Назад

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Светорада Медовая

   Конец X века, время героических походов, борьбы с кочевыми племенами и возведения новых русских городов. Привыкшая к роскоши и воспитанная среди всеобщего поклонения, юная смоленская княжна неожиданно исчезает накануне свадьбы с князем Игорем. Знатному жениху своенравная красавица предпочла Стемку Стрелка, за которым готова идти хоть на край света.
   Однако жизнь уготовила Светораде тяжкие испытания. Еще вчера она счастливая жена воеводы, сегодня – невеста хазарского царевича, а завтра – пленница печенежского хана…


Симона Вилар Светорада Медовая

   Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2011

   © Гавриленко Н., 2008
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2008, 2011
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2008

   ISBN 978-966-14-1585-9 (fb2)

   Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

   Электронная версия создана по изданию:

   Вилар Симона
   В44 Светорада Медовая [Текст]. – Харьков: Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»; Белгород: ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”, 2008. – 608 с.
   ISBN 978-966-343-946-4 (Украина).
   ISBN 978-5-9910-0414-5 (Россия).

   ББК 84.4УКР

Глава 1

899 год
   Два одомашненных лося были впряжены один за другим в санный возок и ходко бежали по тропе, вьющейся среди сугробов. Молодой мерянин[1] Кима правил ими, привалившись к накрытым рогожей кадкам с липовым медом. Он пел, пел весело и довольно обо всем, что видел вокруг:
Лес в снегу, а я все еду.
Вокруг елки – высокие красавицы.
Их снежные лапы свисают над дорогой.
Я еду быстро-быстро,
А везут меня сильные лоси,
И им нетяжело везти меня с моим медом.

   Мерянин Кима вез дань от селения бортников в град Ростов, располагавшийся на берегу озера Неро. Выехал он поутру в погожий снежный день на исходе зимы и вез как общинный мед – положенную дань, – так и пару своих кадок – но уже на продажу. Оттого настроение у Кимы было преотличное. И как не радоваться жизни в такой светлый день, когда свежевыпавший снег блестит, когда ветра нет, сани просто летят, а от бегущих разгоряченных лосей валит пар.
   Кима улыбался. Лицо молодого мерянина разрумянилось от легкого морозца, на белесые брови из-под меховой шапки упала светлая прядь, а серые, чуть раскосые глаза задорно блестели. У него были широкие, как у большинства мерян, скулы, а вот нос – уточкой, славянский.
   Санная дорога пролегала между сугробами, но по мере приближения к заледенелой ленте реки делала резкий поворот, и отсюда, с пригорка, вид на заснеженную реку открывался во всю ширь. Кима сначала немного сдержал бег лосей, чтобы те ненароком не опрокинули возок при повороте, а потом и вовсе натянул вожжи, останавливаясь. Ибо на другом берегу реки он неожиданно увидел одинокого путника на лыжах.
   Будь Кима без поклажи, случайный встречный его бы не взволновал, но теперь, когда он вез товар, встреча с незнакомцем могла сулить что угодно. Однако тот был еще далеко, и Кима только смотрел, как лыжник пригнулся, лихо скатился по заснеженному склону, перескочил через холм и прыжком выехал на лед, быстро развернувшись, – только снег из-под лыж полетел.
   «Ишь ловкач», – подумал мерянин, сдвигая на затылок свой волчий треух. Лыжник тоже его заметил, помахал рукой. Жест был приветный, но все одно на пути к Ростову можно было встретить и лихих людей, поэтому Кима потянулся к лежавшей за спиной рогатине. И тут рядом неожиданно прозвучало:
   – Тсс! Рогатину-то оставь!
   От неожиданности мерянин даже икнул, а потом лишь глядел на возникшего из-под лап заснеженной ели второго незнакомца. Тот появился бесшумно, только снег осыпался с еловых веток. Лыжник был вооружен луком с наложенной на тетиву стрелой, и стрела эта смотрела в аккурат на Киму.
   – Говорю же, не бери. Но и не страшись. Зла тебе не сделаем.
   Хорошо так говорить – «зла не сделаем». А отчего ж тогда разделились? Отчего, пока первый путник отвлекал Киму своими скачками по склону, другой притаился под еловыми лапами у дороги, да еще с оружием? Мерянин покосился на покрытые снегом заросли, ожидая, что вот-вот появится еще кто-нибудь из татей[2]. Но не появились. Однако и этот с луком смотрелся опасно: плечистый, в рысьем полушубке, перетянутом ремнем, из-за плеча выглядывает рукоять меча, а само лицо незнакомца хоть и молодое, но строгое: темные брови нахмурены под куньим мехом шапки, а синие глаза смотрят с недобрым прищуром. Ну и стрела на тетиве. Так добрые люди к путникам не подступают. Потому-то Кима и был напряжен, а рука в варежке все равно медленно подбиралась к рогатине, которая совсем рядом была – взять бы в захват и… Но синеглазый тать движение мерянина заметил, укоризненно поцокал языком, даже головой покачал, осуждая. Ах, леший его возьми!
   Тем временем первый лыжник уже перебежал заледенелую реку, скоро вскарабкался по подъему, опираясь на лыжные палки. Поглядел на замершего Киму и опасного лесного лучника, а потом… неожиданно рассмеялся.
   – Как погляжу, ты совсем напугал парня. Зачем? Мы бы и так столковались с ним. Верно говорю? – И улыбнулся приветливо. – Да пребудет с тобой милость богов, человече добрый!
   А Кима только смотрел, моргая белесыми ресницами. Надо же – баба! Даже не баба – девка молодая. И такая ладная! Мерянин, очарованный, заулыбался. Вот это краса! Из-под рыжей лисьей шапки на плечи незнакомки спадали длинные золотистые косы, укороченная шубка на тонком стане была перетянута ремнем, стеганые штаны заправлены в рыжие меховые онучи. А личико у девушки яркое и ясное, как солнышко: румяные щечки, пухлые яркие губы, длинные ресницы и темные брови вразлет. А глаза…
   Кима был простым парнем, вот и сказал первое, что пришло на ум:
   – Глаза-то у тебя… Чисто медовые!
   Так и глядел на нее, глуповато улыбаясь, а девушка зашлась звонким веселым смехом. Отсмеявшись, к своему спутнику обратилась:
   – Вот видишь, Стрелок, он славный парень. И не откажется подвезти нас до Ростова. Ведь не откажешься?
   Кима не сразу сообразил, что разговор ведется по-славянски. Ну да это не главное. Главное он уже уяснил: негаданная встреча ничего плохого не сулит.
   Тот, кого звали Стрелком, снял лыжи, плюхнулся боком в сани подле кадок с медом и сказал:
   – Для мерянина ты уж больно бойко говоришь на языке почитающих Перуна[3]. Мы-то опасались, что едва сможем с мерянами знаками объясниться.
   – Зря опасались, – причмокивая и вновь погоняя лосей, ответил Кима. – Словене[4] уже давно в нашем краю живут, вот мы и выучились их разговору.
   Меж тем красавица бросила на Киму задорный взгляд, от которого молодой мерянин вообще разомлел, даже забыл покрикивать на лосей, перешедших на тряскую рысь под новым грузом. И казалось парню, будто от попутчицы свет исходит – так ясно и хорошо вдруг на душе сделалось. Девушка сидела почти рядом, он видел ее тонкий профиль, темные длинные ресницы, переброшенные на грудь золотые косы.
   – Так вам до Ростова? – осмелился он начать разговор.
   Ответил Стрелок:
   – Нам путь до вашего большака в племени голядь[5] подсказали, сообщив, что тут мы найдем у кого спросить, как дальше двигаться и кто может подвезти. Вот нам с тобой и повезло. Лоси у тебя сильные, да и язык наш знаешь.
   Кима стал пояснять:
   – Мать моя мерянского племени, а отец… О, мой батя словенин, Нечаем зовут, и родом он новгородец. Хотя после того как князь Олег Вещий посадил своих людей в граде Ростове, батя мой, пожалуй, в Новгороде ни разу не бывал. Местным стал. И не последним человеком, замечу. Гривну[6] воеводы носит.
   Кима отвлекся, натягивая поводья там, где дорога делала поворот вдоль изгиба реки, и не видел, какими взглядами обменялись негаданные попутчики. Потом Стрелок придвинулся и осторожно спросил:
   – А князь Вещий… Он как, бывает в здешних краях?
   Кима захихикал, а после сказал, что, мол, князь Олег Вещий и птицей летает в поднебесье, и волком рыщет в чаще, и рыбой-щукой кружит под водами, потому как он ведун и он везде. Да только с тех самых пор как князь взял мерян под руку да назначил посадника в Ростове, он здесь не объявлялся. Да и зачем? Дань от племени мерян ему исправно отвозят в Новгород, а за всем тут следит его человек – Путята. Отец же Кимы, воевода Нечай, у посадника не последний человек будет. Недаром мать Кимы, некогда первая красавица в мерянском племени Хромого Бобра, почла за честь родить от Нечая. И Кима уродился в него – тут парень даже указал на свой широкий, уточкой, нос, будто подтверждая сходство с родителем. И добавил с гордостью, что воевода Нечай признал Киму своим сыном, научил словенскому языку, а когда Кима приезжает в Ростов, всегда хорошо принимает его и сажает подле себя.
   По своей природе этот мерянский парень был на диво болтлив: говорил и говорил, забыв, как еще недавно опасался встреченных им чужаков. Казалось, он готов был всю свою жизнь рассказать, и даже не заметил, что на его попутчиков будто нашло некое успокоение, когда те поняли, что Олега Вещего им не придется встретить в Ростове. Стрелок даже уточнил, часто ли люди Олега в Ростов наведываются? И остался доволен, узнав, что сам Кима никого из них тут не видел.
   Через некоторое время Кима опять запел – обо всем, что было вокруг: о коряге у дороги, о сверкающем пушистом снеге на елях, о стуке дятла в морозном лесу. Молодой мерянин просто светился от удовольствия, когда красная девица стала подпевать ему: мол, и лоси хороши у возницы, и правит он лихо, и сам хорош да любезен. А там и Стрелок вдруг запел: дескать, мерянину все удается в пути, и то, что он не столько на дорогу, сколько на попутчицу глядит, – так для умелого и ловкого парня это безделица, он не собьется с пути, не завезут его лоси невесть куда. Кима хоть и был прост, но уловил намек в песне, смех его понемногу смолк, и задумался он, обижаться ли на Стрелка или смолчать. Но тот сам разрядил обстановку, когда достал из своего мешка завернутый в тряпицу кусок пирога и, разломив его, протянул половину Киме.
   – Угощайся, хозяйка моя пекла. И хоть тесто уже поостыло, но от мороза брусника в нем хуже не стала. А жену мою Светой зовут.
   Последнее он сказал с такой гордостью и теплотой, что Кима понял: ценит Стрелок свою ладу, в обиду не даст, да и никому другому не уступит. Мерянин стал жевать. Пирог и впрямь был что надо: мука хорошего помола, а брусника в тесте кисло-сладкая, душистая. И все трое только дружно рассмеялись, когда сани, подскочив на ухабе, разом подбросили их, а кадки с медом громыхнули, но не свалились – Стрелок заботливо поддержал.
   Подкрепившись, Кима вновь принялся болтать:
   – А меня все кличут Кимой Нечаевым сыном. Селище мое своим покровителем почитает Хромого Бобра. Старцы сказывали, что, когда пращуры выбирали место для поселения, этот хромой бобер и навел их на подходящий угол в лесу. Мать моя там и живет, а отец… ну так сказывал уже. Однако о себе я вам все поведал, а вы пока отмалчиваетесь. Вот и спрашиваю: каким ветром вас занесло в наши края? Хотя сам вижу, что издалека вы: и мешки у вас дорожные, и говорите вы не так, как словене в Ростове.
   – Мы из племени вятичей[7], – ответила Света, но сперва, как показалось Киме, взглядом испросила разрешения у своего Стрелка.
   Про себя Кима подумал, что он бы ни за что не стал таскать по лесам такую красу. Хотя… Что там говорить, мерянские девки и бабы тоже были лыжницами не последними. Однако конец зимы не самое хорошее время для путешествий, да и уехать от рода… Для одних это изгнание, для других – опасное приключение, на какое без согласия родного племени не всякий и решится. И Кима не удержался, чтобы не осведомиться:
   – А что же заставило вас тронуться в путь до того, как Туня-юмо[8] не прислал еще теплых ветров для разгона зимней стужи?
   Ответил Стрелок:
   – Раньше я служил под рукой князя вятичей Держислава. Однако ныне Держислав согласился платить откупную хазарам, и люди стали говорить, что Недоля к нему пришла, раз уступает жадным степнякам. А кто захочет остаться у невезучего правителя? Особливо тогда, когда слава Путяты Ростовского летит, как на крыльях птицы Гамаюн[9]. Вот мы и надумали уйти от Недоли вятичей к Доле ростовской. Так я говорю, жена?
   Света не ответила, только взглянула на Стрелка с такой улыбкой, что Кима подумал: «С этой красавицей, да еще и медовой, никакая Недоля не страшна. С ней любое дело сладится, любое горе отступит». И он снова и снова косился на сидевшую подле него молодку, стараясь только, чтобы ее муж не замечал этих взглядов.
   Стрелок тоже не сводил с нее глаз, то и дело прижимался щекой к рыжему лисьему меху, укрывавшему плечико его лады, даже веки смежил, наслаждаясь мгновением. Она же стегнула мужа по носу кончиком косы, а потом нежно провела по его прикрытым глазам, по заросшей щетиной щеке, по крепкому подбородку. О Киме они словно позабыли, и он сам чувствовал себя смущенным, будто случайно оказался вовлеченным в некую тайну. Потому и отвернулся, стегнул лосей, прикрикнул, погоняя.
   Стрелок первый окликнул его:
   – Если хочешь еще о чем-то спросить – спрашивай. В разговоре и дорога короче покажется.
   Говорил будто обычное, а лицо у самого еще благостное после ласки жены, синие глаза сияют. Кима подумал: «Бабам небось такой нравится». Ровный нос, волевое лицо с высокими скулами, и глаза такие… матерые глаза, хотя сам молодой еще. Такие глаза бывают у того, кто много чего пережил или много чего уразумел в жизни. Потому Кима и обращался к Стрелку уважительно. Спросив, каким делом тот кормится и жену кормит, не удивился, когда услышал, что Стрелок, оказывается, воин – само имя его о том говорило, ну и еще выправка. Вон он полулежит на санях, а все же в теле чувствуется какое-то звериное проворство, удаль молодецкая. Такому что расслабиться, что собраться – един миг.
   Кима опять стал рассказывать о Ростове:
   – Ростов-то, он растет год от года. Множество людей в него прибывать стало, когда Путята там порядок навел. Служить ему даже варяги считают достойным.
   – Откуда же им тут взяться, варягам-то? – приподнялся на локте Стрелок. Взгляд стал цепким, внимательным.
   Тут уж Кима запел соловьем: не в глуши, чай, живем, по Итиль-реке[10] варяжские ладьи нередко ходят.
   – А-а… – протянул Стрелок как будто разочарованно. – А мы вот слышали, что Ростов так далеко от общих торговых путей стоит, что только бобры дикие там и водятся, а от остальной Руси туда мало кто и добирается.
   Киму больше всего задело, что пришлый о бобрах непочтительно отозвался. Ну и стал пояснять, что у мерян бобер – зверь священный: он и мудр, и плодовит, и мастеровит; бобры умеют рубить деревья, запружать реки, строить дома, как люди, даже говорить между собой умеют лучше всех других зверей, так как работают вместе, ватагой. Да и богат бобер – мех его ценится у варягов не меньше соболя или куницы. Парень даже достал из-за пазухи искусно сделанную фигурку бобра на тесемке – оберег. Но его попутчиков восхваление бобра не больно-то и тронуло, и они вновь принялись расспрашивать, какие связи у мерян с другими землями Руси.
   Далась им эта Русь! Кима-то и слова такого не знал, а их, похоже, это только порадовало. А потом они уже внимательнее слушали мерянина, который с гордостью поведал им про ростовского ярла Аудуна, некогда со всем своим родом поселившегося на берегах озера Неро. Сам важный посадник Путята считается с ним, ибо известно, что варяги достойнейшие как в войне, так и в правлении. Да что там говорить, сам Олег Вещий – варяг, а это на многое указывает.
   – И как же ладят Аудун и Путята? – продолжал расспрашивать Стрелок.
   Кима хмыкнул. Ну, паря, пусть глаза-то у тебя и матерые, а и Киме есть чем тебя подивить. И он принялся рассказывать, как варяг Аудун как-то прибыл на двух ладьях, пройдя по реке Итиль, как поселился в Ростове и даже породнился с первыми людьми града: дочку посадника Путяты за себя просватал, а свою старшую отдал ни много ни мало за того воеводу Нечая, который Киме родной отец.
   – Так что и я теперь с варягами в родстве, – приосанился мерянин. Вот, пусть видят, с каким важным человеком свела их судьба. Потом добавил, что и тиун[11] градский, Усмар, недавно женился на другой дочери варяга Аудуна. А тиун этот в Ростове почитай один из самых важных людей.
   Тут голос подала Света:
   – Как же вышло, что слуга, тиун какой-то, так смог подняться в Ростове?
   Ее вопрос озадачил Киму. Только и смог сказать: какой же тиун слуга, если без его догляда ни торги, ни дани, ни полюдья не проходят? Рассказывают, что Усмар сам из новгородской купеческой семьи, что некогда в Ростов прибыл, а так как в округе он единственный, кто считать может, как… как… Тут Кима даже не знал, с кем сравнить, ибо и мудрые шаманы не умели так скоро считать и складывать непомерно огромные числа, как Усмар, который за час мог обделать любое дело… Правда, и себя не забывает – вон как разбогател на мерянской земле, вон как поднялся… Поговаривают, будто богаче его во всем крае нет. И добавил негаданно: «Хапуга!»
   – Не сильно ты его любишь, – заметил Стрелок.
   Кима смолчал, только стегнул лосей. Но через миг все же не сдержался:
   – А чего его любить! Перед ним даже сам Путята заискивает. Ну а варяг Аудун… Эх, дочка его, Асгерд, в прошлый праздник лета мне улыбалась, даже гостинцы принимала, а ее… Усмар просватал, и Аудун счел его достойным и позволил породниться со своей семьей.
   Какое-то время они ехали молча. Потом Кима почувствовал, как Света легонько погладила его по плечу.
   – Не огорчайся, Кима. Ты молод, за тебя любая пойдет.
   Кима криво улыбнулся. Хотя чего там – и впрямь любая. Да только такую горделивую и ясноглазую, как Асгерд, поди найди. А может, и впрямь поискать? Ведь довелось же ему негаданно встретить такую раскрасавицу, как эта приветливая Света из лесов. Но она уже занята. И пока он, Кима, будет в лесах мед из бортей собирать, всех ладных девушек более расторопные удальцы порасхватают.
   Кима замолчал, глядя на дорогу, а путники продолжали негромко переговариваться. Кима в какой-то момент уловил, что их голоса как будто изменились, в них слышались незнакомые нотки. Да и о чем они говорили, было не разобрать. Только отдельные фразы услышал: «Глушь, думали… безопасно…», «А как кто узнает…». И еще: дескать, мир велик, поедем и дальше.
   А потом Стрелок резко выхватил свой лук, миг – и стрела сорвалась с тетивы. Кима, ошарашенный, замер, наблюдая, как с дальнего дерева, сбивая снег с ветвей, свалился темным комком соболь.
   Мерянин натянул поводья, глядя, как Стрелок пошел в заросли, а потом вернулся, разрыхляя при ходьбе глубокий снег сильными ногами в темных меховых онучах. Показал добычу сперва жене, а потом и Киме. Зверек был красивый, с черно-дымчатым мехом – за такого у хазарского купца в базарный день можно не один дирхем затребовать, а булгарин и коня отдаст. И еще Кима заметил, что шкурка зверька не подпорчена – сбил Стрелок соболя аккурат в глаз. И это при движении и с такого расстояния!
   – А ведь ты и впрямь Стрелок! – восхитился мерянин. Он не видел, как охотник и его жена быстро переглянулись. Света кивнула согласно, словно взгляда им было достаточно, чтобы понять друг друга.
   – Бери, это тебе, Кима Нечаев сын, – произнес Стрелок, протягивая парню соболя.
   – Шутишь, что ли! – От удивления мерянин даже на шепот перешел. Но тут же поправился: – За такой дар надо постараться. А что я? Только подвез вас и все.
   – А ты и дальше старайся. У тебя отец в Ростове не последний человек, вот и замолви ему за нас словечко. Мол, мы в дружбе с тобой, мол, надо похлопотать перед посадником Путятой.
   Для простодушного Кимы все это было слишком сложно, но он все-таки кивнул. Что ж, он попробует. Его слово не многого стоит, но ведь у Нечая он единственный сынок. Может, и послушает. Да и получить черного соболя почитай за просто так Киме хотелось.
   – За мной не пропадет, – подмигнул он, принимая подарок. И уже когда отъехали, добавил: – Только вы совета послушайтесь: держитесь подальше от Усмара. И ее, – он кивнул на Свету, – не выставляйте перед ним. Ибо Усмар… Она ведь краса, а тиун страсть как до красавиц охоч. Даром что сам тесть Аудун за ним приглядывает. Да и Асгерд его любит…
   И вздохнул нерадостно. Но потом, снова причмокнув, стегнул лосей вожжами. Ну не тосковать же было в такой ясный день!

Глава 2

   Лоси бежали легкой рысцой, и вскоре лес начал редеть, стали появляться поселения мерянские: обычно стояли рядышком два или три длинных бревенчатых дома без окон, с рогатыми лосиными черепами под стрехами, дым вился сквозь продухи дерновых крыш. Сами меряне были в тяжелых зимних одеждах, у многих украшенных по плечам меховыми узорами; вместо шапок и мужики, и бабы носили пришитые к шубам башлыки, которые набрасывали на головы. Жившие своим особым укладом, они тем не менее были гостеприимны. Заметив двигающийся по тропе вдоль поселения возок, меряне приветливо махали руками, выкрикивали пожелания доброй дороги, а то и зазывали в гости. Кима весело что-то отвечал по-мерянски, смеялся, когда местные детишки пытались бежать следом, утопая в глубоком снегу. И взрослые, и дети с любопытством глядели на чужаков, ехавших в компании Кимы.
   Дорога постепенно расширялась и все больше шла под уклон. Стрелок и Света невольно подались вперед, когда открылся вольный простор средь лесов, показались широкое замерзшее озеро Неро и темные строения града Ростова. На берегу верх днищами лежали челноки, вмерзшие в снега; кое-где около прорубей копошились люди; проехал верхом всадник; шли бабы с коромыслами. Сам Ростов был расположен не на мысу, как обычно было принято у прибрежных градов, и не на насыпи; градского защитного тына нигде не было видно, отчего все здесь казалось бедным и ненадежным. По сути это было обычное поселение: дворы строились кому где нравилось, одни избушки приткнулись у самой воды, возле причалов, другие – у кромки леса; кое-где виднелись обнесенные тынами усадьбы, стоявшие как бы сами по себе; и только в одном месте путники заметили рубленые башни и скопление заснеженных кровель, от которых тянулись к небу дымки очагов.
   – А вон там градский детинец, – указал вперед Кима. – Дружинные избы, терем посадника Путяты и гридница.
   – Ага, – с деланным уважением кивнул ему Стрелок, однако особого почтения не выказал и уже через миг спросил почти с осуждением: – Пошто в Ростове не оградились от находников стеной да запорами? Или лихолетья у вас не бывало?
   Мерянин только хмыкнул.
   – Словене одно время пробовали возвести насыпь, но потом передумали. Да и не нужны Ростову особые укрепления. Град ведь окружен болотами, сухопутный путь от великого Итиля к городу топями перекрыт, а если подойти по рекам… то это еще суметь надо. Реки-то у нас илистые и порожистые, ну а вдоль побережья дозор несется.
   Меж тем Кима прикрикнул на лосей и ловко завернул их к избам, поехал по длинному проходу между тынов.
   Здешний детинец не впечатлял мощью. Ни насыпи, ни привычной для градов городни[12], ни заборолов[13] со скважинами-бойницами – только частокол из толстых бревен, довольно крепкий, с заостренными наверху лесинами, пригнанными так, чтобы не было зазоров. Да и ворота были мощные, из расколотых пополам дубовых стволов, стянутых железными скобами. А над ними привычное: поднятые на шестах черепа врагов – доказательство, что не даром кормятся воины из детинца. Освещенные неярким зимним солнышком, они скалились жуткими улыбками со своей высоты.
   У ворот стояли стражники в островерхих шлемах, а на открытом пространстве у детинца толпились люди с возами и санками, привезшими полагающуюся дань, которую принимал у них невысокий, богато разодетый мужчина в длинной, крытой синим сукном шубе и высокой меховой шапке.
   Увидев его, Кима что-то проворчал недовольно: надо же, как это они на тиуна Усмара сразу напоролись. Но шапку все же скинул, склонился, приветствуя управителя как главного. А тот сперва только мельком взглянул, больше занятый принятием товаров, и лишь потом, разглядев незнакомцев, отвлекся от беседы с очередным данником, присмотрелся более пристально, особенно к Свете. Она тоже спокойно разглядывала поднявшегося до положения управителя тиуна. И хотя Усмар был недурен собой – невысокий, стройный, с выразительными карими глазами и темными бровями вразлет, с холеной аккуратной бородкой, – все одно чувствовалось в этом нарядном человеке что-то неприятное.
   Они въехали в ворота детинца. Здесь располагался довольно обширный двор, окруженный срубными постройками; в глубине виднелся проход к терему посадника, ярусные крыши которого поднимались выше иных строений и были украшены изящной башенкой с острым шестом со знаком солнца наверху. На многолюдном дворе в основном находились мужчины-воины, занимавшиеся по погожему дню воинскими учениями.
   Кима натянул вожжи, спешился и пошел через толпу, оставив спутников на санях. Вернее, Света осталась сидеть, потупившись под устремленными в ее сторону взглядами. Стрелок же, наоборот, встав на санях во весь рост, с интересом смотрел вокруг. В его глазах зажглась радостная искорка, будто видеть подобное ему было привычно и приятно.
   А ведь и впрямь, поглядеть добру молодцу было на что. Чуть поодаль боролись в захват опытные кмети[14], подсекая друг друга на утоптанном снегу; здесь же с азартом сражались на длинных жердях молодые воины: они сходились, нанося удары с замаху, или отступали, ловя выпад противника выставленной поперечно длинной палкой. В дальнем углу будущие ратники уворачивались и отскакивали от многорукого деревянного истукана, вращавшегося на шарнирах; особо занятно было поглядеть туда, где два витязя упражнялись на мечах, а крепкий коренастый воин в надвинутой на глаза темной овчинной шапке давал им дельные советы. Но больше всего внимание Стрелка привлекли молодые воины у мишеней, упражнявшиеся во владении луком и стрелами. Луки у них были длиннее, чем он привык, зато, видать, тугие и крепкие – стрелы с них срывались стремительно и ударяли в плетеные мишени с такой силой, что даже нарисованные углем метки осыпались на снег темной пылью, а сами мишени мелко подрагивали на столбах-подпорах.
   – Эх, хорошо стреляют! – невольно похвалил он умение стрелков-ростовчан.
   – Ага. Почти как ты, – отозвалась Света, на что Стрелок обернулся так резко, словно жена толкнула его. Однако, заметив ее смеющиеся глаза под рыжим мехом, перевел дух.
   – Никогда так не говори, Светка.
   – Не буду. Но и ты не смей. Даром я, что ли, за тебя пошла, за лучшего стрелка в подлунном мире! Так что соответствовать моему выбору должен!
   Стрелок усмехнулся, небрежно надвинув жене на глаза пушистую шапку, за что получил шлепок по руке. Но тут к ним приблизились Кима и тот воин в мохнатой черной шапке, который ранее следил за упражнениями воинов с мечами. Отвлечь воеводу от обучения мечников мог не всякий. Кима имел на это право, поскольку был его сыном. Он так и представил родителя: «Воевода Нечай Новгородец, отец мой».
   Ростовский воевода оглядел пришлых водянисто-голубыми глазами, казавшимися чересчур светлыми и какими-то невыразительными под темным мехом шапки. Но взгляд у него был цепкий, внимательный. Слушая, что говорит ему сын, он только кивал, но как-то отстраненно, будто больше своим мыслям, чем сказанному сыном.
   Кима же трещал без умолку:
   – Пусть меня станет недолюбливать Мэркугу-юмо[15], если я не привез тебе редкостного удальца, который не будет лишним в твоей дружине, отец. Он умелый стрелок, я сам тому свидетель. А приехали он в Ростов от вятичей.
   – Ну, дурному с места сорваться все одно что собаке почесаться, – произнес наконец воевода. Снял рукавицу, вытер запястьем нос – немаленький такой, широкий и уточкой, как и у Кимы. Но если Кима был приветлив и открыт, то его отец производил противоположное впечатление. Он не спеша оглядел пришлых – больше Стрелка, а на Свету глянул лишь мельком. – Думаете, вы тут приживетесь? Думаете, ждали вас? – спросил он глухим голосом.
   – И тебе пусть пошлют боги здравия и удачи! – заулыбался в ответ Стрелок, обнажив в улыбке ровные белые зубы.
   – Да, да, конечно, – согласно мотнул кудлатой шапкой Нечай, не сразу сообразив, что не поприветствовал гостей, как полагается. – Спрашиваю, на что понадеялся, сюда прибыв?
   – В дружину твою хочу наняться.
   – Уверен ли, что сгодишься?
   – Отчего ж нет? Я хороший стрелок. Не хуже твоих буду, а то и получше.
   – Среди моих все хорошие стрелки, одним больше, одним меньше – дружина не разбогатеет. А вот захотят ли тебя местные содержать и хлеб-соль давать за свою охорону, еще неведомо.
   – Даже так? – Стрелок вскинул брови. – Неужто вече созываете, когда очередного воина в дружину берете?
   Нечай не уловил иронии в его голосе и стоял, почесывая лоб под мохнатой шапкой. Стрелок выразительно покосился на Киму, и тот посоветовал:
   – Батя, ты проверил бы его.
   – Сам знаю! – отмахнулся воевода, подивившись, отчего раньше не догадался сделать это, и обратился к пришлому: – А ну-ка пойдем к мишеням.
   Стрелок будто этого и ждал, соскочил с саней, стал на ходу вынимать лук из налуча.
   Света перевела дыхание. Что ж, теперь небось сладится. Чтобы ее Стрелок да не справился – скорее лешие за булат начнут лапами хвататься[16], чем ее милый не подивит кого угодно своим мастерством метания стрел. И она даже не пошла смотреть, осталась сидеть в санях, отвернувшись от глазевших на нее кметей. Поправляя обмотку на рыжем меховом онуче, она вдруг заметила, как на нее упала чья-то тень. Девушка подняла глаза и ахнула. В первый миг показалось, что перед ней явился сам пригожий Ярила[17], так хорош был незнакомец: высокий, статный, с правильными тонкими чертами лица; на непокрытой голове украшенный заклепками ремешок удерживал вкруг чела длинные волосы, ниспадавшие на широченные плечи золотистой гладкой волной, а у одного виска заплетенные в тонкую косицу.
   – Здрава будь, девица!
   Это было произнесено по-словенски, но с иноземным выговором, натолкнувшим девушку на мысль, что перед ней варяг. Да и его рост – он был повыше многих – и выправка указывали, что этот красавец из той воинственной породы людей, которые прибывали на Русь из-за холодного Варяжского моря[18]. Похоже, златовласый молодец тоже был воином. Под его расстегнутым на груди полушубком виднелась мастерски сплетенная кольчуга и пояс с металлическими пластинами, а из-за плеча торчало древко копья с длинным острым наконечником. Там, где Света раньше жила, немало было таких, однако в тех лесных племенах, где ей приходилось обитать в последнее время, их, по сути, не знали. Оттого встретить варяга стало уже непривычным. Да и таких красавцев Свете еще не приходилось видывать в своей жизни.
   – Да будет с тобой сам добрый Бальдр, храбрый ясень стали![19] – обратилась она к нему на скандинавском языке.
   Приветливая улыбка осветила лицо молодого варяга. Он чуть склонил голову, окидывая девушку более внимательным взглядом, и в его светло-зеленых глазах мелькнуло изумление.
   – Похоже, что и в тебе течет кровь потомков Аска и Эмблы, да, береза нарядов?[20] – спросил он.
   – Во всех людях течет их кровь, – засмеялась Света. – Но больше всего ее у сыновей Норейг[21], не правда ли?
   Варяг снова улыбнулся.
   – Всегда рад встретить землячку так далеко от земли фьордов!
   – И я рада тебе, благородный воин. Однако я никогда не бывала в краях, о которых ты упомянул, хотя отец мой родом оттуда.
   – А-аа… – протянул златовласый красавец. – Ну, такое бывает… На Руси сейчас частенько можно встретить детей храбрых викингов от славянских матерей.
   В этот момент со стрельбища донесся гул и одобрительные выкрики. Молодой варяг с интересом посмотрел в ту сторону, а Света беспечно сказала:
   – Обычное дело, когда мой муж показывает свое мастерство.
   – Так это твой… муж? – поинтересовался варяг.
   – А ты что, хотел, чтобы я с братом приехала? – лукаво улыбнулась девушка.
   На губах варяга тоже заиграла улыбка.
   – Да. Тогда бы я мог мечтать о тебе, береза нарядов, а может, и не только мечтать.
   Света увидела, как блеснули его глаза. Она привыкла к таким взглядам, но сейчас только и сказала:
   – На меня смотреть тебе не резон. А вот подивиться умению моего мужа будет любопытно. Идем.
   Они смешались с толпой зрителей, стоявших у мишеней, и стали наблюдать, как Стрелок, оправдывая свое прозвище, мечет стрелы одну за другой, попадая без промаха в центр черного круга, нарисованного на мишени.
   – Я ведь говорил, что он умелец! – радовался за доставленного им гостя Кима. – Я не зря привез его прямо к тебе, отец.
   – Ладно. – Воевода махнул рукой. – Однако хотел бы я поглядеть, на что ты еще, умелец, способен. Метать стрелы и мои мерянские дружинники умеют. А вот горазд ли ты с иным оружием управляться? С мечом или с копьем, к примеру.
   Стрелок только пожал плечами, передал Киме лук и стал вынимать меч.
   – Погоди, – остановил его воевода Нечай. – Что меч у пояса ты не зря носишь, я могу и так догадаться, а вот…
   Он помедлил, оглядывая толпу разгоряченных зрелищем зрителей. Увидев красивую девку Стрелка, скользнул по ней взглядом, не задерживаясь, пока не заприметил, что возле молодой женщины стоит рослый варяг с непокрытой, несмотря на морозный день, головой. Воевода посмотрел на длинное, обвитое железом копье, торчавшее у того за плечом, и сделал знак златовласому варягу.
   – Скафти, иди сюда, – позвал он его. – Ну что, давненько твой Язык Змея не схлестывался с добрым противником?
   – Язык Дракона, – поправил Скафти, с нескрываемым удовольствием беря в руки свое длинное копье, и оглянулся на красавицу в лисьих мехах:
   – Я не буду с твоим мужем жесток.
   – Надеюсь, что и он будет с тобой добрым, – подмигнула она. Однако когда оба поединщика вышли на посыпанную песком площадку утоптанного снега, освобожденную для них остальными воинами, личико ее стало серьезным. Бой-то смотровой, да и в муже она уверена, но все одно нельзя не волноваться, когда мужчины берутся за оружие.
   Нечай, беспричинно поправив мохнатую шапку на голове, наблюдал за обоими. То, как держался пришлый против умелого варяга Скафти, показывало, что он не лыком шит. Вон и поданное ему кем-то из кметей копье взял умело, чуть взвесил в руке, а потом перехватил поперек в ловком захвате – так, чтобы и колоть смог, и поймать удар древком, если что.
   Оба соперника стали осторожно обходить друг друга по кругу, приглядываясь. И Нечай вновь не смог не отметить, что на сшибку Стрелок вышел более рьяно, стараясь сразу потеснить Скафти, поставить варяга так, чтобы яркое в этот день солнышко светило тому в глаза, а ему самому в спину. Хорошую позицию выбрал, подумал Нечай и, не сдержавшись, довольно усмехнулся в усы. Когда Скафти, распознавший маневр чужака, попытался потеснить того с выбранного места, Стрелок не стал отступать.
   Резкий короткий выпад Скафти он отвел острием копья, не позволив сопернику наскочить на него, а сам снова напал, да так наддал копьем, что едва не задел варяга. Тот увернулся и неожиданно рассмеялся:
   – Ух, как страшно!
   Пришлый вроде как опешил от подобного небрежения к бою, но в следующее мгновение тоже заулыбался. Правда, тут же едва успел отскочить, когда почти у самого его лица мелькнуло острие копья Скафти. Уклонившись, Стрелок резко выпрямился, отпрыгнул и выдохнул с паром:
   – Знаешь, а ведь и мне страшно стало.
   Собравшиеся вокруг стали посмеиваться. Нечай выкрикнул:
   – Вы воины или скоморохи? А ну-ка в сшибку!
   Однако и высокий Скафти, и верткий Стрелок, который был гораздо ниже противника, уже и сами не понимали, упражняются они или игру затеяли. Оба почувствовали друг в друге умение как драться, так и смеяться, а потому выпады и наскоки сменялись у них шутками и подзадориваниями. Кмети, окружившие их плотным кольцом, тоже развеселились, стоявшая в толпе Света улыбалась в прижатые к губам косы. Услышав, как Стрелок спросил соперника, не жарко ли тому, она заметила, что мужчины переглянулись, кивнули один другому и разошлись, скидывая полушубки, чтобы вновь стать друг против друга.
   – Только теперь скорее давай, – заметил Скафти. – Не мудро мне будет простудиться, когда у меня свидание в селище мерянском.
   – Скорее так скорее, – сказал Стрелок, отводя наскок Скафти перехваченным двумя руками древком копья. – Надо еще постараться не задеть тебя, чтобы потом не оплошал перед милой.
   – Не оплошаю!
   – Если не задену!
   И опять целый ряд наскоков, выпадов, так что воздух гудел, когда они носились, оборачивались, отклонялись и совершали атаки. В пылу поединка они потеснили зрителей, и те только ахали восхищенно да подзадоривали бойцов.
   Нечай наблюдал за ними, уже не тая улыбки. Чтобы кто-то столько времени выстоял против Скафти с его копьем!.. По всему видать, доброго воина привел путевой Велес[22] в их отдаленный край. Сам-то Нечай бьется над каждым новым кметем, обучая его ратному делу, а у этого Стрелка и самому не грех поучиться. Но ведь в таком не сознаешься, зато поглядеть на ярый поединок и главному воеводе любо не меньше, чем иным дружинникам. Вон как они раскричались, в раж вошли.
   И тут, когда Скафти, отводя удар, занес свой Язык Дракона немного выше, Стрелок мгновенно воспользовался этим, проскочил под древком и застыл перед варягом, направив острие копья ему в грудь.
   – Считай, что ты убит, – тяжело дыша, вымолвил Стрелок. – Но на свидании оживешь. Это как боги святы.
   – Считай, что я упал, – так же тяжело дыша, ответил Скафти. И улыбнулся: – Вот это бой был. Ай да ты!
   – Ай да я, – согласно кивнул Стрелок.
   Их тут же окружили, зашумели, одобрительно хлопая по плечам.
   Внезапно Света, наблюдавшая за поединком, почувствовала, как кто-то подхватил ее под локти, а у самого уха вкрадчивый голос произнес:
   – Доброго здравия тебе, краса несказанная.
   Света быстро оглянулась. Тиун в своей длинной синей шубе на соболях выглядел боярином. Его карие глаза лукаво светились, молодое лицо разрумянилось, а зубы, как у волка – крупные, белые и красивые, один к одному, – влажно поблескивали.
   – И тебе не болеть, приказчик посадницкий, – ответила девушка, обратившись к нему как к служилому, и с потаенным удовлетворением отметила, что на самодовольном лице тиуна стала гаснуть улыбка.
   – А с чего ты взяла, что я приказчик? Меня тут все господином кличут, даже боярином.
   Но тут рядом оказался златовласый Скафти. Крепко хлопнул тиуна по плечу – тот даже пригнулся, отступив от девушки и отпустив ее руку.
   – Привет тебе, Усмар Безбедный! – громко и преувеличенно радостно произнес Скафти. – Моя сестра Асгерд передает тебе привет, а также сообщение, что она готова вернуться в твой дом, как только ты явишься за ней.
   – А, смирилась-таки. – Усмар кивнул, однако никакого воодушевления в его голосе не ощущалось. – Что ж, я готов вновь сойтись с ней, хотя она уж слишком горда. Не то что наши, словенки. – И повернулся к Свете: – Я ведь правильно угадал, душа девица? Ты ведь не мерянка, а нашего, словенского корня.
   – Она из нашего племени, Усмар, – загораживая девушку, наступал на него Скафти. – А теперь идем. Аудун хотел с тобой поговорить.
   И он стал почти насильно увлекать тиуна к воротам.
   Тут к девушке подошел Кима.
   – Идем, у санок подождем. Нечай повел твоего к посаднику, челом за него бить будет.
   Стрелок вслед за Нечаем по дубовым плахам шел к большой дружинной избе. В темных сенях отрок подал им веник, чтобы обмести от снега обувь, потом услужливо отворил низкую дверь.
   После снежного солнечного дня Стрелок не сразу разглядел в дальнем конце избы, у малиново рдевшей печки-каменки силуэты людей. Нечай прошел туда, и Стрелок, быстро привыкая к полумраку, последовал за ним. Он скоро определил, кто тут посадник, названный Путятой. Тот сидел в высоком кресле и разговаривал с местными шаманами. Сам посадник был лицом смугл, густые черные волосы подстрижены по-новгородски в скобу, широкая, с сединой вкруг рта борода лопатой ложилась на вышитое оплечье алой рубахи.
   Посадник беседовал с мерянскими шаманами. Те были в меховых накидках, с костяными амулетами, в башлыках, сшитых в форме звериных личин – волчьей, рысьей, у одного даже скалилась вставленными клыками медвежья голова, большая и, должно быть, тяжелая, а еще жаркая, если учесть, как раскалена каменка. Стрелку и самому стало жарко, и он скинул шапку, утер вспотевший еще во время поединка лоб. Его светлые пепельно-русые волосы были заплетены сзади в косицу, только на висках выбивались, да еще длинный чуб нависал, ниспадая наискосок на синие глаза с хитрым прищуром. Держался парень гордо и прямо, и вовсе не из спеси – просто чтобы казаться выше, так как ростом он удался не более среднего. Зато был плечист и строен, как тополек, и даже в спокойном состоянии в нем чувствовалась сдержанная сила, готовая прорваться в любой миг.
   Таким его и увидел посадник, незаметно рассмотрев Стрелка во время своей беседы с мерянскими шаманами. По окончании разговора Путята встал, поклонился, отвечая на их поклоны. Давно правивший в этом далеком от остальной Руси краю и став тут почти владыкой, он научился уважать местные обычаи и местный люд, поскольку опирался на них. Ему не было нужды каждый год посылать в Новгород за подмогой, он справлялся сам, успевая и в Новгород положенную дань отправить, и о себе позаботиться.
   – Кого ты привел, Нечай? – оглядывая пришлого, полюбопытствовал ростовский посадник.
   – Кого не надо не привел бы, – отозвался Нечай, поправляя на голове лохматую шапку, словно это помогало ему собраться с мыслями. – Пойми, Путята, после набегов мордвинов и наших прошлогодних стычек с черемисой[23] войско ростовское поредело. Набирать молодежь по мерянским селищам и обучать ее – дело долгое и непростое, сам знаешь, каковы они в воинской науке: стрелять ловки, а вот в сшибке сойтись – так себе. Не та юшка течет в их жилах. А этот парень из вятичей, они народ бойцовый и удалой, воинов их даже в войска днепровских князей принимают…
   – Если еще доберутся до тех князей. Вятичи – племя скрытное и живет своим миром. Отчего же этого занесло невесть куда?
   Нечай рассказал, что он сам проверил парня и тот пришелся ему по душе (Стрелок от неожиданности даже слегка повернулся в его сторону – вот уж чего он не заметил до сего момента, так это расположения воеводы.) Да и его сын, Кима, продолжал Нечай, за чужака ручался, а он парень смекалистый (Стрелок чуть скривил рот в усмешке, имея свое мнение о смекалистости недавнего проводника). Ну и напоследок Нечай выложил главное, сказав, что сам Скафти был побежден чужаком в поединке на копьях.
   – Скафти у вас воин отменный, – наконец подал голос Стрелок. – Я с трудом управился с ним, просто повезло. Как и тебе повезло, господин посадник, что у тебя под рукой имеется такой воин-варяг.
   Некогда Стрелок живал при дворах князей, знал, как подольститься. И не прогадал: посадник Путята не смог сдержать довольной улыбки.
   – Да, – произнес он с особым чувством, – Скафти – воин. Как и весь его род, поселившийся под моей рукой. Это в иных краях варяги правят Русью, а у меня они на службе. Это еще суметь надо.
   Очень скоро Стрелок сообразил, что властолюбивый посадник не так-то и прост. Он задал Стрелку несколько ничего не значащих вопросов, полюбопытствовал, как долго тот от вятичей добирался и по чьим землям шел, где с Кимой познакомился. А потом вдруг огорошил пришлого, сказав:
   – Не верю я тебе, паря. Ты ведь вятичем тут представился, однако я хорошо их знаю, не один год общаемся, и вот что я скажу – ты не их племени. Говор тебя выдает, не та речь, хоть и схожа. Зачем ложь несешь? Отчего не признаешься, откуда ты родом и что за нужда в путь отправила?
   Стрелок пятерней убрал с глаз длинные пряди волос, подумал: «Вот привязался! Не все ли тебе равно?» Его так и тянуло надерзить: мол, где был, там меня уже нет, но все же сдержался.
   – Ты верно угадал, посадник, – тряхнул он чубом. – Однако там, откуда я родом, гостя сперва накормят и напоят, в баньке с дороги выпарят, а уж потом и речи заводят. Поэтому я отвечал тебе коротко. Но если ты все знать хочешь, то признаюсь, что родом я из племени северян, да только у вятичей мне служить охотнее было. Пока они хазарам дань не вызвались выплачивать. Небось слышал уже о том? Вот мы с женой и покинули те края. А отчего? Мы с женой моей птицы перелетные. Установилась погодка – мы и в путь.
   – Как скоморохи какие, – проворчал Путята. – А ты еще и с бабой явился? Неужто не понимаешь, что если и соглашусь взять тебя в свою дружину, то баба мне твоя ни к чему? Воинское дружинное побратимство, оно полной отдачи требует, чтобы воин позабыл и о роде своем, и о семье. Мои дружинники только в крепости живут, чтобы суровым умением и трудом каждодневным улучшать боевую выправку, чтобы быть готовыми выступить, когда понадобится. Вот и тебе придется сговориться с кем-то из местных, кто примет твою жену на постой и кормление. Но учти: зима на исходе, закрома у людей опустели, последнее по сусекам выскребают, им лишний рот не нужен. А от бабы бестолковой да слабосильной какой прок? Одна обуза.
   Стрелок чуть нахмурился.
   – За жену я бы заплатил мехами.
   – Вот удивил! Да сейчас мехов в Ростове больше, чем хлеба. Так что никто не обрадуется постояльцу. Даже суложи[24] нового дружинника… Вон за тебя мой воевода Нечай хлопотать взялся, но я замечу, что у меня любой сперва в уных[25], а то и отроках год проходит, прежде чем пояс кметя получит.
   Стрелок задумался. Быть младшим дружинником без платы и своей доли из похода он не мог – ему жену кормить надо.
   – Его женщина может жить у нас, – раздался вдруг со стороны спокойный голос. Все повернулись к двери. Стрелок едва удержался, чтобы не присвистнуть. Давненько он таковых не видывал! Вот это витязь! Вот это ярл![26] Тут не ошибешься.
   В дверном проеме стоял внушительного вида воин. Рослый, головой почти под притолоку, с могучими плечами, на которые из-под выложенного медными накладками шлема спадают светлые волосы, длинные и пушистые. Такова же и борода, покрывающая верхние пластины богатого панциря. Белый мех накидки касается почти половиц. Светлый и величественный, этот витязь казался едва ли не видением. Но он был человеком, причем из местных, особенно если учитывать, что подле него стоял и Скафти.
   Оба варяга приблизились. Стрелок почувствовал на себе взгляд ярла, заметил и быструю, вроде как ободряющую улыбку Скафти. Но не успели новоприбывшие еще и слова сказать, как посадник подался вперед.
   – Что, Аудун? Неужто у Русланы началось?..
   Рослый Аудун смотрел на Путяту сверху вниз.
   – Твоя дочь в полном здравии, посадник. Чего и тебе желаю.
   Путята отступил, сел на скамью у завешенной широкой волчьей полостью стены.
   – А зачем тогда явился? Да еще в воинском облачении. Неужто в бой собрался?
   Варяг покачал головой.
   – Памятуя о своем долге, я собирался проехать к реке Котороли, где недавно видели каких-то неизвестных. Нужно бы разобраться, кто там волнует наш люд. А зашел перед отъездом я вот почему: мой сын сказал, что к нам прибыл опытный воин, женатый к тому же на деве нашего племени. И я хотел взять их к себе. Мой дом достаточно просторный, чтобы принять еще людей, причем с особой радостью, оттого что они имеют связь с Норейг. И если ты не желаешь принимать этого молодого воина в свою дружину, то я готов взять его в свой хирд[27].
   Путята помолчал какое-то время, а потом обратился к Стрелку:
   – Отчего же ты молчал, что твоя жена варяжьего племени?
   – Ты много вопросов задавал, посадник, но жена моя тебя не интересовала. Однако если этот добрый человек позаботится о нас, я с благодарностью приму его расположение. – И, перейдя на скандинавский, Стрелок произнес, чуть запинаясь: – Пусть мудрость Одина[28] всегда будет с тобой, светлый даритель колец[29], а я никогда не забуду добра.
   Тем временем Нечай склонился к Путяте и стал что-то быстро говорить, а тот согласно закивал ему.
   – То, что ты предложил, нам весьма кстати, – сказал посадник ярлу Аудуну. – Я согласен, чтобы ты взял жену этого воина под свою руку, однако его самого я решил оставить у себя на службе. Мой воевода считает, что он достаточно умел, чтобы избежать учебной поры, и советует сразу поставить его гриднем[30], даже определить под его опеку младших воинов отряда. Тогда и тебе не будет обиды, Аудун, что мужа вашей соплеменницы не приняли как должно.
   Аудун молча кивнул, забросив на плечо полу длинной меховой накидки. Стрелок же опустил голову, пряча за длинным чубом веселый блеск глаз. Ай да Путята, готов его сразу гриднем сделать, лишь бы не уступить варягу Аудуну. Но он только поклонился посаднику, принимая его милость. Сам же готов был и в пляс пуститься – не ожидал такой удачи. Главное, что они с женой получат достойное положение и не будут больше мыкаться по свету. По сути, благодаря варягам они устроились в Ростове лучше, чем могли рассчитывать.

Глава 3

   Ярл Аудун сын Орма был переселенцем из Норвегии. Будучи одним из хевдингов[31] в области Гаутланд[32], он еще на родине получил прозвище Любитель Коней. Правда, высокого и могучего Аудуна могла вынести не всякая лошадь, а вот крепкие и рослые скакуны из страны Гардар[33] были как раз по нему. Поэтому Аудун не раз ездил в Гардар и закупал там сильных длинногривых русских коней; он даже разводил их у себя в хозяйстве и торговал ими, что и составило основу его богатства.
   Аудун был независим и силен. Поэтому, когда конунг Харальд Длинноволосый[34] стал теснить вольных хевдингов, чтобы утвердить свою власть в Норейг, Аудун Любитель Коней не пожелал ему подчиняться. А у тех, кто противился власти Харальда, было только два выхода – либо сражаться и погибнуть, либо переселиться в иные места. Поразмыслив, Аудун решил перебраться со своим родом в страну Гардар, где бывал не единожды.
   Однако уже в Ладоге вольный ярл столкнулся с тем, что не только он такой умный, что тут живут уже немало варягов, которые добились положения, дорожат своим местом и влиянием при князе Олеге. Переселенцы относились к новым пришельцам без особого радушия. Местный люд тоже не особенно жаловал прибывающих чужеземцев, которые стремились захватить лучшие места и потеснить словен. Вот тогда-то Аудун и поплыл на ладьях по итильскому пути, где местность была не столь обжита и где он еще мог рассчитывать наняться к какому-нибудь князю без ущерба своей чести и достоянию.
   Место ему показала сама судьба, причем не очень-то милосердно.
   У Аудуна была жена, Раннвейг, мудрая подруга и советчица, с которой он прожил жизнь, родил детей и на которую всегда мог положиться. В дороге она стала прихварывать, потом и вовсе занемогла. Это было как раз недалеко от Ростова. Здешний посадник Путята позволил Аудуну разбить стан в его землях, даже прислал местных лекарей-шаманов. Ничто не помогло, Раннвейг умерла, и ярл возвел на берегу Итиля для нее высокий курган. Теперь уехать от захоронения жены ему было тяжелее, чем покинуть родовую усадьбу в Гаутланде. Так уж вышло, что он поселился в Ростове с разрешения Путяты, которому было лестно иметь своим воеводой столь отменного ярла, да еще с сильной дружиной в придачу. Одно было плохо – Аудун отличался гордостью и не терпел над собой власти; он выслушивал распоряжения Путяты, однако выполнял их только в том случае, если считал достойными своей чести. Одно время это приводило к столкновениям между ними, пока хитрый Путята не нашел способ, как привязать к себе Аудуна. Однажды посадник пришел к ярлу и сказал, что, видя печаль Аудуна по умершей супруге и зная, как тяжело обживаться на новом месте без хозяйки, он решил предложить ему в жены свою единственную дочку Руслану.
   Предложение было неожиданным, но варяг принял его, хотя Руслана сперва и не казалась Аудуну таким уж приобретением. Чернявая, мелковатая и смуглая девушка в глазах северянина выглядела отнюдь не красавицей. Но Руслана была молода, а взять в дом новую жену – верный признак того, что глава рода еще в силе. Только Путята остался внакладе от этого брачного союза с варягом: он-то думал, что зять, следуя местным законам, станет послушен воле старшего родича и будет беспрекословно выполнять его наказы, однако Аудун, хотя и принял посадника ростовского как родню, особого послушания не выказывал.
   Все это пришлым Стрелку и Свете еще предстояло узнать, а пока они в сопровождении ярла и его старшего сына Скафти подошли к усадьбе Аудуна, расположенной немного в стороне от скученных градских изб на берегу замерзшего озера.
   Стрелок с интересом оглядывал усадьбу варяга-переселенца, хозяйственные постройки в кольце частокола за невысокой насыпью, длинный жилой дом с двускатной дерновой крышей, опирающейся на срубы стен. Сейчас, когда все это было покрыто снегом, дом напоминал длинный снежный сугроб. Аудун остановился у входа и произнес:
   – Моя усадьба называется Большой Конь. – Он указал на резное изображение головы коня под стрехой крыши. – Теперь же, – добавил он, оправляя накидку из белой овчины, – не сочтите меня невежливым, но я должен буду оставить вас ради службы. Вы же располагайтесь, а мой старший сын Скафти и дочка Гуннхильд позаботятся, чтобы гости ни в чем не имели нужды.
   С этими словами Аудун пошел к ожидавшей его дружине, вскочил на длинногривого ярко-рыжего жеребца и сделал знак трогаться. Скафти помахал отъезжающим рукой и жестом пригласил новых постояльцев войти.
   Стрелок ранее бывал в поселении Гнездово под Смоленском, где оседало немало выходцев из-за моря, видел длинные дома викингов, однако внутрь, в отличие от своей жены, никогда не заходил. Ей же были привычны и протянувшийся вдоль всего строения проход, и ряд поддерживающих двускатную кровлю столбов, украшенных затейливой резьбой, и открытые очаги по центру, где горел огонь, освещая людей, низкие столы, расположенные у стен кровати с задвижками – боковуши, как их называли на Руси. У ближайшего из очагов хлопотали женщины. Одна из них, рослая, статная, с головным платком замужней женщины, закрывавшим лоб до бровей и завязанными на затылке концами, шагнула навстречу гостям и протянула большой рог с пивом.
   – Мой отец не всякого приведет под свой кров, – произнесла она, предлагая рог Стрелку. – Но раз Аудун Любитель Коней пригласил вас на постой, значит, вы достойные люди, и я от всего сердца желаю, чтобы наш дом стал домом и для вас.
   Она говорила немного гундося, отчего Стрелок не все разобрал в ее речи, но приветливый жест понял правильно и, приняв рог, выпил до дна. Уже возвращая его хозяйке, он, немного сбиваясь, поблагодарил ее на варяжском и пожелал здравия и добрых дней. Затем покосился на жену – мол, правильно все сказал? Света только чуть кивнула в ответ, принимая второй рог из рук другой дочери Аудуна. Причем молодые женщины быстро оглядели друг друга, будто оценивая, – обе были хороши и стройны, но если в Свете были яркость и некая чувственная прелесть, то Асгерд, младшая дочь Аудуна, обладала холодной северной красотой. Она гордилась своей внешностью, и появление под родным кровом такой красивой постоялицы не очень-то ее порадовало. Тем не менее она сказала, обращаясь скорее к Стрелку, чем к его жене:
   – Поешьте с дороги и передохните, а мы пока растопим для вас баню и позаботимся о том, где вас уложить.
   В дальнем углу сидела у прялки молодая жена Аудуна Руслана. Ее большой живот выпирал под вышитым передником, оплечье богатого платья было на мерянский манер красиво расшито узорами из кусочков меха и бисерной россыпью, и так же, в тон оплечью, был расшит ее повой[35]. Руслана испытывала легкую досаду, оттого что не она встречает гостей, а дочери мужа. Но так уж вышло, что мягкую и нерешительную Руслану в Большом Коне все воспринимали как младшую: почитать – почитали, но она всегда оставалась на вторых ролях.
   Со своего места Руслана видела, как веселый и пригожий Скафти подсел к гостям и стал что-то говорить, смеша их. Она невольно вздохнула. Когда ее сватали за Аудуна, который годами был старше ее отца, девушка втайне надеялась, что тот откажется и она выйдет за кого-то из сыновей ярла. За красавца Скафти, например… или за второго его сына, Асольва. Но с Асольвом больше повезло ее подружке Верене, которая приглянулась ему и вышла за него замуж. Не прошло и года, как она подарила мужу двойню, за что ее почитала и любила вся родня, ибо считалось, что родить двойню – значит удостоиться особой милости богов. Руслана же долго ходила пустой, пока наконец прошлым летом не поняла, что не зря старый муж покрывает ее каждую ночь. И все же Руслана втайне продолжала мечтать о Скафти…
   Сейчас же она сделала знак Верене и, когда та приблизилась, стала расспрашивать о гостях. Болтушка Верена с радостью оторвалась от ткацкого стана, чтобы выложить подруге-свекрови все, что ей удалось узнать.
   – Пришлые из вятичей будут. Вернее, сам Стрелок из этого племени, а жена его благородной варяжской крови. Поэтому твой муж и пригласил их: знаешь ведь, как он добросердечно относится к людям со своей родины. Ты только погляди, как Скафти их обхаживает. Хотя, как я слышала, во дворе крепости этот пришлый превзошел его в двубое с копьями. Но Скафти что тебе дитя – ни на кого обиды не держит, а от жены пришлого глаз не может отвести. Но и она-то краса, что тут скажешь. Ты видела, Русланка, как Асгерд на нее зыркнула? Небось нашей гордячке придется теперь уступить гостье свое звание первой ростовской красавицы.
   Руслана закончила сучить нить из кудели и бросила моток в корзину, взяла было пряслице для нового веретена, но вдруг сердито отшвырнула его – оно так и покатилось под лавку.
   – Довольно, – сердито произнесла она. – Что это я как чернавка какая в углу таюсь? Мне тоже интересно поглядеть вблизи на гостей. Не так уж и часто под кровом Большого Коня появляются чужаки.
   Она резко встала, но тут же невольно застонала, держась за поясницу. Большой обвисший живот тянул вниз, спина болела. Верена поддержала подругу, попробовала усадить на место, говоря, что если той угодно, то она велит кликнуть к ней гостей, однако жена Аудуна подошла к ним сама. Верена только вздохнула: вот Русланка ворчит, что ее в Большом Коне никто всерьез не воспринимает, а как же иначе, если в ней величавости ни на потертую овчинку? Все бегает, все кого-то расспрашивает, не осмелится даже что-либо взять без дозволу, во всем полагается на Гуннхильд, словно не она, молодая жена хозяина, тут госпожа, а ее падчерица. Потому-то гордые дочери Аудуна и видят в ней лишь прибавление в семью, но отнюдь не ровню себе.
   В этот момент Скафти сказал гостям что-то смешное и все трое зашлись от хохота. Стрелок даже коленом о столешницу стукнулся, так что миски подскочили – ну не получалось у него сладить с этими низкими, по колено, варяжскими столами. Ни тебе локтем опереться, ни ногу под столом вытянуть. Света же держалась проще, чувствовала себя непринужденно, ела красиво, поддерживая ложку ломтиком хлеба, не чавкала, уголки губ аккуратно вытирала маленьким платочком. Вот на эту ее манеру аккуратно есть и обратила внимание подходившая Руслана. А еще она заметила, что вблизи гостья кажется еще краше: шапку она скинула, представ перед хозяевами с непокрытой, как у незамужней, головой; вся в золотистых кудряшках, нежно обрамлявших личико. Свет от огней сделал их такими же мерцающими, как и у Скафти, но если у пригожего пасынка Русланы они лежали гладкой густой волной, то у пришлой были легкими и вьющимися и в полумраке, казалось, испускали сияние. Да и сама она словно светилась весельем и радостью. Руслане еще не доводилось видеть такой привлекательной женщины. Однако и спутник ее был хорош, не так, конечно, как Скафти, но приятен лицом. А еще плечи широкие, улыбка… Он встретился взглядом с Русланой, и она улыбнулась гостю в ответ, не успев решить, достойно ли жене хозяина расточать улыбки чужакам.
   Но тут же рядом оказалась Гуннхильд.
   – Тебя что-то встревожило, госпожа? Не беспокойся, все в порядке, все под надзором.
   Гуннхильд по-славянски говорила почти без акцента. Она быстро научилась и местной словенской речи, и мерянскому говору. Замужем Гуннхильд была за воеводой Нечаем, жили они ладно, хотя и виделись нечасто, а только когда тот приходил к жене из детинца. У овдовевшей к моменту приезда в Ростов Гуннхильд были две дочери от первого брака, и еще двоих она родила своему русскому мужу. И хоть пора ее первой молодости уже миновала, рослая Гуннхильд оставалась стройной и величавой; было в этой женщине некое спокойное достоинство, которое привлекало к ней, заставляя одновременно уважать ее и немного побаиваться.
   Вот и сейчас Руслана не решилась сказать старшей падчерице, что просто умаялась сидеть в углу и прясть, что хочет пообщаться с новыми людьми, и послушно позволила Гуннхильд бережно взять себя под руки и отвести на прежнее место. Заботливая падчерица принесла ей горячего молока, подставила под ноги резную скамеечку, осведомилась, как молодая мачеха себя чувствует. Однако у Русланы все равно было ощущение, что та мягко и ненавязчиво отделалась от нее.
   Из бокового входа появилась со стопкой полотна Асгерд, сообщив гостям, что баня для них истоплена и они могут идти мыться с дороги. Гуннхильд дала им квасу, гостье выделила полотняную рубаху, а у Верены даже попросила платье для пришлой, ибо все понимали, что в пути, да еще на лыжах, женщине можно одеваться в порты, однако в благородном доме она должна выглядеть как женщина, а не как юноша с длинными косами.
   Гостей не было долго, парились, видимо, до самых костей, до малинового свечения на коже. Само собой понятно: после такой-то дороги… Однако Верена, носившая в баньку для пришлой свое красно-коричневое платье на бретелях, потом пробралась к Руслане и со смешком сообщила, что такое увидала!..
   – Ох, они такие!.. Я когда шла к постройкам в закут, где банька наша, то они, не заметив меня, как раз выскочили из парной и ну дурачиться в снегу! Смеялись, она визжала, а он валил ее голую на снег и целовал. Она же только довольна была да его самого снегом закидывала. Вот оглашенные! Дурачились, как дети, право. Пар-то так и валил от их разгоряченных тел, но я-то углядела, как этот Стрелок хорош. Жилистый, сильный, плечистый, а уд у него…
   И, склонившись к Руслане, быстро зашептала, все время посмеиваясь. Та кивала, опуская очи, и не понимала, какое дело Верене до пригожего чудака. У нее самой вон Асольв загляденье, да и при чем тут мужской уд? Дело не в том, мал он или велик, главное – как муж свою бабу холит, а не что с ней на ложе проделывает.
   Поэтому Руслана только и спросила, а гостья-то, мол, какова? Подружка хмыкнула: уж не намного лучше самой Верены. Даром что ли ее платье этой Свете впору пришлось.
   Когда гости привели себя в порядок и вернулись в усадьбу, Скафти указал им на место возле самого большого очага, чтобы волосы просушили. Света сперва все больше русые волосы своего милого расчесывала, опять же шепталась с ним о чем-то и посмеивалась, будто ни до кого иного в доме у нее заботы не было. Но на деле все примечала: и что посадник Путята пришел в дом зятя, и что сразу же к Руслане подался. Света еще днем заметила, что дочка посадника очень похожа на отца: такая же смуглая и чернявая, с широкими черными бровями. Но дурнушкой Руслану не назовешь: небольшой мягонький носик, яркие губки, глаза большие, карие, но какие-то печальные и невыразительные. А отца своего она как будто побаивается, разговаривает с ним, не поднимая очей.
   Вскоре появился и воевода Нечай с сыном Кимой. Кима нес на плече бочонок с медом – подарок родне. Нечай в первую очередь поклонился жене, потом приголубил дочерей – сначала своих младшеньких, а потом приветил и старших дочек Гуннхильд. Кима же, посадив одну из младших сестренок на колено, дурачился с ней, играя с ее тонкими, смешно торчавшими косичками.
   В дверь то и дело кто-то входил, тянуло холодом, и Света отошла к женскому столу, где было теплее. Размотав головное покрывало, стала расчесывать свои на диво красивые волосы – длинные, пушистые, отливающие светлым золотом. А сейчас, чистые и легкие, они походили на солнечную реку, обтекающую ее фигурку, и завивались у лица в мягкие локоны. Все невольно засмотрелись на расчесывающую свои кудри молодую женщину. Она вскоре почувствовала всеобщее внимание, но, будучи привычна к таким взглядам, не засмущалась. Да и чего ей волноваться, если она под охраной такого удальца, как ее Стрелок. Света только порой поглядывала на него, видела его счастливо и гордо мерцающие из-под спадающего наискосок длинного чуба глаза, видела, как он сидит, чуть прислонившись спиной к подпоре столба. Рука Стрелка небрежно лежала на согнутом колене, но время от времени он слегка водил кистью, как будто повторял ласкающие движения ее гребня.
   В дверях появился тиун Усмар. Скинул шубу на руку слуге и огляделся, тоже задержал взгляд на расчесывающей волосы красавице. Но тут к нему подошла его жена Асгерд, поднесла мужу рог с пивом, поклонилась. Она принарядилась к приходу Усмара, надев длинное голубое платье с вышивкой, а голову повязав красивым платком из серебристой парчи; золотистые волосы Асгерд заплела в косы и уложила кольцами от самых висков. Она смотрела на мужа с нежностью, и Усмар, принимая у жены рог, поцеловал ее запястье. Затем он сказал, что уже приехали вестовые от ее отца с сообщением, что Аудун надеется поспеть как раз к вечерней трапезе. Вслед за женой тиун прошел вглубь длинного дома, занял подобающее место. Но едва Асгерд отошла, Усмар опять уставился на Свету. Он смотрел на нее, пока она не отвернулась, закрыв лицо пышной волной волос. Пусть пялится, думала она, все одно не для него ее краса. И послала легкую улыбку Стрелку.
   Аудун и впрямь вскоре вернулся. С ним были два его сына: средний, коренастый и спокойный Асольв, к которому поспешила Верена, и младший, четырнадцатилетний подросток Орм с такими же светлыми и пушистыми, как у отца, волосами. Пока ярл Аудун и Путята говорили, слуги и женщины снимали с крюков большие котлы с кашей, приправленной соленой рыбой, тонкими ломтями нарезали вяленое мясо, выносили хлеба, изготовленные по местному обычаю – пышные и ароматные, с чуть потрескавшейся румяной корочкой. Все это расставляли по длинным столам; одновременно открывали бочонки с пивом, разливали хмельной мед и ягодные кисели. Потом Аудун, как старший, взял слово и поднял рог во славу богов, а затем все приступили к трапезе.
   Однако за едой многие поглядывали на новоприбывших. Живущие в глуши мерянской земли, за заснеженными глухими лесами и замерзшими болотами, ростовчане не так часто получали новости извне, и появление каждого нового лица вызывало у них оживление и интерес, желание вызнать как о самих пришлых, так и о том, что делается в отдаленных пределах. Оттого-то, когда вкушающие утолили первый голод и были произнесены полагающиеся в честь хозяев здравицы, Аудун сам обратился к Стрелку и его жене, пригласив их сесть поближе к нему, на крытых сукном ступенях у подножия главного сиденья. Это означало, что гостям полагается рассказать о себе и потешить вестями собравшихся.
   Надо сказать, они справились с заданием. Стрелок поведал о племени северян, из которого якобы происходил, о том, как от них однажды переехал к вятичам, где и встретил свою Свету. О вятичах местные были наслышаны, но с удовольствием внимали рассказу об обычаях, о том, как вятичи почитают Даждьбога[36]. Стрелок рассказывал, как он служил у князя Держислава, как ходил с ним в степные дозоры и схлестывался с хазарами. О хазарах в Ростове знали как об опытных торговцах, но относились к ним с неким предубеждением, будучи наслышаны, насколько те опасны, когда отправляются в набег. Стрелок же преподнес все так весело, что выходило, будто схватки со степняками – сплошная забава, а удальцы-русы лихо гоняют копченых[37], ибо заломить хазарина для них столь же просто, как свалить в лесу медведя. Он и сам добыл в походе хазарский драгоценный пояс, сбив стрелой с коня хана копченых.
   – То-то теперь те же вятичи дань вызвались платить хазарам копченым, – сурово отозвался со своего места Путята, на что Стрелок промолчал: что ж, так оно и вышло, к чему перечить.
   Потом пришлые опять тешили хозяев историями о жизни в других краях. Поведали и о традициях в племени мещеры, где одно время им пришлось жить. И опять же с их слов все выходило так забавно, что ростовчане не переставали дивиться, слушая, как у мещер по обычаю жених похищает понравившуюся девушку перед свадьбой, а приводит в дом только после того, как волхвы уже соединили их обрядом. Подобное легкомыслие в Ростове не одобряли, ибо тут куда строже следили за честью рода – чтобы и договор был, и родня одобрила выбор молодых.
   Далее разговор коснулся племени дикой голяди, через земли которых путникам пришлось пробираться к Ростову. Вот уж действительно дикое племя! Ростовчане, конечно, знали, что соседи их нелюдимо и непривычно живут, но им было забавно послушать, какие обряды творят голядские колдуны-шаманы. Женщины краснели и фыркали, когда Стрелок с живостью описывал, как шаманы мочатся на деревья вокруг селения, обозначая свою территорию, будто волки лесные. Мужчины же пополам сгибались от смеха, слушая о том, как глава голядского воинства перед походом бегает за курицей, предназначенной для заклания на алтаре. По тому, как скоро он догонит перепуганную птицу, зависит, удачен ли будет поход. При этом, добавил Стрелок, все остальные только наблюдают за погоней, сохраняя самый серьезный вид, и никто не смеет вмешиваться.
   Короче, смеху в этот вечер в жилом доме Большого Коня было предостаточно. Гости оказались отменными рассказчиками, всех потешили и развеселили. Смех стал стихать, лишь когда Аудун поднял руку и спросил о том, что его интересовало больше всего:
   – Теперь я хотел бы узнать о родне твоей жены, Стрелок. Для нас, живущих вдали от Норейг, это всегда важно. Может статься, что мы знаем кого-то из ее рода, может, и нас сводила судьба с ее близкими людьми. И если таковые отыщутся, то и Свете, и тебе только больше почета будет. Так что пусть теперь женщина нашего племени поведает, откуда ее корни.
   Веселая улыбка Стрелка при этих словах потускнела, и он невольно сжал руку жены. Однако Света, чуть улыбнувшись мужу, смело выступила вперед.
   – По крови я только наполовину принадлежу к племени варягов, благородный ярл. Моя мать, славянка, была пригожа и из хорошей семьи, так что мой отец нашел ее достойной соединиться с ним в браке.
   – Это не диво. Немало мужей из Норейг сходятся с местными женщинами. Я сам тому пример, да и мой сын Асольв доволен своей женитьбой. Однако скажи нам, Света жена Стрелка, каково было имя твоего уважаемого отца?
   Света немного помолчала, потом произнесла:
   – Его звали Кари из Раудхольма. И он носил прозвище Неспокойный.
   Стрелок чуть вздрогнул при этом, оглянулся на Аудуна, увидел, как тот шевелит светлыми бровями, обдумывая что-то.
   – Клянусь рукоятью своего меча, что это имя мне знакомо, – сказал наконец варяг. – Это был и впрямь известный герой. Я как-то встречал его на тинге[38] в Норейг. С ним еще был его сын-подросток, Гуннар, если мне не изменяет память. Так?
   Света посмотрела прямо в глаза ярлу и согласно кивнула.
   – У тебя очень хорошая память, ярл Аудун. Это было давно, а ты все помнишь… Скорее всего, ты встретил Кари Неспокойного и моего сводного брата Гуннара, когда они покидали те края. А после прибытия на Русь Кари служил у одного прославленного днепровского князя. Ты знаешь об этом?
   Она произнесла это как-то странно, с едва уловимым вызовом. Аудун ответил:
   – Я, конечно, чту твоего отца, златовласая яблоня колец, однако у меня нет возможности знать о судьбе всех, кто когда-либо встречался на моем пути. Но, думаю, ты сама поведаешь мне о Кари Неспокойном.
   – Он встретил безвременную кончину в Гардар. Он в то время служил у известного князя Эгиля Золото. Ты должен знать о нем.
   Пока Аудун задумчиво вращал обручье на руке, силясь припомнить, неожиданно раздался голос Путяты:
   – Я слыхивал о богатом и знаменитом Эгиле Золото и знаю, что он был едва ли не ближайшим другом самого Олега Вещего. Говорят, что Вещий сделал Эгиля князем в одном из богатых днепровских градов. Так ли?
   – Так, – подтвердила Света и прижала руку к груди, словно удерживая бьющееся сердце. – Кари Неспокойный служил у Эгиля, пока его не настигла разбойничья стрела. Но это случилось, когда я была совсем ребенком, поэтому мне больше нечего сказать.
   – Ну а о своем брате Гуннаре ты можешь поведать?
   Девушка кивнула.
   – Мой брат Гуннар… Мы долгое время были с ним очень дружны, но потом поссорились. Знаю, что он тоже погиб.
   Голос ее неожиданно стал срываться, и Стрелок поспешил жене на выручку.
   – Лучше меня спроси, пресветлый ярл, – произнес он, отвлекая внимание от Светы. – Ибо тогда я служил в хирде Гуннара Карисона и знаю, как он сложил буйну голову. Его, как некогда и Кари Неспокойного, поразила стрела. Я сам… видел это[39].
   Аудун медленно огладил большой рукой роскошную светлую бороду.
   – Что ж, каждый по-своему находит свой путь в чертоги Валгаллы[40]. Однако сдается мне, что я был не очень учтив, разволновал тебя, солнечная липа пряжи[41]. Вижу, воспоминания о тех трагических событиях растревожили тебя. Да и не гостеприимно так долго утруждать вас расспросами, учитывая, что вы с дороги, а время уже позднее.
   После этого он поднялся и сказал, что пора готовиться ко сну.
   Все стали расходиться. Заботливая Гуннхильд повела гостей к боковуше, отодвинула заслонку и, откинув шерстяной полог, указала, какая удобная и мягкая постель их ждет. После этого она пошла вслед за отцом, который прощался с гостями. Посадник Путята уезжал со своими людьми, а Нечай оставался на ночь с женой. Но Усмар, который, как надеялась Асгерд, тоже останется, неожиданно заявил жене, что не станет спать с ней, пока она не смирится и не поедет в их общий дом.
   – Сдается мне, – тихо произнесла молодая женщина, – что ты больше почета проявляешь ко мне, когда я под отеческим кровом, а не в твоем богатом доме.
   – Ты вольна выбирать, – ответил Усмар и, направившись к двери, накинул на плечи свою большую соболью шубу. Он оглянулся всего лишь раз, но не на Асгерд, а в сторону боковуши, где укрылась с мужем приезжая красавица. И от этого на сердце Асгерд стало совсем плохо.
   Гуннхильд украдкой наблюдала за ней. Потом взяла ее за руку и отвела в сторону.
   – Хочешь, я скажу отцу, чтобы он освободил тебя от постылого брака?
   Асгерд опустила глаза и отрицательно покачала головой.
   – Нет. Я люблю своего мужа, я сама его выбрала. И я жду от него ребенка.
   Гуннхильд вздохнула. Что ж, красавицу Асгерд не единожды упреждали, что Усмар будет неподходящим для нее супругом. Но та хотела только его.

   Вскоре в большом доме стало относительно тихо. Относительно, если учесть, сколько домочадцев улеглось тут на лавках, стоявших вдоль стен, и в задвинутых заслонками боковушах. В ночном сумраке то и дело слышались вздохи, какая-то возня, шорохи, порой негромкое хихиканье или кашель.
   Стрелок раскинулся на покрытом шкурами ложе и силился разглядеть отодвинувшуюся к стене Свету. Она лежала тихо-тихо, но по ее дыханию он понимал, что она не спит. Медленно протянув во тьме руку, Стрелок погладил волосы жены. Очень мягкие и шелковистые, они так и заструились под его рукой. Тогда он придвинулся, обнял ее, легонько поцеловал в плечо.
   – Ладо мое, княжна Светорада.
   Только наедине, когда их не могли слышать, он решался назвать жену ее настоящим именем. Ибо на самом деле она была дочерью могущественного смоленского князя Эгиля Золото, просватанной невестой Игоря Киевского. Стрелок похитил красавицу Светораду с ее согласия прошлой осенью и прожил с ней в ладу и согласии эти полгода, пока они скитались по дальним пределам, уезжая все дальше и дальше, чтобы никто не признал в его прекрасной жене смоленскую княжну. Узнай их кто – и это повлекло бы за собой разлуку, а возможно, и гибель. Ибо они совершили неслыханное, сбежав из Киевских земель, из-под власти самого Олега Вещего и его воспитанника, молодого князя Игоря.
   Светорада едва слышно всхлипнула, повернулась к мужу и обняла.
   – Когда о родне расспрашивали… я так испугалась…
   – Да ну? А я думал, моя Светка ничего не страшится. Ведь ты прекрасно справилась, даже мавка[42] лесная не смогла бы так сплести правду и ложь, чтобы все выглядело былиной, а не сказом надуманным.
   – В самом деле? – встрепенулась Светорада, и по ее голосу он понял, что жена улыбается.
   – Ты моя разумница. И то, что назвала своим отцом ярла Кари Неспокойного, тоже верно. Кто знает, где носило этого оглашенного по Руси, мало ли с кем он мог соединить свою судьбу. А Гуннар…
   – Пожалуйста, Стемид… – тихо взмолилась Светорада Смоленская, тоже назвав мужа его прежним, настоящим, именем. – Пожалуйста, милый, не говори о нем.
   Стемид, или, как его называли раньше, Стема Стрелок, промолчал. Он сжимал Светораду в объятиях, держа у груди свое самое ценное сокровище, и чувствовал, как гулко бьется ее сердце. Ему надо было успокоить жену, отвлечь от горестных дум, и он, не зная, как лучше это сделать, начал целовать ее. Светорада поначалу никак не отвечала на его ласки. Ее губы послушно и бестрепетно раскрылись навстречу его губам, она спокойно ощутила, как его рука скользнула по ее щеке и стала опускаться по шее, тут же зацепившись за тонкую золотую цепочку с кулоном.
   – Ой, порвешь…
   Стема засмеялся в темноте. Княжна очень дорожила этим украшением, по сути последним, что осталось от ее некогда неслыханного богатства самой завидной невесты на Руси. Светорада считала, что это ее оберег, и никогда не расставалась с граненой каплей яркого рубина в оправе из искусно сделанных лепестков. Она прятала его под одеждой, ибо жене простого воина подобную роскошь носить не пристало. Хотя… чего там! Русские воины любили украшать своих жен. Но Светорада все равно прятала ото всех этот давний подарок, словно он мог выдать, с каких вершин она сошла ради свободы и любви.
   – Княжна моя, – прошептал Стема у самых ее губ и поцеловал – сперва легко и медленно, потом все более настойчиво. Он часто задышал, проникая языком в ее рот, и Светорада вздрогнула, сама обняла его, прижалась всем телом.
   От нее пахло березой, мятой и теплом, ее кожа была как шелк, а волосы рассыпались, скользя по обнаженному телу. Стема упивался ее нежностью, ее пробуждавшейся страстью. О, она умела уступать!.. Он это знал и распалялся до дрожи. Но он никогда не брал ее с поспешностью. Даже когда скучал по ней. Вот и теперь он уже успел соскучиться. Дорога через лес, волнение, примут ли их в Ростове, суета, незнакомые лица, расспросы… От всего этого можно было уйти только к ней, только в нее…
   Он нежно целовал жену, легко касаясь губами ее подбородка и спускаясь по нежной шее до ключицы. Светорада дышала все глубже, откинув голову; ее руки лохматили ему волосы, порхали по спине, ощущая игру его сильных мышц. Он чувствовал жар прильнувшего к его груди тела и твердость ее сосков. Когда он склонился к одному из них и сомкнул губы вокруг этого нежного бутона, Светорада не смогла сдержать стон и тут же зажала ладошкой рот, пугаясь, что их услышат. Но Стема лишь негромко засмеялся, вновь целуя ее. Он знал, что в любви Светорада несдержанна, но ему сейчас не было дела до того, прознает ли кто, чем они занимаются… В такие мгновения Светорада заслоняла собой весь мир, а он любил ее, испытывая только одно желание – довести ее до нетерпения и неразумности, чтобы она уже не могла ждать…
   Ласкавшие его руки жены стали настойчивее и нетерпеливее – теперь они не порхали, а впивались в него, сжимая сильное тело мужа. Задыхаясь, она придвинулась вплотную, словно хотела протиснуться под него. Стема понял: она готова принять его. Они слились и замерли на какой-то миг, наслаждаясь испытанным ими чувством единения.
   – Ты со мной, Стема…
   – Я твой. Я люблю тебя, Светка.
   Их движения сперва были медленными, плавными и глубокими. А потом пошло нарастание. Света выгибалась и тянула его на себя, а он яростно напирал, погружаясь в ее жаркое податливое лоно. Приподнявшись на локтях, Стема словно хотел разглядеть ее в темноте – растрепанную, слабую и горячечную одновременно. Он знал, какая она шальная и нетерпеливая, когда бьется под ним.
   А потом, когда Светорада выгнулась в его руках, напрягшись в яростном порыве сближения, Стема лишь успел прижать ее голову к своему плечу. Она невольно вскрикнула и, судорожно вздохнув, затрепетала под ним. У него больше не было сил сдерживать себя, его сознание затуманилось, и он унесся за ней в слепящий мир радости, который они так щедро дарили друг другу.
   Потом они лежали, с трудом переводя дыхание, и улыбались друг другу в темноте.
   – Мы никого не разбудили? – хихикнув, спросила княжна.
   – Нет, конечно.
   Света смущенно вздохнула, а Стема перевернулся на спину, протянув руку, чтобы она могла положить ему на плечо свою головку, устроиться подле него, под его защитой, в его близости. Ему так нравилось оберегать и согревать ее, а она любила ощущение надежности рядом с ним. Пусть они жили в постоянной опасности быть раскрытыми, пусть им пришлось терпеть лишения и неудобства, однако они были друг у друга, а это так много! До бесконечности много…
   Дыхание Светорады вскоре успокоилось, стало ровным. Она уснула. Стемиду было приятно ощущать тяжесть ее головки на своем сильном плече. Он тоже мог уснуть, утомленный и счастливый. Однако через миг Стема открыл глаза, стал смотреть во мрак.
   Может, его обеспокоили вопросы варяга Аудуна? Или вынуждала задуматься о дальнейшем новизна места? Так или иначе, но сон ушел. Вместо него пришли воспоминания…
   Казалось, это было в какой-то иной жизни. Светорада – в сиянии блеска, богатства и своего знатного положения – стояла на высоком крыльце смоленского терема, и сам Олег Вещий соединял ее руку с рукой своего воспитанника Игоря. Стемка же был далеко от них, сидел за длинным пиршественным столом и не испытывал к заносчивой Светораде ничего, кроме неприязни… Однако, глядя на нее, он чувствовал в себе неясное томление и неожиданное для него самого восхищение. В то время отношения этих двоих были настолько непросты, что порой казалось, будто их нарочно путали вещие вилы[43], прядущие людские судьбы.
   Это был сложный период для Светорады и Стемида. Но, видимо, сама Лада[44] поворожила над ними, раз, несмотря на ссоры и перепалки, неожиданно стал разгораться жар, который однажды бросил их в объятия друг другу. А до этого были ошибки и предательство, непонимание и обида. Стема не догадывался, что княжна думала о нем больше, чем о своем прославленном женихе, хотя ни для кого не было секретом, что такие ладные и пригожие молодые люди, как Игорь и Светорада, попросту не могут ни на чем сойтись, что их отношения становятся все тягостнее. Казалось, они были устремлены не друг к другу, к чему обязывало их обручение, а в разные стороны. Игорь при первой же возможности покинул Смоленск, и оба были только рады этой разлуке перед свадебным пиром. Потом Светорада осиротела, и, пользуясь смятением смолян, оставшихся сразу без князя и княгини, юную княжну похитил воспитанник ее отца, Гуннар Карисон, которого сегодня она так смело назвала своим братом. Причем помог ему в этом именно Стема, мечтавший тогда вступить в дружину викингов и уплыть с ними за моря, что и было ему обещано за помощь в похищении. А потом… Потом Стема понял свою ошибку и убил Гуннара. А прибывший за невестой Игорь увез княжну в Киев.
   Светораде предстояло стать его женой, но при условии, что она откажется от своих прав на Смоленск, который по завещанию ее родителей должен был стать приданым их дочери, ее защитой и силой. Однако Олег Вещий и Игорь думали об этом иначе. Им не нужен был вольный город со своими правами и своей княгиней. Даже братья Светорады, Ингельд и Асмунд, покорились воле киевских князей. И уж совсем никто не ждал, что слабая юная девушка откажется повиноваться воле правителей. Но что она могла сделать в одиночку? Скорее всего, ее все равно принудили бы подчиниться решению князя Олега, и тогда участь Светорады была бы незавидной. И вот тогда Стема похитил красавицу княжну с помощью Ольги Вышгородской, для которой брак ее возлюбленного Игоря с другой женщиной был нежелателен. Темной ночью влюбленные ушли по реке, не оставив следов, и канули в небытие водного пути. А потом…
   Стема вздохнул, вспоминая, что было потом.
   Два дня они плыли по реке Десне, опасаясь приставать к берегу, таясь в тени нависавших над рекой деревьев, забивались в камышовые заросли, едва заслышав вдали звук уключин идущих по Десне кораблей. Светораду искали, это было так же ясно, как и то, что Перун велик. Вскоре беглецы решили уйти с реки, где постоянно ходили ладьи, а по берегам то и дело возникали вышки княжеских градов. Стема набил из лука уток в заводи и в ближайшем селении обменял их на простую одежду из сермяги[45] для Светы. Он решил обрядить ее пареньком, спрятав нежное тело девушки под грубой рубахой и портами, а бросавшиеся в глаза золотые кудри – под низкий войлочный колпак. Богатые же одежды княжны разрезал на полосы и, обмотав ими камень, утопил в темной трясине болота.
   Беглецы уходили все дальше и дальше в леса. Передвигались они только ночью, пока не оказались в местах, где их не настораживала каждая движущаяся по дороге подвода, отряд витязей или местная молодежь, гуляющая в рощах вкруг поселений. И если поначалу им приходилось под покровом ночи воровать на огородах репу и капусту, а то и связку подвешенной для просушки рыбы, то в лесу Стема уже мог позволить себе развести костер, жарить над огнем сбитого стрелой тетерева или варить в обмазанном глиной туеске собранные под корягами грибы. Год выдался грибной, все стежки-дорожки пропитались его духом, да и ягод тоже хватало в зарослях, так что путникам всегда было чем подкрепиться. А переночевать они могли в шалаше или, если везло, укрывались в лесной заимке бродячих охотников.
   Стема терзался чувством вины. Вот ведь, сорвал белую лебедушку, затащил в чащу, увел в дальние боры и комариные болота, заставил пробираться через бурелом, чтобы увести неведомо куда… И когда однажды он робко завел разговор, что путь их не определен, что не лучше ли ему все же отвести княжну в родной Смоленск, она вдруг так и кинулась на него рысью, едва не расцарапав лицо. Светорада плакала и кричала, что женой думала за ним уйти, а он ее будто чужачку какую обхаживает и уже небось пожалел, что взял…
   Этого даже Стемид не смог вынести. Повалив княжну на опавшую хвою, стал целовать, глуша ее крики и плач, пока наконец она не затихла и не обняла его.
   Вот тогда-то они и поняли, что должны быть вместе, что все у них складывается и нет ни усталости от блуждания в дебрях, ни страха быть обнаруженными. Они словно клинок и ножны, созданные друг для друга умелым кузнецом, имя которому – Судьба.
   А между тем уже подходил месяц желтень[46], ночами становилось все холоднее, начинало дождить, и Стема не на шутку встревожился, когда его милая стала прихварывать в пути. Она-то, конечно, храбрилась, шутила, проказничала: то запрыгнет Стемке на спину с поваленного дерева, то полезет целоваться измазанными соком лесных ягод губами, – однако в пути все больше уставала, глухо покашливала, а под вечер очередного дня просто осела под дубом, закрыв потускневшие глаза и тяжело забывшись. Стема уложил ее голову себе на колени и взмолился, обращаясь к богам. А утром, не успел Стема еще и воду в горшке разогреть, чтобы напоить слабо постанывающую под шкурами девушку, как из зарослей к ним вышел волхв.
   То, что перед ним стоит служитель богов, не вызывало у Стемы никаких сомнений. У старца была длинная борода, на поясе висели амулеты, в руках – длинный посох с резной совой на набалдашнике, а в глазах – глубинная мудрость. Волхв почти не обратил внимания на засуетившегося парня, не отвечал на его вопросы и даже, казалось, не заметил того, что Стема схватился за рукоять ножа при его появлении. Старец просто подошел к Светораде, положил узловатую темную ладонь на ее чело, прислушался к ее хриплому дыханию, оглядел покрасневшее, покрытое бисеринками пота лицо и, оглянувшись на Стемида, укоризненно покачал головой:
   – Совсем замучил девку, недотепа. А ну-ка поднимай ее и иди за мной.
   Оказалось, что невдалеке располагалось жилье волхва – покрытая корой полуземлянка, притаившаяся среди вековечного бурелома, будто нора зверя. Зато внутри было вполне уютно: бревенчатые стены увешаны шкурами, на полках какие-то крынки, земляная лежанка устлана сухой травой и накрыта вполне чистыми меховыми полостями, а по центру, под вытяжкой, – очаг на обмазанном глиной возвышении. Жить можно. Вот они и остались тут после того, как волхв напоил девушку каким-то отваром, намазал снадобьями и, тепло укутав, наказал не тревожить, чтобы она набиралась сил. Сам же отправился в лес, так и не ответив на вопросы Стемида.
   Старик приходил еще несколько раз. Однажды принес какую-то мутную жидкость, от которой исходил неприятный запах, и, сообщив изумленному Стеме, что это собачий жир, велел поить им Светораду. А потом явился со шкурами и посоветовал парню сшить для себя и жены теплые одежды, ибо, несмотря на ясные дни, пора было готовиться к холодам. Тыкая иглой в проделанные шилом отверстия, Стема что-то кроил, сшивал, пока наблюдавшая за ним Светорада не сказала, чтобы он отдал ей свое рукоделие, и принялась за шитье сама. Силы-то уже понемногу возвращались к ней.
   Как только Светорада стала подниматься, волхв как будто и вовсе забыл о них.
   Так они и прожили какое-то время, пока в лесу не поблекли богатые краски осени и не пришло ненастье с туманами и повисшей в воздухе моросью. Все вокруг предвещало скорый приход Морены-Зимы. Вот тогда-то волхв снова пришел. Света в тот день была одна на хозяйстве, поэтому испугалась, увидев лохматого длиннобородого деда, возникшего на пороге. Тот, окинув все строгим взглядом, остался доволен. В его жилище царил порядок: земляной пол подметен, шкуры на лежанке разглажены, а в котелке над очагом булькало вкусное варево из перепела. Светорада, помня, что тут они только гости-постояльцы, стала торопливо объяснять волхву, что, дескать, муж на охоте и кудесник, ожидая его, может подкрепиться ее стряпней. И пока похлебка варилась, поспешила выложить перед ним остатки холодной жареной зайчатины, а также лукошко отборной клюквы, которую сама собирала.
   Волхв не отказался, молча ел, даже жмурился от удовольствия – настолько удалось княжне горячее варево, приправленное корешками и брусничной выжимкой.
   Когда вернулся Стема, он застал жену и старика мирно беседующими. Волхв и княжна даже посмеивались чему-то, обсуждая повадки зверей. Стема только подивился, что угрюмый лесной дед так весел и говорлив, хотя и знал, что его ладу не зря назвали Светорадой: был у нее дар любому прийтись по сердцу и одарить добросердечием и приветливостью, отчего даже самое хмурое чело разгладится. Однако приход Стрелка, заставшего лесного ведуна хихикающим с молодой женщиной, похоже, смутил волхва. Стема даже почувствовал вину, оттого что явился некстати. Но оказалось, что его-то как раз и ждал ведун.
   – Вот что, дети мои, – изрек дед, – я не жаден до крова, мог и дальше вас гостями тут оставить. Да только вы не лесные люди – мне и в воду глядеть не пришлось, чтобы понять это. Вам нужно жить среди людей, а лес оставить духам и волхвам. Завтра я укажу место, откуда лесная тропа поведет вас дальше. Идите по ней, пока не достигнете кургана, могилы родовой, подле которой высится мощный столб покровителя небес и людских ремесел Сварога славного. Положите у изножия столба требу[47], – сказал волхв, кивнув на сброшенную Стемой у порога подбитую лань, – потому как Сварог к оленинке очень охоч. А как бог примет подношение, идите за его тень, чтобы, переступив на зорьке межу тени, оказаться уже в землях племени вятичей. Вот и пробирайтесь к большой реке Оке, спросите там князя Держислава. Сейчас как раз прошла Макошина неделя[48], Держислав Вятический только свадьбу отгулял, потому счастлив и весел. Думаю, примет он вас по-доброму. Ты, – произнес волхв, ткнув пальцем в грудь Стемида, – воин, а такие Держиславу нужны. Ну а тебе, красавица, от меня подарок. Примерь. И пусть все думают, что ты из племени вятичей.
   Он протянул Светораде рубаху, вышитую знаками Даждьбога – спиралями, кругами посолонь, – и клетчатую поневу, подол которой тоже был украшен спиральными узорами из вшитой проволоки, как носили вятичи.
   Так судьба влюбленных была решена. И хотя им хорошо и покойно жилось вдали от всех в лесу, волхв был прав: они не были лесными отшельниками, им хотелось вернуться к людям, но только туда, где бы их никто не знал. А племя вятичей, неподвластное Руси и киевским князьям, живущее своим миром и своей жизнью, вполне могло стать родным и для них.
   На другой день волхв явился проводить их. Они ждали его, и, едва он приблизился, молодые люди, взявшись за руки, вместе шагнули навстречу. Стема сказал:
   – Мы тут в лесу совсем счет времени потеряли, но ты напомнил нам о Макошиной неделе, когда люди объединяются в семьи. Вот и подумалось нам: не совершишь ли и над нами обряд? Мы живем вместе, как муж и жена, но небеса не будут к нам милостивы без обряда, пока такой, как ты, не произнесет заветное слово над нами.
   Волхв выполнил их просьбу. Был стылый туманный день. Стема и Светорада стояли, соединив руки, и слушали положенные в этом краю брачные слова. После того как они произнесли свой обет, их лица засияли, будто озаренные солнцем.
   Когда прощались с волхвом, Светорада осмелилась спросить:
   – Как твое имя, вещий человек?
   Это был дерзкий вопрос, и девушка поспешно пояснила, что старик, дескать, первый, кто помог им, от него они видели только добро, а потому она хочет назвать своего первенца его именем. Однако кудесник ответил странно. Окинув взглядом тонкую девичью фигурку Светорады, он сказал, что ей еще нужно постараться выносить этого сына, а имя сами боги подскажут. И еще добавил задумчиво:
   – Ты хоть и хрупкая, но судьба у тебя сильная. Вскоре тебе предстоит познать ее силу. Однако мне ясно: ты сильнее судьбы твоих врагов, сколько бы их ни встретилось на пути. Правда, каждый из врагов… будет любить тебя! – закончил он неожиданно.
   Эти слова озадачили Светораду. Весь остаток пути она была тиха и задумчива.
   Впервые они поверили, что их жизнь, возможно, устроится, после того как князь Держислав Вятический принял Стему в дружину с полагавшимся на воинской службе содержанием. Однако их радужные надежды истаяли, когда князь вятичей оплошал в войне с хазарами и взялся выплачивать им дань. Ибо не столько подчинение Хазарии было опасно для Стемки со Светорадой, сколько то, что сразу после этого к Держиславу из Киева должно было прибыть посольство. Послы собирались сговориться о том, чтобы князь вятичей платил дань им, а не хазарам. И хотя еще неведомо было, придут ли они к единому мнению, беглецам стало ясно: их никто из Киева не должен видеть.
   Влюбленным вновь пришлось пуститься в бега и нестись по земле, словно сорванному с ветки листу. Они двинулись в самую распутицу, когда кони спотыкаются на подмерзшей грязи, а санного пути еще нет. Благо, что сперва им удалось пристать к ватаге, отправившейся на охотничий промысел в земли мещеры. Однако остаться там они не решились: уж больно настойчиво присматривался к Светораде вождь мещеры. Зато в племени голядь они могли бы укрыться, благо, что те от иных народов держались в стороне, ни с кем не желали знаться, однако и на пришлых смотрели недоверчиво и мрачно. Светорада первая стала побаиваться этих полудиких жителей, да и Стеме среди них не по себе было. Поэтому, разведав о поселении словен в Ростове на великом озере Неро, они собрали вещички – и в путь.
   Дорога оказалась непростой: зима уже разошлась вовсю, жилья в пути попадалось мало, только изредка низкие избушки дымили очагами среди глухого ельника, но и там путников не очень привечали, считая их скорее нелюдью чащоб, а не мирными жителями. Однако было и много хорошего в это трудное для них время – полное согласие между влюбленными, счастья которых не могло затмить ни одиночество среди вековечных боров, ни тяготы пути, ни холода и метели.
   И вот теперь… Стема прислушался к спокойному дыханию жены. Она была его радость, его подруга и любовь. Раньше он и представить не мог, что в жизни бывает такое счастье. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, они ценили свое счастье и готовы были на все, только бы сохранить его. Стема очень уважал жену за то, что, как бы ни приходилось туго, Светорада никогда не жаловалась и не хныкала, не кляла долю свою за то, что отказалась от спокойной и благополучной жизни ради того, к кому позвало сердце. И все же Стема понимал, что не будет ему покоя, пока он не вознесет свою любимую, обеспечив ей достойное положение, чтобы она не знала лишений и страха, чтобы ни в чем не нуждалась.

   Длинный дом варяга Аудуна по-прежнему был наполнен дыханием спящих людей. Угли в очагах уже прогорели, становилось прохладнее, но в темной боковуше под медвежьей шкурой Стема блаженствовал, обнимая спящую жену.
   Однако едва он погрузился в дрему, как его разбудил громкий вскрик. А затем раздались приглушенные взволнованные голоса. Послышалась возня, кто-то торопливо встал, разжег пламя в очагах. И опять прозвучал крик, перешедший в глухой затихающий стон.
   У молодой жены Аудуна начались роды.

Глава 4

   Руслана родила Аудуну сына – здорового, крепкого мальчишку, такого огромного, что просто дивно, как он вышел из маленькой хрупкой матери, не причинив ей особого вреда. Повитухи посоветовали Руслане отнести богатые требы Роду и роженицам[49] за столь счастливое избавление от бремени.
   Ребеночек уродился смугленький и темноволосый.
   – Наша порода, – заявил Путята, увидев внука, и его суровые глаза увлажнились.
   Аудун по обычаю окропил сына водой, приложил к нему свой меч, заявив, что сделает из своего младшенького настоящего воина, а потом вынес ребенка к людям. Имя же сыну позволил дать посаднику – это было и уважение, и верный признак расположить к себе тестя. Путята просиял, назвав внука по своему родовому имени – Взимок.
   В честь рождения ребенка и благополучного исхода родов у жены Аудун закатил пиршество на несколько дней. Это позволило Стеме и Светораде побыть какое-то время вместе, но после празднества воевода Нечай отвел Стрелка в детинец. Нечего под боком у жены отлеживаться, пусть послужит, а там, если проявит себя, и на побывку отпустят.
   Нечай уже знал, как поступить с новым гриднем. Несмотря на то что парень был молод и новичок в Ростове, воевода оценил его воинский опыт, как иной кузнец по крице-заготовке определяет, какой клинок из нее получится, и не намерен был держать Стрелка на вторых ролях. Вот Нечай и определил пришлого десятником, причем дал ему под руку наиболее нерадивых и неопытных воинов.
   Подчиненные Стемы, конечно, не возрадовались, что их отдают под команду чужаку. Все уже прознали, как лихо он из лука бьет, как крепко со Скафти на копьях сошелся, но все равно новый старшой не казался им значительным: и ростом не вышел, и молоко еще на губах не обсохло. К тому же Стрелок больше походит на бродягу и смотрится простым уным рядом с подчиненным ему воином Власом – давним дружинником ростовского войска, прибывшим сюда из самого Новгорода и не одну зиму прожившим в детинце ростовском. Однако Влас удержался тут не из-за какой-то особой лихости, а как раз, наоборот, умением не высовываться. Причем воинская выправка и добротное вооружение Власа указывали, что он был не из бедного новгородского рода – его секира с богатой посеребренной насечкой на топорище могла и князю подойти, однако Влас нечасто пускал ее в дело, хотя и носил с таким важным видом, что вызывал у окружающих желание поклониться ему в пояс.
   Стема сразу же обратил внимание на этого Власа, когда подвластный ему десяток выстроился за углом дружинной избы, в стороне от остальных упражняющихся на майдане[50] кметей. Воевода Нечай, представив нового десятника подчиненным, сказал, обращаясь к парню:
   – Вот твои соколики. Справишься – пошлю на объезд по реке Которосли. Мне лишнее копье[51] умелых витязей в дружине как раз кстати будет. Ну а не совладаешь – подумаем еще, как поступить с бывшим воином Держислава Вятического.
   Стема разглядывал своих подопечных. Пятеро явно из мерян – невысокие, скуластые, черты лица невыразительные, полушубки у всех с меховыми башлыками. Оружие у мерян плохонькое, у одного даже обычная дубина с кремневыми вставками вместо привычных стальных шипов. Все воины смотрятся этакими задирами, глядят волком, ну а какие они в деле… позже познается. Хотя и так ясно, что не самые ярые: воинской выправки у них явно не хватает, доспехи так себе, стегачи[52] не штопаны, ветошью и лохмотьями висят, оружие не наточено, у луков даже тетивы скинуты, будто лук – это простая палка.
   Знакомство с новыми подчиненными Стрелок начал с выговора. Дескать, воями[53] они не особо смотрятся – таких не то что набежчику одолеть, простому мужику с маломальской сноровкой ничего не стоит обломать. Потом Стема отправил троих подчиненных в кузню ровнять клинки, иным приказал нашить бляхи на мятые кожаные безрукавки, а горделивого Власа заставил спрятать подальше в сундук длинный бобровый опашень[54] и обрядиться в простой кожушок, в каком сподручнее будет упражняться на стрельбище. На стрельбище же он повел их сразу, как только тетивы были натянуты на луки и раздобыты завалявшиеся под лавками тулы[55] со стрелами. Заставил упражняться, и вскоре мишени и стоявшие за ними стенки частокола были сплошь утыканы стрелами, как ежи. Не уступил, когда один из воев заругался, что рук уже не чувствует, а Влас рев поднял, возмущаясь, что его, ростовского удалого кметя-секироносца, к луку приставили, как мерянку-охотницу из лесов.
   – Я воин, а не мерянин, который у бобров разрешения на выстрел испрашивает. А ты меня… Эх, ты удаль мою лучше с секирой проверь.
   – Удалью ты еще сможешь похвалиться, – спокойно отозвался Стрелок. – А пока мне сдается, что секира твоя не так хороша, как подобает побывавшему в сече оружию. Ну а что до мерянского обычая просить у бобра позволения убить его… Меряне, они бобров чтят по древнему покону[56], а вот ты, даже если бы лесные строители плотин и позволили бы тебе сбить какого из них стрелой, вызвал бы только смех, потому как неумелый стрелок.
   Стема указал на торчавшие в тыне за мишенями стрелы с щегольским красноватым оперением – все из тула Власа были. Так и сбил он спесь с важного новгородца, а заодно похвалил мерян, оказавшихся неплохими стрелками. Может, именно поэтому кто-то из них решил помочь новому старшому, когда Влас задумал лихое против молодого десятника. Уже после вечерней трапезы, когда Стема собирался идти в оружейную избу, чтобы поглядеть, как его вои хранят обмундирование, к нему подошел Кима и, отозвав в сторонку, шепнул, что ему поведали, будто нового десятника ждет «темная», дабы не зарывался шибко. И Кима многозначительно кивнул в сторону оружейной избы.
   Стема поблагодарил и неспешно отправился туда, где его ждали. В местах, где он служил ранее, зарвавшихся воинов порой наказывали, ну и тут, видать, те же порядки. Поэтому, идя в оружейную, он прихватил с собой фонарь, в котором за роговыми пластинами светил огонек свечи. По дороге вспоминал, что успел увидеть в оружейной: лари с доспехами вдоль стен, развешанное на бревенчатых стенах оружие, тяжелая матица[57] вдоль всего строения.
   Когда Стема вошел и за ним поспешно захлопнули дверь, он перво-наперво отбросил фонарь, а сам, успев в потемках лягнуть кого-то подкравшегося сзади, ловко подпрыгнул и ухватился за низкую матицу. Подтянулся, взобравшись на нее, и замер, слушая, как напавшие тузят друг дружку во тьме. Хекают от злости и боли, ругаются приглушенно, валятся. Звуки ударов и возня внизу были нешуточные, но Стема не стал ждать, пока нападавшие разберутся, что к чему, или кто-то углядит его над собой, и пробрался по брусу матицы к узкому окошку под стрехой, вьюном извернулся и вылез наружу. Уходить не стал, а присел на крылечке в ожидании, когда возня за дверью закончится.
   Вскоре показались обходившие территорию детинца дозорные во главе с Нечаем. С факелами в руках они свернули к оружейной избе, заслышав там какой-то шум. Увидев спокойно сидевшего на крылечке Стрелка, который невозмутимо щурился на свет факела и негромко насвистывал себе под нос, воевода кивнул кудлатой шапкой в сторону закрытой двери, из-за которой доносились крики дерущихся, и спросил:
   – Что там?
   – Да меня, кажись, лупят, – с показным равнодушием ответил Стема.
   Нечай долго соображать не стал, отворил дверь и осветил факелом раскрасневшихся и растерзанных воев, копошившихся на земляном полу. У кого-то из них щека была расцарапана, у кого-то кровь носом шла, кто-то сплевывал разбитые зубы. И все, тяжело дыша, растерянно смотрели на воеводу и стоявшего подле него невредимого Стрелка.
   Нечай грубо выругался, недобро помянув чуров[58]. Догадавшись, какому испытанию хотели подвергнуть назначенного им старшого, воевода напустился на незадачливых вояк:
   – Вы что это удумали, кикимора вас щекочи? Вам однажды с ним плечом к плечу выступать в серьезном деле придется, а вы вместо воинского побратимства вражду разжигаете? Да я вас жернова вращать посажу[59], горшки ночные выносить за всем отрядом…
   – Погоди, воевода, – миролюбиво остановил его Стема. – Видать, ты что-то не так понял. Я сам велел своим воям ловить меня в потемках, чтоб они поняли: умелого дружинника и десятком одолеть непросто. Вот теперь они уразумели – смотри, как разгорячились. Жаль только, что умения еще маловато. Ну да ничего, я их обучу, как противника в потемках валить. А это так… Для первой пробы.
   Нечай-то не дурак был, все понял, однако идти против десятника и понижать тем его власть не стал. Покачал только укоризненно мохнатой шапкой и вышел. А Стема приказал своим воям расходиться.
   На другой день он вызвал их на майдан, сказав, что хочет померяться силами. Вои выглядели несколько смущенными после вчерашнего, но прощения не просили, а все больше на Власа косились. Тут и ворожить не надо было, чтобы понять, кто зачинщик и кого в первую очередь обломать следует. Стема, недолго думая, вызвал Власа на единоборство, предложив померяться силами не на оружии, а в рукопашной. Стема заметил, как у Власа и остальных его подопечных лица вытянулись: новгородец рядом с пришлым выглядел как дуб рядом с молодым тополем. Никто из них, похоже, не сомневался, что сомнет Влас пришлого, как девку на сеновале. Ну а вышло…
   Влас размашисто занес пудовый кулак, метя Стрелку в голову, будто собирался первым же ударом вогнать молодого десятника в землю. Но Стрелок каким-то ловким движением перехватил его руку, рывком завернул назад и так толкнул воя в спину, что тот не устоял и рухнул на утоптанный снег.
   – Давай еще, – сказал Стема, даже не сбившись с дыхания, будто и не было ничего.
   Разъярившийся Влас, порыкивая, бросился на Стрелка, но его сильные размашистые удары не только не задевали десятника, но даже не успевали застать того на месте. Сам же Стема, ловко изворачиваясь, то и дело наносил Власу быстрые и весьма болезненные удары. Остальные вои даже покрикивать стали от восторга. А когда Стема, перехватив руку Власа, так вывернул ему кисть, что тот взвыл, осев на колени, молодой десятник спокойно объяснил, как делать залом, и предложил Власу самому попробовать этакую безделицу на…
   – Ну, допустим, на Глобе. – Он указал на коренастого рябого воина с перебитым носом, тоже, видать, драчуна и не новичка в рукопашной. Глоб следил за двубоем с интересом, даже движения стал повторять, чтобы лучше уяснить для себя некоторые приемы.
   – Не так у нас дерутся, – потирая болевшую после залома кисть, проворчал Влас. Однако едва перед ним встал Глоб, как Влас пошел на него наскоком, но… опять взвыл, потому что теперь уже Глоб ловко повторил на нем вывих кисти, перенятый у старшого.
   Что ж, с двубоем у Власа сладилось не сразу. Только на третьем из поединщиков он смог повторить этот прием и даже спросил у Стрелка, так ли у него получилось. А Глоб потребовал, чтобы старшой еще чему-нибудь их обучил.
   Когда через пару часов Нечай подошел поглядеть, как у них дело складывается, он остался доволен. Стрелок работал с воями умело, они его слушались, даром что взмокли на солнечно-холодном лютневом[60] морозце.
   К вечерней трапезе изголодавшиеся и усталые вои Стрелка прибыли дружной ватагой. Нечай и это отметил. «Пойдет дело, – решил воевода. – Повезло нам с этим парнем».
   Через пару седмиц[61] он даже отправил Стрелка с его десятком на медведя. Те справились скоро, завалив матерого зверя. Вечером в дружинной избе кмети лакомились разваренной медвежатиной, и добытчики наперебой рассказывали, как вышли к берлоге, как молодой мерянин Кетоша заостренным колом поднимал медведя, как тот выскочил из норы, но не встал на дыбы, а пошел на них «кабаном», на четырех лапах, и только пущенные молодым старшим стрелы принудили зверя в ярости встать на пятки… А там уж и Влас отличился, приняв зверюгу на рогатину. Правда, она некстати треснула, и, если бы Глоб не подоспел с топором… Ну да подоспел, и теперь они все лакомятся медвежатиной.
   Нечай довольно стирал с усов медвежий жир, усмехался. Позже рассказывал посаднику Путяте, что Стрелок молодец, спаял-таки непокорных воев в крепкое копье. А на другой день сказал парню, что дает ему время сходить к жене.
   Светораду Стема увидел, когда она шла с полными ведрами на коромысле. И подскочив, тут же забрал у нее тяжкую ношу.
   – Думал ли ранее, что тебе так туго придется, княжна моя…
   Светорада только шутила: гляди, милый, местные бабы тебя засмеют, мол, такой витязь с коромыслом расхаживает. Стема отмахнулся: не засмеют, а своих мужиков пожурят, что те их так же не балуют. И только поставив полные ведра возле очага в большом доме Аудуна, смог наконец обнять жену, не смущаясь ничьих взглядов.
   Их не беспокоили, и они долго сидели в боковуше обнявшись. Светорада так истосковалась по нему! Ростов-то не велик, однако Большой Конь Аудуна на одной стороне града, а детинец ростовский на другом. И хоть воины воеводы Нечая и варяги Аудуна беспрепятственно хаживали друг к другу, мельтешение баб между ними, даже если они и воинские жены, не приветствовалось. Поэтому Светорада узнавала про успехи мужа от случая к случаю, как и он о ней.
   – Сказывали, будто тиун Усмар к тебе зачастил? – спрашивал Стема, ласково приглаживая выбившийся завиток на ее щеке. Спрашивал вроде о том, что волновало, но у самого глаза лучились от счастья, когда глядел на нее. – Так что, не докучает ли зарвавшийся приказчик моей радости светлой?
   Она чуть прикрыла глаза, с удовольствием ощущая его ласку и заботу.
   – Не докучает. С тех пор как Усмар узнал, что Асгерд в тягости, и забрал ее в свой терем, его в Большом Коне не больно-то привечают.
   Рассказывать же Стеме, что Усмар таки находит способ негаданно встретить ее в Ростове, Светорада не стала. Что ей Усмар? За ним ревнивая жена приглядывает, да и братья красавицы Асгерд не позволят приказчику разойтись. Не говорила Светорада и о том, что пригожий Скафти не сводит с нее сияющих глаз. Но Скафти честь блюдет, а что смотрит, не беда. Она привыкла чувствовать на себе восхищенные взгляды мужчин. Светорада с охотой поведала Стеме, что младший сын Аудуна, Орм, бегает за ней, как ручной олененок, даже берется помогать, несмотря на то что сыну викинга не к лицу вместе с женщиной вытряхивать шкуры и возиться, чиня лопаску[62] ее прялки. Еще она сообщила, что сдружилась с бойкой Вереной, женой Асольва, да и с Русланой у нее неплохие отношения – та даже позволяет Светораде пеленать ее сыночка.
   – Славненький он такой, махонький. Я бы и сама такого хотела, – вздыхала Светорада.
   Стема отмалчивался. Не дождавшись ответа, она перевела разговор на другое. Рассказала, что всем в Большом Коне заправляет хозяйственная Гуннхильд, но самой Светораде ее стряпня не нравится. Каши с соленой треской, какие по наказу хозяйки готовили усадебные служанки, уже всем надоели. А еще Гуннхильд имеет пристрастие во все блюда добавлять вареный лук, что Светке не по нраву. Поэтому княжна все чаще стала давать указы стряпухам, когда Гуннхильд нет рядом. И не варить лук велела, а мелко нарезать и поджарить в конопляном масле. С такой приправой и супец вышел что надо, и тушенная в собственном соку гусятина. А когда в кушанье добавили сушеных яблок и лесную ягоду, то получилось просто объедение. Воины Аудуна так хвалили стряпню, что Светорада заволновалась: а вдруг Гуннхильд разобидится? Но та оказалась достаточно мудра, и теперь Светораде надлежит приглядывать за стряпухами, давая им наставления. Старшая дочь Аудуна хоть и продолжает носить на поясе ключи хозяйки, но упрямой ее не назовешь. Так что зря Руслана считает, что Гуннхильд трясется за свое место хозяйки в Большом Коне, просто у Русланы духу не хватает на своем настоять. Говорят, что Путята любит дочь без памяти, но воспитывал ее в такой строгости, что она до сих пор не осмеливается голос подать. Только при Аудуне Руслана увереннее становится. Аудун, конечно, намного старше жены, однако чтит ее и не считает нужным помыкать ею.
   Светорада была прекрасной рассказчицей, и Стема с удовольствием слушал ее. Ее нехитрые новости не очень-то и важны, но ему было приятно просто сидеть с ней рядом, наблюдать, как движутся ее сочные яркие губы, как она чуть склоняет голову набок или привычным жестом наматывает на палец непослушный золотой локон у виска, выбившийся из-под повойника. Ее дивные золотые кудри оставались такими же непокорными, и даже строгий убор замужней женщины, покрывавший головку Светорады от бровей до низко уложенного сзади на шее узла волос, не придавал ей степенности. Она больше походила на юную девочку, решившую поиграть в солидную хозяйственную молодку. Однако даже сквозь ее легкую непринужденную манеру держаться проступало нечто, что вызывало в Стеме опасения. Как не заметить в его Светке этой горделивой повадки, умения смотреть на людей покровительственно, двигаться с особой грацией? Да и речь ее, слаженная и гладкая, без привычных для поселянок прибауток, указывала на хорошее воспитание. Такую могли взрастить по меньшей мере в тереме.
   Стема понимал, что получил от жизни самый ценный дар, любовь самой красивой и знатной девушки на Руси, а это и огромная радость, и немалая ответственность. Он очень хотел уберечь ее, чтобы никто не узнал, кем на самом деле была его жена. К тому же настоящее золото утаить непросто, а Светораду недаром раньше называли Золотой. Теперь же с легкой руки мерянина Кимы все Медовой кличут. И пусть. Стема только спросил, не больно ли много себе позволяет Кима? Парень-то зачастил в Ростов, всем похваляется, каких непростых гостей он привез во град. На что Светорада ответила, что Кима хвастун по натуре, к этому тут привыкли, но все равно любят сына воеводы Нечая. Кима ведь незлобив и прост. Слишком прост, бурчал Стема, вспоминая, о чем болтают в детинце: мол, еще недавно Кима к дочери Аудуна Асгерд все примерялся, а теперь несется в усадьбу Аудуна, словно ему там медом намазали. Хотя… Стема и раньше понимал, что вокруг его княжны всегда будут виться мужчины, всегда она будет привлекать взоры. Даже если будет возиться над котлами и носить воду на коромысле. И он негромко вздыхал. Ему так хотелось сделать ее госпожой! Чтобы не она трудилась, а ее обслуживали, чтобы не милостью хозяев пользовалась, а сама хозяйкой стала.
   Когда Стема сказал об том Светораде, она благодарно прильнула к нему. Она верила в своего Стрелка! А то, что ей приходится работать, не страшно. Она всем довольна. И в Большом Коне ее все почитают; сам Аудун любит послушать ее рассказы о дальних краях, причем сажает за верхний стол, уделяет вежливое внимание.
   – Все хорошо, Стемушка, – шептала княжна, легким поцелуем касаясь губ милого. – Я всем довольна, мне все интересно, а главное – ты со мной.
   Какое счастье, когда она говорит такое! От ее слов у Стемы становилось легко на душе.
   – Ладно, пока поживем тут. Может, сама Доля[63] привела нас в Ростов. А там, глядишь, я смогу дослужиться до сотенного, из кожи лезть буду, только бы подняться и дать своей княжне положение и почет, каких она достойна. Однажды возьму и поселю тебя в тереме не хуже, чем расписные хоромы Усмара.
   У тиуна Усмара и впрямь был самый красивый терем в Ростове: весь в резьбе, богато украшенный, с затейливым крылечком и обширными службами. На широкую ногу жил приказчик, люди ему кланялись, но все одно молва шла, что Усмар нажил свое богатство нечестно, обманывая и обворовывая приезжавших с данью мерян, или обсчитывал ватажников-охотников, привозивших из лесов пушнину. Светораде самой довелось наблюдать, как тот подсчет ведет, и она еле удержалась, чтобы не вмешаться.
   – Надо бы Путяте об том прознать, – замечал Стема. – Путята гонорист, но не глуп. Однако же он таким скорым счетом, как Усмар, не владеет, а дел у него в Ростове и без того хватает. Вот если бы ты помогла, краса моя. Ты ведь еще в Смоленске обучалась у своей матери вести хозяйство и держать все под учетом.
   Светорада молчала. Ну не говорить же ему, что люди болтают о Путяте: дескать, ростовский посадник женщин ни во что ставит, что почти свел со свету свою жену грозным нравом и грубостью. Потом вроде каялся, но жениться вторично не пожелал, презирая женский род, и только с дочерью суровый посадник был нежен.
   Под вечер, когда в Большом Коне стали собираться домочадцы, Стрелку пришлось рассказывать, как ему служится под рукой Нечая, как он строптивого Власа приручал, как на медведя ходили. Свежие новости тут были в цене, потому Аудун и заверил Стрелка:
   – Ты, ясень стали, всегда будешь дорогим гостем в моем доме. Так что заходи, как только время выпадет.
   Но времени выпадало мало. И Стеме, несмотря на приветливость хозяев в Большом Коне, не столько хотелось их тешить разговорами, сколько побыть наедине со Светорадой. Они еле дождались, когда погасили огонь и было позволено отправиться в боковушу. И только за опущенным пологом Стемка смог показать жене, как соскучился, как его тянет к ней, как не можется без нее… Когда утомленная Светорада засыпала на плече мужа, все ее тело до самых кончиков пальцев было наполнено медвяной расслабляющей негой. А проснулась… Только-только петухи горланить начали, а Стемы уже не было. Ушел на службу тихонечко, даже будить не стал, сберег сладкий сон жены. А вот и зря! Светорада ворчала что-то себе под нос, укладывая волосы узлом и покрывая голову повойником. Строгая Гуннхильд настояла, чтобы новая жиличка вела себя прилично. Ведь не в мерянском поселении живет, надо обычай степенных жен соблюдать, а не светиться копной распущенных волос, как незамужняя, да соблазнять чужих мужчин.
   Вообще-то, Гуннхильд наделила новую постоялицу неким приданым: дала пару холщовых рубах, шерстяной жупан[64] толстой вязки, кожаные полусапожки, кусок добротного светлого полотна, гребни, тесьму, а еще небольшой рог, окованный узорчатой медной полосой. Светорада благодарила, но только в глубине души мелькнуло что-то насмешливо-печальное: раньше она в парче да соболях расхаживала, ела на злате-серебре, а ныне за простой куб с окантовкой благодарить обязана. Но она тут же отогнала от себя эти мысли. Леший с ним, с этим некогда привычным, а теперь утерянным богатством. Главное, что она любима и свободна, что ей интересно жить.
   Между тем дни стали удлиняться, хотя по-прежнему было холодно и даже как-то не верилось, что уже наступила весна. Озеро Неро все еще дремало под толстым слоем льда, снег плотно покрывал землю, а ветви деревьев были черны и голы, без малейшего намека на почки. Светорада то и дело напоминала себе, что отныне она живет куда полуночнее[65], чем жила ранее, и весна тут начинается гораздо позже. И хотя волхвы объявили время Масленицы, а ростовчанки словенского племени уже пекли тонкие круглые блины, мерянские жители только пожимали плечами, глядя на это суетное веселье, и говорили, что, пока медведь не встал из берлоги, а заяц не спешит сменить свою белую шубку, нечего и мечтать о том, что ветры принесут ясное солнечное тепло. Но в гости по традиции все же зазывали. Поэтому Светорада, пользуясь тем, что нового человека здесь всем было интересно послушать, а она уже стала известна как неплохая рассказчица, довольно часто принимала приглашения разных родов, а то и просто любила пройтись по Ростову, поглядеть, как тут люд живет.
   Ростов, молодой град, привольно раскинулся на берегу озера Неро, что означало у местных «илистое». Вообще-то, град разросся на месте большого мерянского поселения. Поговаривали, что назвали град в честь некоего Росты, первого, кто сладил с местными шаманами, а позже привел в Ростов Олега. А вот в чащах вокруг озера имелись поселения мерян, кумирни[66] шаманов, где почитали богов, таких же мирных, как и сами меряне, спокойно стерпевшиеся с тем, что теперь на берегу и в окрестностях Неро можно было встретить высокие изваяния славянских богов. Меряне даже стали почитать чужие божества не меньше своего Кугу-юмо или Шкабаса – создателя мира. А вот священный камень мерян, выступавший из замерзшего озера подобно острову, стал называться камнем Велеса, ибо Велес был покровителем торговли, а напротив каменного святилища издавна проходили мены и торги мерян.
   Меряне многому научились у пришлых, многое у них переняли. Люди с Руси прибывали сюда целыми родами и оседали большими семьями, а потому среди мерянских избушек вырастали огромные дворы, огражденные тыном, а за воротами виднелись крыши большой вотчинной избы, а также башенки и кровли домов селившихся тут же женатых сыновей. Со всеми клетями, амбарами, складами двор превращался в целую крепостцу, и люди говорили: «Милютин род», хотя сам прибывший некогда с Руси Милюта давно помер. Многие улочки назывались по имени большого рода – Милютинская, Разудайская или Светлоглазинская. Строился Ростов по большей части новгородскими плотниками, слывшими самыми умелыми на Руси – бревнышко к бревнышку умело клали, тыны ровные возводили, окошки деревянным кружевом украшали.
   Однако зачастую среди изб встречались полуземлянки, ко многим домикам были пристроены свинарники или хлева, сплетенные из ветвей и покрытые древесной корой. Кто как мог, так и обживался. И, кроме словен новгородских, в Ростове жили поселенцы из полочан, из северной веси, из кривичей, причем последние зачастую называли себя смолянами, хотя их было немного и переехали они в этот край давно. Кривичей княжна Светорада сторонилась. А вдруг кто вспомнит, что в главном граде кривичей, Смоленске, жила княжна, просватанная за самого Игоря Рюриковича? Но, хвала богам, таковых пока не находилось. Да и Игоря тут почти не вспоминали. Олега Вещего – да. О нем даже мерянские шаманы любили потолковать; рассказывали, как некогда прибыл в их землю князь-варяг, как понравились ему мерянские люди и край их, как взял он эту землю под свою руку. Данью обложил невеликой, но охранять обещался. Вот почему здесь и поныне несут его витязи службу, хорошо несут. Раньше меряне то с муромой схлестывались, то от черемисы разбойной урон несли, но сейчас соседи присмирели; если и наскакивают порой, то люди воеводы Нечая враз ответный поход совершают, а на своей земле бьют находников так люто, что те не один раз подумают, прежде чем идти на разбой. Ну а с тем, что на реке Итиль разбойные соседи порой пошаливают, меряне почти свыклись и считали это неизбежным злом.
   О реке Итиль, по-местному Великой, в Ростове говорили с особой гордостью. Светорада знала, что ее Стема уехал в дозор со своим десятком на эту отдаленную реку и теперь не скоро приедет. Она вздыхала, понимая, что ее Стрелок – воин, без этого он жить не может, и такого, как он, не заставишь сидеть в Ростове подле жениного подола.
   Она ждала его и жила как умела. Княжна, моющая котлы на хозяйственном дворе; дочь одного из богатейших князей Руси, которой приходилось замачивать в воде с золой рубахи хирдманнов и стряпать для всего рода. Она старалась не думать об этом. К тому же у Светорады был счастливый дар: она умела находить приятное даже в мелочах, легко отказавшись от привычного почета и роскоши, и теперь для нее важнее всего было доказать самой себе, что она чего-то стоит, чего-то может добиться сама.
   Стрелок вернулся в Ростов из поездки на праздник Медвежьего дня[67]. Светорада с другими жителями Ростова как раз стояла в толпе, окружавшей площадку, где волхвы обкладывали освященным хворостом большую снежную бабу, олицетворяющую саму Зиму. А тут вдруг появился Стемка, увидел в толпе свою Свету, наблюдавшую за действиями служителей, и, наскочив на нее со спины, подхватил, закружил. Светорада даже стала отбиваться, крича с видимым возмущением:
   – Медведь! Пусти, задохнусь! Сгреб, как свою!..
   – А ты и есть моя! Захочу – зацелую до смерти!
   И впрямь начал целовать на глазах у всех, словно никого рядом не было. Однако такое поведение влюбленных никого не разгневало. Песни волхвов уже поднадоели, а тут появилась возможность посмотреть на непривычное зрелище. Только когда костер ярко затрещал и снеговая баба стала плавиться от жара, люди наконец-то вспомнили, для чего они собрались, и весело запели веснянки.
   Стема и Светорада тоже подпевали, стоя в обнимку. Снеговая баба истаивала под дружное пение ростовчан. Постепенно люд потянулся туда, где над кучами угля вдоль берега жарились барашки и служительницы-волховки раздавали освященное сдобное печиво. Весело было, солнышко пригрело, гусляры ударили по струнам, в бубны забили, а молодежь принялась отплясывать, разбившись на пары. И тут, к удивлению собравшихся, Стрелок со Светой тоже пустились в пляс. По традиции весенние танцы вели только молодые и неженатые парни и девушки, а остальным приходилось лишь степенно наблюдать со стороны. Однако этим двоим оглашенным словно и дела не было до старых обычаев. Стрелок в обороте поднимал свою жену, кружил, а когда она радостно начинала выплясывать под перезвон гуслей и дудок, пошел вокруг нее, бросив шапку о землю и ловко выделывая коленца. А как только народ повел вкруг костров хоровод, они тут же примкнули к развеселой цепочке. И что с того, что уже женаты, если душа молода и сила рвется наружу? От них исходило такое безудержное веселье, что даже суровые волхвы не стали вмешиваться. Стрелок и Света были пришлыми, а значит, могли и не знать местных обычаев, поэтому служители богов смолчали и только посмеивались в бороды. А потом, когда и другие семейные пары присоединились к хороводу, тоже не стали пенять. Если с чужаков не потребовали ответа, то зачем же теперь своим праздничное настроение портить? Тем временем народ продолжал веселиться. Купец из Милютиного рода повел свою сударушку в круг, кузнец из Светлоглазинского конца был увлечен в танок своей бабой, ну а шустрая Верена, которая не могла пропустить такого веселья, под смешки и подзадоривание толпы выволокла в круг своего обычно спокойного и рассудительного мужа Асольва-варяга.
   Праздник получился буйный, медовуха ходила по рукам, брага лилась через край. Вскоре народ захмелел и просто исходил смехом, когда под удивленным взглядом посадника Путяты его скромница дочь повела в танок важного Аудуна. Руслана и ногами бойко перебирала, и притопывала мастерски, даже повизгивала от удовольствия, когда ее солидный муж так разошелся, что стал лихо подпрыгивать и горланить, что тебе лось во время гона. А уж по примеру вождя и другие варяги вошли в круг и, притопывая, стали орать, размахивая в воздухе выхваченными клинками. Весело было!
   Ночью Стема поделился с молодой женой своей думой: вскоре вскроется лед на реке Итиль, пойдут струги по легкой воде, и тогда Путята начнет строить в мерянском поселке Медвежий Угол[68], новый град на берегу. И в граде том ему придется сажать своего человека. Вот Стема и надеется, что Нечай на него Путяте укажет.
   Когда Стема уехал, княжна Светорада отправилась доить коров. Княжна… А вот же, теперь она знала, что, если у коровы соски в трещинах, первую струю надо пропустить через колечко. Сидя в полумраке у крутого бока коровы, Светорада вдыхала теплый запах парного молока и размышляла над услышанным. Они со Стемой не так давно прибыли в Ростов, а ее Стрелок уже вон куда метит. Конечно, хорошо было бы получить столь высокое место, однако и другие, более нарочитые[69] ростовчане могут захотеть возвыситься в новом граде. И Светорада впервые подумала о том, чтобы поговорить об этом деле с ростовским тиуном. Усмар, как бы там ни было, мужик толковый и влияние на посадника Путяту имеет немалое. Однако… Светораду даже вид Усмара раздражал, несмотря на то что тиун не был дурен собой, одевался на редкость аккуратно и богато. Она не обольщалась насчет того, что Усмар за услугу ничего не попросит. Ведь уже не единожды он затрагивал ее, одарить пытался… А когда смотрел на нее, то в его темных глазах появлялся маслянистый блеск. Светорада невольно усмехнулась, вспомнив, как недавно тут же, подле хлевов, толкнула наглого Усмара в кучу навоза, чтобы руки не распускал.
   Ну да ладно, Светорада взяла полные ведра и пошла к выходу. Остановилась на пороге, вдохнула глубоко. В воздухе уже явственно ощущался восхитительный запах талой воды и влажной земли. Хорошо!
   Весна и в самом деле наступала. Солнце днем светило так, что в кожухах становилось жарко. И хотя по ночам было студено и снег затягивало крепким настом, днем на сосновых иглах елей висели капли влаги и часто было слышно, как осыпались с мохнатых лап пласты снега. Днем же с крыш капало все сильнее, и пригревшиеся на солнце синицы, цепляясь за бревенчатые стены построек, звонко долбили по дереву клювами, отыскивали спящих между бревнами мух.
   А потом, меньше чем за седмицу, вскрылся лед на Неро, берега его начали просыхать, а там и водяная птица пошла. По воде плыли темные стаи гоголей, крохалей, белели пары строгих лебедей, весенний воздух звенел от птичьих голосов. Повсюду журчали ручьи, открылись еще бурые после снега проталины, распространяя запах сырости и перегноя.
   Теперь Нечай чаще отпускал Стрелка к жене, а вои его десятка всячески прикрывали старшого, если он задерживался на побывке. В Большом Коне Стема сдружился со Скафти. Они часто бывали вместе, соревнуясь, кто кого превзойдет в знании прибауток, больше выпьет пива и не опьянеет или ловчее взберется на столб для учений. Старшая дочка Гуннхильд, пятнадцатилетняя Бэра, даже заявила варягу, что хочет, чтобы ее вывел на первый девичий праздник не Скафти, а Стрелок – если Света, конечно, позволит.
   – Вот видишь, приятель, – говорил Скафти, пряча улыбку, – теперь я уже не слыву самым завидным парнем в округе. И даже моя племянница готова променять меня на какого-то бродягу, который и в росте мне уступает, и пьянеет быстрее, и знает свою родословную только до деда. А вот я помню ее едва ли не до богов…
   – Где уж мне до небожителей, – прислонившись к бревенчатой стене, отвечал Стемка Стрелок. – С меня достаточно того, что я лучше езжу верхом и могу победить тебя в схватке на копьях. – Помолчав, он улыбался и добавлял: – А еще у меня красавица жена. – И привлекал к себе на колени Светораду, которая поднесла им новый кувшин пива.
   Она не противилась, сдувала ему пряди с глаз, смотрела нежно. Стема же видел, как при взгляде на них обычно веселое и приветливое лицо Скафти мрачнело. И тогда Стрелок восклицал:
   – Эй, парень, на чужое рот не разевай! В тебя и так все мерянки местные влюблены, не говоря о ростовских девушках.
   Скафти привычным движением заправлял за ухо длинную височную косицу.
   – Если малышка Бэра так легко меня на тебя променяла, то не удивлюсь, что ты вскоре всех моих милых уведешь – и мерянок, и ростовчанок.
   Света, надув губки, показывала варягу кулачок. А заодно и Стеме пригрозила. Конечно, она была уверена в своем Стрелке, но такие речи ей все одно не нравились. Стему же они смешили.
   Смеялись и все вокруг. Что ни говори, а с появлением этих двоих долгие вечера у очага в Большом Коне стали веселее. И вообще, все уже поверили, что этой паре дана особая сила и благость, все это ощутили. Вон и суровый Аудун все чаще стал проявлять знаки внимания своей молодой жене, даже начал обучать Руслану ездить верхом, хотя раньше не допускал ее к своим рослым жеребцам и поджарым резвым кобылам. А считавшийся удачным брак резвушки Верены и спокойного Асольва как будто переживал вторую молодость.
   Даже хмурый воевода Нечай вдруг стал проявлять некий интерес к жене, чаще приходил из детинца на ночь, а однажды подарил ей пушистую шаль ажурной вязки мерянских мастериц, чем несказанно растрогал Гуннхильд, не получавшую от мужа никаких подарков со времен его сватовства. Надо заметить, что они поженились, как полагается, по взаимной выгоде, родили детей, а старших дочек Гуннхильд от первого брака Нечай удочерил, следуя старым обрядам. В их браке все было спокойно, и только этой весной Нечай как будто впервые увидел, что его хозяйственная жена, несмотря на годы, сохранила стать, а подаренная им серая шаль очень даже идет к ее туманно-серым глазам. Неужели она сызнова стала ему нравиться? Все чаще он просил ее посидеть с ним рядом, оставив домашние хлопоты, и сжимал ее руку в своих ладонях. Один раз Нечай даже завел разговор, не трудно ли ей жить с таким невзрачным и вечно занятым мужем, пускай и воеводой, ведь он явно не стоит столь мудрой и привлекательной жены… И хотя Гуннхильд всегда знала, что не отличается красотой – и чертами лица груба, и слишком рослая, и в бедрах с возрастом раздалась, – слова мужа взволновали ее. Позже многие замечать стали, что Гуннхильд старается принарядиться к его приходу, даже надела давно покоящиеся на дне сундука золотые полукружья сережек, а еще лицом нежнее стала и не так строга к челяди и домашним за нерадивость.
   Однако была в Ростове пара, которую вся эта суматоха и разговоры о Стрелке и Свете только раздражали. Это были Усмар и Асгерд.
   Как-то Усмар пришел домой из детинца мрачнее тучи. Асгерд спросила:
   – Ты сегодня не в духе, муж? Что-то не ладится с посадником?
   Тиун молча разгребал ложкой овсяную кашу, потом резко отодвинул от себя тарелку, и его рот скривился в короткой холеной бородке, как будто он ел какую-то гадость, а не горячую, приправленную медом овсянку.
   – Ты вон все меня упрекала этой пришлой Светой… этой Медовой, – заговорил он, – однако, признаюсь, она мне как кость в горле.
   Оказалось, что эта вертихвостка Медовая неплохо разбирается в вычислениях и цены знает не худо. По совету Стрелка Путята вызвал ее к себе, потому что у него возникло подозрение по поводу дани, положенной для отправки князю. Посадник посчитал, что в этот год дани вышло меньше, чем в прежние времена, и сколько бы Усмар ни объяснял ему, что и пушного зверя в этот год привезли недостаточно, и меду не донесли, а уж о руде и воске говорить не приходится, Путята все теребил ярлыки об оплате, сопоставлял, путался и ворчал. А потом вызвал на подмогу Свету, решив положиться на ее умение. А та, просмотрев счета, указала Путяте на недоимки. Путята на Усмара и накинулся. Тиун пояснял, отчего так вышло, но эта рыжеглазая тут же из-за плеча посадника указывала, где расчеты не сошлись и где стоит провести проверку по селениям данников, чтобы затем сравнить с тем, что хранится в кладовых да амбарах.
   Асгерд слушала обиженные речи мужа, прикрыв глаза длинными золотистыми ресницами. Не перебивала, не задавала вопросов. Она-то, конечно, догадывалась, что Усмар и впрямь мог кое-что не отправить в закрома посадника, и знала, что клети самого Усмара сейчас просто ломятся от товара. Но говорить ему об этом и попрекать не хотела. Если ее муж так решил – значит, так тому и быть. И не ее забота волноваться о том, как Путята в Новгороде отчитается за дань. А то, что они с Усмаром обогатились за счет дани, даже хорошо. Асгерд, дочь приезжего варяга, полюбила жить в роскоши, какой у отца родного не знала, и очень ценила жизнь в богатом тереме, возвышавшемся на крепкой подклети. В нем было много покоев, и супруги не теснились, подобно домочадцам в усадьбе ярла, которые ночевали между общих стен с челядью, а могли уединиться в собственной одрине[70]. Ей нравилось спать на мягких перинах, ходить по половичкам из пушистых медвежьих шкур. Асгерд с нетерпением ждала, когда начнется движение судов по Итилю и ее муж на торгах раздобудет для нее в обмен на эти крицы руды и кадушки с мерянским медом шелка, цветные бусы и даже удивительные ароматные притирания.
   Любящая роскошь Асгерд знала, за кого шла. Но не только стремление стать самой богатой женщиной в округе заставило ее добиваться брака с Усмаром. Она любила его. Любила его манеру властно разговаривать с людьми, любила наблюдать, как он отмеряет положенное у данников и выдает им ярлыки в знак уплаты дани. Даже то, как он сидел по вечерам за столом и что-то взвешивал, подсчитывая на счетах, вызывало у нее благоговение. Да и хорош был собой Усмар: опрятно одет, в плечах, может, и не столь широк, как хирдманны ее отца, зато всегда чисто вымыт, волосы расчесаны, дорогую одежду носит с достоинством, какого Асгерд ранее и видеть не приходилось. Учитывая свою тягу к нему и то, что небедно с ним жить будет, Асгерд когда-то пошла с тиуном, слывшим в округе известным любостаем[71], в лес, едва тот игриво покликал ее. Она не сопротивлялась, когда тиун стал целовать ее, уложил на траву и овладел неспешно. А когда вставали, Асгерд сказала, чтобы сватов теперь засылал, ибо если ее отец и братья узнают, что он ее обесчестил, то Усмара от гнева варяжской семьи даже сам посадник Путята не оградит. Тогда Асгерд казалось, что она поступила ловко и мудро, принудив богатого и пригожего тиуна жениться на себе. Однако ласковый и приветливый до того Усмар не смог простить, что она насильно женила его на себе. С тех пор ладу между ними не было. Ей даже приходилось терпеть, что он к другим женщинам хаживал. Что она могла? Уйти назад к родне? Порой Асгерд так и делала. Но после роскоши в тереме, после того как всем Ростовом гуляли их свадьбу, ей было неловко возвращаться в Большой Конь.
   – Если эту девку как-то опорочить, – начала она издалека, – то Путята, возможно, не станет больше прислушиваться к ее речам.
   На другой день, вырядившись в красивую шубку из белого горностая, Асгерд отправилась в отчий дом. Она шла в сопровождении служанок по раскисшим после снега улочкам Ростова, осторожно ставила ноги в сафьяновых сапожках на подсохшие бугорки, придерживала подол длинной синей юбки. Она была очень опрятна, считая это особым достоинством. Как и свою внешность, прославившую ее как первую красавицу Ростова. Пока не прибыла эта рыжеглазая Света. И с того времени пошли меж людей разговоры, что чужачка и приветливее младшей дочери варяга Аудуна, и добрее, и улыбки от нее добьешься чаще, чем от холодной Асгерд, а то еще стали утверждать, будто Медовая куда краше ее. Последнее было особенно обидно, ибо Асгерд считала себя красавицей. Вон какая она рослая да стройная, и косы у нее золотистые, и нос тонкий, и личико беленькое. А народ ходит глазеть на Свету, как на чудо невиданное.
   Миновав крайние избы кривой улочки, Асгерд вышла на открытое пространство, окружавшее усадьбу ее родителя. И как она раньше могла жить тут? Кругом лужи, за тыном навозная куча, а проезд в воротах – сплошная слякоть. Сегодня тут, судя по всему, уже немало поездили. Заслонившись рукой от солнца, Асгерд посмотрела туда, где вдоль береговой кромки озера удалялись фигуры всадников. Она узнала отца и старших братьев, а также еще нескольких хирдманнов Аудуна, которые вместе с хозяевами отправились на привычную выездку хозяйских лошадей.
   Старшую сестру Асгерд застала в овчарне. В этом году овцы стали ягниться несколько позже срока, но хлопот с ними было предостаточно, и Гуннхильд сама следила, как скотницы ухаживают за новорожденными ягнятами, а то и сама заходила в загон, брала на руки нежные кудрявые комочки, целовала в лобики. Сейчас с ней была и ее старшая дочь Бэра, совсем еще юная девушка, которой этой зимой отчим Нечай подарил серебряный браслет – знак, что она уже выросла и вполне может считаться невестой.
   При появлении Асгерд Бэра поспешно спряталась в загородку с новорожденными ягнятами, сделав вид, что только они ее и интересуют – впечатлительная девушка не очень-то любила свою красивую надменную тетку. Гуннхильд же приветливо заулыбалась, правда, улыбка ее сразу погасла, когда Асгерд с упреком заметила, что ее старшая сестра превратилась в скотницу.
   – Как погляжу, Медовая вскоре совсем тебя от дел отлучит, моя Гуннхильд, – осуждающе сказала Асгерд. – Разве ты не видишь, как она старается умалить твое влияние, чтобы заправлять тут всем на правах любимицы Аудуна?
   В это время из-за загородки появилась растрепанная головка Бэры.
   – Злая ты!
   Гуннхильд сурово шикнула на дочь, потом взяла сестру за руку и повела из овчарни, чтобы та ненароком не испачкала свой великолепный наряд.
   – Что это ты в будний день разоделась, как на праздник? – спросила она, и Асгерд с невозмутимым видом ответила, что на ней обычные одежды и что жена нарочитого Усмара может себе позволить ходить щеголихой хоть каждый день.
   Так, переговариваясь, они вошли в большой дом усадьбы и оказались на половине, где женщины готовили еду.
   Здесь было тепло от разожженных очагов, и Асгерд сразу стало жарко в горностаевой шубке. Не придавая этому значения, она огляделась и сразу увидела Медовую.
   Жена Стрелка хлопотала у большого, подвешенного на длинной цепи котла. Ее о чем-то спрашивали, она отвечала, и окружавшие ее женщины смеялись. Вообще, атмосфера была непринужденная и веселая, а всем тут руководила эта невесть откуда прибывшая девка с рыжими глазами. Медовая стояла стряпухой у очага, но в ее движениях было столько грации, а осанка казалась такой достойной и горделивой, что среди всех остальных она выглядела повелительницей. Даже светлые кудряшки, выбившиеся на висках из-под повойника, не делали ее неопрятной, а простая одежда – красно-коричневое платье и темный передник – смотрелась нарядной даже тут, в кухне. А то, как молодая женщина стряхивала с тонких пальцев сушеные приправы в котелок, походило на некое священнодействие. Сейчас, когда из-за дыма отодвинули продух на крыше и в него потоком полился солнечный свет, создавалось впечатление, будто лучи падают только на эту непритязательно одетую стряпуху и она сияет, озаряя все вокруг.
   Асгерд внезапно поняла, что уставилась на новенькую едва ли не с открытым ртом. Это обозлило ее и заставило очнуться. Она огляделась, втянула носом вкусные запахи стряпни, стала различать голоса. Когда Верена спросила, достаточно ли она размешала в растопленном масле муки для подливки, Медовая, почти не глядя, велела добавить холодного бульона и продолжить мешать, пока не останется ни единого комочка. Затем одна из служанок уточнила, как долго выдерживать в сметане сушеные грибы. Но последней каплей для Асгерд стало то, что из-за спин женщин вдруг раздался голос ее брата Орма. Оказалось, что младший Аудунсон тоже крутится в кухне, занимаясь бабьим делом: паренек сидел рядом с решеткой, на которой жарилась печень, и спрашивал у Светы, достаточно ли мясо подрумянилось, чтобы его переворачивать.
   – Что это такое, Орм? – выступая вперед, повысила голос Асгерд. – Или ты забыл, что ты сын викинга? Зачем согласился, как раб, возиться у очага?
   – Не ругайте его, госпожа, – вступилась за стушевавшегося парнишку Света, поворачиваясь и словно бы стремясь заслонить его от сестры. – Ведь однажды и ему придется идти в поход, а там нужно уметь не только в седле сидеть и у правила[72] корабля стоять. Тот, кто способен накормить людей, всегда пользуется в отряде уважением.
   – Это ты мне будешь указывать? – возмущенно воскликнула Асгерд и нервно рванула белые меховые помпоны ворота. – Мне, дочери ярла Аудуна?! Ты, кухарка! Изображаешь из себя тут хозяйку, как будто Гуннхильд уже отстранили от дел, а Орм у тебя в услужении. Так-то ты платишь моей семье за то, что приняли тебя в род, бродяжка!
   Это было сказано громко и зло, и все вокруг притихли, отводя взгляды.
   Светорада замерла. Ее будто холодом обдало. Конечно, ей не стоило забывать, что она живет тут исключительно из милости, однако ее княжеская кровь забурлила в ответ на оскорбление.
   «Спокойно, – приказала себе Светорада и, вытерев руки о передник, повернулась к Асгерд. – Сейчас именно она в своем горностае и серебре смотрится госпожой, а я всего лишь кухарка».
   И все же щеки княжны запылали от едва сдерживаемого гнева.
   – Вам просто жарко в ваших мехах у очагов, благородная Асгерд, вот вы и горячитесь. Если вы посидите тут с нами и выпьете ягодного киселя, то успокоитесь и по-другому взглянете на все происходящее. Но если вас что-то не устраивает, скажите, и я все сделаю так, как вы пожелаете.
   – Она еще советы мне дает! – кипела от возмущения красавица Асгерд.
   Не выдержав, Гуннхильд взяла младшую сестру под локоть и мягко, но настойчиво стала увлекать к выходу.
   – Что с тобой происходит, Асгерд? – спросила она, подведя сестру к своей боковуше и начав расстегивать петли на ее шубке. – Сдается мне, что из-за своего теперешнего положения ты стала излишне раздражительной.
   – Я не раздражительна! – резко отозвалась Асгерд. – Просто сейчас я сама убедилась в том, о чем болтает уже весь Ростов. Эта рыжеглазая чужачка, хитрая, как порождение Локи[73], влезла вам всем в душу и постепенно прибирает власть к своим рукам. Люди поговаривают, что она даже Аудуну в глаза заглядывает и скоро наступит день, когда ей удастся не только Руслану потеснить, но и у тебя забрать хозяйские ключи!
   Гуннхильд вздохнула.
   – Вот что, Асгерд, у тебя есть свой дом, где тебе надлежит всем распоряжаться. Здесь же пока я хозяйка. И если мне понадобится твой совет…
   – Но за этим я и пришла, – перебила ее младшая сестра и, взяв руку Гуннхильд, ласково погладила ее огрубевшие от работы пальцы. – Только тебе тут все решать, даже то, нужно ли Орму вместо упражнений с оружием жарить на решетке мясо. Однако я хотела дать тебе небольшой совет: скоро мужчины и наши работники отправятся жечь лес под пашню. И там, как всегда, понадобится умелая женщина, чтобы позаботиться об их кормежке. Отчего бы не отправить туда эту Медовую? Ее муж часто в отлучке, тут людей тебе хватает, а на лесопале умелая и расторопная помощница просто незаменима.
   – Но работа в лесу тяжелая и не всякой рабыне под силу, – отозвалась Гуннхильд, отметив про себя, что находиться среди большого количества мужчин в лесу не только не подходит благовоспитанной женщине, но и выглядит сомнительно для ее доброго имени.
   Однако Асгерд настаивала, говорила, что в помощь Свете старшая сестра может отправить пожилую вдову Хильду и хроменькую мерянку Тсару, от которой в усадьбе мало толку. И не беда, что Свете придется жить среди мужчин… Во всяком случае выяснится, верны ли слухи о том, что Медовая ни одного мужчины не пропускает мимо.
   Гуннхильд молча слушала пылкую речь сестры. В глубине души она понимала, что Асгерд просто невзлюбила пришлую, как одна признанная красавица не любит другую. Но Асгерд была родной сестрой, ждала первенца, и ее не стоило огорчать.
   – Я подумаю над твоим советом, – помедлив, сказала Гуннхильд и предложила младшей сестре отдохнуть.
   Но Асгерд недолго оставалась на месте. Довольно напевая себе под нос, она вышла на крыльцо и стояла там, блаженно щурясь на солнце. Когда же в воротах показался ее муж, она чуть ли не бегом кинулась ему навстречу. Однако Усмар будто и не заметил жену – он во все глаза смотрел на Медовую, которая шла по мосткам, проложенным через слякотный двор, в сторону кладовой. А когда она скрылась за дверью, Усмар замер на месте, поджидая ее. И только когда к нему приблизился вернувшийся с конной выездки Аудун и похлопал зятя по плечу, он очнулся и прошел вместе с тестем к конюшням.
   У Асгерд внутри все сжалось от обиды. Пусть Усмар и ворчит на Медовую, но она ему нравится – только слепой этого не заметит. Казалось, светлый день для Асгерд начал гаснуть, а все звуки – и журчание талой воды, и птичий гомон, и оживленные людские голоса – стихли, оставив ее в одиночестве. Она спустилась с крыльца и медленно пошла по мосткам, пока нос к носу не столкнулась с возвращавшейся из кладовой Светой, которая несла у груди крынку сметаны.
   Женщины остановились друг перед другом. Мостки были достаточно широкими, чтобы разойтись, но Асгерд стояла прямо посредине и не сводила с Медовой недоброго взгляда.
   – Прочь с дороги, бродяжка! – приказала властно.
   Светорада судорожно сглотнула и, зажмурившись, шагнула в грязь, увязнув почти по щиколотку в раскисшей жиже. Попробовала идти дальше, но едва ли не выскользнула из сапожек. Вот и оставалась стоять под насмешливым взглядом жены тиуна.
   – Вот-вот, знай свое место, бродяжка. В грязи!
   Асгерд величаво вернулась к дому и уже с крыльца с насмешкой наблюдала, как Света, успев замараться выплеснувшейся через край сметаной, пытается взобраться на мостки и не потерять при этом сапожки.
   – Вот сука! – совсем не по-княжески ругнулась Светорада, ощущая, как со дна ее души поднимается темная волна злобы, противостоять которой у нее не было сил. – Ну погоди же у меня, немочь бледная!
   Светорада оглянулась, опасаясь, что кто-нибудь, заметив жалкое состояние, в котором она оказалась, поднимет ее на смех, и увидела идущего к ней тиуна Усмара. Что ж, не самый приятный для нее человек, но Светорада знала свою власть над мужчинами. И знала, что унизившая ее Асгерд пристально наблюдает за ними. Пусть же смотрит!
   – Ах, благородный Усмар! – окликнула она тиуна умоляющим голоском. – Не откажите помочь в беде слабой женщине, вы ведь такой сильный и великодушный! – И призывно улыбнулась, захлопав длинными ресницами.
   Оторопелая Асгерд прикусила губу, глядя, как ее важный муж почти подбежал к этой грязной приживалке, подхватил ее, поднял на руки и понес, а та, придерживая рукой крынку, другой даже обняла его за шею.
   – Что тут происходит? – спросила появившаяся подле Асгерд старшая сестра.
   – Да вот смотрю, – только и сказала та.
   А ведь поглядеть и впрямь было на что. Муж Асгерд, поставив Медовую на мостки перед хлевами, стоял к ней так близко, что это выглядело почти непозволительно. Однако Медовая его не отстраняла, а наоборот, склоняясь к нему, что-то быстро говорила, не убирая руки с его плеча. Тиун накрыл ее пальчики своей ладонью и слушал кивая, а вид у него был такой, будто они сговаривались о чем-то… Они на самом деле сговаривались, но, конечно, не о том, о чем подумала ревнивая Асгерд.
   Они говорили о деле. Светорада пообещала, что пойдет к посаднику и сделает вид, что это не Усмар, а она ошиблась в подсчетах, возведя напраслину на честного управляющего. Разумеется, строгий Путята поругает ее за оплошность, однако доброе имя Усмара будет спасено. Сам же Усмар в уплату за ее услугу должен сделать вот что: когда зайдет разговор о том, кого назначать воеводой в новом городке на Итиле, пусть он замолвит словечко за ее Стрелка. Стрелок, как воин, себя уже показал. С людьми он умеет ладить и служит рьяно. Если Усмар обо всем этом напомнит Путяте и добавит еще, что в торговом деле, как он понял, Стрелок тоже разбирается, то посадник обязательно прислушается к слову своего главного советника Усмара. Ведь под рукой Путяты не так уж много толковых людей, чтобы он не оценил ее Стем… Тут она прикусила язык, поняв, что чуть не назвала мужа его настоящим именем. Однако Усмар ничего не заметил. Он стоял, о чем-то раздумывая, хмурил соболиные брови. Его лицо выглядело значительным и серьезным, почти красивым, как отметила Светорада. Она даже стала понимать страстную любовь гордячки Асгерд к этому видному, холеному мужчине с негромким вкрадчивым голосом. Внезапно Светорада оглянулась и заметила подле резных столбов крылечка жену Усмара и ее старшую сестру.
   Медовая стала потихоньку пятиться от Усмара, но тиун сам удержал ее, пытаясь объяснить, в чем ей нужно указать на просчет, а в чем пусть и не настаивает, чтобы дело не выглядело подозрительно. Что ж, этот поднявшийся почти до боярского положения управляющий был умен, с ним можно было иметь дело. Вот только бы локоть ее он при этом так не сжимал. Светорада поспешила заверить тиуна, что сама заинтересована в их сделке, даже улыбнулась ему, как только она одна умела – открыто и приветливо, но вместе с тем лучезарно и обольстительно. У тиуна даже дух захватило от красоты этой юной женщины в засаленном переднике и грязных сапогах.
   Наблюдая за ними, Асгерд просто извелась. От досады гордую варяжку даже стошнило. В ее положении это было не диво, однако раньше с ней ничего подобного не случалось. А тут еле успела отбежать за угол – так ее мучительно и сильно рвало.
   Хвала доброму Бальдру, что рядом была Гуннхильд. Она придержала сестру, потом отвела ее в дом, раздела, уложила и велела принести ей теплого травяного отвара. После всего, что произошло, Гуннхильд более внимательно стала прислушиваться к жалобам сестры на Свету.
   А вечером Гуннхильд сказала отцу, что хочет отправить жену Стрелка в помощь на лесопал. Аудун возразил ей, заявив, что не видит нужды отправлять на тяжелую работу столь благородную женщину, но Света неожиданно для всех ответила согласием. Пока Стемы не было в Ростове, ее тут ничего не удерживало, а то, что она сегодня пококетничала с Усмаром на глазах его беременной жены, теперь, когда гнев немного остыл, казалось ей непозволительной глупостью. Но не говорить же всем, о чем они условились с тиуном? А еще Светорада заметила, как смотрит на нее Гуннхильд. Согласившись на тяжелую работу среди лесожегов, она как бы наказала сама себя.

Глава 5

   Немного в стороне от Ростова, где болотистые низины озера Неро сменяются возвышенностью у тихой речки, называемой Устье, лежали земли, которые род Аудуна стал очищать от леса под пашню. Дома, в Норейг, у ярла Аудуна тоже были пашни, но небольшие. Здесь же земли было много, но всю ее покрывали леса, а жившие в окрестностях Ростова меряне никогда не пахали, не сеяли, а промышляли рыболовством, охотой и бортничеством. Поэтому каждый человек, соглашавшийся сидеть под рукой варяжского ярла и возделывать землю, пользовался его покровительством и защитой. В основном это были переселенцы-славяне. Они тяжело отвоевывали землю у леса: сперва рубили деревья, потом палили пни, корчевали остатки, а под конец, когда унавоженная палом земля становилась пригодна, вспахивали ее сохой и бросали семя.
   От дома Аудуна на создание открытых пространств под пашни всегда приходило человек пятьдесят. Мужчины на скорую руку ставили землянки и начинали валить лес.
   Как-то, ближе к полдню, когда были вымыты последние котлы и сытые работники-лесожоги ушли работать, Светорада была предоставлена самой себе. Работы тут оказалось меньше, чем говорила Верена, которая жалела подружку, вызвавшуюся отбыть в лес. И не потому, что трудившиеся от зари до зари лесожоги не так уставали и мало ели. Попросту к Светораде и двум прибывшим с ней служанкам пришла негаданная помощь в лице местных девушек-мерянок. В селениях мерян, как ни странно, был значительный перевес женского населения, вот молоденькие славницы[74] и спешили туда, где жили рослые и сильные мужчины. Явившись на лесопал, они проводили тут целые дни, заигрывали с работниками, а заодно помогали трем женщинам, которым надлежало кормить всю ватагу. Каждая из пришлых мерянок надеялась, что она приглянется кому-нибудь из возможных женихов, что тот оценит ее юную свежесть и умение хлопотать по хозяйству. Поэтому следившей за стряпней Светораде приходилось не столько самой готовить, сколько распоряжаться и выдавать припасы: лук, репу, соль. Она назначала кого на варку, кого на разделку мяса, а кого и на уборку. В ее становище всегда были чистые котлы, вытертые столешницы, а сама она поднаторела в приготовлении некоторых блюд мерянской кухни. Поначалу ужасавшая ее мерянская похлебка из сваренных вместе оленины, рыбы и дичи пополам с крапивой оказалась на деле очень вкусной, несмотря на ее неприятный мутный вид, а так называемые «твердые» кисели из овсянки, подававшиеся холодными и приправленными медово-ягодной подливой, она вообще сочла за изумительное лакомство, которое нравилось как ей, избалованной княжне, так и местным трудягам, не устававшим хвалить своих стряпух.
   Однако сейчас, когда так пригревало солнышко, а дел на ближайшее время не было, ей не хотелось думать о работе. Накинув на плечи вязаный жупан, оправив выбившиеся из-под повоя кудряшки, Светорада отправилась по лесной тропинке к реке Устье. Вокруг было так хорошо! Там, где темные ели уступали место лиственному подлеску, на деревьях уже лопнули почки и ветви берез и осин покрылись полупрозрачной дымкой молодой листвы. Пока Светорада была недалеко от становища, до нее долетал запах дыма от сожженных работниками корневищ порубленных деревьев, слышались глухие удары топоров. Люди торопились поспеть к сроку. Настал уже второй месяц весны, который здесь называли березозолом, а там, где Светорада жила раньше, – квитнем[75]. Но у нее на родине он и впрямь был квитнем: все поляны зеленели молодой травой, а берега над Днепром пестрели цветами. Девушки, собирая первоцвет, плели венки, в которых красовались перед парнями, и распевали ласковые песни-веснянки. Здесь же под корягами и в ложбинках еще таился лежалый сероватый снег, и только на солнечных проталинах качали головками голубые пролески, оживала среди валежника прошлогодняя трава.
   От размышлений княжну отвлек дробный стук копыт. Кто-то ехал быстрой рысью по тропинке, по которой она шла. Светорада не очень обеспокоилась, так как знала, что поблизости есть мерянское селение, да и свои люди недалеко. Однако, увидев приближающегося всадника в разлетавшейся на ветру малиновой накидке и узнав его гнедого мерина с белыми до колен ногами, она нахмурилась. Усмар! Как же он надоел ей! Они ведь уже обо всем условились, и Светорада выполнила обещанное, окончательно запутав в подсчетах Путяту и тем самым вызвав у посадника раздражение. Усмар тоже как будто придерживался договора, и однажды приехавший в лес Скафти принес Светораде весть, что вскоре новый десятник Стрелок получит еще под свою руку людей. И вроде бы все складывалось удачно, да только Усмар счел, что теперь Медовой будет не хватать его внимания, и стал то и дело приезжать на лесопал. Светорада уже поняла, что зря связалась с ним, поэтому, когда Усмар приблизился и, узнав ее, приветливо заулыбался, она просто остановилась на тропе, прямая и надменная, и строго посмотрела на него из-под насупленных темных бровей.
   Но недовольный вид Светорады не обескуражил тиуна. Придержав коня, он легко соскочил на землю.
   – Здрава будь, Медовая! – весело окликнул он ее. – Не меня ли дожидаешься?
   Светорада предпочла ограничиться легким поклоном. Он же не переставал улыбаться.
   – Вон как ты меня неприветливо встречаешь. А ведь я привез тебе добрые вести.
   – Мой муж вернулся? – не удержалась от вопроса Светорада.
   Тиун молчал, медленно ударяя по ладони свернутым кнутовищем.
   – А весть моя такая, – подступая к ней ближе, начал он вкрадчиво. – Ныне Путята отправляет большой отряд в Медвежий Угол, причем поведет людей сам Аудун Любитель Коней. Моему тестю только того и надо. Скоро там, подле Медвежьего Угла, большой торг начнется, и он себе своих любимых лошадей сможет прикупить. Однако все одно поводом для отправки на Итиль остается сопровождение большой дружины под команду твоего муженька. Ну, ты довольна, как у нас дело сложилось, а, Медовая?
   Светорада невольно просияла улыбкой. Но потом сообразила, что теперь ее Стемка очень и очень нескоро сможет выкроить время, чтобы наведаться к ней. А вот как бы ей самой к нему отправиться?
   Задумавшись, Светорада теребила тонкую веточку ближайшего куста, а про Усмара будто забыла. Он же смотрел на нее во все глаза. Как же она ему нравилась! Даже работа на палах не придала ей вид простой служанки; Медовая смотрелась благородной госпожой и в одежде работницы, а какова же она будет, если нарядить ее в шелка и парчу, распустить по плечам эти дивные кудри да навесить на высокую грудь гроздья блестящих стеклянных бус, какие бы он подарил ей, прояви она к нему свою милость. Добиться бы ее приязни… Когда она улыбается, в уголках пухлого сладкого ротика появляются такие прелестные ямочки… Усмар невольно задержал взгляд на губах Светы и даже судорожно сглотнул слюну, ибо ему уже чудился вкус ее рта, медовый, пьянящий…
   Словно забывшись, Усмар шагнул к ней, отвел пальцами тонкие пряди от ее щеки, такой теплой, упругой и бархатистой. А когда она взглянула на него… Какими же прозрачными и медовыми были ее яркие очи под темными бровями!
   – Эй, тиун, погоди лезть-то! – грубо прервала его мечтания Света. – Сам дал понять, что муж мой теперь не последний человек в округе, так что держись от меня подальше.
   – Ну что ты все про Стрелка своего? – понизив голос, сказал Усмар. – Ты вон его возвысить хотела, а он знаешь, как тебя отблагодарил? С мерянкой в Медвежьем Углу сошелся, с Согдой этой, шаманкой дикой. Она у мерян красавицей и искусницей в любви слывет. Вот он с ней и того… Все об этом знают, только тебе не говорят. Вот бы ты и сошлась со мной – не так-то обидно было бы. – Тиун усмехнулся и добавил: – Сама же потом благодарить будешь…
   Светорада замерла, глядя на него.
   – Что еще за… шаманка? Нет, я не верю!
   – Верь не верь, но это правда. Отчего тогда он так зачастил в Медвежий Угол на Итиле, отчего к тебе не летит? Очаровала его шаманка, верь мне.
   Светорада часто задышала и прижала руки к груди, чувствуя, как сильно забилось сердце. Нет, этого не может быть!
   Усмар смотрел на нее как будто с сожалением. Поймал ее ослабевшую руку, ласково пожал.
   – Успокойся. Он просто не ведает, какое ты сокровище у него.
   – Ведает, – тихо и как-то отстраненно отозвалась Светорада.
   Усмар же настаивал на своем:
   – Да что нам с тобой до него? Где он? Когда еще явится? Пока не наскучит ему его лада новая? А я тут, я люблю тебя, а весна такая… Любиться-то как хочется…
   – Вот и иди, любись со своей женой, – опомнилась Светорада и быстро отступила от тиуна. Подумала: а не хитрит ли он, стремясь добиться от нее милости? От этой мысли ей сразу стало легче дышать и все увиделось в ином свете. – Асгерд твоя – первая и самая родовитая женщина в Ростове, – сказала Светорада. – Она носит твоего ребенка. Прознай ее братья, как ты тут мне о любви говоришь… Не гневи Рода, тиун.
   – Что мне ее краса, – дрожащим голосом ответил Усмар, чувствуя, что впадает в горячечный бред от ее близости. – Ее краса, как у Зимы-Морены, – холодная и колючая. А вот ты, Медовая… Сладкая моя, горячая… Я ведь знаю, чувствую, как ты откликнешься, как ответишь, истосковавшись по мужской ласке.
   И Усмар вдруг крепко обнял ее, прижал к себе, стал страстно целовать. Опешившая Светорада даже замерла, растерялась, пораженная его пылким наскоком. А он целовал ее умело и глубоко, отчего по ее телу разлилась приятная волна, но уже в следующий миг все в ней восстало против собственной слабости. Не желая покоряться ему, она отвернула лицо, стала упираться в его грудь руками, силясь оттолкнуть.
   – Пусти! Да пусти же, говорю!
   – Нет уж, сладость моя! Я по тебе с первой нашей встречи сохну. Да и общие тайны у нас. Отчего же не скрепить их еще одной тайной, страстной…
   Задыхаясь, он прижимал Светораду к себе все сильнее, тискал, оглаживая по бедру, почти опрокидывая и не обращая внимания на ее попытки высвободиться. Светорада была потрясена: этот не больно мощный с виду мужчина оказался на диво силен. Она только взвизгнула и, извернувшись в его руках, оказалась вдруг прижатой спиной к нему, а он схватил ее за грудь и тяжело дышал, не сдерживая больше своего вожделения. Светораде стало по-настоящему страшно. Она брыкалась, царапалась, разнимала удерживающие ее руки и стонала, отчаянно стыдясь закричать, опасаясь, что кто-нибудь увидит их и это породит слухи о ней. Все видели, как она уединялась с Усмаром, и могли спросить, зачем в лес-то ушла, когда он приехал. Потому и сдерживалась, рвалась молча, пока в какой-то момент не развернулась и, высвободив руку, с размаху ударила его по щеке. С тиуна упала высокая шапка с меховыми отворотами, темная прядь нависла на глаза, а сам он, опешив от неожиданности, вдруг обозлился и с такой силой тряхнул Светораду, что у нее с головы спал повойник. Узел ее золотистых волос растрепался, и он, схватив их в кулак, запрокинул ей голову, стал жадно целовать обнажившуюся шею. Когда же Усмар увидел неожиданно блеснувшую на нежной коже каплю сверкающего алого кулона, ему даже показалось, что это ее кровь, и он, словно схвативший добычу волк, заурчал, впиваясь в нее. Не обращая внимания на стоны Медовой, тиун привалил ее спиной к толстой березе и стал протискиваться твердым коленом между ее сжатых ног. В тот миг, когда Светорада с ужасом поняла, что он одолевает ее и может сделать с ней все, что угодно, в толстый ствол подле них вдруг с силой вонзилось жало копья.
   Усмар замер, все еще обнимая Свету. Он посмотрел на длинное лезвие, потом глянул через плечо и увидел пробиравшегося к ним сквозь заросли Скафти. Его конь, брошенный на дороге, убежал прочь, а молодой варяг, красивое лицо которого было перекошено от гнева, спешил к ним.
   Усмар быстро опомнился, оттолкнул Светораду и, выдернув копье из ствола, резво повернулся, направив острие на Скафти. Светорада только слабо ахнула, ужаснувшись тому, что сейчас может произойти. Однако Скафти был умелым воином, его, похоже, нисколько не страшил грозный вид Усмара. А когда тот сделал резкий выпад, варяг, не замедляя шага, ловко уклонился от лезвия копья, а потом схватил его за древко и сильным движением вырвал из рук Усмара. В следующее мгновение свободной левой рукой Скафти залепил тиуну такую оплеуху, что тот кубарем покатился в кусты и оказался в ложбинке на сером холодном снегу.
   Светорада стояла, кусая пальцы. Все произошло так быстро, что она и испугаться-то толком не успела. Она во все глаза смотрела на медленно поднимающегося Усмара и на Скафти, который тяжело дышал от обуревающей его ярости. А то, как варяг вытер руку о штанину, говорило о его брезгливости, которую он испытывал к тиуну.
   – Убирайся, пес! И благодари богов, что тебя любит моя сестра. Иначе я бы насадил тебя на копье, как перепела на вертел. Пошел вон!
   Усмар поспешно отполз в сторону, затем поднялся и помчался через подлесок на полянку, где за кустами виднелся его мерин. И только вскочив в седло, он словно опомнился. Поправил полы накидки, огладил волосы и, бросив взгляд на Скафти, стоявшего перед замершей Светорадой, крикнул издали:
   – Ладно, сегодня твоя взяла, Скафти! Ты можешь утешить Медовую, пока ее Стрелок гуляет с Согдой. А мое время еще придет.
   И, пришпорив мерина, поскакал прочь.
   Светорада только сейчас заметила, что плачет. Она стояла, прижав ладонь к губам, и вздрагивала. Скафти молчал, потом отошел в сторонку, поднял с земли повойник и протянул ей. Она же просто крутила его в руках под суровым, как ей показалось, взглядом варяга.
   – Скафти, – всхлипывая, произнесла она, – Скафти, я не хотела. Он сам…
   – Я догадываюсь. Усмар ко многим так приставал. И многие ему поддались.
   Варяг смотрел на Свету, растрепанную, плачущую и беззащитную, и в глубине души понимал Усмара, не устоявшего перед ее влекущей красотой. Неожиданно он сам разволновался, ему захотелось прижать молодую женщину к себе, утешить ее, пропустить сквозь пальцы золото этих прекрасных волос, вдыхать их запах… Но вместо этого Скафти отошел в сторону и сел на поваленное бревно, поставив копье меж колен. Он смотрел на молодые листочки, на то, как они светятся на солнце, на тоненький стебелек ветреницы у корявого ствола дуба и думал о том, что весенний цветок такой же нежный и беззащитный, как эта молодая женщина. И еще Скафти думал о том, что, не подоспей он вовремя, еще неизвестно, что бы тут приключилось.
   Света через какое-то время сама подошла к нему. Она уже взяла себя в руки, растрепанные волосы спрятала под повойник, и только пальцы еще возились с застежками на груди, пряча под одежду рубиновый кулон.
   – Ну что, идем? – спросил Скафти почти буднично и поднялся, опершись на копье.
   Светорада испытующе посмотрела на него.
   – Скафти, поверь, я не виновна в том, что случилось. Ну почти… Я ведь думала, что он ваш родич, поэтому и позволяла себе быть приветливой с Усмаром. Возможно, излишне приветливой…
   Скафти поднял руку, принуждая ее умолкнуть.
   – Давай так, Медовая: мы оба забудем о том, что тут приключилось. Посмотри-ка лучше, какой день ясный, какое солнышко. А то, что произошло… Просто забудь, как забыл уже я.
   Он отошел, чтобы поймать своего коня, а потом они тронулись рядом по тропинке. Конь Скафти неспешно ступал за ними, хватая на ходу молодые побеги с ветвей. Светорада вспомнила, сколько раз заигрывал с ней сам Скафти, сколько раз она лукаво отвечала на его ухаживание, и ей сделалось не по себе. Он мог подумать, что она сама подтолкнула Усмара к попытке овладеть ею. К тому же теперь она не была княжной, которую никто не смел ни опорочить, ни обидеть. А ее привычка быть любезной с людьми… И разве то, что Скафти с момента ее отъезда в лес появлялся тут при каждом удобном случае, не указывало, что она ему небезразлична и он смеет на что-то надеяться от приветливой Медовой? И вот сегодня варяг видел, как она едва не досталась еще одному, с кем была ранее любезна. Ах, как же ей изменить саму себя, как дать понять им всем, что ее расположение – это одно, а ее любовь к мужу – другое, гораздо более важное.
   Неожиданно Светорада остановилась и схватила Скафти за рукав.
   – Погоди! Ответь, кто такая шаманка Согда? И что за разговоры идут о ней и о моем Стрелке?
   Скафти остановился, оперся на копье и, посмотрев на нее своими ясными зеленоватыми глазами, стал негромко насвистывать. Варяг был намного выше Светорады и сейчас походил на взрослого, взирающего на неразумного ребенка.
   – Идем, – только и сказал Скафти, однако Светорада удержала его.
   – Нет, не уходи от вопроса. Для меня это важно, Скафти. Так важно, что… Ты и представить не можешь, как нас со Стрелком свела судьба и что для меня может означать его измена.
   Скафти по-прежнему продолжал насвистывать. В глубине души он давно понял, что этих пришлых объединила не простая любовь, что есть в них нечто особенное. Скафти верил, что его отец достаточно мудр и много повидал, чтобы с уверенностью утверждать, что Света – женщина благородного рода, а Стрелок, несмотря на молодость, – настоящий ясень сечи, прирожденный боец и человек, который не по годам опытен, раз способен сладить с самыми непокорными людьми. Да, эти двое были настоящей парой. А вот то, что сам Скафти много думает о Медовой, что скучает, если долго не видит ее, – его забота. Как и то, что его охватывало желание обладать ею, когда он слышал по ночам, как сладко стонет Света в объятиях мужа. Поэтому Скафти стал уходить из усадьбы, как только туда на побывку являлся Стрелок. Что ж, для Скафти всегда найдется женщина, готовая утолить его плотский голод, а отношения Стрелка и его жены он уважал. Поэтому ему и в голову не приходило поступить с ней так, как посмел это сделать Усмар.
   – Вот что, Медовая, мне и дела нет до того, что наплел тебе этот помет сорочиный, который, к несчастью, является моим родичем. Поэтому будь умнее и верь в то, что говорит тебе твое сердце, а не злые языки.
   – И все же, скажи, кто эта шаманка. Ты видел ее?
   – Видел. И не только видел, но и познал, какова она. Согда – служительница Нэп-Эквы, мерянской богини огня. Она и сама подобна огню – рыжая, какие среди мерян редко встречаются. Но Согда… Она очень властная и дерзкая, даже на мужчин смотрит как на равных себе и… очень смелая в любви. Но ты успокойся, она ничего не значит для Стрелка.
   Светорада молчала, опустив голову и не зная, что ей думать об этом. Скафти прав, мерянские женщины просты и доступны. Кому-то это нравилось, а кто-то относился к ним с пренебрежением. Но ее Стема…
   – Послушай, мужчина может сколько угодно сходиться с женщинами, но и он однажды вдруг узнает, что для него существует только одна, – серьезно произнес Скафти. – Именно она становится его женой, матерью его детей и женщиной, которая так много значит для него, что это равняется с честью.
   – Мужчина может брать еще жену, если его водимая жена бесплодна, – вздохнула Светорада, грустя оттого, что до сих пор не забеременела.
   – Но твой Стрелок не таков! – повысив голос, почти вскричал Скафти. – Знаешь, чем он мне понравился, несмотря на то что ехидные языки до сих пор напоминают мне, как он одолел меня в единоборстве на копьях? Он тем мне пришелся по душе, что я в нем почувствовал родственную душу. А если у него и будут женщины, то женой ему будешь только ты.
   – Но я не желаю, чтобы у него были женщины! – Светорада топнула ногой. – Ведь я… Я… Ты даже не представляешь!..
   – Отчего же. Все я понимаю. Поэтому… – Он подергал себя за косицу у виска. – Знаешь, что это? У нас это знак вдовства. Меня тут все хотят женить, но я не соглашаюсь. Потому что у меня уже была жена. И то, что было между нами, не сравнить ни с чем, что могут дать мне другие. Возможно, даже ты…
   Последние слова он произнес совсем тихо, и Светорада отступила от него, ибо взгляд Скафти вдруг запылал, лицо посуровело, и он посмотрел на нее так, будто хотел проглотить ее всю, без остатка.
   Но Скафти тут же отвел взор, а потом и вообще отошел. Накинув повод на корни поваленной сосны, варяг опустился на покрытый лишайниками ствол. Светорада осторожно присела немного поодаль. Почему-то ей казалось, что она нужна сейчас Скафти. И когда он заговорил, несколько нервно, словно выплескивал давно потаенное, она слушала не перебивая.
   Оказывается, много лет назад еще там, в Норейг, Скафти был обручен с дочерью благородного и богатого человека. Девушка, ее звали Турид, была единственным ребенком, поэтому считалась завидной невестой. Скафти знал ее с детства и, когда их обручили, отнесся к предстоявшему браку спокойно, без лишней восторженности. Это была просто сделка: он – старший сын ярла Аудуна, она – наследница хорошей усадьбы и большого участка плодородной земли. К тому же их считали красивой парой, говорили, что он золотой, как солнце, а Турид беленькая и круглолицая, как луна. А потом было решено, что Скафти пойдет в поход и по возвращении им справят свадебный пир. Его это устраивало, так как заниматься хозяйственными хлопотами ему не нравилось, а вот поглядеть мир и узнать, на что способен, было интересно.
   Почти целый год он отсутствовал, добыл немало богатства и славы, однако, когда они уже возвращались, на Скафти вдруг напала какая-то хворь. Он слабел, кашлял и таял прямо на глазах. Когда варяги вернулись в родной фьорд, его вынесли с корабля почти в беспамятстве. Так он и лежал в усадьбе, то приходя в себя, то погружаясь в полузабытье. Местные лекари поили его всякими зельями, но ничего не помогало. Вот тогда отец Турид явился к Аудуну и сказал, что раз Скафти уже не жилец, будет лучше, если они разорвут обручение. К Турид как раз сватался сын местного хевдинга, и глупо было упускать такую возможность. Аудун с этим согласился, да и Скафти не стал возражать: тогда его уже ничего не интересовало. Однако тут заупрямилась Турид. Она сама стала готовить для Скафти снадобья, а потом решилась на отчаянный шаг. Неподалеку от них, в лесной чаще, жила ведьма. Люди боялись ее и говорили, что на ведьму следует надеть мешок и бросить в воды фьорда, но никто не осмеливался сделать что-либо подобное, поэтому ее просто избегали. А вот Турид не побоялась пойти к ней. Девушка преподнесла ведьме богатый дар и попросила о помощи. Ведьма, погадав ей, сказала, что на Скафти навел порчу кто-то из тех краев, где он был в походе. И снять ее можно только одним способом – положить ему на грудь руку давно умершего могущественного человека.
   Дальнейшего вообще никто не ожидал. Турид наняла двух треллей[76], чтобы те раскопали курган некогда захороненного в их краю знатного ярла, потом ночью, как и полагается, пошла к тому кургану и взяла у мертвеца кисть его руки. Вернувшись, она положила ее на грудь Скафти и стала ждать. И уж неизвестно, помогли ли Скафти употребляемые им снадобья или ведьма оказалась права, да только он стал идти на поправку. Скоро он совсем выздоровел, и они с Турид сыграли свадьбу, на которой пировала вся округа.
   Однако не зря люди говорят, что мертвецы так просто не отдают ничего своего. Вот и с Турид стали происходить странные вещи. Бывало, она вскидывалась ночью и начинала кричать, указывая на что-то, только ей видимое, и говорить, что мертвец зовет ее. Потом она стала видеть странное и днем, все время оглядывалась и успокаивалась только рядом с любимым мужем, когда Скафти обнимал ее. Но вскоре и это перестало помогать. Турид билась в его руках и кричала от страха, а потом и вовсе ее разум помутился. Она никого не узнавала, смотрела перед собой и начинала просить кого-то оставить ее в покое. Иногда она убегала, и люди находили ее бродящей по лесу и с кем-то ругающейся. Бывало, Турид входила в воду и, если бы ее вовремя не сдерживали, могла бы и утонуть. Она совсем обезумела, ее красота увяла, но Скафти все равно ее любил, памятуя о том, что она для него сделала.
   Он хотел тоже пойти к ведьме, однако выяснилось, что отец Турид, разгневанный на нее за то, что она погубила его дочь, приказал ее убить. А зря… Может, она и смогла бы помочь.
   – Однажды, – тусклым голосом продолжал рассказывать Скафти, – я отлучился из усадьбы и слуги, к сожалению, не уследили за Турид. В последнее время она стала очень хитрой, могла прикинуться спящей, а потом незаметно убежать. Ее обычно скоро схватывались и возвращали. Но не в тот раз… И когда я вернулся, мне поведали, что моя Турид взобралась на кручу и бросилась вниз.
   Светорада зачарованно смотрела на Скафти, и ей казалось, что она слушает древнюю кощуну[77] о безумной красавице Турид, о загадочной лесной ведьме и безутешном богатыре Скафти, рыдающем над изувеченным телом жены.
   – Скажи, – спросил через какое-то время Скафти, подняв на Медовую свои потемневшие от горестных воспоминаний глаза. – Скажи, мог ли я после этого взять в жены другую? Ведь Турид на такое пошла ради меня, а потом из-за этого и погибла. Я дал себе слово, что больше никогда не выпью брачную чашу ни с какой другой женщиной. Я ведь прав?
   Светорада задумалась. Она была польщена, что быстрый, душой похожий на легкую птицу Скафти доверился ей, и понимала, что спрашивает он ее не просто так. Все его родные твердили, что парню пора остепениться, а не блуждать по лесам в поисках скорой любви от покладистых мерянских женщин или уводить под кусты ростовских молодок. Гордому Аудуну не было в том чести, и ему часто жаловались на сына, который, будучи взрослым мужчиной, вел себя, как безрассудный юнец, а потому считался недорослем и неполноценным членом общины, не мог ни в совете участвовать, ни голос подавать на градских сходках, ни стать главой отряда. Правда, Скафти не больно-то рвался в правители и жил как хотел, не считаясь с принятыми обычаями. Но ведь это и впрямь было нехорошо для отменного витязя и солидного мужчины. И Светорада сказала ему:
   – Ты живешь, как тебе нравится, Скафти сын Аудуна, словно у тебя нет обязанностей перед родом и общиной. Отчасти мне понятно твое желание строить собственную жизнь без оглядки на покон и обычаи. Но ты должен кое-что понять: если курганный мертвец забрал к себе душу твоей Турид, то через нее он и тебя удерживает. Прошлое всегда тянет нас назад, ты живешь словно на привязи, а в жизни надо смотреть вперед. Так что тут только тебе решать – строить ли свою Долю или жить с Недолей в душе и ей подчиняться.
   Изумленный этими словами, Скафти даже отстранился от Светы и посмотрел на нее с новым интересом. Эта юная веселая пташка, подле которой он всегда оживал, чувствуя всю полноту жизни, никогда не казалась ему особенно умной, как, например, его мудрая старшая сестра Гуннхильд или практичная Асгерд. Он не ожидал от нее столь взрослых речей, более присущих мудрой старухе, которая много испытала на жизненном пути, а не кудрявой девчонке.
   – Доля с Недолей тут ни при чем, Света жена Стрелка, – заметил он с непривычным для него серьезным видом. – Просто моя Турид всегда здесь. – Он приложил руку к сердцу. – И пока я не пойму, что она отступает, позволяя другой взволновать мое сердце, я не расплету вдовью косицу…
   Потом Скафти будто встряхнулся, беспечно заявив, что он проголодался, и стал шутливо намекать, что Света, такая отменная стряпуха, должна непременно угостить его чем-то из запасов на становище. Светорада даже подивилась его умению отбрасывать печальные мысли. Что ж, есть люди, которые любят жизнь и находят повод для радости, даже нося в сердце тоску. Интересно, а как бы повел себя Стема, если бы с ней что-то случилось? Как скоро он бы утешился? И она вдруг ощутила, что нестерпимо хочет увидеться с ним. Чтобы обнять его… и чтобы разобраться в том, что наплел ей Усмар о какой-то мерянской шаманке.
   Когда насытившийся мутной, но очень вкусной похлебкой Скафти собрался уезжать, Светорада спросила, когда его отец намеревается отбыть в Медвежий Угол. Узнав, что, скорее всего, уже завтра, она потребовала, чтобы Скафти взял ее с собой в Ростов. Здесь, как оказалось, без нее есть кому готовить, а ей непременно нужно съездить к мужу.
   – Ты все же хочешь убедиться, что твой Стрелок верен тебе? – спросил Скафти и укоризненно покачал головой.
   – Уж не покрываешь ли ты его? – вскинулась Светорада. А потом с независимым видом добавила, что ей просто хочется взглянуть на эту большую реку Итиль, о которой столько слышала.
   Скафти махнул рукой.
   – Тебе бы только поступать по-своему. Ну чисто княгиня, своенравная и привыкшая повелевать! Ладно уж, залазь на моего серого. Да мне и самому проехаться на коне с красивой девушкой будет в радость. Но учти, я не мой отец. Вряд ли тебе удастся уговорить Аудуна так быстро, как меня, доброго и покладистого мужчину.
   – Уговорю, – буркнула, тряхнув головой, Светорада.
   Она оказалась права. Аудун в тот день был в приподнятом настроении. Ярл вывел свой драккар[78] из корабельного сарая и в предвкушении похода по рекам к Итилю согласился исполнить просьбу Светы, не очень задумываясь. Медовая помахала Скафти рукой, стоя на корме корабля, а потом уже смотрела только вперед, кутаясь от свежего весеннего ветра в теплый жупан. От одной лишь мысли, что она скоро встретится со Стемой, душа ее пела.

Глава 6

   На самом деле Стема не ждал, что к нему на Итиль собирается приехать жена. Однако известие, что из Ростова вскоре снарядят отряд воинов, а также мастеровых для постройки крепостцы на речном мысу, уже пришло. Об этом сообщил приехавший в Медвежий Угол воевода Нечай. Понимая, что вновь прибывших придется чем-то кормить, Стема еще с утра отправился со своими людьми в лес.
   Охота вышла удачной: удалось загнать и подстрелить пару оленей и несколько зайцев. Охотники как раз свежевали добычу и укладывали ее на волокуши, когда чуткий мерянин Кетоша из отряда Стемы вдруг встрепенулся и стал прислушиваться.
   – Чу! Слышите? Что-то творится на реке.
   Все замерли, прислушиваясь. Со стороны леса, где текла полноводная река Итиль, и впрямь долетали приглушенные расстоянием беспорядочные звуки, отнюдь не вязавшиеся с безмятежностью солнечного ясного дня: слышались крики, лязг железа, скрип тяжелого дерева. Нечай первый сообразил, что это отголоски битвы, и, велев оставить на двоих уных добычу, всем остальным приказал садиться на коней и спешить к реке.
   – Никак черемиса разбойная на кого-то налетела, – предположил он, обращаясь к скакавшему рядом Стрелку.
   И не ошибся. Когда всадники, сдерживая коней у топкого берега, выскочили из лесу, они увидели, что бой идет как раз недалеко от места их охоты. И какой бой! Два тяжело груженных корабля были остановлены мелью, в которой увяз первый корабль, по всем приметам кнорр[79] викингов, загородивший путь и второму, крутобокому судну со сшитым из разных кусков клетчатым парусом, а вокруг них кружили лодки-долбленки, из которых разбойники во что бы то ни стало старались взобраться на суда. Их было множество, так что корабелам приходилось отбиваться отчаянно. Наскочившие явно были из черемисы: все в звериных шкурах, на головах высушенные морды ушастых и рогатых зверей, визжат пронзительно, как принято только у этого племени, когда идут в наскок.
   Стема первым натянул лук, сбив стрелой пробиравшегося к мачте варяжского кнорра разбойника, у которого на голове красовались козьи рога. Тот полетел прямо под ноги варягов, отбивавшихся у крытого сукном товара. Потом еще один был сбит в попытке взобраться на корабль. Но это уже не Стема постарался, а поднаторевший на уроках стрельбы хвастливый Влас.
   – Эвон, какой я! – воскликнул новгородец, потрясая луком. И тут же охнул, когда по его щеке чиркнуло пущенной кем-то из разбойников стрелой. Влас испугался, стал что-то кричать, дескать, у черемисы, почитай, все стрелы отравлены, но в горячке боя некогда было разбираться. Да и сам Влас, когда люди Нечая стали на лошадях выскакивать из кустов и наседать на разбойников, оказавшихся на песчаной мели между ними и кораблями, вновь кинулся в сечу.
   Стема выпустил еще несколько стрел, пока не заметил одну странность: ряженые тати, поняв, что к корабелам подоспела подмога, поплыли не к противоположному дальнему берегу, а попытались укрыться в зарослях камыша. Черемиса бы к себе на другой берег поспешила, а эти…
   – А ну лови их, ребята! – крикнул Стемка. – Старайтесь в полон брать, а там поглядим, что с ними делать.
   Бой продолжался еще какое-то время, но возбуждение его уже стало сходить, разбойники спешили скрыться, многие постарались уйти по реке, но их и там достигали стрелы, поражая то одного, то другого смертоносным жалом. Да и пленных на берегу было уже достаточно; разбойников окружали, валили прямо в воду, тех, кто пытался отбиваться, оглушали крепким ударом, других просто вязали. По всему было видно, что схватка идет на убыль, и, как всегда бывает после боя, на людей стала находить вялость. Более прытким из разбойников все же удалось скрыться в чаще, и на них попросту махнули рукой, зная, как здешние тати умеют отчаянно сопротивляться в зарослях. К тому же коннику в этих заболоченных чащах пешего нелегко догнать. Скорее себя под шальную стрелу подставишь.
   Нечай снял с головы шелом и, вытерев вспотевший лоб, помахал рукой людям на судах, давая понять, что все в порядке и можно пристать к берегу. Он не ошибся, распознав на первом корабле варяжских торговцев. А на втором… Оценив крутость боков этого судна и покрой паруса, он пришел к выводу, что это хазары. Да и присутствие на корабле лошадей, которых пытались успокоить, свидетельствовало, что торговцы из хазар. Небось плыли на полуночь, надеясь повыгоднее продать там своих гривастых красавцев.
   Хазарский корабль развернулся к берегу первым – кнорр остался на мели: с ним еще следовало повозиться, сталкивая в глубокую воду. Ну да ладно, надо же показать, что не просто так с них мыто берут за хождение вдоль Ростовских земель. Однако хазарские корабелы, похоже, остались недовольны. Один из них выступил вперед и на неплохом славянском заметил, что их предупредили, будто здешний участок реки спокойный и под охраной, а оказалось, что все это ложь.
   Нечай оглядел говорившего. Надо же, с какой бузой ему приходится дело иметь! Воевода ожидал, что торговлей их ведают иудеи хазарские[80] с пейсами, обрамляющими лицо, а вышло, что какой-то калека тут всем заправляет: на этом корабле главным был невысокий горбун с татуировкой на лице. Но держался он важно, да и одет был богато – весь в соболе да парче, на впалой груди золотые украшения в три ряда покачиваются, словно пригибая хазарина и еще больше его горб выпячивая, а на голове высокий колпак с поблескивающими нашивками. Наверняка этот блеск разряженного горбуна и привлек внимание голодных лесных разбойников. И не подоспей вовремя люди Нечая, покрасовался бы какой-нибудь вожак из местных в этом уборе перед своими старейшинами или женами. А эта татуированная хазарская морда еще недовольна чем-то.
   – Что ты потерял из товара, купец? – обратился к нему Нечай.
   Тот оглянулся на свое добро, потом снова посмотрел на воеводу и подтянулся, стараясь казаться выше. Да куда ему с его горбом!
   – Ничего не утеряно, слава могучему Тенгри-хану[81].
   «Ага, своего демона помянул, – отметил про себя Нечай. – Значит, птица невысокого полета».
   – Ну, раз ничего, то и с нас какой спрос? Оберегли мы и жизнь твою, и имущество, так что ты нас не хаять, а благодарить должен. Иди далее по реке, никакого урона тебе больше не будет. И часа не проплывешь, как увидишь мыс с нашей крепостью. Там и мыто проездное заплатишь за то, что оберегли. Давай, давай, отчаливай! – прикрикнул он на пытавшегося возразить ему «черного» хазарина. Ишь спеси набрался, будто из пейсатых!
   Когда крутобокий корабль горбатого хазарина, покачиваясь на речных волнах, обогнул севший на мель кнорр варягов, Нечай велел своим людям спешиться и помочь корабелам сняться с мели. Воины сходили с коней, рубили молодые деревца на шесты и вместе с варягами подсовывали их под днище, налегая на судно, чтобы сдвинуть его с илистой мели. За делом Нечай даже переговорил с их ватажком, трудившимся наравне со всеми и заработавшим этим невольное уважение ростовского воеводы. Тот на исковерканном славянском (благо, что муж варяжки Гуннхильд немного знал его язык – так и смогли объясняться) поведал, что его спутник-горбун идет с ним от самой богатой хазарской столицы Итиль. Там горбатый хазарин состоял на службе у некоего царевича, вот и возомнил о себе невесть что, однако, как варяг слыхал, в последнее время этот Гаведдай – так звали горбуна – чем-то обозлил своего господина, и тот прогнал его со службы. Небедный после былых щедрот царевича горбун решил заняться торговлей с Русью и пристал к варяжским купцам, надеясь, что плыть вместе на неспокойный север ему будет безопаснее. Они и шли по рекам без помех, пока эти мохнатоголовые и рогатые не напали.
   – Больше не нападут, – заверил предводителя варягов Нечай. – А с этими я сам разберусь.
   Он продолжал учтиво беседовать с варяжским гостем, хотя уже давно заприметил, что Стрелок делает ему какие-то знаки с берега.
   Когда корабль викингов вольно пошел по реке, Нечай подошел к Стрелку.
   – Ну что там?
   – Тут такое дело, Нечай, – сказал парень, убирая с глаз длинный чуб. – Наши это. Разбойнички. Не мордвины, не черемиса, а меряне здешние. И возглавил набег не кто иной, как наш с тобой знакомец, шаман Чика. Как прикажешь с ними быть?
   Нечай только крякнул:
   – Разберемся.
   Предводитель разбойных мерян и впрямь оказался местным шаманом. С его головы стянули разбойничью личину в виде рогатой козлиной головы с ниспадавшей накидкой, и теперь Нечай вертел ее в руках, укоризненно качая головой. А шаман Чика стоял, вскинув надменно подбородок, словно и вины за собой не чувствовал.
   Нечай заговорил:
   – Что ж ты наделал, Чика, дружок? Не с нами ли за одним столом пировал, гулял? Или мы жалели для тебя мяса, пирогов да хмельного меда? Отчего ты так разошелся, что неладное надумал – под черемису рядиться да разбой учинять? Ведь знаешь, что после недавних стычек мы с черемисой ряд[82] заключили о том, что они не станут разбойничать на реке, а мы их за то на торги летом пустим. И что получается? Если бы вас за черемису приняли да в ответ их становища побили, не было бы мира на Итиле.
   – Черемисе можно, а нам нельзя! – сверкая узкими темными глазами, выкрикнул шаман. Он был еще не стар, в его заплетенной в косицы бороде почти не было седины. И держался Чика дерзко: будучи гораздо ниже Нечая, он вскидывал голову перед воеводой, будто не ответ держал, а сам допрос учинял. Однако расплывшаяся охряная краска на щеках делала шамана жалким, а его потуги казаться важным выглядели смешно. И все же ни воеводе, ни дружившему с Чикой Стеме было не до смеха. Оба понимали, что спустить разбойное нападение на охраняемых ими землях нельзя.
   – У нас зверь плохо в силки шел, – продолжал говорить Чика. – У нас рыбы для детей не хватало. Нам что, помирать с недокормицы? Отчего бы и не попробовать поправить дела, когда такое богатство само в руки идет?
   – Это у тебя-то мало богатства? – покачал головой Нечай. – Тебе не хватает скота, чтобы накормить мерянских детей? А теперь, Чика, я должен наказать вас.
   Тут еще и Влас налетел, кричал, указывая на кровоточащую ссадину у себя на щеке и говоря, что если в ней окажется яд…
   – Да не использовали мы яд, – устало вздохнул шаман. – Что мы, черемиса дикая, чтобы губить людей зазря?
   – А своего же, Кетошу-мерянина, подстрелили! – не унимался Влас. – Парня только добрые доспехи и спасли. А то уже сегодня вечером с вашим Кугу-юмо брагу бы пил на том свете. Так я говорю, старшой?
   – Так, – кивнул Стемид. – Сам понимаешь, Чика, что теперь тебя и подарки, какие ты делал Путяте, не спасут. Ну, воевода, – повернулся он к Нечаю, – что делать с ними прикажешь?
   И Нечай повелел: каждого третьего из пленных мерян лишить большого и указательного пальцев на руке да развести огонь, чтобы сразу прижечь раны, тем самым избежав заражения крови.
   Среди мерян сразу поднялся стон и плач. Для лесного охотника лишиться двух пальцев означало потерять возможность стрелять из лука и почти обречь себя на верную смерть. Даже Стема не удержался, чтобы не попросить Нечая ограничиться поркой.
   – Ништо, – отмахнулся тот. – Пусть свои же знают, из-за кого договор с черемисой чуть не сорвался. А бортничать они и без пальцев смогут. А не смогут, пущай на палы к нам идут. Работа найдется, не пропадут. – И сердито зыркнул на Стрелка: – Ишь какой добрый выискался. Чисто христианин. Люди Чики на варягов напали, а тот же Аудун такое устроит, когда прознает, что мы за земляков его с мерянами не посчитались! Да он сам мерян резать в леса пойдет! Аудун вроде добрый, но и бешеным может стать, если что не по нем. Берсерк[83], одним словом. Недаром его даже наш Путята побаивается.
   – Это Аудун-то берсерк? – подивился Стема. Ему приходилось сталкиваться с берсерком и поэтому казалось невероятным, что приютивший его Светораду благородный ярл может быть таким.
   Но Нечай уже отошел от него, отдавая распоряжения. На оставшегося стоять Стему глянул с насмешкой.
   – Ладно, лети, голубок сизокрылый. Я здесь наездами, а тебе тут жить, возможно, придется. Нечего особое раздражение у местных вызывать. С грязной работой я сам управлюсь, а ты пока ранеными займись. Хвала Перуну, что убитых нет. Но все равно трое у меня пострадали и один твой. Вот и отвези их в крепость. А Власа можешь тут оставить. Этот кровушку пускать любит, пусть и постарается для меня. Да еще с добычей охотничьей тебе надо разобраться. Не пропадать же добру, когда тут такое…
   Стема согласно кивнул и пошел к своему коню. Когда уже сел верхом, увидел стоявшего в стороне Чику. Шамана предусмотрительный Нечай трогать не стал. Этот избежит наказания – свои же меряне накостыляют за неудачный набег, даром что тот беседует с богами. Меряне – люди простые, но зло им на ком-то сорвать придется. И не на русах же, которые и сильны, и с войском, и мерян защищают прилежно, и хлеб научили их сеять. Стема только махнул рукой шаману в шутливом приветствии. Однако Чика ответной радости не проявил, даже крикнул гневно:
   – Теперь тебя наша Согда ни за что любить не будет!
   Стема, дурачась, схватился за голову и проехал мимо, управляя конем одними коленями. А отъехал, и лицо помрачнело. Далась им всем эта Согда! Считают, что он тут всем обязан ее расположением.
   Когда Стема покончил с делами и, сопровождая волокуши с ранеными и свежеванной олениной, подъезжал к Медвежьему Углу, у пристани, недалеко от впадающей в Итиль речки Которосли, уже покачивались давешние купеческие суда. Местные меряне обступили сошедших на берег купцов и бойко с ними торговались, предлагая пушнину и мед в обмен на заморские товары. Мерян тут было достаточно, потому что притаившийся за небольшой рощей у реки мерянский поселок был довольно обширным, бревенчатые родовые избы стояли рядами, над крытыми тростником кровлями поднимались дымки. Но Стеме надо было чуть дальше, к выступающему на реке мысу, со стороны которого сюда долетал звук стучавших топоров и скрип дерева. Тын, опоясывающий новый град, был почти уже окончен, только со стороны берега еще не установили длинные ограды из бревен, и в этот проем с дороги была видна высокая кровля большой дружинной избы. Стема с удовольствием глядел на нее, представляя, как однажды ему придется сесть тут за воеводу. Хлопотно это будет, зато и почетно. А там, глядишь, и Светку свою возвысит, нарядит в паволоки[84] заморские, окружит слугами, чтобы жилось ей вольготно и легко, чтобы не работала на других. Правда, видеться тогда они будут еще реже, вздохнув, подумал Стема. Поселить ее на реке, в столь неспокойном месте, где проходит торговый путь, он никогда не согласится, ибо тут его красавицу могут опознать. А это для Стрелка было… Подумать страшно.
   От размышлений Стемида отвлекли женские голоса. Он со своими людьми как раз проезжал мимо вымола, где у небольшой заводи собралась стайка женщин, занятых лепкой горшков. Стему в первое время удивляло, что меряне еще не знали гончарного круга и посуду лепили по старинке. Вот и сейчас одни женщины месили ногами глинистую массу, а другие были заняты лепкой: отделив от уже размешанной глины небольшой комок, они скатывали его сперва в шар, а потом, нажимая на глину большими пальцами и оглаживая снаружи ладонями, изготовляли сперва дно будущего сосуда, похожее на острый конец яйца, а потом наращивали стенки из полосок вылепленной глины, уравнивая их похлопыванием и нажимом пальцев. Чтобы глина не приставала к рукам, женщины то и дело обмакивали их в речной воде. Поэтому весь бережок был занят хлюпавшимися в холодной воде мерянками, которые весело болтали за своей нехитрой работой.
   Когда же воины Стрелка приблизились к ним, со всех сторон послышались приветственные возгласы. Русских мужчин тут любили, даже для Глоба, отнюдь не красавца с его перебитым носом и темными после драк зубами, нашлась тут своя лада, бойкая молодая вдова, у которой на руках было трое детей, но которая всячески обхаживала ростовского дружинника, мечтая, что однажды он наденет на нее брачный браслет. И хотя Глоб похвалялся, что он вольная птица, однако по тому, как воин обрадовался встрече с вдовой мерянкой, было видно, что настырная баба все же приручила драчуна. На глазах у всех он подъехал к ней и они стали о чем-то говорить, не обращая внимания на хохочущих женщин. Вскоре Глоб вернулся и указал Стрелку куда-то в сторону. Стема проследил за его рукой и увидел идущую от леса Согду. За его спиной один из кметей вздохнул со стоном:
   – Ах, до чего же хороша! Так бы и съел ее!
   Служительница местной богини огня Нэп-Эквы была довольно высокой для мерянки и величавой в движениях. Ее длинное одеяние из хорошо выделанной тонкой кожи было украшено по плечам и вдоль широких рукавов нашивками из меховых узоров и речным жемчугом; на голове был трехрогий убор жрицы, тоже украшенный мехами и бляшками из серебряных пластинок, спускавшихся, словно чешуя, на ее лоб. В чертах Согды явно угадывалась примесь инородной, нездешней крови: черные, слегка раскосые глаза, смуглая с оттенком желтизны кожа, нос с легкой горбинкой и нервными, как у породистой кобылицы, ноздрями. Встретившись взглядом со Стрелком, она широко заулыбалась, обнажив крепкие белые зубы, и пошла прямо на него.
   Оказывая честь ее положению среди мерян, Стема ждал, а его дружинники понимающе хмыкали, проезжая мимо.
   – Она как Итиль во время паводка, – говорили. – Бурная, упрямая, сильная. Найдет на кого – не увернешься.
   Шаманка смотрела на Стрелка с неким вызовом и, подойдя почти вплотную, властно положила руку ему на колено.
   – Придешь? – то ли спросила, то ли приказала.
   Стема ответил, немного помедлив:
   – Лучше не жди.
   – Что, все жены своей боишься?
   – Не боюсь, Согда, а люблю.
   Она продолжала улыбаться, а рука ее ласково оглаживала его колено.
   – Скоро новолуние, – сказала женщина, – ночи будут темные-темные. Так что никто не узнает. А я огонь для тебя разожгу, чтобы путь ко мне нашел.
   Стема тронул шенкелем коня, отъезжая. Взгляд шаманки, служительницы пламенной богини, так и жег ему спину и, казалось, пропекал его буйволовые доспехи – того и гляди, металлические бляхи на нем раскалятся добела. Словно опасаясь ее, Стема пришпорил коня. Он уже не раз ругал себя за то, что, напившись на пиру после сговора с черемисой, поддался Согде, позволив ей увлечь себя в ее избушку у мерянской кумирни, где провел с ней полную любовно-пьяного угара ночь. С тех пор Согда не давала ему прохода. Она сама была как пламя и не сомневалась в своих чарах. А то, что молодой десятник после памятной ночи начал избегать ее, только еще больше распаляло шаманку, и она донимала его непрестанно.
   Стеме не нравилась эта история. А пуще всего он боялся, что какие-то сплетни дойдут до его жены. Обидеть, огорчить Светку было для него и больно, и досадно. Ведь что для него Согда? Не стань ее, он бы и не заметил. Стема постарался выбросить из головы мысли о ней, как только въехал в крепостцу. Отдав распоряжения насчет раненых, десятник стал рассказывать о наскоке мерян на корабли, но тут к нему подбежал один из его отряда с сообщением, что со стороны речки Которосли, выходившей из лесов прямо к Итилю, слышно гудение рога. Значит, Которосль уже сбросила лед и к ним от Ростова движутся суда.
   Стема уже знал, отчего ростовчане не поставили защитные частоколы вкруг града на озере Неро. Пробраться туда через болотистые чащи и лесную глухомань с буреломами и трясинами чужому человеку было не под силу, а водный путь по Которосли во многих местах был перекрыт вбитыми в илистое дно заостренными кольями, местонахождение которых было известно только своим корабелам. Когда же наступала пора туманных летних испарений и Которосль сильно мелела, частоколы поднимались над водой и проход становился таким узким, что пробраться на ладье к граду вообще становилось затруднительно – точно так же, как из Ростова на Итиль. Однако сейчас, после таяния снегов, была самая пора, когда Аудун выходил на своих стругах на Итиль, чтобы нести дозор на реке.
   Стема поскакал верхом к устью Которосли, намеренно делая вид, что не заметил стоявшую в стороне Согду. Да он и не думал о ней, когда увидел, как мощно и плавно входят в Итиль суда Аудуна – два прекрасных драккара с блестящими на солнце темными осмоленными бортами, с рядами плавно взлетающих и уходящих в воду весел, с оскаленными мордами чудищ на высоких штевнях и трепещущими на ветру полосатыми парусами. Это было чудесное зрелище, несмотря на то что оба корабля были тяжело нагружены: все пространство возле мачты варяги завалили мешками и бочонками, а на корме поместили тюки, плотно увязанные и старательно накрытые. Самого Аудуна Стема увидел еще издали – он отдавал приказы убавить ход и поднять весла. Стема помахал ему рукой. Как и Асольву, правившему вторым драккаром.
   Когда Аудун сошел на берег, они со Стемой крепко пожали друг другу руки. Парень глаз не мог отвести от стругов ярла.
   – Какие же они у тебя красавцы, ярл! – говорил Стрелок, не скрывая восхищения. – Первый, как погляжу, скамей на двадцать будет, да и второй не намного меньше. И такие узкие, длинные – на них можно не только увернуться от волны, но и пройти по узкой протоке. А осадка у судов, видать, такая, что и по мелководью пройдут.
   В глазах Аудуна зажегся интерес.
   – А ты, Стрелок, неплохо разбираешься в драконах мачты[85]. Откуда знаешь о варяжских кораблях?
   Стема тряхнул длинным чубом.
   – Да так… Была некогда у меня мечта на таком вот красавце уйти с варягами в дальний поход… Да только все уже быльем поросло.
   Аудун вроде как собирался что-то сказать, но неожиданно отвел глаза, закусил ус, будто пытаясь подавить усмешку, и стал с важным видом расправлять свою холеную бороду. И тут Стема получил сзади крепкий тумак. По укоренившейся воинской привычке он присел и резко развернулся, выбросом ноги сбив напавшего. И… обомлел.
   На земле, сбитая его подсечкой, сидела Светка и обескураженно смотрела на мужа. Стема сперва тоже уставился на нее, а потом кинулся, быстро поднял и так крепко обнял, что она даже взвизгнула.
   – Эй, будь поучтивее с почтенной женщиной, – засмеялся Аудун. Эта пара всегда забавляла его.
   А Светорада уже сама уперлась в грудь мужа, отталкивая.
   – Вот, ехала к нему, лешему, а он только и знает, что драться! Знала бы, как встретишь, – в броню бы оделась.
   – Светка моя!.. Солнышко мое ясное! Хм… в броню говоришь? Неужто и тебя под мою руку в отряд отдали? Вот уж я погонял бы тебя на учениях с кметями.
   – Конечно, ты только на то и горазд, чтобы драться да гонять. Ну ничего, я тебя тут сама построю, да так, что и твоим кметям будет чему поучиться.
   – Ты моих кметей не тронь! Ты их в Ростове так застращала, что они только и твердят, что должны меня по твоему наказу охранять, и чуть что, кидаются со щитами, прикрывают.
   – Неужто? Да я за это каждого из них расцелую!
   – Смотри ты, целоваться она будет! Ты к кому ехала? Ко мне или к моим кметям?
   Подобные перепалки между молодыми супругами служили знаком полного согласия между ними, и все вокруг улыбались, наблюдая за этой сумасбродной парой.
   Между тем прибытие торговых стругов по Которосли послужило оживлению торга, и ярл, оставив Стрелка со Светой, пошел к прибывшим ранее судам, чтобы присмотреться к товарам. Аудун приветливо здоровался с прибывшими варягами, расспросил, откуда они и куда направляются, что могут предложить на продажу. Его окружили. Ярл Аудун, статный и рослый, в добротных доспехах и посеребренном шлеме, смотрелся таким витязем, что ему каждый хотел уделить внимание. Здесь, на чужой земле, далеко от их северной родины, варяги держались друг с другом приветливо, расспрашивали о знакомых в надежде передать им весточку. И хотя прибывшие варяжские купцы предлагали ярлу отменные товары, приобретенные в торговом граде Итиль, Аудун отошел от них, как только увидел на другом корабле лошадей. С варягами сговорится и его рассудительный сын Асольв, решил любитель добрых скакунов и отправился взглянуть на поджарых хазарских лошадей. Животных недавно свели на берег, и присматривающий за ними конюх спрашивал, где их можно пустить попастись, дать размяться после долгого плавания по водам, пока мытник осмотрит товары на ладьях и возьмет положенное.
   – Кто хозяин лошадей? – осведомился Аудун, поглядывая на привезенных красавцев заблестевшими глазами. Одна молодая светло-рыжая кобыла с белой звездочкой на лбу особенно ему глянулась. Если сговорится о цене, он прикупит ее для своего табуна. – Я спрашиваю, разрази вас гром, кто привез лошадей на мену?
   Один из хазарских охранников тут же стал расхваливать коней, а сам все озирался, высматривая хозяина, горбатого купца Гаведдая, который один был уполномочен распоряжаться этим четвероногим товаром.
   Аудуна интересовало, что они хотят за рыжую кобылу, но охранник толком ничего не мог ответить. Он говорил на смеси славянского, варяжского и хазарского, так что Аудун мало что понимал и начал уже сердиться.
   – Торговать вы сюда прибыли, песьи дети, или похваляться?
   – Не гневайся, могучий батыр! Я просто не могу понять, куда наш купец подевался. Он ведь…
   И дальше шла сплошная тарабарщина по-хазарски. Наконец охранник радостно воскликнул, указывая на своего господина, благородного Гаведдая, который сидел за каким-то ворохом пестрых тканей и бочкой с воском, выставленных на продажу кем-то из местных. Аудун подошел и некоторое время с любопытством смотрел на маленького горбатого хазарина, который украдкой за кем-то наблюдал.
   – Послушай, почтеннейший, – с трудом припоминая хазарские слова, обратился к нему ярл. – Я с тобой говорить хочу, дело есть. О великий Один, да что это с татуированным уродцем делается? – возмутился он уже на скандинавском, когда хозяин лошадей, не обращая внимания на подошедшего покупателя, стал отползать от него, все так же прячась за тюками с товарами и кого-то выглядывая.
   Проследив за взглядом горбуна Гаведдая, Аудун решил, что тот смотрит в сторону Стрелка и Медовой. Молодые люди стояли и целовались, словно позабыв, что находятся среди людного торга. Ну, понятное дело, таких обычаев в Хазарии нет – чтобы лобызаться у всех на виду. Аудун слегка пнул коленом притаившегося за тюками купца, вновь спросив про лошадей, и постарался объяснить торговцу, что у него самые серьезные намерения. К таким речам ни один торговец не должен был оставаться глухим, как бы его ни шокировали вольные нравы местной молодежи.
   В конце концов Гаведдай повернулся к ярлу. Ну и уродец, отметил про себя Аудун. Лицо худое, вытянутое, нос выступает клювом, даже островерхая богатая шапка, сверкающая золотыми нашивками, скорее подчеркивает уродство татуированного лица, чем красит его. Да и повел себя горбатый купец как-то странно. Сделав знак ярлу следовать за ним, Гаведдай перебежками, втянув голову в плечи, поспешил на свой корабль, не больно волнуясь, идет ли за ним покупатель.
   Когда они взошли по сходням на корабль, хазарин почувствовал себя увереннее и пригласил гостя сесть на один из крытых ковром складных стульев на корме, сам же сел на подушку на палубе, скрестив ноги, и велел прислужнику угостить Аудуна вином. Вино показалось тому кислятиной. Аудун знавал вина и получше. Оттого и решил, что торговец не бог весть какая знатная птица, поэтому завышать цену пока не стоит. Варяг завел речь издалека, дескать, он привез разные товары на мену и теперь интересуется, что торговый гость может предложить за них. Нет, рыбий клей и вино Аудуну ни к чему (да еще такое дрянное вино), а вот на бобровые шкурки он с охотой обменял бы у него рыженькую кобылицу.
   Говорили они на славянском, который, как оказалось, Гаведдай неплохо знал. Однако то ли от недопонимания, то ли оттого что мысли у него были чем-то иным заняты, горбун отвечал Аудуну медленно, невпопад и, вытягивая шею, часто поглядывал из-за высокого борта на берег. В конце концов Аудун тоже заинтересовался, что же так волнует горбуна. И, опять-таки, создавалось впечатление, что Гаведдай смотрел только туда, где находились Света и Стрелок. Теперь молодые люди подошли совсем близко, стояли подле варяжского купца, который разворачивал перед ними кусок ярко-голубой ткани и расхваливал свой товар. Личико у Светы при этом было оживленным и довольным, Аудун видел, как она заулыбалась, когда Стрелок развязал тесемки на кошеле. Дирхемы-то у него теперь водились, мог позволить себе побаловать жену. А еще ярл заметил, что к молодой паре сквозь толпу пробирается шаманка Согда, мрачная и решительная. Но тут перед ней, словно из-под земли, возник кривоносый кметь Глоб и стал теснить от молодой пары. Даже под локоток взял, отчаянно уговаривая, а потом подхватил на руки и понес прочь, несмотря на ее протесты и попытки вырваться. Эх, нельзя так вести себя с местными шаманами, да еще на глазах у мерян, отметил Аудун, хотя и догадывался, отчего Глоб так дерзок. Согда – соль, а не баба, и слух про нее и Стрелка идет помаленечку. Аудун не сомневался, что Согда окрутила Стрелка, как и иных окручивала. Ярл еще помнил ее влияние на самого себя и невольно содрогнулся. Меряне не зря считали, что есть в ней особая сила, поэтому у Аудуна до сих пор оставалось ощущение, что Согда словно соки из него пила, когда любилась с ним, вытягивала душу, будто нитку тянула да наматывала на свое шаманское веретено. Когда же мерянка потеряла к нему интерес, он даже вздохнул с облегчением, как будто из омута глубокого вынырнул. Стрелок, судя по всему, сам отвертелся. Но этому парню и было ради кого стараться. Поэтому правильно, что Глоб уволок Согду. А Света, хоть и обратила внимание на крики шаманки, вскоре отвернулась – Стрелок поспешил развернуть перед ней кисейную легкую ткань. Аудун даже видел, как Стрелок перевел дыхание, а его плечи опустились от облегчения, когда вопли Согды растворились в людском гомоне. Света же теперь стояла так близко от корабля хазарина, что отсюда можно было видеть, как ветерок треплет легкие золотистые завитки у ее лица.
   – Ну давай к делу, Гаведдай, – сказал Аудун, вспомнив, зачем пришел. – За уже упомянутую кобылицу я готов дать три шкурки бобра с прекрасным темно-рыжим мехом, а там глядишь… могу и долбленку меда липового добавить. Это хорошая цена, соглашайся, хазарин.
   Он лгал, конечно, но ведь с малой цены и надо начинать торги.
   Гаведдай наконец-то повернулся к нему своим разрисованным лицом.
   – Меха и мед меня мало интересуют, благородный Адуна-батыр, – произнес он, теребя золоченые подвески на груди. – А вот нет ли у тебя пригожих молодых женщин на мену?.. Мне нужны красавицы, чтобы выгодно продать их в стране булгар[86].
   Аудун мысленно отметил, что булгар они уже проплыли. Ну да это не его дело. И он стал соображать, кого бы предложить хазарину. У Аудуна в Большом Коне была пара-тройка рабынь, но чтобы выставить их за лошадь… Шкурки бобра и те выглядят заманчивее. Надо было Аудуну раньше подсуетиться. Молодые рабыни – ходкий товар, после набегов на мурому или черемису таких можно добыть, правда, у иноземцев они ценятся куда меньше славянок. И Аудун только развел руками, показывая, что мены не получится.
   – Но разве ты недостаточно велик, Адуна-батыр, чтобы раздобыть в округе красивых дев за коня? – хитро прищурился хазарин. – Я бы охотно обменял рыжую кобылицу на такую вон. – Он кивнул в сторону стоявшей неподалеку Светы.
   – Эту нельзя, – отрезал Аудун. – Это истинная липа ожерелий[87], она нашего племени, из варягов, а своих я тебе ни за что не отдам, клянусь копьем Одина.
   – Так она из варягов, – задумчиво произнес Гаведдай, вытягивая шею и глядя, как Стрелок, обнимая Свету за плечи, повел ее к реке, чтобы показать жене мощь полноводного Итиля. – Никогда не подумал бы, что эта дева вашего племени, клянусь своей удачей! Но до чего же хороша! Ах, благородный Адуна-батыр, если умыкнешь ее, я тебе за нее весь табун отдам, – вдруг зашептал он, подавшись к ярлу.
   Аудун только зыркнул на него исподлобья, изогнув круто бровь, и горбун опомнился, отклонился и вновь стал невозмутимо поправлять свои золотые побрякушки. Потом сказал:
   – Прости за навязчивость, благородный батыр, но должен заметить, что коней я вез в такую даль для того, чтобы обменять на русских красавиц. И булгары их охотно покупают для своих гаремов, а мой господин Овадия бен Муниш их всем иным предпочитает. А мне ох как надо ему угодить!
   – Говорят же тебе, купец, что Медовая из наших.
   – Медовая? Разве это варяжское имя?
   – Она только наполовину наша, – уточнил ярл. – Ее отцом был известный ярл Кари Неспокойный, а брат, тоже не последний воин, служил у богатого смоленского князя на Днепре. Так что она из очень почтенной семьи. Ну чего ты так уставился на меня?
   Гаведдай смотрел на него, открыв рот. Потом судорожно сглотнул, но все равно какое-то время не мог вымолвить ни слова. Аудун покровительственно ждал. Ах, если бы не та рыжая кобыла, какую ярлу так хотелось свести со своим Золотистым и от которой получились бы такие славные жеребята… разве сидел бы он тут с этим уродом!
   Гаведдай наконец взял себя в руки.
   – Ты сейчас говорил об очень известных людях, благородный Аудун, – наконец правильно выговорил он имя ярла. – Я был наслышан про Кари Неспокойного, знавал и его сына Гуннара Хмурого. Так эта дева – сестра того самого Гуннара, говоришь? Ну а этот парень подле нее? Он тоже варяг?
   – Он рус, но, если бы он был нашей крови, моему народу от этого только больше чести досталось бы. Это Стрелок, муж Медовой. Я принял их в свой род этой зимой, и они пришлись по сердцу всем моим домочадцам. Так что сам понимаешь, что твое предложение об обмене кобылицы на эту девушку столь же нелепо, как если бы я стал вдруг почитать Христа. А теперь к делу. Будем обсуждать покупку или ты только за деву готов отдать лошадь?
   Вечером, когда стало смеркаться, все собрались в дружинной избе, стоявшей за недостроенным частоколом нового града на мысу. По центру длинной постройки были наскоро установлены очаги, в которых разожгли пламя. Запах дыма смешивался с запахом свежих деревянных плах; скамьи вдоль стен еще не были сколочены, и люди разместились на охапках сена, покрытых плащами и шкурами. Дым от огней поднимался к продуху в кровле, шатровая крыша была высока и пока не успела потемнеть от копоти, и оттого помещение казалось большим и светлым, несмотря на то что по углам до сих пор валялись щепки и другой строительный мусор.
   Собравшиеся – воины, приглашенные торговцы-варяги, местные старшины мерян – были в приподнятом настроении. Аудун был особенно доволен. Надо же, горбатый хазарин, который сперва так упрямился и не хотел продавать лошадь, вдруг сам позже вызвался уступить ярлу весь табун по сходной цене. Он и мену провел кое-как, начал вдруг торопиться, а вскоре вообще отбыл. Причем повернул не на север, к Новгороду, куда поначалу намеревался ехать, как поведали его спутники варяги, а назад.
   – Он что-то про булгар говорил, – сказал Аудун, передавая дальше по кругу мех с местным березовым медом. – Проехал, наверное, бестолковый, а теперь только хватился.
   Варяги и ростовчане смеялись, дивясь странной рассеянности хазарского торговца. Аудун, будучи в прекрасном расположении духа, тоже веселился, поглядывая туда, где у котлов с другими женщинами хлопотала Медовая. От котлов так пахло, что слюнки текли, и все довольно загалдели, когда женщины сообщили, что варево готово, и стали разливать длинными черпаками по мискам похлебку.
   Светорада пошла туда, где в окружении дружинников сидел Стема, и воины потеснились, давая ей место подле мужа. Кто-то передал Свете чашу местного березового меда, тягучего, густого и пряного, и Стема предупредил ее, чтобы не усердствовала, если не хочет охмелеть. Света только смеялась. Ей так хорошо было тут, оттого что они встретились со Стемой как родные, что не хотелось и вспоминать про злые наговоры тиуна Усмара. Но не удержалась все же спросить, кто такая эта Согда, о которой столько толков. Стема только хмыкнул:
   – Да есть тут одна шаманка. А тебе-то что, краса моя? Не ревнуешь ли?
   Светорада смотрела на своего Стемку сияющими глазами.
   – Сокол мой ясный! Я ведь всегда знала, что твой удел высок и что я с тобой не пропаду. И как же хорошо, что сегодня к тебе приехала! Так надоело, что ты все время тут, а я в Ростове. А здесь ничего, – произнесла она, окидывая взглядом светлые бревенчатые стены, где из щелей между свежевыструганными бревнами торчали беловатые с зеленью пряди высушенного болотного мха – для тепла. И Света сказала Стеме, как она все устроит тут, когда поселится с ним на правах жены воеводы и хозяйки.
   Стема пристально поглядел на нее.
   – Светка, уж не надеешься ли ты, что и теперь со мной тут останешься?
   Ее сияющие глаза потемнели, предчувствуя подвох, сказала:
   – Конечно, останусь. Жена ведь я твоя. Или ты думал, что мерянке Согде тебя отдам?
   Стема стал серьезен.
   – При чем тут Согда, разбей ее Перун своей молнией!
   – Так уж и разбей, – деланно улыбнулась княжна, не понимая, отчего так резко изменилось его настроение.
   Стема огляделся, увидел, что воинам сейчас не до них – вон кто-то уже гусли притащил, плясать собираются, – и решил, что, если они незаметно уйдут, никто не поставит новому воеводе это в вину.
   Он встал, увлекая за собой Светораду, и двинулся вдоль прохода к дверному проему. Откинув занавешивающую выход шкуру, вывел жену во двор.
   Здесь уже стемнело, частоколы отдаленного тына островерхо выделялись на фоне темно-синего вечернего неба. Было прохладно, как всегда бывает весенними вечерами, когда солнышко-Хорос уходит на покой и земля вспоминает, что еще не прогрета до конца. Со стороны Итиля, за мысом, слышался плеск волн могучей реки, пахло сыростью, где-то вдали залаяла собака. Стема шел быстро, увлекая за собой Светораду, и она еле поспевала за ним. Света едва не налетела на мужа, когда он вывел ее из града на берег, где днем бабы лепили горшки. Сейчас здесь было пустынно и их никто не мог подслушать.
   – Ты не останешься тут, Светорада, таково мое слово! – строго и твердо произнес Стемид. – И не ссылайся ни на какую Согду. Что мне до нее, что мне до всех женщин под серединным небом?[88] А без тебя мне хоть заря не всходи. И потерять тебя мне горше жизни, тяжелее, чем потерять веру в помощь богов.
   Светорада, хотевшая было возразить, растроганно взяла в потемках его руку, почувствовала, как он крепко сжал ее пальцы.
   – Ты не останешься, – повторил Стемид. – Если Ростов прячется в чащах и за болотами, то тут, на речном пути, постоянно идет движение. С полуночи уже прошли новгородские суда, идут и варяжские, а булгары и хазары правят струги с полудня, направляясь в Новгородскую Русь. Пока никто из них ничего не говорил о том, что творится у престола князей Олега и Игоря, но однажды и сюда могут дойти вести или, что еще хуже, приплывет кто-нибудь из торговых гостей, который Днепром ходил, а значит, может признать в тебе смоленскую княжну, некогда за Игоря Киевского просватанную. Ты ведь понимаешь, чем для нас обоих это может обернуться?
   Он на миг умолк. Светорада тоже молчала, понимая, что ее Стема прав. Ей даже стало страшно. Он же продолжил:
   – Может случиться, что однажды и сам Олег Вещий задумает посетить окраины Руси, придет сюда на стругах или кого из своих людей пришлет. И если я готов служить и добиваться власти и почета, чтобы дать тебе достойное существование, готов стать воеводой в столь неспокойном месте, как путь от варяг к хазарам, то ты не должна быть подле меня, не должна быть на виду. И ты вернешься в Ростов. Я так велю, а жена обязана слушаться мужа, так ведь, Светка моя? – почти шепотом добавил он, слыша, как она сердито задышала во тьме. Светорада была воспитана править, он всегда помнил об этом, потому никогда ничего не делал, не посоветовавшись с ней. И пусть мужи так себя не ведут с женами, но ведь не каждому достаются в жены женщины княжеского рода, причем похищенные от высокородных женихов накануне свадебного пира.
   Голос его звучал теперь совсем тихо и почти умоляюще. Стема обнял ее, шептал негромко, ласково, но при этом напряженно вглядывался в окружавший их мрак, опасаясь, что кто-нибудь услышит его. Он чувствовал, как у его груди бьется ее сердце, и для него не было ничего важнее, чтобы так и оставалось, чтобы у него всегда было ощущение, что она рядом. А если для этого им придется нечасто видеться, то тем слаще будут эти редкие встречи. И уже думая совсем об ином, Стема начал нежно целовать ее щеки, опустился к губам, коснулся их сперва нежно и ласково, потом, когда она едва заметно ответила, стал целовать со все возрастающей страстностью. Но княжна увернулась.
   – Хитер ты, Стемка Стрелок. Всегда знаешь, как меня уломать. Но думается мне, что ты прав. Я знала, что непроста будет моя жизнь подле тебя, но я ни о чем не жалею, только бы нас никто не нашел… Только бы мы всегда были вместе.
   Стеме казалось, что и прохладная ночь течет сладким медом, когда она так говорила. Неужто это та же капризная смоленская княжна, которую он когда-то почти ненавидел за ее причуды и вздорный нрав? Теперь рядом с ним была верная и понимающая женщина. И такая красавица! Едва сдерживая нетерпение, он подхватил ее на руки и понес прочь. И век бы так нес, оберегая от всех, пряча, владея ею, наслаждаясь… Никто ее у него не отберет! Никому ее не отдаст!
   А в это время на плывущем вниз по реке Итиль хазарском корабле у высокого штевня стоял горбун Гаведдай. Несмотря на попутный ветер и скорое течение, он не дал гребцам отдыхать этой ночью и велел торопиться. Его не интересовали земли булгар, не заботили и торги, ради которых он отправился в это плавание. Он думал о том, что негаданно узнал: пропавшая на Руси перед свадьбой с Игорем княжна Светорада живет здесь, на самой окраине подвластных Олегу земель. Когда Гаведдай увидел ее на берегу, ему поначалу подумалось о редкостном сходстве этой девы с той, которая по сей день, словно болезненная заноза, сидела в сердце его господина царевича Овадии бен Муниша. Однако после слов Аудуна… Когда-то молодой Овадия сватался к дочери смоленского князя, но получил отказ. И с тех пор ни воинские походы, ни борьба за власть при дворе кагана[89], ни самые красивые пленницы со всех концов земли не могли избавить его от тоски по Светораде Смоленской. Каково же будет благородному сыну кагана узнать, что исчезнувшая смоленская красавица безвестно живет на окраине Руси, а какой-то мальчишка рус называет ее своей женой?

Глава 7

   Если весна в ростовских землях была куда холоднее, чем в краях, где Светорада жила ранее, то и пришедшее ей на смену лето не спешило побаловать людей теплом. Поэтому и частые дожди, и холодные рассветы, и пробирающая сырость по ночам здесь были привычны. Но на праздник Ярилы[90] народ все одно повеселился вволю. Светораде тоже было весело, особенно когда Стема прибыл из своего Медвежьего Угла в Ростов. После плясок и обильного пира в честь божества удали и жизни Ярилы, после песен и хороводов, когда они уединились вечером в их закрытой боковуше, Стема объяснял Светораде, отчего его так долго не было. Он говорил, как соскучился, однако Светорада замечала, что сам Стема доволен службой, рассказывает о торгах на реке с гордостью, как и о том, насколько он справляется с поручением и следит за миром на неспокойном речном пути.
   Ее Стемид… Ее воевода, которого она чтит и уважает. Лежа на груди молодого мужа, она оглаживала новый шрам у него на скуле, почти привычно прикидывая в уме, что со времени его нанесения прошло около десяти дней. Эх, какая непростая у них жизнь! Да и бывает ли она простой?
   – Я хочу родить тебе ребенка, – прошептала Светорада, целуя его закрытые глаза. – Так мне было бы спокойнее.
   – Так уж и спокойнее, – негромко засмеялся Стема, но, видя острый блеск в ее золотистых глазах, не спорил. – Ладно уж, постараемся, – сказал, запуская пальцы в ее распущенные волосы, смотрел, как она откидывает голову, бережно поворачивал ее на спину и склонялся к ней. Участившееся дыхание Светы казалось ему прекраснее плеска волн на Итиле, ее кожа была нежнее шелка, который он привез жене в подарок. Да, теперь он мог позволить себе наряжать и баловать свою княжну, мог позволить родить с ней ребенка, правда, пока слабо представлял, как это будет, но если она хочет, то и он не прочь.
   Утром Светорада вышла проводить его, несмотря на ранний час и прохладу. Кутаясь в широкую накидку, смотрела, как Стема отъезжает, все время оглядываясь, и машет ей рукой. Его теперь сопровождали конные воины, да и сам Стема в его дорогой куртке с множеством начищенных блестящих блях смотрелся внушительно. И хоть голову не покрыл, растрепан был (торопился, даже не позволив ей как следует расчесать его отросшие волосы), но все одно смотрелся настоящим витязем, а не мальчишкой-стрелком, в которого некогда так безоглядно и страстно влюбилась смоленская княжна Светорада.
   В утренней дымке стала видна фигура идущей от хозяйственных построек Верены. Молодая женщина несла миску с солеными грибами прошлогоднего сбора, по пути подхватила один, жевала с явным удовольствием. Верена этой весной вновь забеременела, вот ее все время и тянуло на солененькое.
   – Что, распрощалась с милым? – сказала она, становясь рядом с кутающейся в накидку Светой. – А мне опять ваша возня за перегородкой спать всю ночь не давала. Все хотите нагнать нас с Асольвом и тоже ребеночка зачать?
   – Попробовали, – просто отвечала Светорада. А сама подумала, а вдруг и впрямь на этот раз получится?
   Ей хотелось родить свое дитя. В глубине души она завидовала Верене, а та еще сказала, что, глядя на них со Стрелком, они с Асольвом так завелись, что она вновь понесла. После девочек-близняшек непременно ждут сына. Да что они, вон и Гуннхильд, несмотря на почтенный возраст, тоже забеременела. И Верена добавила, будто извиняясь: тот же Нечай редко заглядывает в усадьбу Большой Конь, а своей жене сумел ребеночка сделать. Вот и у Стрелка с Медовой должно сладиться в этом деле. Чтобы у такой любящей пары да все прахом пошло – да ни в жизнь! А из Светы мать выйдет превосходная – ее вся ребятня в усадьбе любит, так и льнет к ней.
   И правда, вся детвора в Большом Коне отличала вниманием веселую и ласковую жену воеводы Стрелка. Она и сама охотно нянчилась и играла с ними, но особым ее расположением пользовался сын Аудуна и Русланы Взимок, родившийся в ночь обоснования Светорады в Ростове. Близняшки же подруги Верены и младшие дочери Гуннхильд, так те просто ходили за Светорадой по пятам, им нравилось слушать ее сказы о жар-птице или мече-кладенце. А старшая дочь Гуннхильд Бэра, как дитя, дурачилась с веселой Светой. Дети и подростки чутьем улавливали ее нежность и доброту к ним, да и веселая она всегда была, ласковая. Только Асгерд, как-то пришедшая в усадьбу отца и наблюдавшая за играми Светы с ребятней, отметила, что той, как видно, боги и забеременеть не дают, потому что она сама еще дитя – все бы ей петь, скакать да веселиться. Света расслышала только, что «боги не дают ей забеременеть», и опечалилась. В глубине души ее донимала тревога, отчего до сих пор их любовь со Стемкой не имеет ожидаемых последствий. И вспоминались странные слова лесного волхва, что ей трудно будет выносить дитя. Но ведь у них со Стемкой еще столько времени для любви, друг для друга и для продолжения рода… У них все получится. Ибо позволить себе завести ребенка они уже могли.
   То, что пришлый Стрелок так скоро выбился в воеводы, в Ростове никого особо не удивило, как и то, что Стемид баловал свою жену, одевая ее в бархат заморский и легкие вуали-паволоки. Причем ей удавалось так умело сочетать кроенные из шелка платья с мерянскими меховыми узорами и местной традицией носить у висков треугольные подвески из бронзы, что вскоре и иные ростовчанки стали подражать этой манере Медовой. О ней вообще много говорили, и она была едва ли не самой известной женщиной в Ростове. И хотя Светорада, как и ранее, помогала Гуннхильд по хозяйству, делала она это скорее благодаря своей бьющей через край энергии, нежели из обязанности принятой в род.
   Как-то следившую за работами на огородах Светораду заехал навестить вернувшийся с выездки лошадей Скафти. Ярл Аудун, который теперь почти не наведывался в Ростов, поскольку проводил все время в речном дозоре, за своими конями велел приглядывать старшему сыну. Вот и ныне, перегнав кобылиц с жеребятами на новую луговину, Скафти решил поболтать с женой воеводы Стрелка. Правда, разгоряченный скачкой, он сперва кинулся в воды Неро, проплыл легко и красиво, загребая сероватую гладкую воду сильными взмахами, но вода была уж очень холодна, и ему пришлось скоро вернуться. Надев штаны за кустами, Скафти подошел к Светораде, с удовольствием позволив той обтереть себя куском широкой холстины. Она угостила его разваренной репой с кусочками жареной утки, и теперь они просто разговаривали. Скафти полулежал на земле, покусывая травинку, а княжна сидела рядом на большом камне.
   Скафти кинул ей свою куртку, приказав подстелить.
   – Для тепла, – пояснил он, – а то лето еще не вступило в полную силу. Местные говорят, что только после Купалы[91] солнце войдет в силу. Потому все и ждут этот праздник. У нас на старой родине он назывался днем Середины лета, но отмечался хоть и весело, однако не с таким размахом, как тут. У вас же на Купалу люди словно сходят с ума, пьют, веселятся, любятся кто с кем, вроде как жалуя таким образом подателя летнего плодородия Купалу. Мне это нравится. Куда веселее, чем у нас, когда дальше хороводов и песен у костров дело не идет.
   Светорада посмотрела туда, где огородники отгоняли от грядок оставленных Скафти коней. Светораде нравилась одна новая кобыла в табуне, поджарая, рыжая с атласным отливом, с тонкими ногами и большим пятном на крутолобой изящной голове. Аудун приобрел ее не так давно, но Светорада уже ездила на ней, ей нравилось ощущать под собой легкую мощь животного. Скафти, проследив за взглядом Светы, сам предложил проехаться вдоль озера. Ах, как же ей было любо взвиться на горячую кобылку, показать свое умение наездницы, а лошадка, даром что горяча, все же признала сильную волю всадницы, смирилась под ее маленькой, но твердой рукой. Вот они с варягом и промчались галопом вдоль берега, распугивая притаившуюся в камышах водную птицу, а потом свернули на лесную тропу.
   Скафти неожиданно остановился, глядя в сторону деревьев, где сквозь подлесок виднелась чья-то фигура. Светорада тоже посмотрела туда. Сперва ей показалось, что это один из мерянских шаманов в своем рогатом головном уборе, потом она с удивлением поняла, что перед ними женщина.
   – Это Согда, – сказал Скафти.
   Светорада чуть закусила нижнюю губу. Она уже слышала, что в последнее время эта женщина перебралась из лесов на Итиле в ростовские земли, устроив в зарослях свою кумирню. Ранее видывать шаманку Светораде не доводилось. Красивая, медно-рыжие косы спадают едва ли не до колен, лицо необычное, а смотрит хмуро. Но только на Светораду, со Скафти заговорила даже приветливо. Тот спросил, что понадобилось возле града Согде.
   – Ко мне скоро придут те, кому нужна моя ворожба, – отозвалась Согда, продолжая при этом оценивающе разглядывать Светораду, и ее узкие темные глаза стали колючими.
   Когда Скафти со Светорадой возвращались от леса, они увидели на склоне Киму и молоденькую Бэру, которые шли, взявшись за руки. Скафти сказал:
   – Этот Кима еще тот ловкач. Год назад все затрагивал Асгерд, потом вокруг тебя вьюном вился, а теперь решил увлечь Бэру. Нечай уже намекнул ему, что Бэра – дочь Гуннхильд и Киме почти что сестра. Однако этот белобрысый все настаивает, что они чужие по крови и он может сватать падчерицу отца. Вот и к Согде, наверное, обратился, чтобы она поворожила им, а потом и Нечаю с Гуннхильд словечко замолвила. Парню жениться невтерпеж, ну а Бэра, дурочка, слушает его. Меня вовсе считают первым бабским угодником в округе, но пусть бы к любезному Киме лучше пригляделись.
   – Но он и впрямь может ее сосватать, если получит разрешение шаманки, – заметила Светорада, считавшая в глубине души, что Кима и резвушка Бэра были бы неплохой парой.
   – Ну, то, что он постарается уложить ее в кустах на ваш праздник Купалы, даже у Согды спрашивать не надо, – ответил Скафти, мрачнея. Несмотря на то что этот резвый красавец варяг сам задрал немало подолов, честь девушки его рода для него много значила. Сказав, что он предупредит Гуннхильд, чтобы та приглядывала за дочерью во время праздника, Скафти с лукавой улыбкой взглянул на Светораду: – Ну а за тобой кто приглядит на Купалу, красавица?
   – Ко мне муж приедет на праздник, – уверенно произнесла Светорада. А саму кольнуло – приедет ли? Заметив иронию во взгляде Скафти, даже слегка стегнула его по колену концом кнутовища. – Не смей сомневаться в Стрелке! И пусть в купальскую ночь всякому дозволяется любиться, я знаю одно: не будет Стрелка, я ни к кому иному не подойду.
   – А жаль, – усмехнулся Скафти, за что опять получил кнутовищем по колену.
   Но тут их внимание было отвлечено появлением на дороге Усмара.
   – Никак тоже к Согде пошел, – заметил Скафти, проводив того взглядом. И хотя тиун раскланялся с ними, Скафти отвернулся. А вот Светорада чуть склонилась в приветствии. Так уж вышло, что ей теперь часто приходилось общаться с Усмаром. Посаднику Путяте было спокойнее, если Медовая проверяла подсчеты Усмара, и, как ни странно, у них с тиуном это получалось гладко и миролюбиво. Усмар ни разу не повел себя с Медовой непочтительно.
   – Может, он уже и забыл, что некогда лихое задумал, – даже заступилась за Усмара Светорада. Скафти лишь пожал плечами. Своего деверя он явно недолюбливал.
   В Ростов Усмар вернулся уже под вечер, шел веселый, улыбался своим мыслям. А помрачнел он, только когда стал приближаться к своему терему. На пороге едва поздоровался с женой. На Асгерд было светлое длинное одеяние с широкими складками, скрывающими округлившийся живот. Ее волосы были спрятаны под плотную головную повязку, а вдоль щек колыхались серебряные подвески, похожие на веточки инея. Она принарядилась для мужа, но он довольно грубо сказал, что она похожа на ледяную статую.
   – И сама ты ледяная, – добавил Усмар. – Обнимаешь тебя – и будто холодом веет.
   Асгерд смолчала. Она все не могла понять, отчего муж то и дело упрекает ее в холодности. Разве она не заботится о нем, разве не ждет его, не следит за хозяйством? Что же ему надо от Асгерд? Неужели он хочет, чтобы она стонала и визжала под ним, как какая-то полудикая мерянка?
   О ком думает Усмар, Асгерд поняла, когда муж сказал:
   – А ведь Медовая одна на Купалу останется. Мне Согда доложила, что Стрелка дела на Итиле задержат.
   Опять Медовая… Да еще эта шаманка… Асгерд почувствовала, как больно сжимается сердце. Ах, как бы ей заставить милого мужа полюбить ее со всей силой… так же, как она сама его любит.

   В день перед купальской ночью в Ростове царило оживление. Вдоль берега озера, где по традиции проводились гуляния, еще с утра горели костры, доносился запах жареного мяса. В самом Ростове девушки плели гирлянды из зелени и украшали свои жилища; все принаряжались, молодые люди перемигивались друг с другом, зная, что этой ночью можно любиться со всяким, кого пожелаешь. Старики же больше думали об угощении, хозяйки приказывали челядинцам доставать из подполов соления и меды, обсуждали, что нагадают волхвы насчет будущего урожая. Все понимали, что в столь обильном на дичь и рыбу ростовском краю они не изголодают, но так хотелось есть хлебушек до следующего урожая, не выгребая из сусеков последние крохи.
   Вечером на берегу Неро собралась внушительная толпа. Из окрестных селений явились мерянские шаманы, но держались в стороне, с независимым видом поглядывая на вышедших из чащи волхвов в чистых светлых одеждах. По обычаю все сначала наблюдали за требами. Путята не поскупился выставить для жертвоприношения крепкого мерина из своей конюшни, купцы торгового ряда, скинувшись, приобрели круторогого вола для заклания, а кожевники овец привели. Все одно после сами же полакомятся жертвенным мясом ради здоровья и благополучия.
   Угощения и впрямь хватало. Меды и наливки кружили головы, веселые песни поднимали настроение. Когда стемнело и от вод Неро потянуло сыростью, только ярче запылали костры на берегу. Смех, песни, хлопки, веселые оживленные голоса, освещенные кострами лица – все это вызывало у собравшихся праздничное возбуждение. А там и гусельки забренчали, рожки загудели, в бубны ударили, и вскоре песни сменились хороводами и танцами. Главный же хоровод повели вокруг большого соломенного чучела в венках и зелени, изображавшего того самого Купалу, которого в разгар празднества должны поджечь, чтобы свет его огня отменил запрет на купание в зачарованных водах. До того же момента нельзя – нечисть не позволит и утащит.
   Светорада сидела среди скандинавок усадьбы Большого Коня. Держалась степенно, хотя глаза ее так и блестели, когда смотрела туда, где шли пляски. Ах, как же ей хотелось… Нельзя. Стемка вон не приехал, а она так ждала его. И что же ей теперь, и на празднике повеселиться нельзя? Светорада только вздохнула, когда Гуннхильд и Асгерд повели в сторону усадьбы недовольную Бэру и остальных своих женщин. Жене воеводы они не смели приказывать, да и Верена осталась. Веселая и хмельная, она обнимала Светораду, а на подошедшего к ним Усмара замахала рукой, отгоняя. Но Усмар держался приветливо, подсел к ним, расправляя складки своего нарядного, сверкающего бисерными нашивками кафтана. Светорада испытывала к нему некое жалостливое равнодушие.
   Тиун принес с собой бутыль с запечатанной пробкой, откупорил и, налив немного в чашу, протянул Светораде.
   – Изведай заморского зелья, красавица!
   Это оказалось вино, сладкое и густое, пряно пахнувшее какими-то неведомыми травами. Княжна Светорада такое только в отцовском тереме и вкушала. Потому и посмотрела на тиуна удивленно:
   – Где раздобыл такое? Не иначе ромейское?
   – Угадала, красавица, – усмехнулся тот. – Мне его мытник с Итиля передал, прикупив пару бутылей у хазарских торговцев.
   Светорада медленными глотками смаковала вино, чувствовала, как от него по телу разливается блаженное тепло. Хотелось расслабиться, откинуться на мягкие овчины, на которых они сидели с Усмаром и Вереной. Она видела, как тиун пристально смотрит на нее, но это не раздражало ее, как ранее, а вызывало приятное ощущение.
   Усмар вновь плеснул из бутыли в плоскую чашу и протянул ей. Но тут вмешалась Верена, тоже пожелавшая попробовать заморского зелья. Однако едва Светорада протянула подруге чашу, Усмар неожиданно выбил ее из руки. Верена и Светорада расшумелись, обрызганные темным вином, взволновались, что следы с их нарядных одежд не так-то просто будет отстирать. Правда, Верена, скоро успокоившись, снова протянула Усмару чашу, делая знак, чтобы налил. Но тиун не давал вина, даже разволновался отчего-то и отстранил рукой настырную родственницу, заявив, что пусть, мол, Асольв не поскупится для нее. Разобидевшаяся Верена ушла жаловаться мужу, а тиун торопливо, будто опасаясь чего, вновь плеснул темного вина в чашу Светорады.
   – Пей, – уговаривал, – не для всякой подобный напиток. Он из самого солнца и соков земли, он дарит радость и красу. Вон как вспыхнули твои щечки, Медовая, словно сам ясный Купала послал тебе свою благодать.
   Светорада послушно выпила. Ох и вкусное же! Она попросила, чтобы тиун и Верену угостил, но он молча глядел на нее и улыбался. И она тоже стала улыбаться ему, найдя сегодня тиуна на удивление милым и приятным. Неожиданно подошел Скафти и, потеснив от Светорады Усмара, властно взял ее за руку и повел прочь. Она только оглянулась на тиуна, оставшегося сидеть на шкурах среди разложенных яств. Его лицо показалось ей озадаченным и расстроенным, но девушку это только позабавило. Эх, все не успокоится Усмар, что она не для него. Как и его вино не для Верены. Но отчего же не для Верены? Обидел славную женщину, пожадничал…
   У Светорады слегка кружилась голова. Весь мир мелькал то ярким светом огней, то темнотой нависающего в вышине неба. Появилось странное ощущение, будто огни этой ночи зажигались в ней самой и она вся горит, но это был волнующий жар. Он разлился по ее телу, приятным теплом вспыхнул в ее лоне и горячечной волной прокатился по животу и ногам, сосредоточившись в груди, которая вдруг стала такой чувствительной, что даже трущаяся о соски ткань рубахи вызывала волнение и истому. Голова была непривычно легкой, и она тряхнула ею, сбрасывая нарядную повязку, наслаждаясь свободой рассыпавшихся по плечам волос. Ей было жарко, и Светорада жадно облизнула языком пересохшие губы. Ей вдруг очень захотелось, чтобы к ее устам прикоснулись… И не она сама, а кто-то иной… Ее даже качнуло в сторону прошедшего мимо мужчины. О матерь Макошь, да это же сам посадник! Обычно Светорада несколько робела перед ним, а тут проводила таким взглядом, словно только сейчас заметила, какая мощная и коренастая у Путяты фигура, сколько в ней, должно быть, силы! А Скафти… Он оглянулся, смеясь, и она тоже рассмеялась, не понимая, что с ней происходит. У Светорады было ощущение, что она стала непривычно легкой, почти невесомой, и, когда Скафти поднял ее и закружил, ей показалось, что она сама порхнула. Но особенно сладостно стало, когда он опустил ее, все еще не разжимая рук, и Света оказалась в кольце его объятий. Но когда сама обняла его, Скафти неожиданно отпрянул. Посмотрел пытливо:
   – Когда это ты успела так охмелеть, моя сладкая липа пряжи?
   – Сладкая? А вот ты попробуй меня на вкус, – смеялась Светорада, подставляя ему свои пухлые губы. Чувствовала, как он напряжен, и сама едва не сходила с ума от нестерпимого горячего желания обнять его, прильнуть к сильному мужскому телу…
   Но Скафти повел ее в круг танцующих.
   По традиции молодежь уже начала прыгать через горевшие костры. Считалось, что священное пламя огней купальской ночи очищает от хворей и несет благость. В эту ночь дозволялось все, и в этом не было ни греха, ни темных помыслов, ни злых страстей, а только радость и любовь. Светорада сияющими глазами смотрела, как пары, взявшись за руки, визжа и хохоча, взлетают над кострами, как развеваются подолы, мелькают быстрые ноги, блестят в свете огней волосы.
   Откуда-то вновь появился Усмар, протянул руку, приглашая прыгнуть с ним через костер. Света и пошла бы, да Скафти не пустил. Если прыгать, то только с ним, сказал. И стал увлекать ее, а Усмар застыл, глядя растерянно и почти несчастно.
   Светораду тянуло к огню, как ночную бабочку к свету. Она чувствовала в себе некую сводящую с ума беспечность. Эх, была не была! Они разбежались и взлетели. Прыжок был долгим, но и мгновенным. И вот они уже оказались в толпе собравшейся за костром молодежи, побежали к следующим огням. Мельком Светорада опять увидела Усмара, который с кем-то говорил, указывая на Светораду. Неужели Согда? Что, и эту дикарку занесло на веселый купальский праздник? Но сейчас об этом думать не хотелось. Сегодня всякому воля. И Светорада, увлекаемая Скафти, неслась к следующему костру; они прыгнули – Светорада завизжала, Скафти хохотал.
   Она опять прильнула к нему, обняла, ощущая, как страстно хочет его.
   – Ну поцелуй же меня, любый!
   Но варяг довольно сильно тряхнул ее.
   – Да что же это с тобой? Праздник совсем замутил голову?
   Светорада не ожидала, что он может быть таким грубым. И это в момент, когда ее неудержимо тянет к нему, хочется обнять его мощные плечи, коснуться бедра, провести ладонью по крутым ягодицам, взлохматить длинные волосы с вдовьей косичкой на виске. Сегодня такая ночь! Прочь все печали! И Светорада не удержалась, чтобы не прильнуть ртом к груди варяга, там, где расходились тесемки на рубахе. Скафти замер на миг, коснулся ее волос, тяжело задышал. Потом отстранился.
   – Идем-ка в усадьбу! Ты сегодня сама не своя, Медовая.
   Он говорил строгим голосом, да и вел ее за собой почти грубо. А она все смеялась, потом стала упираться и рвалась туда, где молодежь покатила со склона зажженные колеса, которые неслись, как маленькие солнышки, а затем с шипением гасли в воде. Вокруг все кричали радостно и возбужденно. Это была традиция – смешать огонь и воду, – ибо огонь и вода очищают душу и тело. Это знак, что пора и Купале вспыхнуть жарким пламенем. Вокруг его разгорающегося соломенного изваяния уже побежал хоровод, все, стар и млад, влились в него с радостными криками. Даже строгого Путяту увлекли в пляску молодицы, и он шумел, крича вместе со всеми. Ибо в это мгновение нет хворей, нет возраста, а есть только сила и ликование!
   Светорада тоже визжала, вырываясь из рук Скафти, устремляясь туда, где шло веселье и от горящего Купалы полетели в туманное небо яркие искры.
   – Отпусти, если сам не хочешь меня, варяг!
   Она видела, как люди, на ходу сбросив одежду, кинулись в воду и теперь плещутся, весело дурачась. Даже степенные бабы, оставив расшалившихся с девушками мужей, спешили избавиться от длинных рубах и бухались мясистыми телами в сверкающую от огней воду. А нагие парочки уже бежали вдоль берега в темень, чтобы предаться священной любви этой колдовской ночи. Некоторые даже не стремились укрыться, плескались в воде, обнимались и целовались на глазах у всех, ошалевшие и счастливые в меркнущем свете догорающего изваяния Купалы.
   

notes

Сноски

1

   Мерянин – представитель древнего финно-угорского племени меря.

2

   Тать – преступник; здесь: грабитель с большой дороги.

3

   Перун – бог-громовержец, податель грозы, а также воинской удачи; главное божество в древнерусском языческом пантеоне.

4

   Словене – древнеславянское племя.

5

   Голядь – древнее славянское племя.

6

   Гривна – нашейное украшение из золота или серебра, зачастую служившее знаком отличия или признаком чина; так же называлась и денежная единица в Древней Руси – серебряный слиток весом около фунта.

7

   Вятичи – славянское племя.

8

   Туня-юмо – божество ветров в финно-угорской мифологии.

9

   Гамаюн – птица счастья.

10

   Итиль – старое название реки Волга.

11

   Тиун – управляющий в усадьбе, имении в Древней Руси.

12

   Городня – стена из сплошных бревенчатых срубов, часто наполненных внутри землей, что делало городни неприступными и уберегало от возгорания.

13

   Заборолы – строения поверху крепостной стены с мостками, откуда защитникам было удобно обороняться от врагов.

14

   Кмети – полноправные, умелые воины в дружине.

15

   Мэркугу-юмо – покровитель людей.

16

   Лешие – лесная нежить – не могут касаться изготовленного руками людей металла.

17

   Ярила – божество жизненных сил, плодородия и людской мощи; в сказаниях изображался в виде красивого молодого парня.

18

   Варяжское море – Балтийское море.

19

   Бальдр – бог света, доброты и весны у скандинавов; ясень стали – воин (такие поэтические иносказания у скандинавов назывались кенингами).

20

   Аск и Эмбла – по скандинавским верованиям первые люди, которых боги сотворили из ясеня и ивы; береза нарядов – девушка (кенинг).

21

   Норейг – древнее название Норвегии, что означает «северный путь».

22

   Велес – славянское божество, помогающее путникам в дороге; бог скота, богатства и искусства.

23

   Мордвины, черемиса – финно-угорские племена.

24

   Суложь – жена.

25

   Уные – младшие дружинники в отряде.

26

   Ярл – военачальник, предводитель дружины.

27

   Хирд – дружина у варягов; соответственно хирдманны – воины в хирде.

28

   Один – верховное божество у скандинавов, бог мудрости, войны и побед.

29

   Т. е. правитель (кенинг).

30

   Гридни – лучшие воины в дружине, приближенные главных командиров.

31

   Хевдинг – правитель, выбираемый из местной знати.

32

   Гаутланд – область в Норвегии.

33

   Гардар – так викинги называли Русь: буквально страна градов.

34

   Харальд Длинноволосый (Прекрасноволосый) (860–940) – владелец норвежской области Вестфольд, который, став королем (конунгом), вел постоянную борьбу с родовой знатью и непокорными викингами за свое главенство в стране.

35

   Повой (или повойник) – головной убор замужней женщины в виде шапочки, немного возвышающейся надо лбом и закрывающей сзади волосы.

36

   Даждьбог – божество плодородия, природы, хорошей погоды и всяких людских благ, покровитель свадеб и брака.

37

   Копчеными русы называли степняков как из-за смуглости тех, так и из-за обычая коптить оружие и стальные пластины доспехов, чтобы те не блестели на солнце и не выдавали на открытом пространстве их местонахождение.

38

   Тинг – собрание свободных людей, где решаются спорные вопросы и создаются новые законы.

39

   Об этих событиях рассказывается в романе «Светорада Золотая».

40

   Валгалла – небесный чертог, где обитают боги скандинавов и где вечно пируют души погибших в бою храбрецов.

41

   Женщина (кенинг).

42

   Мавка – лесной дух в облике красивой девушки. Любит пошутить и поморочить головы путникам.

43

   Вилы – судьбоносные пряхи, прядущие для каждого человека его особую нить жизни.

44

   Лада – богиня любви, покровительница семьи.

45

   Сермяга – простая грубая ткань.

46

   Желтень – октябрь.

47

   Треба – ритуальное жертвоприношение.

48

   Макошь – главное женское божество славян, богиня плодородия, покровительница женской судьбы и всех женских работ. Макошина неделя – время между последней пятницей октября и первой пятницей ноября, период сватовства и свадеб.

49

   Род – божество брака, покровитель людей и семьи у славян; роженицы – помощницы Рода, приносящие людям детей, благополучие в семье, хранящие семьи от болезней.

50

   Майдан – здесь: открытое пространство между избами в детинце, воинский плац.

51

   Копье – воинское подразделение, отряд.

52

   Стегач – защитный доспех в виде рубашки из нескольких простеганных слоев льняной ткани, часто с набивкой из пакли.

53

   Вой – воин в дружине, не дослужившийся еще до положения кметя.

54

   Опашень – длинная теплая одежда, с рукавами и распашная.

55

   Тул – колчан для стрел.

56

   Покон – обычай, от слова «испокон».

57

   Матица – потолочная балка.

58

   Чуры – духи предков.

59

   Тяжелая работа, за которую обычно сажали невольников.

60

   Лютень – февраль.

61

   Седмица – неделя, семь дней.

62

   Лопаска – вертикальная доска прялки, к которой прикрепляется кудель.

63

   Доля – персонификация доброй судьбы; Недоля – злой.

64

   Жупан – довольно короткое, немного ниже талии одеяние типа облегающей куртки.

65

   Полуночнее – севернее (полуночь – север; соответственно полудень – юг).

66

   Кумирни – места поклонения божеству, лесные святилища.

67

   Медвежий праздник – 25 марта, день весеннего равноденствия, у славян время, когда весна начинает набирать силу.

68

   Так некогда называлось место, где впоследствии вырос город Ярославль.

69

   Нарочитые – уважаемые, признанные.

70

   Одрина – спальня; от слова «одр» – ложе.

71

   Любостай – недобрый дух, принявший облик пригожего мужчины, чтобы соблазнить женщину; в просторечии – мужчина, который кружит женщинам головы.

72

   Правило – рулевое весло на корме корабля, лодки.

73

   Локи – бог коварства и лжи у скандинавов.

74

   Славница – девушка на выданье.

75

   Березозол и квитень – апрель.

76

   Трелли – рабы у скандинавов.

77

   Кощуна – древняя песнь мифологического содержания.

78

   Драккар – большой боевой корабль скандинавов.

79

   Кнорр – торговое судно скандинавов.

80

   Во главе хазарской верхушки стояли иудеи (с начала IX века иудаизм стал религией правящей элиты в Хазарии).

81

   Тенгри-хан – верховное божество так называемых «черных» хазар. Среди хазар имелись «белые» хазары, принадлежавшие к правящей верхушке и поклонявшиеся иудейскому Яхве; были и «черные», продолжавшие почитать старых языческих богов.

82

   Ряд – договор.

83

   Берсерк – воин, приходящий в неистовство в бою, нечувствительный к ранам и бьющийся с особой силой и жестокостью.

84

   Паволоки – тонкие ткани.

85

   Корабль (кенинг).

86

   Булгары – здесь имеются в виду черные булгары, тюркский народ, одно время обитавший на Волге. Исповедовали мусульманство.

87

   Красивая женщина (кенинг).

88

   По поверьям славян серединное небо то, которое нависает над миром людей. На верхнем живут боги, а низинное располагается над подземным миром.

89

   Каган – правитель у хазар, хотя в этот период фактическая власть находилась уже не в руках каганов, а у их главных военачальников бек-шадов.

90

   Ярилин праздник – 5 июня – день ухода весны и прихода лета. Ярила – бог плодородной силы у славян, его празднование означает начало лета.

91

   Купальский праздник происходит в ночь с 24 на 25 июня. Считалось, что с этого момента начинается время подателя плодоносящих сил земли, сытой жизни и благополучия.
Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать