьма благосклонно, угощала знатных гостей только самыми изысканными блюдами.
   Анна вступила в полутемную прихожую. А в приоткрытую дверь сбоку виднелся просторный общий зал с пылающим очагом, где еще оставались запоздалые постояльцы.
   – Мне немедленно нужно видеть Дороти, – тихо проговорила Анна, и немой, кивнув, повел ее куда-то наверх по скрипучей винтовой лестнице.
   Бывшая потаскуха стояла за конторкой, что-то наскоро записывая в огромную амбарную книгу при свете свечи. Она очень гордилась тем, что в детстве некий священник выучил ее чтению и письму, и была уверена, что именно благодаря грамотности Делатель Королей поручил ее заботам гостиницу «Леопард».
   – Бог мой, что случилось? – изумилась она, когда Ральф ввел принцессу Уэльскую.
   Дороти была столь же дородна, как и год назад, но теперь на ней было платье из дорогого серого сукна, а чепец украшала полоска кружев. Дороти наконец-то удалось избавиться от сопутствующего ей крепкого запаха. Теперь она выглядела бы как респектабельная горожанка, если бы не лицо, изуродованное огромным узловатым шрамом, напоминавшим о ее бурном прошлом.
   Анна какое-то время разглядывала Дороти Одноглазую. «Насколько можно ей доверять? Когда-то она спасла меня, но тогда я была никем, девчонкой-беглянкой. Теперь я принцесса Англии, а Дороти становится посвященной в мою тайну».
   Она коротко вздохнула. Выбора не оставалось. Несколько часов назад она об этом не задумывалась, ведь Дороти всем, что имеет, обязана ей и ее отцу.
   – Мне нужна комната, – сказала она. Тем временем Соломон, бывший тут частым гостем, направился к очагу и улегся, заняв разом все свободное место.
   Дороти осталась невозмутимой и лишь кивнула. Она не стала звать слуг, отослала также и Ральфа, а затем сама повела девушку по длинному, увешанному шпалерами коридору в дальний тупик.
   – Здесь порой останавливается ваш батюшка, – заметила она, поворачивая ключ.
   – Я знала. Послушай, Дороти, сюда скоро придет человек, и ты… ты…
   Анна чувствовала, что не в силах ничего сказать, но хозяйка гостиницы лишь пожала плечами.
   – Я сделаю все, как вы велите, миледи.
   Анна коротко вздохнула.
   – Не подумай худого. Ты его знаешь. Это мой спаситель сэр Филип Майсгрейв. Я непременно должна с ним встретиться, но он йоркист, и вряд ли уместно предоставлять ему аудиенцию в Вестминстере.
   Анна и сама понимала, что говорит сущую нелепицу, но Дороти никак не отреагировала на ее слова. Распахнув дверь, она невозмутимо спросила:
   – Вам подать чего-нибудь перекусить?
   – Не знаю. Впрочем, наверно.
   Принцесса чувствовала, что теряется под спокойным взглядом единственного глаза хозяйки. Та словно видела ее насквозь, хотя Анна и пыталась заставить саму себя поверить, что ее встреча с сэром Филипом Майсгрейвом будет носить вполне невинный характер. «Так и будет, видит Бог, – твердила она себе. – Мы ведь холодно расстались в Париже, и с тех пор ничего не изменилось».
   Она огляделась. Это была славная комната – с выложенным красным кирпичом очагом, выбеленными стенами и широким низким ложем в алькове. У покрытого алым сукном стола стояло кресло резного дуба с подлокотниками в виде химер. Между развешанными по стенам шкурами располагались серебряные светильники, а резные потолочные балки были цвета старого меда. Пол был устлан новыми соломенными циновками, а окна с темными дубовыми рамами разделены свинцовыми переплетами на мелкие ромбы. Свет луны преломлялся в них, и создавалось впечатление, что каждое стекло горит особым, алмазным блеском. От этого освещение в комнате казалось призрачным, дымным, однако было достаточно светло, чтобы не зажигать лампы.
   Вернулась Дороти с подносом.
   – Здесь кое-какие закуски и подогретое вино с пряностями. Выпейте немного, миледи, а то вы бледны, словно призрак.
   Анну лихорадило. Заметив это, хозяйка гостиницы направилась к очагу, где заблаговременно была приготовлена вязанка сухого можжевельника. Послышался звон кремня об огниво, короткое шипение, и в темноте ярко вспыхнул трут. Сухие ветви вскоре затрещали, и Дороти подкинула в огонь еще и сушеных ароматных трав.
   – Ваше высочество! Сядьте скорее сюда, к огню, и давайте я налью вам вина.
   Комната озарилась янтарно-золотистыми отблесками, соперничающими с серебристым светом луны. Анна грела руки о теплый бокал и чувствовала, как с каждым глотком унимается дрожь. Дороти давно ушла, оставив ее, но Анна все еще не могла прийти в себя. «Неужели мы увидимся? А вдруг ничего не выйдет? Но ведь он взял ладанку! И Чак кивал, словно радуясь удаче».
   Она прошлась по комнате. «Что я скажу? Уж по крайней мере постараюсь не забывать, что я принцесса. Фил сам твердил, что меня ожидает высокая участь, и я не забыла, как он отрекся от меня. Но зачем же тогда я назначила эту встречу? Ах, вот оно! Я расспрошу его, что делает он в Лондоне, в то время как все уверены, что сэр Майсгрейв находится в Голландии с Эдуардом. Да, именно об этом. А еще поздравлю его с титулом барона…»
   На глаза ей попалось полированное оловянное зеркальце. Анна схватила его и стала разглядывать себя. Глаза ее блестели, как у кошки, и казались огромными, кожа белела, словно перламутр, волосы растрепались, и пряди выбивались из-под сетки. Анна сняла с головы обруч с жемчужиной и, резким движением сорвав сетку, вызывающе встряхнула густой гривой. «Такой он меня еще не видел. Раньше я была стриженой, как мальчишка. Алан Деббич, ха!»
   Она насмешливо хмыкнула и начала расчесывать волосы. Внезапно, испугав ее, раздались мерные глубокие удары в соседней церкви. Одиннадцать! Рука Анны замерла. Холод вновь объял ее. Где же Фил?
   Анна сидела не шевелясь и не дыша. Ее окружала тишина, нарушаемая лишь треском огня да приглушенным храпом кого-то из постояльцев Дороти. Медленно тянулись минуты, и с каждой из них крепла уверенность – он не придет.
   Ее внимание привлек скрип уключин. Она вздрогнула, словно пробудившись. Шагнула к окну. На залитой лунным сиянием глади Темзы темнела приближающаяся лодка. Лодочник налегал на весла, а на корме виднелась темная фигура. Анна ахнула. Она сразу узнала разворот этих плеч, эту волну волос… Принцесса схватилась за грудь, пытаясь удержать рвущееся сердце.
   

notes

Примечания

1

   «Хвастливый воин» (лат.).

2

   Карлик, лесной дух.

3

   Сын короля Эдуарда III Плантагенета.

4

   Отцом Маргариты Бофор был герцог Сомерсет, сын Джона Гонта от третьего брака, сама же она первым браком была замужем за Эдмундом Тюдором, графом Ричмондом.

5

   Жиль де Рец, барон де Лаваль, по прозвищу Синяя Борода (1404–1440), маршал Франции. Был сожжен на костре по обвинению в колдовстве и ритуальном детоубийстве.

6

   Элеонора Аквитанская (1122–1204) – герцогиня Аквитании и Пуату, с мая 1152 г. жена короля Англии Генриха II Плантагенета. Славилась своей красотой и сумасбродством.

7

   Я обнаружил проступки, дабы наказать за них, но позорные дела следует прятать (лат.).

8

   С глаз долой – из сердца вон! (лат.)

9

   Куртуазная поэтесса конца XII столетия.

10

   Здесь – восстание 1381 года под предводительством Уота Тайлера.

11

   «Из бездны» и «Каюсь» (лат.) – католические покаянные молитвы.

12

   Подобное лечат подобным (лат.).
Купить и читать книгу за 44 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать