Назад

Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Габи

   Роман о встрече В. Гюго с судьбоносной женщиной в его жизни, которая осталась тайной, покрытая слоем истории, скорее всего, это мужская тайна. Однажды в Париже, он встретил венгерку (цыганку из Трансильвании), что предрекла его будущее, оставшись в нём, как ярким, так и темным пятном. Она вошла в его жизнь полноправной хозяйкой, ее звали Габи, внесла мир, покой, хаос, как бывает в пристрастной любви. Он предал ради нее Адель, свою жену, и детей. За предательство, он получал в дальнейшем – одни разрушения, потери. Габи, что родила ему сына, прошла испытание любви и заплатила за нее высокую цену. Для В. Гюго это была внутренняя борьба с самим собой, получая удары судьбы, он понимал, за что…


Светлана Беллас Габи (Историческая легенда)

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
   О, память! Слабый свет среди теней!
   Заоблачная даль тех давних дум!
   Прошедшего, чуть различимый шум!
   Сокровище за горизонтом дней!
Виктор Гюго

I. ДОРОГА

   …Трансильвания. Сигет. (М. – Сигет) Вновь, опять остановка в корчме, чтобы найти, хоть какой-то след Габриэллы. Её табор вот, уже два месяца кочует, переходя из одной страны в другую. Из города в город. Для цыган границ нет, для них открыты все дороги. На этот раз Гюго остановился в номере средней руки. Вот, уже, как десять дней он ищет в Венгерском Королевстве свою цыганку, Габи, без которой он не может, как с недавних пор понял, ни есть, ни дышать, ни писать. Она его околдовала, загипнотизировала, тогда, там во Франции несколько месяцев назад.
   Лежа на постели, глядя в потолок, найдя некую точку отчета, он невольно окунулся в глубины своих воспоминаний, которые так долго его держат, не отпускают. Он столь долгое время бежит за ними в поиске Габи по чужим пыльным дорогам, лишь бы поймать след, потянуть, ту ниточку, что выведет его из серой жизни в ту далекую, яркую, которая смогла дать ему второе дыхание, новую любовь и окрасить мир вокруг в неимоверно теплые тона.
   Летний день. Площадь возле Собора Парижской Богоматери, как всегда многолюдна. Горожане ходят парочками, глазея на других, чтобы, как-то заполнить свой досуг, убить дневное время.
   Одним из таких ротозеев предстал Гюго. Он рассматривал в очередной раз достопримечательность Парижа, куда любил ходить, в очередной раз дать самому себе исповедь. Возможно ли, вообще, чтобы не впечатлил Собор Парижской Богоматери? Это превосходное творение рук человеческих. Он построен по старо-романскому формату базилики, что вносит определенную харизму – милости, божественного дара, благодати, ту мощь и подавляющую царственность. Хотя, он, Гюго воспринимает это творение, как подобие где-то, как-то готического храма. Это завораживает всех, кто устремляет взгляд на то неподдельное совершенство гармонии и красоты. Сам фасад, центральная часть, разделяется на три ступени классическими горизонтальными линиями. Первая ступень Собора открывает глазам три портала, как аргумент совершенства – центрального и боковых строений. Само величие в том, что по обеим сторонам портала – олицетворение в виде статуй «Церкви торжествующей» и «поверженной». Подчеркнуто золотым фоном. На тимпане центрального портала Собора изображен Христос, принимающий покаяние – взвешивающий души усопших и отделяющий праведных от неправедных. Традиция из средневековья повергать в трепет назиданием – изображать сцены «Страшного Суда». Над галереей Царей – апофеоз, что несет собой – скульптура Богоматери в окружении двух ангелов им ореолом служит огромное окно-розетка, шедевр из цветного стекла в соприкосновении с камнем. Величие Собора неоспоримо. Именно в нем 2 декабря 1802 года, а это для Гюго символично во многом, так как это год его рождения, состоялась церемония коронования Наполеона Бонапарта. Гюго углядывал в самом Соборе, что-то мистическое, несущее в себе для него пророчество своей формой, она так напоминала ему начальную букву «H» (HUGO). Он черпал немую информацию от камня Собора, что доносила ему о прошлом, настоящем и будущем его Франции.
   Воздух разрядил звон колокола. Гюго отвел взгляд от Собора Парижской Богоматери, на душе был не покой, звон колокола пробирал насквозь, очищая помыслы. Вдруг! Откуда не возьмись к нему подошла девушка цыганка и навязчиво попросила дать ей ему погадать, как она сказала, – Предсказать судьбу! Цыганка, подбоченившись, грубовато, бросила, – Месье! Давай, я тебе расскажу всю правду. Как-то холодно взглянув, так, что ото льда, он ощутил в себе озноб, заныла поджелудочная железа, внимательно посмотрел на девчонку, ей на вид можно было дать не больше тринадцати лет. Она словно прочла его испуг и недоверие, посмотрела на него открытым взглядом, с уверенностью сказала, – Не обману! На кресте поклянусь. Она, тут, же вынула из-за пазухи золотой крестик, поцеловала, продолжая, выпалила, – Дай мне золотой и осчастливлю тебя! Словно изучая перемены в его лице, цепко взглянула в глаза, после паузы, добавила, – Или огорчу. Она молниеносно, резко, привычно, выхватила из кармана фартука зеркало и приставила к поданной левой открытой ладони. Немного сконфуженно произнесла, цокая языком, – Да, Месье! Хотя, ты мне в отцы годишься, но правду скажу, тебе в глаза. Она посмотрела внимательно на него в упор, продолжая, – Глаза у тебя умные! Вижу! Чистая твоя душа. Гюго, даже залился краской, не зная, что и сказать на это, но Габи смотрела на ладонь, как настоящая ведунья, словно считывала информацию, которую, так хотела ему открыть, – Грешен! Он отшатнулся, на лице явное смятение. Она, не глядя, сказала, – Не кайся передо мной, я не аббат. Любишь жизнь, гуляешь. Мужчин любишь? Гюго залился краской, лицо было пунцовое. Она, качая головой с укором, – Ай-я-яй! Женщины надоели? Взглянула на него, отчего у него пробежали по телу мурашки, уже с ухмылкой, – Не стесняйся! Я и не такое могу про людей узнать. Не злодей, вижу! Рука не потеет. Гордый! Честный, ты, дядька! Посмотрев на него, серьезно и требовательно сказала, – Золотой накинь! Шалью накрою его, чтобы прочувствовать твою судьбу. Гюго положил золотой на свою ладонь. Девушка внимательно всмотрелась в его лицо, словно пророча, сказала, – Ей! Ты скоро встретишься с ней! Гюго сконфуженно, не понимая смысла ее слов, скорее для праздного любопытства, произнес, – С кем? Габриэлла, считая, что абсолютно права, безапелляционно выпалила, – С кем? Да с ней! Со своей новой пассией! Впиваясь взглядом в него, словно ища в нем ответ, рассматривая, кажется каждую клеточку на его лице, словно вошла в некий, коридор памяти, в трансе продолжала, – Вижу её силуэт! Сравни моему. Молодая! Красивая! Удивленно, – Как себя вижу. Коса длинная у неё. Опутает ею она тебя! Влюбишься! Гюго не понимая абсолютно ничего из сказанного, тихо спросил, – В кого? Габриэлла, немножко развязано от своей уверенности и правдивости, с усмешкой добавила, – Да в неё, а может и в меня!? Ну, очень, уж она – та похожа на меня. Точь в точь, как я! Сып кишлань! (Красивая девочка! Szép kislány!) Забудешь тоску! Будете Месье жить с ней, как муж и жена и она родит от тебя ребенка. Предашь ее!.. Ребенок?!
   Она с напряжением всмотрелась во вновь приставленное зеркальце к его ладони, цокая языком, с испугом сказала, – Нет! Такой судьбы!.. Я не желаю ни ей, тем более ни себе.
   Она резко глядя в глаза Гюго, грубо сказала, – На, бери свой золотой! Гюго не понимая ту, с неподдельным интересом, спросил, – Отчего? Интересуясь, – Ты, что мне не доверяешь? Более чем, настаивая с любопытством, сказал – Скажи! Я все – равно не верю тебе, так что, можешь спокойно взять золотой за свой артистизм. Габриэлла, вскинула на него из-под лобья свой неподдельно злой взгляд. Ее глаза были чернее ночи. Она резко по-мужски выругалась, – Иштенем! Курваро рос! (Боже мой, очень хре… Kurvára rossz.) Гюго ее брань показалась смешной.
   Он мило на нее посмотрел, усмехнулся, качая головой, не веря ее словам. Габриэлла, в злобе размахивая руками, начала ему говорить, как ей показалось правду, – Э-э, Месье! Не любил, ты, еще никогда никого по-настоящему! Помяни мое слово, наплачешься, нарыдаешься, изопьёшь чашу счастья до дна и отравишься! Предашь, ту девчонку, а ребенка отдашь в чужие руки. Она это произнесла с таким отчаянием, словно спустила пар, после чего замолчала. Гюго стоял с усмешкой на лице. Она перехватила его безразличный взгляд, улыбку, что ее разозлила, агрессивно выпалила, – За то, что насмехаешься, скажу тебе правду! Останешься ты один – одинешенька! Умрет она не своей смертью из-за тебя, Месье! Не завидую, я ей, да и тебе. Пить будешь, сходить из-за нее с ума. Он посмотрел на нее, меняясь в лице. Она, видя интерес, добавила, – Не сойдешь совсем. Это будет тебе расплата пред ней и сыном. Ты раб! Господин не ты! Господь – Твой Господин! Она, даже, как-то приосанилась от сказанной ею правды, уверенно добавляя, обрекла, – Жить долго тебе безбедно, пока не пропьешь все, что приобретал. Капли красного вина станут слезами. Пить ты их будешь до дна. Ее имя раной останется на твоей душе! И звать ее также будут, как и меня. Гюго надоела болтовня цыганки, но он все, же с неподдельным интересом, спросил, – А, как ее звать-то, будет? Цыганка с усмешкой бросила на него свой суровый взгляд. Он, же настаивал, – Назови свое имя! Она, уже отошедшая от него на шаг, другой, вернулась. Соизмерила с ног до головы взглядом, требовательно произнесла, – Дай, золотой, что я вернула тебе! Потри его в своей руке, оставлю на память, свидимся, спрошу. Правду, я нагадала или нет? Гюго, лежащий в его руке золотой, отдал ей с легкостью. В ответ услышал, уже сказанное ею на ходу, – Запомни имя мое! Габи меня зовут! Го-а-би! По-венгерски! Гюго немного смущенно, задумчиво, крикнул ей в след, – Габи? Цыганка со стороны, оборачиваясь вполуоборот, пояснила, – Габи! Я венгерка из Трансильвании! Слышал такие места? Ой, гиблые! Там Бог «РА» жил когда-то. Не зря говорят! Цыгане – дети Господа! Гюго она заинтересовала, он стоял в раздумье, но все, же ей крикнул, – Да, слышал! Габриэлла?
   Габриэлла, уходя вдаль, подтвердила, – Го-а-би! Гюго качая головой с усмешкой, – Габи! Габриэлла! Красивое имя! Повеселев, ей вдогонку добавил, – Я, уже влюбился в такую девчонку, как ты! Габи обернулась, вернулась, посмотрела в глаза и полушепотом произнесла, – Влюбись сейчас, Месье! Я буду рада! Хочу, чтобы моя правда состоялась! Немного с грустью, немного с наивной искренностью, выкрикнула, – Хочу! Я правду тебе сказала. Въедаясь взглядом в его открытое лицо, словно что-то хотела прочесть, познать непознанное ею до конца, с внутренним напряжением в голосе произнесла, – Скажи свое имя, Месье! Хочу знать, кто скоро влюбится в меня. Гюго не нее посмотрел, как на помешанную, смеясь ей прямо в лицо, сказал, – Виктор Гюго! Я пишу стихи. Слышала? И вообще! Я женат! Цыганка удаляясь, с полуоборота ему в ответ сказала, – Нем холлотом, Вики! Сып ныв! (Не слышала, Виктор. Красивое имя! Nem hallottam,Viki. Szép név! Венгер.) С иронией добавила, – На счет женат!? Был женат.
   Гюго про себя пробубнил, – Вики? Чудненько! Уже вслух крикнул в след, – До встречи! Габриэлла, спеша удалялась, шла вперед к Собору, на ходу, не оборачиваясь, крикнула, – Висонтлаташро, Вики Ур! (До свидания, Господин Вики! Viszontlátásra, Viki Úr! Венгер.)

II. БРЕТАНЬ

   Монастырь при бенедиктинском аббатстве (Ландевеннек). Практически полуразрушен, в 1793 г. конфискован в казну революционным правительством, но в нем все, же остались четыре монаха, те, что были на тот переломный период в аббатстве, они дали обет остаться в тех стенах до смерти. Их не трогали. Они просто жили, не мешая новым хозяевам.
   Келья. Гюго, уже загостился у своего лучшего друга, духовного наставника, аббата, Отца Бруно, который гостеприимно выделил келью и послушника – писаря, чтобы тот мог писать под диктовку труды самого Гюго. Некогда его познакомил с ним, Герцог де Роган, который провел церемонию проводов Софи (матери) Гюго. Он считался маленьким божком Бретани, ему принадлежали замки Жослен и Понтиви и прилегающие земли. Его все любили и уважали. Трагедия Герцога затронула сердца многих. Он рано овдовел. Его жена по неосторожности заживо сгорела, одеваясь на бал, кружась у камина, так понравилось ей новое платье с богатым кружевом, что не заметила, как искра его опалила, оно тут, же вспыхнуло факелом смерти. Получив многочисленные ожоги, она на следующий день, сохраняя мужество, на руках мужа скончалась. Герцог Роган подавленный и убитый горем, поступил в семинарию в Сен-Сюльпис. При его утонченности ему пришлось пройти испытания, строгие правила его отвлекали от трагедии, он был само послушание.
   Виктор Гюго приехал погостить с легким сердцем, как ему показалось, но проведя день, другой, замкнулся в себе, писал сначала сам, потом надиктовывал быстро и сумбурно писарю – послушнику. Строчки из его души, словно бежали. Куда? Наверно в Париж к сердцу Габи. Его мысли со стороны старался, вернее сказать, хотел отследить Отец Бруно. Он вошел в келью тихо, незаметно, за ним с поникшей головой вошел мальчик – послушник с трапезой в руках. Аббат вопросительно посмотрел на Гюго, невольно спросил, – Кто? Ты, же сказал, что свободен. Плоть твоя, молча, смирилась. Скоро 30! Гюго с тяжестью на душе, глядя на друга, тихо произнес, – Казалось так! Но, к моему сожалению, встретил в Париже около Собора Парижской Богоматери, её, дитя. Девчонку! И только сейчас засвербело. Не долюбил или мне казалось, что любил. Глуп был. Игра воображений, не более. Не встречался на своем пути, стало быть, еще с любовью. Под ложечкой сосет, сейчас говорю, а там что-то внутри тянет, натягивая струны души и сердца. Плохо мне. Он посмотрел на аббата, с мольбой в голосе произнес, – Отпусти грехи! Хочу съездить, еще раз проверить свое чувство к ней, посмотреть, заглянуть в глаза. А вдруг, очередная игра моих воображений? Аббат, Отец Бруно, глядя на него с изумлением, с волнением, по-отцовски сказал, – Не загоняй себя в тупик! Ты – Гений! А, значит, будешь жить в Вечности. Не томи душу! Не играй, как мальчишка в поддавки с темной силой. Грехи? Конечно, же, отпущу тебе. Взглянул, уже спокойно, произнес, – Отпущу непременно, как не отпустить кающемуся. Съезди! Правде в глаза загляни! Любовь! Нельзя отталкивать от себя! То, Воля Господа! Гюго с благодарностью посмотрел на друга, уже трезвым взглядом смотря на вещи, как на духу, сказал, – Знаешь, Старик! Ты прав, как всегда! Съезжу! Загляну ей в глаза и с лёгкостью разочаруюсь. И тогда смело самому себе скажу, что ошибся, что она – птица не моего полета. Я – орел! Она, же – белая ворона! Аббат беззлобно улыбнулся, – Не стоит так смеяться над чувством! Тут, же с любовью добавил, – Я буду молиться за тебя, за твою душу, чтобы она обрела покой, ведь, ты не мальчик, уже. Гюго с усмешкой и с убежденностью игриво произнес, – Это еще надо посмотреть со стороны изнанки. Я себя не ощущаю, признаюсь «в летах», как ты намекнул «старичком». Скорее! Стареющим мальчиком! А? Как ты думаешь? У Гюго блестели глаза в ожидании ответа. Отец Бруно ответил, как другу, – Но кто, ж тебя в «старички» записывает? Подтвердил, с любовью глядя на него, вслух, смеясь, – Мальчик! Мальчик! Если, до сих пор влюбляешься, как в первый раз и так не опрометчиво. Дон Жуан! Гюго смотрел с благодарностью, но глаза были наполнены страхом и неизведанной страстью, в порыве чувств, признался, – Спасибо, брат! Тоска изъела душу, гложет, как червяк, пьет мою кровь, и я пью, съезжу, потом отпишу тебе, что и как. Аббат тихо произнес, – Да, уж съезди! Наберись смелости, приблизь к себе то, что так притягивает, словно гипнозом. Качая головой, со вздохом договорил, – Вижу! Ты все такой, же! Неугомонный! Может, будет легко писаться. Послушник жаловался, что, мол, замучил его перепиской, все тебе, братец, не так. Определись, уже наконец-то! Договорив, развернулся и пошел с мальчиком на выход, тот всю дорогу до этого стоял в стороне, как вкопанный с поникшей головой, но явно с интересом слушая их разговор. Он вышел, оставив Гюго в раздумьях.

   Вечер. Ворота монастыря приоткрыты. Гюго сидит в карете, к нему подошли два монаха с корзиной еды и с его багажом в руках. Монах учтиво сказал, – Месье! Вот, Отец Бруно, Вам передал в дорогу еду и попросил отдать лично в руки! Он передал письмо. Гюго взял в руки, напрягая зрение, молча, с трепетом прочитал, – «Извини! Не смог проводить, замучила подагра. Умоляю! Не вмешивайся в судьбу! Не коверкай её! Прими всё, как будет! Тебя, Господь сделал избранным. Любовь к тебе у него, знай, Отеческая! Цени! Пишу от сердца и души. Не пей! Прощай, твой Бруно». Гюго отправился с легким сердцем навстречу своей судьбе.

III. ПАРИЖ

   Раннее утро. Собор Парижской Богоматери. Гюго, как и многие другие, был на мессе, он вымаливал у Господа, лишь одно – долгожданную встречу со своей цыганкой, Габи. Слеза скатилась с его щеки, он внутренне почувствовал, что прощен Им, самим Господом, вздохнул легко, плечи, как-то сами собой расправились, видение всего стало чище и отчетливей. Месса закончилась, как-то неожиданно быстро, пролетела, вмиг забрав с собой в прошлое тяжесть с души и сердца. Народ толпой повалил на Соборную площадь, при этом он попал в волну, что его, вытолкнула в день, как бы из призрачного вчерашнего, страшного сна. Выйдя из толпы, он стал искать глазами Габи. Но её как не странно не было видно на площади. Шныряя между ногами, чинно идущих пар горожан и приезжих гостей, сквозь толпу бегали цыганята. Гюго жестом вытянутой руки останавливал одного, другого из них, заглядывая в их испуганные глаза. Он пытался у них поспешно что-то спросить, они, же в испуге вырываясь, оправдывались, перебивая друг, друга, говорили, – Да не брали мы у Вас, Месье, ничего! Продолжали, барахтаясь вырываться, глядя на его беспомощность, какую-то потерянность, осмелев, наконец-то встали перед ним с любопытным взглядом, изучая его, что он от них вообще хочет? Один обрадовавшись, что знает его, расплывшись в улыбке, показывая свои не столь чистые зубы, толкая в бок соседа, что хлопал с интересом глазами, сказал, – Мы знаем тебя! Ты писатель! Еще раз толкнул своего товарища, довольно добавил, – Гюго! Нам Габи рассказала о тебе, она нам хвалилась, что ты ей дал золотой. Гюго с облегчением вздохнул, взволнованно сказал, – Ну, вот я и хочу Вас спросить о ней. Где она сейчас? Он оглянулся, посмотрел в сторону толпы и снующих в ней девочек цыганок, но ее среди них не было. Добавил обеспокоенно, – Что-то не вижу Габи в толпе. Дети, видя интерес Гюго, решили на этом немного заработать, хором начали канючить, – Дай, Месье и нам золотой, скажем! Гюго протянул им со своей руки два золотых, при этом доброжелательно произнес, – Возьмите! Дети, опять хором, – Ей! Сам Гюго дал золотые монеты! В их глазах светилось счастье, они доверительно сказали, – Но, Габи нет в Париже! Она уехала в Трансильванию к своей бабке, та тяжело болеет. Гюго занервничал, подавшись корпусом вперед, возбужденно от перенапряжения в нем, спросил, – Она вернется? Дети, не понимая его запала, растеряно сказали, – Не знаем, Месье! Она, же птица вольная! Нигде не вьёт гнезда. С явным любопытством, перебивая друг друга, – Что, Месье влюбился в Габи? Она умеет влюблять в себя. Глаза-то, какие, видели? Её бабка колдунья! Не страшно? Ты, Месье в глаза таким девчонкам никогда не смотри. Омут! Один из них, что взрослее, убежденно сказал, – Она для тебя может стать роковой, зуб даю! Он положил на зуб золотой, прикусил, вслух тут, же добавил, – Лучше стихи и рассказы пиши! Кровь из тебя уйдет, выпьет из тебя по капельке. Уже хором с какой-то жалостью сказали, – Из– за таких роковых и свихнуться можно. Они вдвоем покрутили пальцем у виска. Гюго с обреченностью, тяжелым вздохом, им признался, – Знаю! Спасибо Вам, ребята! Он отошёл от них, неся на плечах свалившуюся свыше тяжесть, на сердце стало нервозно, насквозь пробивал озноб, что-то подавляло, пугало страхом. Он мысленно спросил, – Как, же теперь жить, не взглянув в глаза правде? Пытаясь ответить на свой, же вопрос, он оглянулся на Собор Парижской Богоматери, тот стоял, безмолвствуя. Гюго посмотрел ввысь, небо было тяжелым под тяжестью серых туч, казалось, что оно сейчас падет ему на голову.

IV. КОРЧМА

   Был полдень. В корчме было многолюдно, Гюго сидел за столиком один, безмолвствуя, оглядываясь по сторонам, вокруг стоял гомон от пьяных посетителей. Наконец мимо прошёл пинцер в длинном фартуке с подносом в руке, через другую руку перекинуто полотно, длинная салфетка. Гюго зацепил его рукой, тот недовольно на него посмотрел, спросил, – Мит окорс? (Что хочешь? Mit akarsz?) Гюго, не вставая из-за стола, что-то пытался знаками узнать, боясь этого незнакомого языка. Он ему начал показывать жестами и мимикой, что из далекой Франции, здесь он разыскивает девушку, цыганку по имени Го-а-би! И показал ему ладонь, что она ему гадала, там во Франции. Из кухни за ними наблюдал корчмарь, он быстро понял о ком идет речь, тут, же вышел, подошёл к ним, прибегая к мимике на ломанном французском, сказал, – Месье ищет Го-а-би? Он, качая головой, добавил, поясняя, – Она не здесь! Они кочуют на заработках по Франции. Я ее видел неделю назад. Она, ее отец и их табор, простились с родными местами. Он показывал жестом вокруг, поясняя, – Здесь не на что жить. Голод! Они уехали обратно во Францию. Гюго сосредотачивая свое внимание, старался понять, кажется, он понял смысл сказанного, вслух переспросил, – Её здесь нет? Корчмарь обрадовано, что его поняли, сказал, – Иген, Уром! (Да, Господин! Igen Uram!) Гюго вставая из-за стола, кинул на стол золотые монеты. Жестами попросил корчмаря помочь вынести багаж из его номера, что на постоялом дворе. На улице, уже стоял подъехавший к корчме тарантас, который с минуты на минуту, должен отправиться в Пресбург (Пожонь, Pozsony). Гюго направился на выход. Корчмарь и пинцер, не понимая чудака, стояли, открыв рты, он, же шел и на ходу думал, лишь об одном, – Какая длинная дорога предстоит ему вновь, опять. Надо будет пересечь горы, чтобы увидеть Габи. Обернувшись на выходе, он бросил с доброжелательностью корчмарю и пинцеру (официанту), – Кё-о – сё-о-нё-ом! (Спасибо! Köszönöm!) Багаж принесите в тарантас, я съезжаю во Францию! Корчмарь кивнул головой, в знак того, что понимает Гюго, толкнул пинцера в плечо, тот молниеносно исчез, он, же со спокойной душой пошел на кухню. В корчме, словно не замечая никого и ничего со стороны, пьяные посетители пили, танцевали и пели народную песню.
Nem szoktam, nem szoktam Нет привычки, нет привычки
Kalitkában lakni, В неволе жить
De szoktam, de szoktam Есть привычка, есть привычка
Mezőben legelni. По полям ходить

Nem szoktam, nem szoktam. Нет привычки, нет привычки
Vén asszonyhoz járni, К старушкам ходить
De szoktam, de szoktam. Есть привычка, есть привычка
Szép asszonyt csókolni. Красавиц любить!

   Гюго вышел из корчмы. На улице, уже у тарантаса оглядываясь с интересом по сторонам, он посмотрел на этот окружающий мир, уже практически из прошлого, столько интересного почерпнул за дни поездки, столько узнал об этом незнакомом ему крае.
   Мароморош – Сигет. Все здесь связано с соледобывающим промыслом, хотя основная часть населения занималась сельским хозяйством – хлебопашеством на расчищенных от леса участках земли и скотоводством. Солеразработки принадлежали королевскому двору. Кроме жителей из казенных людей, здесь работали также осужденные на каторгу крестьяне из окрестных сел. Древнейшим и самым примитивным способом добывания соли было копанье ступенчатых ям, глубина которых достигала 20 метров. Позднее копали конусообразные ямы, или «чертовы ямы», глубиной до сотен метров. Солекопы опускались в них по веревочным лестницам, а соль поднимали в больших сетках, сплетенных из веревок, воду выносили в мешках, изготовленных из кожи буйволов. Этот способ добычи соли существовал на протяжении всего средневековья и, кажется, не изжил себя и в 19 веке. Тяжелый труд солекопов, дополнявшийся жестокостью управляющих и надсмотрщиков, вызывал возмущение и протесты. Здесь постоянно возникали бунты и мятежи. Солекопы вместе с крестьянами Мароморош принимали участие в антиправительственном восстании. Над участниками восстания была учинена жестокая расправа, многих казнили. В Будапеште не любили окраины Венгерского Королевства за строптивый характер бунтарей из местных жителей. Положение населения становилось все тяжелее и бедственнее. За пользование землей необходимо было платить ренту. Денежные взносы дополнялись взносами натурой – домашней птицей, медом, вином, овощами, фруктами. В тяжелых условиях были солекопы, превращенные в настоящих каторжан, которым запрещалось свободно без разрешения покидать шахты и бараки. Это привело к тому, что солекопы втайне от местных властей и управляющего вместе с семьями бежали на заработки. Это сказалось на добыче соли, приостановление ее добычи привело к резкому сокращению доходов казны. Представители королевской власти были вынуждены пойти на переговоры с солекопами и удовлетворить их экономические требования. Только после этого работы возобновились, в который раз, держа их в повиновении за гроши. Борьба крестьян и солекопов была постоянной, периодически из ремиссии переходила в рецидив, и выливалась в военные восстания.
   В последней четверти XVIII в. здесь началось строительство подземных шахт. Местные крестьяне и солекопы при строительстве от изнуренной работы погибали на рабочих местах. Их места пополнялись, как каторжниками, так вольнонаемными, которые прятались, кто от Русского Царя, кто от Венгерской Королевской власти. Соль пользовалась большим спросом в странах Центральной Европы. Преимущественно соль сплавляли по Тисе, на плотах. Доставлять груз по стремительной реке было очень опасно. Обычно один транспорт состоял из 80-100 человек и имел до 30 плотов. Завербованные плотогоны, поэтому считались королевскими служащими, проводили в пути на плотах по несколько месяцев в год, и на ведение своего хозяйства у них не оставалось времени. Склады Мароморшской соли имелись по течению Тисы в Вилоке, Таркани, Токае, Сольноке. Дальше соль перевозили гужевым транспортом. Условия труда солекопов и в дальнейшем оставались исключительно тяжелыми и опасными. Рабочий день продолжался 10–14. Мизерной была заработная плата. Квалифицированный солекоп зарабатывал в день в шахте мелочь. Люди не имея за душой лишней звонкой монеты, старались принимать жизнь вокруг красивее и добрее. Добыча и торговля солью были тем единственным доходом для них, солекопов. При серости и промозглости до кости видением узкого мира, их внутренний мир расширялся, наполнялся красками, становился богаче на фоне ландшафта местности, что так любвеобильна, была покрыта лесистыми горами и быстрыми реками, тонущими в садах и виноградниках, и это все на фоне многочисленных крепостей и лачуг. Ментальность горцев, их трудолюбие раскрывали – любовь к жизни в их танцах и песнях, что и сейчас трогала сердце.
   Из корчмы доносился фольклорный распев, задушевной песни. Гюго дышал свежестью горного воздуха, оглядывался, чтобы запечатлеть и увести с собой частичку родины своей Габи, чтобы проникнуться ее любовью к тому ценному – родному и близкому, для себя в очередной раз понять: Кто, же она такая?
   Багаж, уже лежал в тарантасе. Он сел и в очередной раз поблагодарил пинцера и корчмаря, что стояли рядом с тарантасом, сказав, – Кё-о – сё-о-нё-ом! Вислат! (Спасибо! Пока! Köszönöm! Viszlat!)
   Тарантас тронулся, оставляя за собой клубы пыли. Впереди предстояла длинная дорога, надо будет проехать перевал, Мункач, Унгвар (Мукачево-Munkács, Ужгород-Ungvár. Венгер.), Кросно, Краков, Варшаву. Наверно это дано ему, Гюго, как испытание – проделать столь долгий путь, чтобы попасть в далекую Францию. И там искать свою Габи.

V. ФРАНЦИЯ. ДОМ ТЕРПИМОСТИ

   Вечер. Гюго вновь пытается войти в кураж, строка не ложится. В доме все поросло пылью. В конце концов, тоска выгнала к Мадам Розетт, в «Дом под красным фонарем» в отдаленном, глухом квартале Парижа. Дом толерантности – «la maison de tolerance», почему-то перевод названия на русский, был привязан к слову – «терпимость». Хотя предполагалось, что в этом доме не угнетали молоденьких девушек, а пользовались за деньги, как их расположением, так и услугами, что отвлекают мужчину от одиночества, но это всего, лишь одна из сторон медали, та, что видна, скажем, поверхностная. Внутренний устав и уклад жизни «публичного дома» или в обиходе «дома терпимости», как не назови, был жесток, суров, во многом плачевным для многих девушек.
   А, на первый взгляд, не зная изнанки, казалось, именно так: Толерантно, культурно, чистенько! В домах толерантности были – столовая, гостиная, где присутствующие мило беседовали раскованно и непринужденно, уединялись в многочисленных комнатах для коротких сеансов с мужчинами. Естественно они вносили, тот ноктюрн, отличались своим домашним бытом, уютом, зачастую даже и роскошью. Это объяснялось многим, но в первую очередь, тем, что здесь не только работали, а и жили милые девушки. И их радушие, опрятность, лоск, были тем стимулом, что вел мужчин в этот дом, как мух на мед, а уже это отражалось на кошельке хозяйки.
   Мадам с профессиональной хваткой, в лице хозяйки дома, в очередной раз предложила гостю новенькую девушку, та, мол, второй раз у нее в работе. Она неустанно нахваливала, как товар на распродаже, – Молоденькая! Такая! Каких, еще недавно, помнится он, Гюго, любил и жаловал, не обойдя ни вниманием, ни мужским опытом, зачастую ставя их в не удобное положение, чем так смущал. Ведь они были, еще не искушенные во взрослых играх, не изучали по скудности общения, тех тонкостей в своей текучке. Мадам Розетт от нахлынувшей сентиментальности, вдруг замолчала, ушла в мысли о чрезмерной заботе и внимание к бедняжкам, к милым и «пушистым козочкам», нахлынула волна воспоминаний до умиления, вспоминалось, как она принимала их слёзы стыда, при этом, вкрадчиво, лишь одно твердила, по-матерински нашептывая, – Умоляю! Будьте, милы с этим Месье! Он очень известный человек во Франции, не опозорьте мой дом в его глазах! Я Вам подскажу от себя, маленький прием из «женских штучек». Не становитесь в позу «падшей», даже если он и желает. Лицом! Только лицом к нему поворачивайтесь. Он не насильник! Сразу поймет, что перед ним не та, что его измучила, терзает его душу, а совсем другая! Мученик он, всех женщин за одну, непутевую, хочет призреть. Влюбился безнадежно, мается, как кобель по суке. Поверьте! Он не желает Вам зла! Да и, в общем-то, вам и мне отлично за все ваши выкрутасы платит. Не рыдайте, а наслаждайтесь! Сопли смойте под краном, да, будьте ласковыми с Месье! Тогда, он Вас за сеанс золотым одарит. Не забывайте у нас «дом толерантности», а значит – внимание и уважение к клиенту, прежде – всего. За деньги любой каприз! Терпение и воздастся! Она, внимательно осмотрев, добавляла, – Жизнь Вам, если, вы не будете капризничать, не будет казаться страшной. Девушки убегали, сгорая от стыда к себе в комнаты, и там шептались о нем. О Гюго! О дядьке, который их достоинство брал, как виртуоз, при этом ни одна не призналась вслух, что он им нравится – красивый, статный, сильный, и пусть их заставляет делать, то, в чем стыдно признаться. Любая женщина этого желала бы, даже бесплатно.

VI. КОМНАТА ДЕВУШЕК

   Комната была узкая, три кровати стояли у окна буквой «П». Свет приглушен, отблеск света от яркой луны и белых вязаных штор, это то, что наполняло ее кристальной чистотой в этом каменном мешке. В комнате находились три девушки. Изабелл, Нора и Габриэлла. Сидя на своих кроватях, прикрывшись пеньюаром с рюшами, они заговорщицки обсуждали приход Месье, о котором столько сплетен, ходит, уж как месяц, другой. Его имя не оговаривалось вслух никем из них. За разглашение имён клиентов, хозяйка, Мадам Розетт, била мокрой плетью, сажала в сарай к псу, который мог их сделать в лучшем случае калекой, а так, чаще всего нападал на одну, другую, как на одну из дворовых сук. Мадам Розетт ни раз, ни два, водила клиентов на подпитии за звонкие золотые посмотреть на такие страсти, отчего пьяные моментально трезвели, многие выбегали опрометью, сгорая со стыда, и облевывали фонтаном все вокруг. В дверь к девушкам постучали. Они невольно замерли, глаза горели от страха. Вопрос мелькал у каждой в голове, – Кто из них первая? В комнату вошла Мадам Розетт в легком вечернем пеньюаре со свечой в руке. И ласково, по-матерински, въедливо обратилась к новенькой, к Габриэле, – Ластонька моя! Габи вся сжалась. Мадам не видя этого или делая вид, что не видит, продолжала, – Тебе повезло! Пришел Месье, который, как никто понимает тонкости души молоденьких девушек. Он немного может показаться, груб. Она, закатила от предвкушения глаза, тут, же, вслух сказала, – Я бы, сама с ним легла в постель. Скажу по – секрету, таю от него, от его шаловливых рук, озноб пробегает, сердце ёкает. Глядя на Габи, добавила, – Он знает, как надо любить нас, женщин. Иди смелей и отдайся ему с легким сердцем, стоит того! Он бесподобен! Староват немного для тебя, но молод еще, как для меня, но на меня он не реагирует, даже, если я перед ним выхожу в нижних подвязках. Как-то, он мне сказал, что я «Старая говядина!» Но, я не из обидчивых, у каждого свой час в этой быстротечной жизни. Она, уже более настойчиво, практически в приказном тоне, сказала, – Иди! Он ждет! Аванс кладу тебе в комод. Она отошла чуть в сторону, открыла ящик комода, положила деньги. Обернувшись к Габи, произнесла, – Иди, же девчонка, отрабатывай! А утром! Не забудь положить мне золотой! А, если к тому, же будет одаривать? То тоже мне, на Ваше содержание! Она вздохнула, изображая сердобольность на лице, направляясь к двери, добавила, – Так что, иди! Будь ласковее к нему, да и нежнее в обхождении! Габриэлла встала с кровати и бесчувственно вышла из комнаты. Она понимала, что теперь, она одна в этом чужом городе. Буквально на днях, их кибитку подожгли, когда все в ней мирно спали. По чистой случайности она осталась жива, ходила на реку, разговаривать с луной, от которой черпала энергию, силу.

VII. КОМНАТА ГОСТЕЙ

   Комната была не освещена по прихоти клиента, чтобы его лица не смогла разглядеть «падшая девка». Он был, уже не мальчик, дряхлеющая кожа его пугала, хотя ему не было и тридцати. А так хотелось быть молодым! Сейчас именно, как никогда. Но, увы, время безжалостно гонит вперед минуя детство, юность…
   Габриэлла вошла в ажурной тунике и в шелковых чулках, которые держались на ее красивых, тонких, стройных ногах на неимоверно изящных подвязках. Волосы были длинные, распущены, их волны сбегали ниже копчика. Гюго подошел к ней, привлек к себе и начал поспешно раздевать. От нее пахло мылом с ароматом сирени, от этого душистого запаха тела, как ценитель женщин, пришел в дикий экстаз. Он сорвал с нее, что можно, последними спали на пол подвязки для груди и чулки, которые потеряли свой манящий, привлекательный вид, были рваным шелком. Она стояла, как дитя пред Господом – чистая, непорочная, хотя у нее вчера, все, же был с одним гостем, толстым банкиром сеанс, но девственность все, же осталась при ней. Как сказала Мадам Розетт, тот просто онемел от ее наготы. Не тронув, вышел из комнаты через 10 минут. Просто ошарашенный! И как сказала, опять, же Мадам, он, качая головой, изумленно твердил, – Она не порочная! Дева Мария! Мол, не смог. Кинул ей свой золотой и выбежал из обители на улицу. Он бежал опрометью к своей карете, что стояла, как всегда на своем месте, за углом, вдали от фонарного столба. Мадам Розетт за ним наблюдала, стоя в тамбуре парадной, сквозь смотровое окно. Банкир был, как очумелый, добежал до своей кареты, сел в нее и через минуту его след простыл, оставив ее в недопонимании, тогда Мадам Розетт, лишь передернула плечами, изумляясь увиденным, покрутила у виска, констатировала самой себе, что, мол, у старичка толстосума ум за разум зашел.
   Габриэлла стояла, как мраморный памятник. Холодная и безразличная. Гюго привлек ее к себе, насильно. Запах волос промытых в полыни, дурманил. Он ее брал неистово. Скорее всего! В ней он нашел свою Габи. Она, же была пред ним, как оголенный нерв, обращенная к нему лицом, лежа на спине. Экстаз Гюго был тем блаженством и покоем, что он взял не девку, а «Габи».

   Уже светало. Не зная почему? Он подошел к окну и расшторил, хотя раньше этого никогда не делал. Сейчас, ему очень хотелось посмотреть на спящее дитя. Он отметил про себя, что возраст такой, же, как и у Габи. Волосы? Запах тот, же. Он подошел к ней, спящей, приглядываясь, в желудке свербило, что-то предупреждало, пугая. И, вдруг, тут, же отпрянул назад. О, Небо! Она! Его Габи. Он не понимал ничего. В голове пронесся немой вопрос, – Что она здесь делает? Он сел с края кровати, рядом с ней и расплакался, скорее всего, все, же от счастья.
   Вот так! Утро наступило для них новыми переменами. Габи лежала с Гюго в постели и ее, уже это совсем не пугало. Она видела перед собой того, кому назначила встречу в ее и его будущем. Она не солгала, когда предсказывала ему тогда у Собора Парижской Богоматери, а он ей, помнится, не хотел верить.
   Она счастливая от некогда сказанной ею правды, сказала, – Ну, что, Месье! Я была права! А, ты не слышал меня, смеялся над Габи. Встретились, же! И я рада, что Вы меня нашли, Вашу судьбу! С улыбкой добавила, – От судьбы не убежишь! Так у нас, цыган, говорят. Так что! Теперь, верь мне, Месье! Я не обманываю! Гюго ласково смотрел на свою крошку, Габи, разглаживая рукой пряди волос, что прятали ее грудь, с улыбкой произнес, – Слушаться буду! Я рабом паду к твоим ногам, мой Ангел. Но, как ты здесь очутилась? Габи рассказала, что ее родня сгорела в кибитке, в конце рассказа горько разрыдалась. Гюго ее обнял, с заботой сказал, – Не печалься, Дитя! Теперь ты будешь жить под моей опекой. Я выкуплю тебя у Мадам Розетт. Хотя, она и скряга, но думаю, что продаст за 20 золотых. Слава Богу! Не беден! Вчера получил от издателя гонорар. У Габриэллы по-детски загорелись глаза, ведь ей было, всего-то 15 лет. Она была счастлива. Дом «терпимости» не для нее. Ей! Свобода, как воздух нужна!

VIII. КОМНАТА МАДАМ РОЗЕТТ

   Мадам Розетт сидела перед зеркалом, с особым вниманием всматриваясь в свое стареющее лицо, ей вот-вот стукнет 38 лет. А, когда-то она блистала в кругу куртизанок, была – мила, сексапильна и ох, как весела. Она вздохнула, обводя пустым взглядом будуар, ей стало скучно, тоскливо, одиноко и страшно перед своим будущим, в котором она, уже предстанет не молодой, потасканной Мадам. Она вскользь посмотрела на дверь, ее взяла оторопь, от того, так долго нет Гюго, как бы, не вышло курьеза с новенькой.
   Та, как говорят, не обкатанная, да и с диким норовом, может и покусать, вспомнила банкира, который вышел от нее, как загипнотизированный. Не дай Бог, что-то сделает и с Гюго. Тогда, слава пойдет о ее доме по всему Парижу. Она взяла со столика трубку, в очередной раз заглянула себе в глаза, вяло улыбнувшись своему отражению, закурила, размахивая рукой, пускала затяжные клубы дыма, явно нервничала.
   В комнату постучали. Она вздрогнула, но тут, же собравшись духом, строго произнесла, – Кто там, еще надоедает с утра? В ночи приходите, я не принимаю! Стуки повторились. Она пошла, открывать дверь. В дверях с сияющим видом стоял Гюго, за его спиной стояла, вся сжавшись, бледная, как полотно Габриэлла. Он ее рывком руки вывел вперед, сказав, – Мадам! Рад Вас видеть при здравии и при прелестях! Мадам Розетт, тут, же не применила распахнуть пеньюар, показывая сквозь неприлично прозрачную сорочку всю себя в утреннем откровении. Ее грудь была большая, немного обвисшая, но, еще притягивала мужской глаз. Она кистью руки, как бы старалась ее прикрыть, но делала это так нежно и замедленно, массируя соски, невинно глядя на Гюго, что глаза того невольно смотрели на нее, на ее манипуляции пальцами. Ей лесть и взгляд гостя, даже очень понравились. Она распахнула дверь, впустила непрошеных гостей внутрь комнаты, растормошила на голове свою рыжую шевелюру, начала кокетничать перед ним, перед которым желалось бы, пасть. В надежде заинтересовать собой, все, же строго произнесла, – Месье! У Вас, что к этой девке есть претензии? Она кивнула головой в сторону Габи. С ухмылкой, сказала, – Если ничего не произошло, сами понимаете, что я имею в виду. Она с любопытством посмотрела на него, с ехидством сказала, – Если что? То, я в этом деле, уж, точно не крайняя. Вины на мне нет. Вам, что тоже не под силу обкатать эту девку, как лошадку? Она смотрела с искренним удивлением, боясь разочароваться в нем, спросила, – Может, Вы, как и банкир – импотент? Со злостью посмотрела на него, Габи, выдавила «яд», которым была отравлена, уже давно и сама, с вредностью произнесла, – Тогда Вам нужно к старушке Розетт! Тем более, Вы запали на мои прелести при дневном свете, а их уж, так давно не ценили, такие мужчины, как один из них, что сейчас стоит передо мной. Она, тут, же строго глядя ему в глаза, спросила, – В чем дело, Месье? Гюго стараясь не нахамить, глядя также ей в глаза, ответил, – Мамочка! Мадам! Прелести при Вас, скажем честно – хороши, не увяли еще, быть может, есть, на что глаз кинуть! Но, я, как не импотент! Хочу взять к себе на воспитание, вот эту девку! Буду ей отцом! Шутя с юродством, добавил, – Сказки ей на ночь читать, скучно мне по ночам! Поедая взглядом прелести той, от чего Мадам Розетт смутилась и прикрыла их полой пеньюара, став пунцовая до корней своих рыжих волос. Он продолжил, – Вдохновение покинуло! Мадам пытаясь вставить, острое словечко, с ехидством сказала, – Да, уж так и покинуло? Никак свои дети надоели? А, что жена с Вами уже не спит? Издеваясь, – Значит, ни я одна старею. Она закатила вверх глаза, наигранно произнесла, – Господи, куда бежит молодость? Гюго ставя пронзительный взгляд в упор, тоже с ехидством сказал, – Да, уж! Одиночество не подсказывает сюжет. Возбужденно произнес, – Дайте ее мне, как «музу», заплачу! У Мадам Розетт вмиг загорелся взгляд, просчитывая в уме, резко сказала, – 50 золотых! Гюго эта цена шокировала, он с усмешкой ей в глаза, выпалил, – За вот эту? Немного, ли? Габи стояла на нервах, она выдергивала свою руку из руки Гюго, тот держал крепко. Мадам Розетт наблюдая за парочкой, произнесла, – В самый раз! Гюго, уже серьезно, без внутреннего напряжения, сказал, – 20, Мадам! И разбежались! Она слишком холодна в постели, не лечит, а калечит мужика. Французский поцелуй не понимает! Проку от нее, ну никакого! Бревно не обтесанное! Шлифовать и шлифовать, придется! А, как по мне, для писательских трудов, очень даже ценный материал. Он посмотрел в глаза Мадам, она что-то продумывала для себя, наверняка в памяти всплыл недавний казус с банкиром, вслух произнесла, – Ладно, берите, пока я добрая! Гюго дал золотые, они с Габи вышли из комнаты. В течение получаса Мадам Розетт стояла, застыв у окна, провожала взглядом Гюго с его девкой, не понимая, что он в ней нашел. «Пигалица!»
   Кареты, же давно, след простыл, она везла парочку на съемную квартиру, наверно, уже пересекли несколько площадей и кварталов. Сердце Мадам Розетт стучало, в ссоре с ней кричала душа, навсегда отнимая от нее Гюго, как мечту. А для нее, Габи, «Дом терпимости», уже остался в прошлом.

IХ. ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

   Минуло несколько десятилетий. Гюго шел шаг за шагом поэтапно в свое прошлое, то еще кажется вчера. 1829–1830 годы. Именно там он искал ответ. И находя, смело отвечал самому себе – ошибка, малодушие, трусость. Страх перед неопределенностью в будущем пугал буквально всем, тогда, его, молодого, успешного поэта, писателя, мужчину. Потерять все, и ради чего? Перед ним, уже давно, сегодняшним днем – не молодым мужчиной, будущего, как такового, уже нет. Он одинок, насладился всем, чем мог за свою жизнь, вот, если и сохраняется любовь, то к напитку Богов. На столе, среди кучи бумаг, чернил и гусиного пера, стояла бутылка «Бургундского вина», наполовину выпита, пустой стакан и свеча, талая до огарка, такая одинокая на всем этом фоне, вот все его друзья на этот вечер, такой, же, как и предыдущие. Мир стал узок и неуютен. Сидя в кресле, он глядя безнадежно по сторонам своих апартаментов и не найдя ничего, что его так тронуло бы, со вздохом взяв в руки перо, обмокнув в чернилах, взяв белый лист бумаги, как прилежный писарь, с вожделением пытался написать. Гюго пытался писать ровно, но от того не состояния, вообще, не мог что-либо делать правильно и адекватно. Где-то, как-то, все, же старясь по мере иссякших сил, он, сосредотачиваясь на мысли, все, же вывел коряво «ГАБИ». Написав, Гюго начал рыдать, плакать горькими слезами, утопая в них, как и в своем одиночестве, вновь, опять что-то вспоминая. Сознавая, как это было давно, но все-таки было. Он, собрав в кучи бумаги, со злостью скинул со стола, глазам открылась записная книжка с закладкой. Он потянулся к ней, открыл, начал, читать, в который раз в своей жизни, вслух, – 3 октября 1858 года. Дом твой, тебя оставят в нем одного. Подпись В. Гюго. Он схватил записную книжку в руки, начал рвать ее на куски, разбрасывая клочки во все стороны. Обессилив, обхватил голову двумя руками, мыча от боли. Кажется, этим мычанием наполнилась вся комната, была сгустком негатива, вдруг, он словно очнулся, увидел вдали у окна светлый силуэт Ангела, так похожего на Габи. Он смотрел безотрывно, по щекам катились горькие слезы, он шептал «ГАБИ».

Х. СЪЕМНАЯ КВАРТИРА В ПАРИЖЕ

   Габи в легком, домашнем платье, с распущенными волосами, стояла у окна и любовалась солнечными лучами, подставляя им свое лицо, за окном был теплый летний день. Уютная комната была наполнена светом, дверь в другую комнату была открыта, можно было заглянуть и увидеть, как в ней, сидя за письменным столом, что стоит в центре, ближе к окну, работает, по-домашнему в халате, сам, Месье Гюго. Он что-то быстро записывал росчерком пера, все чаще и чаще окуная его в чернильницу. В комнату постучали. Испуганная Габи, она уже в положении, подошла к двери во вторую комнату. Сидящий за столом Гюго привстал, вышел из-за стола, тихими шагами направился к двери. У обоих в голове, сразу, же мелькнуло: «Кто, же это может быть?» Габи спряталась за раздвинутую шторку (ширму), стояла за ней затаив дыхание. Гюго, более чем спокойно, подошел к двери, повернул ключом в замке, приоткрыв, он посмотрел на гостя. В дверь ввалился нахрапистый блондин, молодой человек, лет 25, он, оставив у двери трость, пройдя вперед, оглядев мутным взглядом комнату, небрежно полупьяно задержав взгляд на Гюго, сказал, – Виктор! А, я к тебе в гости! Он панибратски полез к нему в объятья. Не ждал? Гюго стоял, как – будто его в чем-то уличили, растерянно смотрел на гостя. Первое желание! Это взять и выкинуть за дверь, как блудного пса, но сдержался, сверкнув зло глазами. Гость понял, поэтому решил добавить от себя, изображая невинный предлог своего прихода, балагуря, – Мне твой слуга намекнул за золотой, где можно тебя, мой, милый друг найти. Не обессудь! Принимай гостя в объятья! Полез обниматься, готовый, уже расцеловать Гюго, тот его оттолкнул. Блондин обиженно, переходя на фальцет, крикнул, – Ах, ты, Стареющий мальчик! Проказник! Всё по девочкам ходок! Изображая из себя обиженного, он растянуто, на распев сказал, – Меня, Вы, Виктор разлюбили, уже, совсем и навсегда? Ах! Ах! Он приложил руку ко лбу, изображая свое расстройство, тут, же сняв руку, ревниво произнес, – Или на троих играешь? В упор, глядя на Гюго, рассмеявшись, спросил, – Рад? Где, же твоя новая пассия? Он посмотрел по сторонам. Словно, ища кого-то, сказал, – Я, хоть посмотрю! На кого, ты меня, мой, Великий Писака, променял? С прищуром, от чего у Гюго пробежал холодок внутри, въедливо произнес, – Признайся, как другу, где? Чтобы мне у тебя здесь не делать кавардак, не доводи ревнивца до безумия! Габи выслушавшая нечаянно пафосный монолог, явно уставшая от его трескотни, скорее женщины, нежели мужчины, больше не выдержала своего уединения, и смело вышла из-за ширмы. Изумленный мужчина, соизмеряя ту с ног до головы, произнес, – Ух, ты! Пардон, Мадам! Разводя руками в стороны, он обратился к другу, – Гюго! Да, ты у нас влюбился по уши! Он посмотрел внимательно на Габриэллу, с ехидством произнес, – Какие формы! С укором посмотрел на Гюго, рассматривая Габи и тут, же вскользь в адрес того, язвительно бросил, – Извращенец! Гость, сраженный своей догадкой, сделал взмах в сторону рукой, как курица, что несет яйца при нежелательных свидетелях, потом хватаясь ею за лоб, торопливо, вслух, ошеломленно произнес, – Подожди, подожди! Дай мне подумать! Так, так, так! Ты, что? Может, отцом хочешь стать без свидетелей? Он взял Гюго под руку, отвел в сторону, зло прошипел сквозь зубы, – Да, ты в своем уме? Она, же цыганка! Сдурел? Он, сверкая глазами, продолжил, – Да, за такие дела! Тебя общество и наше и ваше сожрет с потрохами! Уводя все далее в сторонку, наставляя, – Ну, пошалил бы и все! Шепотом произнес, – Умыл бы, как говорится, руки! Не в первой! Девчонка! Он оглянулся на Габи, вслух сказал, – Понимаю тебя. Смазливая! Ее породе! Подол задрать за золотой, тем более, ничего не стоит! Беря в оборот, вкрадчиво, добавил, – Одумайся! Рви концы! Гюго, же глядя на Габи, с терпимостью к другу, с мягкой улыбкой, язвительно сказал, – Андре! Не тебе судить меня, пошляк! Она не цыганка! Венгерка из Трансильвании! Он с презрением соизмерил его взглядом пылающим огнем, уничтожающе произнес, – Возьми себя в руки, как ревнивая баба! Сжигая взглядом, выпалил, – Улыбнись Даме! А то, забуду телесную и духовную с тобой близость! Андре в оцепенение взглянул на него и перевел мягкий взгляд на Габи, с нежностью, скорее от жалости к ней, сказал, – Дитя! Как Вас мне именовать? Габи насторожено приняла внимание к своей персоне, с дерзостью выпалили, – Габи! Андре, пережевывая, констатировал, – Габи? Странное имя для цыганки. Габи, с гордостью глядя в упор на него, отпарировала, – Я не цыганка! Я венгерка! И зовут меня Го-а-би! Андре, уже с любопытством допытывал, – И как, же Вас, милочка, занесло из Трансильвании в Париж? Габи соизмерив его взглядом, дерзко, нагло сказала, – Замуж захотелось выйти! Вот за него! Она кивнула головой в сторону Гюго, тот стоял с усмешкой на лице, это ей придало уверенности, зло добавила, – Во сне – будущего у меня встреча с ним была! Ой, как понравился Месье! Она цокала языком, качая головой, сверкая глазами в сторону Андрея, уже ерничая, сказала, – Позвал! Я и приехала! На зов его души. Андре, пораженный, с поворотом в сторону Гюго, изумленно, не веря своим глазам и ушам, произнес, – Что-то мне не совсем понятно, то, что она говорит. Объясни, хотя бы, ты! Чтобы не стоять посередине комнаты в присутствии Вас, законченным идиотом. Гюго по-приятельски хлопая того по плечу, с усмешкой в его адрес, парировал, – Судьба, братец! Месье! Вам не понять чувство «любовь», кроме похоти, Вы в своей жизни ничего не ощущали. Судьба свела нас с Габи! Познакомились, расстались и нашлись вновь, опять. Он ласково посмотрел в сторону Габи, та стояла гордо, он, же ошеломленному другу, поясняя, добавил, – И, я счастлив с этой, сопливой девчонкой, с моей единственной Дамой сердца. Он поднял вверх указательный палец, подытожил, – И вдвойне! Оттого, что буду отцом! «Надо умереть, чтобы воскреснуть!». Я, же умирал и ни раз, ни два, и ты тому, мой друг, был лично свидетель. Искал любовь! И не находил. И вот! Он ласково посмотрел на Габи, высокопарно продолжил, – Благодаря этому, черноокому Ангелу! Воскрес! И живу, купаюсь в лучах счастья! Теперь, я не только самец, но и влюбленный, любящий мужчина! Понятно, Андре? Тот в нэком психозе, сдавливая внутри себя зависть, с сарказмом сказал, – Да, уж! Вижу, как «мотылек» над зажженной свечой, крылья распушил. Он с издевкой выдавил, – Не жарковато? Охолоните, Месье Гюго! Не опалите крылышки, Дон Жуан! С презрением соизмеряя друга, глядя в упор в глаза, произнес, – Сколько раз, ты божился мне в любви? Не говоря, уже о девчонках из дома «Страсти». Издеваясь, кривляясь, выпалил, – Влюбился! С ухмылкой, резко добавил, – Скоро твоя голова лысеть начнет, зубы гнить, как у «Старого скакуна». Соизмерив взглядом, словно вылил ведро дерьма тому на голову, сказал, – Вытри пот под крыльями. Сдурел совсем! Он развернулся, оглянувшись на него, добавил, – Я ухожу! Наши с тобой отношения закончились, вот здесь и сейчас. Ты меня при этой, вот при ней втоптал в грязь. Было бы перед кем? Перед девкой, цыганкой! Зло, посмотрев на Габи, в отчаянии крикнул, – Она ведьма! Околдовала тебя! Уже спокойнее, сказал, – Сходи, исповедуйся! И гони эту девку от себя прочь! Соизмерив взглядом её, добавил, – Знаем, мы таковых! Он направился к двери, взял трость, уже в дверях повернулся и обоим, не отводящим взглядом, зло, скорее это относилось к Габи, сказал, – Гюго, между прочим! Горький пьяница, деточка! Напьется, бьет тогда. Ой, не любя, чем попало и больно, учти. Проверено мной! Габи со злом в голосе, крикнула, – Идите, Месье! Я его изучила, как пса. Ест с руки моей, и поверьте с благодарностью! Идите, Месье! А то, ведь, прикажу ему выгнать Вас, сказать-то и надо всего, лишь словечко «Фас». Андре оторопел от ее слов, Гюго, же со смехом, посоветовал, – Андре, катись-ка, ты! Под три черта! А, целомудрие твое меня удивляет. Продолжая смеяться, съязвил, – Оказывается! Я спал и впрямь с настоящей «бабой». К тому, же! Теперь, я это понял, по утрам просыпаясь счастливым рядом с Габи, а не с тобой. Брр – р! Он сделал брезгливую гримасу, сказал, – Ты мякиш! Ни то, ни сё! Подстилка для пьяницы! За то, что бил за мою неудовлетворенность, извиняюсь! Я редко бываю так груб, только, если с подстилками, «падшими шлюхами». Из той серии, что непристойно зад свой мне подставляют. Андре вылетел из двери пулей, дверь за ним с грохотом закрылась. Габи с Гюго смеялись закатистым смехом. Гюго подошел к двери, приоткрыл, снизу слышались спускающие шаги по лестнице и бормотания переходящие в крик, Андре явно в безумии выкрикивал, – Ах, ты, прохиндей! Сучок с пенька! Посылая в адрес Гюго и парочки свои проклятия, – Запомните мои слова! Скоро рыдать будете крокодильими слезами! Шаги приостановлены, Андре раздираясь во все горло, кричал, – Я, еще отыграю партию! С насмешкой и сарказмом, передразнивая, – Судьба! Стуча по перилам, крича в голос, – Цыганка! Басурманка клятая! Девка падшая! Еще громче, добавил в отчаянии, – Возомнил из себя В. Шекспира! Писака! Я его еще расхваливал перед всеми не ему чета! Обессилено констатируя, – Демон в нем! И стихи и эссе – одна чушь! Выкрикивая в пролет на лестничной площадке, – Бред сивой кобылы! Извращенец! Угрожая, – Я сорву с тебя маску! Всех на уши поставлю! Плача, – Но, почему я его любил? Еще хотел быть в его глазах «Героем любовником». С топотом сбегая вниз по лестнице, плача, бормотал, – Ангел! Она и ангел? А, я? В его глаза, уже «падший Ангел?»

ХI. ТАВЕРНА Le PROCOPE. ПАРИЖ

   Улочки Парижа. Блеск и нищета. Они напичканы бедными, если не сказать убогими кварталами. Тут, же, рядом на их фоне наряду с грандиозностью, масштабностью «величия эпох», шла роскошь, все вперемешку. Наверно, чтобы понять, полюбить и отвергнуть дух Франции, глазам открывались нескончаемой чередой тайны Парижа, выпячивая себя стороннему взгляду, такими открытиями были – Соборы, галереи, таверны. Последние, преимущественно открывали, сплошь и рядом, выходцы из Италии, их пошлый, веселый нрав, как бы разряжал атмосферу города. Ментальность французов сводится решать все проблемы на ходу или в лучшем случае за чашечкой кофе в одной, другой из таверн. За столиками решались проблемы, больше сказано быть должно – судьбы художников, поэтов, политиков, просто мужчин, женщин и их детей, обсуждались вслух бурно, порой, подчас тихим шепотом. Ведь! Желание или нежелание появления таковых на белый свет, было поистине – таинством. Именно там, в тавернах, как нигде царила магия и мистика, парижане были любители узнать свою судьбу наперед, дерзнуть, играя с ней в темную, погадать на кофейной гуще. И задуматься, а стоит, ли вообще сопротивляться судьбе, меняя жизнь. Так подчас, порой думали семьянины, не решаясь менять что-либо в жизни, лишь только до них доходил запах горячего кофе и аромат свежей булочки, которые были традиционны на завтрак в семьях горожан. Холостяки, же сидели по утрам в таверне, смакуя кофе, редко познав вкус булочек. Здесь они, как бобыли, сидели с раннего утра, не гнушаясь пригубить пиво и вино и впасть в уныние в поиске собутыльников, случайного собеседника, чтобы открыть им, ему душу. И такие посиделки могли затянуться затемно. Как зачастую и здесь, в одной из таверн Le PROCOPE, основанной в конце 17 века итальянцем Прокопио, приехавшим покорить Париж своей кухней и осевшим на улочке de L Ancienne Comedi,13. Среди завсегдатаев, уже с раннего утра можно было встретить прогрессивную молодежь, как впрочем, и зрелых, уже состоявшихся людей, романтиков, в частности из кружка «Сенакль». Таких, как Шарля Сент-Бёв, Мюссе, Мериме, Дюма и многих начинающих на этом поприще. Они, как всегда, уже о чем-то балагуря, сидели за столом, смеясь над очередными шутками Дюма, при этом с аппетитом уминали цыпленка в вине, запивая старым «Бургундским», отчего им становилось, еще веселее. Смех становился раскатистым, а словцо, непременно, по– мужски, крепким.
   В таверну влетел распаренный Андре, он всматривался сквозь смог исходящий из кухни на посетителей, едва различимы были, те, кто сидел за дальним столом, и так рьяно обсуждали власть. И от очередного сравнения Дюма в ее адрес, – Кобылке надо такого, как Бонапарте, чтобы оставить под копытцем Францию. Слабо, малышу, Карлуше! Кобылка ля Саксони, строптивая! Взбрыкнется, он упадет и бо-бо будет! И яйца всмяточку, и судьба, бац, бац! В десяточку! Все сидящие за столом смеялись над этим в повал. Стоя в дверях, приподняв цилиндр с головы, Андре крикнул, всматриваясь вдаль, – Шарль! За отдаленным столиком все повернулись к двери, перестав смеяться. Андре махнув рукой, удалился из таверны, тут, же из-за стола вышел Шарль, с ужимкой извинившись перед всеми собравшимися друзьями, сказал, – Айн момент! Он спешно семимильными шагами догонял Андре, через несколько секунд, тоже исчез в раскрытых настежь дверях. Его проводили взглядом, кажется, первым разрядил паузу весельчак Дюма, сказав, как – всегда с оттенком непристойного, – Шарль, явно озабочен! Этот, уж Андре! Как переходной флажок! Из рук в руки! Эта шутка осталась не осмеянной. Дюма смутился, казалось бы, что в нем смущение, как таковое, просто отсутствует, и вдруг. Он был по молодости, да и от рождения – смелым во многом, наверно в своего отца, Наполеоновского генерала Тома-Александра Дюма, с которым тот прошел огни, воды и медные трубы. Однако впоследствии они рассорились, как бывает между друзьями, не поделив что-то между собой, вследствие чего, тот остался не удел, если не сказать более, скажем, остался ни с чем, без каких– либо средств на пристойное существование, с «голым задом». Но в семье Дюма и это переводили в шутку, ведь таких генералов было сплошь и рядом предостаточно, как, например, и отец Гюго. После смерти отца, генерала Дюма, семья бедствует, живет в нищете. А. Дюма чтобы прокормить семью – мать, сестру, вынужден был заниматься браконьерством. Юношеский максимализм, вел к достижению цели, взять свой реванш. Он двадцатилетним мужчиной поехал завоевывать Париж, где по знакомству, друга отца, его приняли клерком к Герцогу Орлеанскому, там, среди книг в громадной библиотеке, он начал творить, писать легко и глупо, так оригинально и правдиво до наивной простоты, что это доводило до умиления, как прислуг, так и самого Герцога. Неожиданно, Дюма в этой, же таверне познакомился с Гюго, они стали друзьями, соратниками по перу. Его в кругу их небольшого товарищества все любили и уважали. Так и сейчас, присутствующие за столиком на него посмотрели с теплотой, Мериме, с легкой иронией, констатировал, – Смешно, Душа, Дюма! Смешно!
   Проспер Мериме самый, что ни на есть умный и рациональный из этой компании. Он выходец из семьи образованного химика и живописца Франсуа Леонора Мериме. С его взглядом на всё и вся, считались, буквально все. Молчаливый Мюссе посмотрел на Мериме, вслух сказал, – Шарлю угодна любая связь, лишь бы быть всегда точкой на «И». Иначе он не был бы нашим с Вами критиком. Работа такая у него – «ценник на всех одевать». Его кусок хлеба. На булочку с марципаном ему долго работать. Все посмотрели на Мюссе. Каждый про себя отметил, что «Немо» заговорило. Он, как всегда был обкурен кальяном, таким образом, он лечил свои нервы, которые давали о себе знать, уже с детских лет, слыл истеричкой, порой доходило, вплоть до припадков. Долгие годы искал себя на поприще юриспруденции, медицины, но дальше любопытства не пошел, сказав самому себе, вслух, – Это не моё! И только найдя новый круг общения, среди писателей и поэтов, он ощутил в себе порыв – найти себя, понять и быть значимым, по максимуму. Он был старше, говорил со стороны редко, но как говорят, все, же метко, к нему прислушивались, как к человеку в летах. Все отвернулись от двери, что на входе таверны, после затянувшейся паузы, принялись доедать цыпленка и пить вино.
   На улице Андре и Шарль хлопками по плечу поприветствовали друг друга. Андре нагнетая интерес Шарля, начал, как говорится, рубить с плеча, с пеной у рта, сказал, – Ты, представляешь! У нашего любимого, появилась новая пассия! Шарль был весь во внимании. Разговор казалось, попахивал очередной сенсацией, ведь она обещала быть остренькой и о ком? О самом Гюго! Андре стучал тростью по носку своего башмака, на что Шарль обратил внимание, съязвив, сказал, – Что, никак развод получил от него? Вытри, с губ… Он не договорил, Андре начал ладонью вытирать свои губы, не понимая, что на них может остаться. Шарль криво усмехнулся, глядя с безразличием на обеспокоенность Андре, сказал, – Да нет там ничего кроме слюней, успокойся! Право, как баба! Ну, давай вытряхивайся, опорожняй свою суть! Андре на него недовольно и зло посмотрел, при этом пробубнил, – А, что сразу, моя суть? Я абсолютно не о своей сути? Есть и по – крупнее лица в мире сие! Месье, например, как Виктор! У Шарля загорелись глаза при упоминании Гюго, он впился взглядом, настаивая, сказал, – Ладно не томи, говори, уже! Андрей оставил в покое трость, опираясь на нее, многозначительно сказал, – Ой, как пробило, однако Вас, Месье Сент – Бёв! С интересом глядя на него, с иронией произнес, – С чего бы, Вас так заинтересовало, а? Шарль темнее в лице, зло бросил в глаза, – Не меня одного, как вижу. Давай, выкладывай! Андре, стал, как заведенный, говорить, – Представить себе не можешь! Девка! Цыганка! Он показал на себе формы ее живота, – О! Так, что еще один Гюго, вот– вот на выходе. Он закатил вверх глаза, с сарказмом, – О, Боже! Кажется, что он второй Чингисхан! Решил план по селекции «ЧЕЛОВЕЧЕСТВО – мои дети» сделать. Сколько их, уже по Парижу и окрестностям бегает? Гигант! Гигант во всем. Шарль посмотрел на Андре, подчеркнуто, сказал, – Тебе виднее! Гигант он или нет? Андре залился краской. Он вспылил, – Да, Гигант! И может и хочет! Соизмерил Шарля, с ехидством сказал, – Не то, что некоторые! Не то, что мужики бегают от них, но и бабы. Те сразу в обморок падают, чтобы не упасть низко с ним. Ни то, ни сё! Кроме, как роли «рваной жилетки» таким не отведено. Теперь залился краской Шарль, ему было и обидно и стыдно. Он стал выпытывать, – Ну и как, та цыганочка, хороша, или? Андре, сразу почувствовал вдохновение рассказчика, затрещал, как сорока, – Ну, опять, же для начала! Она не цыганка! Это я так с бухты-барахты ляпнул. Она, что ни наесть венгерка. Из Трансильвании. Красавица! Качая головой из стороны в стороны, сопоставляя свои мысли, раскладывая их по полочкам там, же, произнес, – Формы конечно немного в расплывчатом виде, но хороша! Он собрал в пучок пальцы, чмокнув, сказал, – Персик! Наливной! Вся из себя, а главное! Дитя! Лет 15, не больше на мой взгляд. Язвительно, добавил, констатируя, – Вот, что значит, женился рано. Не нагулялся, стало быть. Девочек не много через него прошло, план теперь выполняет, чтобы было, что на старости вспомнить, а то ведь писал по молодости, по глупости одни фантазии и причуды. Сражая наповал Шарля, добавил, – Ну, что ему могла дать его, Адель Фуше? Он ее и не любил никогда, так по молодости, хотел стать в ее глазах мужчиной. Он и поэт! Решил блеснуть своей самодостаточностью перед девушкой, которая на тот час больше отдавала предпочтение Эжену, его брату. Ромео и Джульетта. Родители сказали, родители сделали. И быть по сему! Та любить до гроба обещала одному, а вышла замуж за другого. Не мудрено, что в день свадьбы была ссора, если не сказать раздор! Брат на брата пошел в аллюр! И из-за кого? Андре, как победитель, раздавливая Шарля взглядом, зная, что тот не столь ровно дышит полной грудью к прелестям Адель Гюго, сказал, – Нравы! Нравы! Помнится, на следующее утро после этих разборок, Эжен лишился рассудка. Я бы от нее не сходил с ума. Шарль стоял, молча, щеки были бардовыми, глаза от злости налились кровью. Короче, просто, Гюго попал в русло нового времени, и не кто-то, а сам Шатобриан его возносить начал. Нам бы, вам! Не дождемся! Только и стоим, чужую славу, да чьи-то успехи обсуждаем, да критикуем. Он с вызовом посмотрел на Шарля, с пафосом сказал, – А, Судьи? Критики – кто? Он сам ответил на этот вопрос, глядя на раздавленного Сент – Бёва, торжествуя, – Каждый из них никто! «Мыльный пузырь!» Что надувается до определенного размера и все, лопается на глазах, подтверждая, что он, «мыльный пузырь», что ни на есть пустое место, сам, же ничего толком, так и не сделал. Шарль, выслушав до конца, скрипя зубами, развернулся и пошел, молча, обратно в таверну. Андре торжествовал, он отомстил за свое достоинство многим и во многом. Глаза засияли, день казался, еще теплее, а солнце сияло еще ярче. И вообще жизнь – прекрасная штука. Он вальяжно шел вдаль по улице, насвистывая мелодию и размахивая тростью, игриво, на что обращали внимание ротозеи и зеваки, кишащие летним днем в перенаселенном Париже, на него смотрели с любопытством со стороны достойные и недостойные по своему статусу, прохожие. Он был в данный момент по-своему, как никогда счастлив.

ХII. АДЕЛЬ

   Она лежала на большой кровати в белом пеньюаре и чепчике, в муках принимая рассвет. Он так сегодня и не пришел ночевать. Ее муж, Виктор Гюго. Это, уже вошло в привычку, забывать про еще, столь молодую жену, которая мечтала о любви, о страстных поцелуях и крепких объятиях. Но они были редкими, лишь по случаю гонораров, когда он заваливался в полупьяном виде и одаривал жену и детей – Леопольдину, Шарля, Франсуа, крошку Адель. Сняв с себя чепчик, бросив его на постель со злостью, она в отчаянии крикнула, – Я не старуха! Растрепав свои каштановые волосы, плашмя упала на подушки и зарыдала, ей было обидно до боли, ведь так красиво казалось ей в том, еще недавнем прошлом, когда за ней ухаживал Эжен и просто бегал, не давая ей прохода, он, Виктор, так рьяно добивался ее, состязаясь во всем со своим братом. Помнится…
   Она привстала на кровати и посмотрела вдаль, ласково светило солнышко, россыпью забрасывая косые лучи через приоткрытое окно в комнату, по лицу скользнуло подобие улыбки. Да, помнится…

   Тогда в прошлом, Он, Виктор был пылким и страстным. Наедине, на ходу читал, только, что им выдуманные стихи, в которых идеализировал ее, Адель, девушку, в которую, как он утверждал, был влюблен с пеленок. Ей нравилось внимание юношей, даже, где-то, как-то вздыхала по Эжену. Это злило Виктора, и он все средства прикладывал, чтобы завоевать ее, отбить от брата. В нем была характерная черта собственника. Он ревновал ко всем, даже к ее дяде, тот имел дурную привычку чмокнуть раз, другой Адель при встрече, наверно, этим подзаряжал себя, черпал от нее молодость, считая себя по-прежнему молодым и красивым, каковым слыл, еще лет 10 назад. Она редкий раз, если не позволяла ему это сделать при посторонних, отмечая про себя, – Что от нее не убудет, скорее, оставит ее в покое, не будет пристрастно смотреть на нее, как «мартовский кот», так обычно и было. Виктора, да впрочем, и Эжена, это злило и бесило. Виктор тогда был страстным, пылким до навязчивости. Адель было безразлична к романтике, тем более, ее всегда окружали поклонники, как юноши, так и зрелые мужчины. Они привыкла к вниманию, от этого стала ленивой, долго спала, это злило ее мать, которая за всем следила в доме, ей хотелось выдать замуж дочь. Как она говорила дочери, – Надо выбирать тех, кто тебя любит, как собственник и кто сможет содержать. Она при случае намекала о женитьбе и Виктору, провоцируя его на столь важный шаг, винила его мать, что так противилась их браку с Адель, считая ту взбалмошной, пустой, ленивой. Хотя для постороннего глаза, она была и воспитана, умна и хозяйка. Но, как не ей матери знать девочку, что росла на глазах. Она отговаривала от нее и Эжена и Виктора, видя, что она является, той соринкой в каждом глазу. Адель поссорилась с Эженом, дала обещание выйти замуж Виктору. Он сходил с ума от счастья. Писал ей письма в стихах, писал ее портреты, наброски. На радостях просил руки у супругов Фуше. Софи Гюго, мать, слышать не хотела, тем более деньги из семьи тогда бы ушли в ту семью. Мать нервничала, семье грозил распад, она получила удар (инсульт) и умерла. Гюго потерял близкого человека, что так любила и заботилась о нем, подставляла соломинку, где только было возможно. Отец, генерал Гюго, был счастлив породниться с семьей Фуше, иметь такую невестку, которой он не редко хлопал под зад, она, же лишь мило улыбалась, ей это казалось забавным, тем более что в детстве она в него влюблена, ведь он был идеал мужчины – красивый, смелый, бравый, ловелас. После похорон матери у семьи Софи Гюго не было лишней копейки за душой, но кажется, именно тогда понесло течение В. Гюго, он попал, как говорят в струю. Блажь старого короля Людовика. И быть посему! Дать Гюго, одному из немногих, пожизненное содержание в 1200 франков, в память уходящего в закат, КОРОЛЯ, как-то означить, пусть, столь приятным порывом, отметить монархически настроенных поэтов, знаками королевского внимания, их поддержать. Гюго получил желаемое – согласие Адель, славу и деньги. Его сборник стихов просто взорвал общественное мнение, опека Короля, дала тот резонанс, что он стал в центре внимания. Доход от сборника воздался сторицей, он был втрое больший, нежели ожидали, как он, Адель, супруги Фуше. Свадьба была – желаемой. К ней готовились все, кроме Эжена.
   Адель сидела на кровати и бормотала, – Бедняжка, Эжен! Это я виновата в твоем безумии, прости меня. Я не думала, что так будет. Она закатила глаза вверх, просительно, произнесла, – О, Боже, прости! Помоги мне! Я устала принимать удары судьбы! Теперь, я поняла, что нельзя отталкивать настоящую любовь! Она вспомнила Эжена, заплакала, признаваясь себе вслух, – Он меня любил по настоящему, а Виктор, лишь любил свою любовь ко мне. Он предал и не раз меня. Она отвернулась, уткнулась лицом в подушку, разрыдалась.

ХIII. ГАБИ

   Габи сияла от счастья, вот-вот должен подняться к ней, к ним домой, ее Виктор, Вики, как нежно она его называла. Он обещал привезти с собой доктора, который должен ее осмотреть, поэтому она до сих пор, хотя день, уже подходил к полудню, сновала в новом, модном пеньюаре, туда-сюда, из одной комнаты в другую. Ее нетерпению не было предела. Она волновалась и это, было заметно, особенно, когда услышала цоканье копыт лошадей, а это говорило, что он, Вики, уже приехал и не один, с улицы доносились голоса. Она подошла к двери, прислушалась, легкая улыбка скользнула по ее лицу, глаза засияли. За дверью отдаленно, глухо, где-то внизу, были слышны шаги, кто-то поднимался наверх, и была поймана настороженным ухом не понятная речь. Но для нее это не имело никакого значения, он, уже рядом, дождалась. Она, вздохнув, отошла от двери к окну, отодвинув штору, с любопытством посмотрела на улицу, по которой сновали прохожие, прохлаждаясь в тени зданий, размеренно вышагивая по тротуару из брущатки и было видно, как они о чем-то заинтересованно беседовали, как – всегда, в те дни, исключительно о политике.
   Дверь открылась, в проеме показался сначала Гюго, за ним вошел старенький доктор, с взъерошенной шевелюрой на голове, с массивным саквояжем в руке, поправив очки на носу, он внимательно осматривался по сторонам, наконец, заметил вдали, стоящую у окна Габи. Она спряталась за штору от его пристального взгляда. Гюго увидев ее смущение, поспешил к ней, выводя ее из-за шторы, вслух произнес, – Ну, что ты, родная, не пугайся! Это Доктор, Месье Питивьере! Тот, как-то наивно посмотрев на нее, сказал, – Ой, какое очаровательное дитя! Гюго с Габи, уже подошли к нему, тот взяв Габи за локоть, стал ее рассматривать, при этом приговаривая, – Какое лицо! Какая красавица! Королева! У него загорелся глаз, он так увлекся Габи. Гюго, решил прийти на помощь ей, оградить от столь пристального взгляда, пусть старика, но все, же мужчины. Она стояла вся, зажавшись, с непониманием, что он хочет от нее, и вообще, она оторопела от его комплиментов. Доктор осмотрев, произнес, – Не пугайтесь меня, Мадам, я из добрых побуждений, не сглажу. Он, повернувшись к Гюго, спросил, – А, где мне можно уединиться, чтобы осмотреть будущую маму? Габи смутилась, посмотрела с тревогой на Виктора, вслух сказала, – Вики! Я думаю, что в твоем кабинете на диване будет удобно. Гюго ей кивнул, указывая рукой в сторону комнаты, предлагая доктору в нее пройти, тот не преминул проследовать с саквояжем, за ним последовали Габи и хозяин этого дома. Комната была светлая, солнечные лучи ее хорошо освещали. Вошедшие стояли посередине комнаты в нэком замешательстве. Доктор направился к дивану, что стоял в этой комнате, как массивная достопримечательность из дорогого красного дерева, обитый шелком, остановившись около него, оглянулся, увидев чуть в стороне от двери, табурет с тазом и рядом стоящим на полу кувшином, с бодростью, произнес, – Так! Скользнув взглядом по лицу Габи, сказал, – Вы, пока располагайтесь на диване, а мне надо бы руки вымыть. Он взглянул на Гюго, буркнул, – Надеюсь, что Вы, молодой отец, мне сольете на руки воду? Гюго, тут, же расторопно поспешил к тазу, доктор за ним. Помыв руки, гость подошел к дивану, потирая ладони рук, сказал, – Так, так, так! Ну, давайте, Мадам, будем производить осмотр! Он обернулся в сторону Гюго, строго говоря, скороговоркой, – А, вот отцам, смотреть, уже нечего! Он указал рукой на дверь. Пробурчал, – Закройте, Месье, пожалуйста, дверь с той стороны! Гюго кивнул в знак понимания, удалился. Доктор начал осматривать живот Габи, она лежала на спине с открытыми глазами, словно окаменев, он ей сказал, – Ну, что, ж Вы, милая! Так боитесь? Габи кивнула головой. Он произнес, – Но меня, Вам, точно, милочка, не надо бояться! Старик! Немочь во мне, сгорел мужской запал. Согните ноги в коленях. Он поднял подол сорочки, сделав манипуляции руками. Габи лежала, сжав зубы, из глаз катились слезы. Доктор, посмотрев на нее, озадаченно сказал, – Да! Здесь придется подумать! Плод большой, уже опустился, матка начала раскрываться практически, вот– вот. Он на нее с удивлением посмотрел, не веря глазам, спросил, – Вы, что не ощущаете схваток? Она покачала головой, с гордостью произнесла, – Я привыкла к болям, их просто игнорирую, не ощущаю. Он поднял на нее взгляд, с очередным удивлением, поражаясь, сказал, – Да! Вы не из тех доморощенных в тепличных условиях, Мамзель! Те кричат на весь квартал, даже, если кашляют, взглянул, добавил, – Будем рожать! Лицо Габи менялось в окрасе, становясь то розовым, то бордовым, то, вдруг, на глазах, становилось белым полотном и вновь розовело. Она заплакала от счастья, еще сильнее, в порыве крикнула, – Вики! В комнату вбежал испуганный Гюго, остановившись у дивана, смотрел испугано, то на Габи, то на доктора. Она и он умиленно улыбались. Доктор развел руками, констатируя факт, сказал, – Ждем Сына! Сегодня или к утру! Гюго посмотрел на Габи, она с улыбкой ему кивнула головой, по его щекам бежали градом слезы, он бросился к ней, пав перед ней на колено, стал обнимать и целовать, приговаривая, – Умница! У меня будет сын, наш сын! Доктор смотрел на них со стороны, словно был на их исповеди, на которой происходило таинство этой влюбленной пары.

ХIV. НОЧЬ БЕЗ СНА

   Адель в сорочке с распущенными волосами, находилась в кухне, сидела в темноте за столиком перед огарком догорающей свечи, гадала на картах, всматривалась в их едва различимые ответы на ее вопросы. «Любит ли, еще ее муж, Виктор?» Ответ никак не мог ее удовлетворить.
   Она вновь и вновь раскладывала карты, но, те молча настаивали на одном: любви рядом с ней нет. В кухню неслышно ступая, вошла прислуга, Мадам Забель, спросонья сказала, – Ну, что, Вам люба моя не спится? Опять, Вы ищете Месье Виктора вне дома? Махнув рукой, она прошла к рукомойнику, налила в ладонь воды, умылась, не вытирая лица, подошла к Адель, всмотрелась на разложенные карты, констатировала, – Да, уж! Дела плохи! Присох к бабе! Вон и карты об этом говорят, а они по ночам, это точно, не лгут. Она с удивлением посмотрела на Адель, по – бабски, добавила, – Так тебе прохладнее спать. Жара, же стоит несусветная, дышать нечем, вот и я вышла на кухню, умыться, тоже, что-то сон не идет. Твои-то малыши спят, как голубки, заходила, высмотрела каждого. Ангелы, наверно им снятся. Сладко спать. Адель на нее посмотрела с тревогой в немом взгляде, настороженно спросила, – Тогда, как мне жить? Я боюсь будущего! Мадам Забель ласково посмотрела на нее, провела рукой по волосам, с нежностью сказала, – А, так и живи! Ради себя и детей! А, он! Твой Виктор, помяни мое слово, все – равно к тебе придет. Семья! С усмешкой добавила, – Не майся! Ты его «женскими делами» бери, раз он, уж такой «ходок». Смотря ей в глаза, бросила вскользь, – Не нагулялся, стало быть, по молодости. Адель сидела расстроенная, смешав на столе карты, призналась, – Наверно! Женился рано! Я глупая, да и он. Даже любовью то назвать сегодняшним днем нельзя, так детская игра в «дочки – матери». Забель вздохнула, сказала, – Иди, ложись! Вся жизнь впереди, не майся! Она развернулась, направилась на выход. Адель с тревогой в след спросила, – А, может мне его присушить? Забель оглянулась, зло сказала, – Не дай, Бог! И он, и ты будете вдвоем маяться. Не дай, Бог! Тогда, магия на детях отыграется. Не ломай судьбы! Живи и радуйся! Мужики не стоят того, чтобы из-за них грешить. Уже на выходе, на ходу бросила, – Перетерпи! Оглянувшись, с улыбкой сказала, – Да, заведи, в конце концов, и ты себе «кобеля», вон, сколько кобелей сучится вокруг твоих ноженек. Молода, красива! Живи для себя! Констатируя, – Сколько той жизни-то? Она вышла. Адель, взъерошив на голове волосы, вслух со вздохом сказала, – Вот именно! Буду жить! Найду себе отдушину! Она задумалась, – Но из кого? Никто не похож на ее Гюго, он такой страстный в постели, раньше по молодости, она этого не понимала, была к нему, как к мужчине холодна, вышла замуж, чтобы быть независимой женщиной, прежде всего вдали от своей матери, которая постоянно поучала, как жить, что делать. Стыдно было заниматься откровенными сладострастьями, а сейчас бы. Она встала, потушила свечу. В полной темноте, спотыкаясь, пошла на выход из кухни. А за окном была темная ночь и отсутствие, казалось, звезд и луны.
   
Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать