Назад

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Дом золотой

   Выходите, девки, замуж! И тогда вас будет кому защищать... Долго не могла понять эту простую вещь пожилая девушка Фая и оборонялась в одиночку от алчных родственников, вздумавших захватить ее старый дом. Билась за свою жизнь и место под солнцем, порой напоминая русского терминатора. И не верила в любовь. Счастье привалило ей в лице бравого деда Сережи. А что? Так он, мир, устроен: раз родился человек – ему счастье положено. Вот так.
   Городок Соборск, где главная героиня – девушка 69 лет – прожила всю свою скромную жизнь, – узнаваемая российская провинция и одновременно сказочная страна. В сказке, как известно, происходят необычные вещи. С героиней, существовавшей тихо и незаметно, вдруг начинают происходить важные события.
   Светлану Борминскую не с кем сравнить, в современной российской прозе нет аналогов этому новому писателю. Книга пронизана авторской любовью к милому Соборску и его обитателям. Именно эта любовь становится в романе источником волшебства.


Светлана БОРМИНСКАЯ ДОМ ЗОЛОТОЙ

   Любое совпадение имен и фамилий – досадная случайность. Извините, но эта история не про вас, никогда не была и не будет про вас, будьте абсолютно уверены. Имен на свете гораздо меньше, чем людей, поэтому случайные совпадения неизбежны, даже если я всех героев романа назову одним-единственным именем – своим.
С уважением, автор.
   Фаин дом по утрам освещался солнцем и на целый час становился золотым. Как детство. Лучше детства только рождение девочки и еще, пожалуй, мальчика. И все. Больше ничего золотого в жизни нет.

   Про свою соседку и подругу задушевную Фаину с улицы Пухлякова мне рассказала моя квартирная хозяйка тетя Маруся.
   Тогда, в тот год и день, я села в соборскую электричку, натянула потуже шапку и, всхлипнув, поехала. Если уж быть точной до конца, это электричка дернулась, как припадочная, и поехала, а я только всхлипнула, глядя на платформу в желтом мартовском снеге.
   – Марток – надевай восемь порток! – посмотрев на меня не по-хорошему и не по-христианскому, сказала бабка напротив и, выхватив из-под лавки свою сумку с бутылками и буханками, со вздохами и причитаниями собралась выходить на следующей станции.
   – Станция Березай! – напоследок прикрикнула она на весь вагон и выскочила на свой Березай, размахивая руками. А я, прижав ногой чемодан, открыла пошире глаза и дала волю слезам.
   Тогда и так горько закончилась моя семейная жизнь. Хотя ничего особенного. Просто, просто я полюбила не того парня, за которым можно жить, а умирать мне было еще рановато. Поясню.
   Помню, в то лето мне завидовала вся улица. Я выходила замуж за Собакина. Но через полгода семейной жизни однажды мой Боря разбудил меня, вернувшись с работы поздно ночью.
   – Лапа, пожалуйста, завтра с утра вымой багажник… Ты не сердишься? Меня не будет с неделю, срочные дела, я так устал!
   Я вымыла. Вычерпав вместе с ведром теплой воды с мылом чью-то кровь, волосы и что-то похожее на мозги.
   Я вышла замуж за бандита. Нечаянно. Бандит был моим одноклассником. Я знала его двадцать лет из моих двадцати трех.
   До сих пор помню, как открыла бордовый багажник «Лексуса». Из него пахнуло гнилым ветром. Чья-то убитая жизнь невыносимым запахом напомнила о себе.
   Вот и пришлось уносить ноги, и те последние дни в своем городе я ломала и чуть не сломала голову – куда бежать? Меня никто нигде не ждал. Так уж вышло на тот момент. И вдруг – письмо. От моей давней подружки Надежды Фазановой из Соборска.
   И я в миллионный раз убедилась в существовании провидения.
   Все предопределено.
   Да, да.
   По крайней мере в моей жизни.
   Зачем я здесь? Почему? Как попала на эту холодную планету, где я постоянно кашляю?
   Ой, не знаю… Как бы не пропасть раньше времени – только эта мысль порой и не дает потеряться в череде событий, с которыми я категорически не согласна. А кто-то шибко умный взвалил мне их на горб – неси давай и не стони! Вот и несу – то ползком, то на карачках, то давясь слезами. Конечно, иногда выпадают и светлые моменты. Вот именно, выпадают. Так что сперва привычно втягиваешь голову в плечи, а потом только начинаешь недоверчиво радоваться. Ля-ля-ля! Ой!
   Ночью Надежда встретила меня. По заснеженному городу мы пошли от вокзала сперва к ней в тесный домик на улице Пухлякова, а где-то через час, насмотревшись друг на друга и насмеявшись шепотом – за стенкой спали свекор, муж и пара близнецов, – оделись и, проваливаясь позади дома в снег, дошли кое-как до ее тетки Маруси, которая нас ждала и спала некрепко, а вполглаза. Мы и стучались-то к ней всего пятнадцать минут. И уже там, напившись еще чаю с черными солеными сухариками, улеглись на полатях в темной комнатке с перегоревшей лампочкой и без разговоров заснули.
   Наутро Надежда дала мне четкую инструкцию, сколько платить за комнату тете Марусе, во сколько идти в городской драмтеатр устраиваться и к кому там обратиться, и убежала к своим близнецам и мужу Сереже.
   – Красивая Надя бабенка, нет, ты скажи?! – повязав платок с «ушами» поверху, как у пожилого зайца, стала разглядывать меня моя квартирная хозяйка. Она меня, а я ее.
   – Тетя Маша, – доставая деньги из расшитого бисером кошелька, начала было я, решив заплатить сразу за два месяца, но не тут-то было… Не глядя на деньги, не обращая внимания на мою благодарную улыбку, тетя Маша воинственно гавкнула:
   – Как ты меня назвала? А?
   Я чуть не прикусила язык и, мигнув, повторила:
   – Ттеття Ма-шша…
   – Какая я тебе Маша? – дурным – не преувеличиваю – голосом завопила моя квартирная хозяйка. – Ма-ашу нашла. Маша – это дура. Ты что, не знаешь? А я, – она гордо мотнула обгрызком косы из-под платка, – я – Маруся!
   – Да-а? – напугалась я не на шутку, поминая про себя Надюшку недобро, ох, недобро. Про шизофрению у своей тетеньки она ни слова не сказала.
   «Господи, спаси, Отче наш…» – пятясь от высокой и тощей старушки, начала я про себя просить у Бога милости. А буйная Маруся тем временем метала в меня такие взгляды, что, как я не сгорела, одному Боженьке известно.
   Через десять минут помощь мне была послана с нарочным. Вернулась умытая и запыхавшаяся Надюшка и, схватив меня за хлястик и усадив перед собой, велела выучить десяток важнейших соборских слов и выражений и первые среди них:
   «Маша» и «Аркаша» по-соборски означают – «дура, набитая соломой», и «глупый дурак». И всех Маш и Аркаш, если не хочешь схлопотать как следует, надобно называть не иначе, как Манями, Марусями, в крайнем случае – Марьями Батьковнами и Аркадиями.
   Вот так и началась моя пятилетняя и не самая плохая, надо сказать, жизнь в этом одноэтажном по большей части Соборске, который я не забуду никогда и вам не дам забыть, ведь история про Фаину Хвостову уже на подходе.
   Все. Про меня – все.
   А теперь чуточку – про мою хозяйку Марусю. Хоть и не она главный персонаж в этой истории, но будет появляться в ней с завидным постоянством, как соседка, подруга, товарка и даже защитник Фаины.
   Маруся Подковыркина на своей улице Гарибальди слыла бабкой боевой, самостоятельной, но хоть и жила уже не первый десяток лет в своей домушке одна, не считала себя ни несчастной, ни заброшенной, ни бедной, тем более нищей. Хотя, если не в бровь, а в глаз – была и одинокой и нищей по любым человеческим меркам.
   К тому же старушка и впрямь любила побуйствовать и прочистить горло криком, но, к счастью, помешанный рассудок тут был ни при чем.
   Избушка – низенькая, теплая, из толстых бревен, утопала в тяжелом и твердом мартовском снеге. Двумя передними окошками она простодушно выглядывала в самый центр улицы Гарибальди, и если бы я не знала, что это южная окраина города Соборска, то впечатление деревни глухой и с медведями так бы и застряло в моей голове.
   Тем временем Надежда снова убежала в свою семью, а тетя Маруся успокоилась, затопила печь и стала разговаривать с большим полосатым котом, который улыбался мне с подоконника. А я разглядела хозяйку получше. Была она необыкновенно сильной для своих лет и бегала по кухне как заведенная, тараторя без умолку.
   – Вот займешь переднюю комнату. Там кровать, шкап пустой, сундучок и полка. А тиливизер у меня сгорел… В феврале только жилец съехал! Хороший был жилец, правда, пил как сапожник. А платил вовремя… Я б ему не поплатила! Вася, Вася, – глухо позвала она. – Пурген!
   Я вздрогнула, подумав: все, прежний пьяный жилец вернулся! Но оказалось, тетя Маруся звала кота завтракать. Кот долго размышлял, потом решился и упал с подоконника навроде бомбы – до того был тяжел.
   – Какой котик у вас, – похвалила я полосатого, – неподъемный!
   Тетя Маруся кивнула благосклонно, не сводя глаз с кота:
   – Вот ведь хороший у меня котя? Да?
   – Хорош, – удивляясь просто итальянской перемене настроений, я решила уточнить: – А почему «пурген»?
   – Так у него все, что съест, сразу вылетает! – пояснила тетя Маруся.
   Я приняла это к сведению, закончила умываться и пошла в свою законную на тот момент комнату. У стены стояла низкая деревянная кровать с чистым толстым бельем, пушистым от многая стирок. Между кроватью и окном квадратный стол с белоножкой и пустой, без цветов, давненько крашенный подоконник с прозрачным окном в пушинках кошачьей шерсти, и пахло сухими цветами, а совсем даже не котом-женихом. Рассохшийся коричневый шкапик в углу и на нем тусклый, с зеленью, самовар с вензелями и медалями и выпуклые слова на нем: «Боже, храни царя-батюшку!»
   – А зараза Тишка его ни в грош не ставит! – буркнула мне вслед тетя Маруся.
   Так в первый раз услышала я про Тишку – кошку Фаины, тети Марусиной соседки, к которой позади дома протопталась широкая тропа. Сам Фаин дом глядел фасадом в целых шесть окон на параллельную соборскую улицу имени командарма из местных – Пухлякова Израила Сократыча, о котором, заваривая чай и быстро переворачивая оладьи на огромной сковородке, начала рассказывать моя квартирная хозяйка. Из ее рассказа выходило, что командарм был сущий орел – нет, сокол, нет, все-таки орел!
   Я завтракала, прислушивалась, рассказ мне был не совсем понятен, особенно детали из восьми жен командарма в разных городах… Да и чай был странный на вкус – то ли из смородины, то ли из вишни, и когда тетя Маруся убежала во двор за дровами, я вздохнула и предположила, что пьянство ее прежнего жильца с большой долей вероятности может быть связано или с буйством хозяйки, или с ее любовью оглушительно пообщаться.
   Положив деньги за два месяца на теплую перевернутую чашку, я накрасила губы и выскочила на улицу, застегиваясь на ходу.
   Солнце переворачивалось в небе, капали с крыши золотые капли, шел одиннадцатый час среднерусского утра. На голубом снеге под яблоней нежился толстый Вася, весь в ямках на сдобном кошачьем теле, и выкрикивал баском:
   – Как хорошо! Как же хорошо! Жить-то как прекрасно!
   – Оладий обожрался! – кивнула на кота тетя Маруся, с охапкой розовых ольховых поленьев заходя в дом. – Пойду квашню поставлю.
   Так я и прожила пять лет, наблюдая кота и привыкая как к своей к тете Марусе.
   Эта история – небольшая и не займет много бумаги, но зато она – из двух частей, очень компактных. Вторая часть про собственно «дом золотой» и про то, как Фаину за этот дом хотели убить. Или, если помягче выразиться, сжить со свету.
   А первая часть называется ЛЮБОВЬ.

Часть I. Любовь

Про дом

   Он стоит на самом краю Соборска – высокий, из черных бревен, с окнами в темных деревянных наличниках.
   Тетя Фая Хвостова – одинокая тетушка, старая девица, или девушка, – в свои бархатно-плюшевые шестьдесят с чем-то лет проживает в нем.
   Счастливая хозяйка белой, как снег, коровы Малышки, кошки и пары котят занимает правую половину в три окна, а левую – ее родные брат Юра и сестра Зоя со своим мужем Валентином. Но живут они только в теплые месяцы, и не постоянно – так, приедут на двух машинах, потом уедут, потом снова, глядишь, тут как тут.

Сенька-хохол

   Дом. Одно название, а не дом.
   Скелет динозавра, случайно выползший в наши дни.
   Доски чердака в осеннюю ночь похлопывали, как продрогший мужичок на остановке, а двери, пыльные и вздыбившиеся, плохо закрывались в расшурованных дверных коробках, но жизнь, которая совсем еще не прошла, хоть и век миновал, – дышит из всех шести окон на черном фасаде.
   – Какой домина!
   – Домовина несусветная, – пятился какой-нибудь приезжий-заезжий, перепутав названия жилья и гроба.
   – Даже не знаю, даже не знаю, кто ж в нем живет? – продолжал вглядываться в старину и никак не мог отойти.
   – Я бы со страху помер, а не заснул бы в нем, там небось привидения в чехарду играют… Гляди-ка, сад-то разделенный, а из окна бабка глядит!
   – Два хозяина, выходит.
   – Пойдем поближе?
   – А чего я там забыл?
   На правой крепкой калитке висел мешок под навесом из дранки – на куске фанеры надпись от руки «Почта» и внизу меленько: «Фаина Александровна Хвостова, молоко в 10 и 19 часов, цена магазинная».
   – Во дает, спекулянтка!
   Полоумные дачники приходили в десять вечера, а умные – в десять днем и в семь часов после вечерней дойки.
   А на другой калитке, сплошь из ржавых проволочных каркасов, висел обычный почтовый ящик в ошметках старой краски, – по виду свидетель эпохи, свернувшей мимо этого ящика аккурат в наше непонятное будущее, – с выведенными на нем белилами двумя словами: «Семья Нафигулиных».
   – Надо же, – прочитав, в удивлении отходил приезжий или прохожий.
   Тете Фае в ту пору было чуть-чуть за шестьдесят, но она еще бегала, если в боку не схватывало. Бегала навроде пули или даже снаряда, что со стороны выглядело несколько дерзко, особенно в сравнении с несколькими еле двигающими телесами сорокалетними соседками.
   Махно в юбке, Файка-зазнайка, дикая – с ударением на втором слоге, – такие вот прозвища время от времени слышала в свой адрес Фаина Хвостова, когда шла со своей белоснежной коровой по улице. Шла и улыбалась так, чтобы никто не видел, а то еще подумают, что счастливая.
   Самое-то лучшее прозвище у нее было – Сенька-хохол. Так Фаю назвал папа Сашенька, убитый через два года на той войне.
   А называл ее Сенькой, когда учил шестилетнюю Фаинку мести пол. Фаинка заметала мусор во все темные углы, чтобы не колготиться с совком. За что и получила на всю жизнь в подарок и «Сеньку» и «хохла».

Плохие слова, или Женщина с мешком

   Можно жить в счастии, а можно и не жить.
   Чем меньше произносишь вслух плохих слов, тем счастливей будет человеку, который делит с тобой жизнь.
   И молодой тетя Фаина предпочитала слушать, и в старости, когда доживала свой век с мамой Катей, не очень-то любила разговаривать. Все больше вздыхала и улыбалась, да вот завела «Лапипундию» – большую тетрадь, куда записывала все события и происшествия, мысли и свои обиды, которые довелось пережить.
   Мама Катя, вырастившая одна троих деточек, нраву была крутого, за словом в карман не наклонялась, и поругаться была мастачок. Но не от зла, а от тягот, когда из двух прекрасных вещей – слез и поорать – выбираешь «поорать». Убили на войне мужа Сашеньку, осталась она, трое детей и старики-родители. Как дальше жить? Только поминая чертей, и удавалось.
   До войны была маленькая тоненькая модница с прозрачной кожей и шелковыми волосами, а во время и после войны надсадилась, и в тридцать пять лет не выдержал позвоночник маленькой женщины – от горьких трудов надломился и вырос горб.
   И дети видели, как у матери рос горб, и мать ее старая видела, и видел старый отец.
   В войну и после войны, да и сейчас в селе нередко увидишь Женщину с мешком. Тащит что-то домой для хозяйства или траву для скотины, тащит в общем…
   Голубой застиранный рабочий халатик из сатина, резиновые высокие галошки с бурочками или шерстяными носками, платочек на голове в выцветших пионах, идет по обочине, мимо, прокалывая воздух, несутся машины, в которых сидят люди с более сладкой судьбой, и несет на спине мешок с чем-то домой. Для деточек. Для теленочка или козочки. Еду, какую смогла заслужить за этот день.

Про Тишку

   Сегодня, как и тридцать лет назад, тетя Фая умылась, сполоснула ноги в тазике, завела назавтра будильник и, боком уложив себя на пружинистый диван, вытянула из-под пестрой подушки старый-престарый «талмуд», на обложке которого печатно и красиво было написано: «Лапипундия». Открыв первую страницу, тетя Фая прищурилась и прочла известное ей и так:
   «В тридцать восьмом году, помнится, ела я макароны с яичком…»
   Тетя Фая закрыла глаза и увидела и себя, и маму с отцом, и сестру Зою, которой было о ту пору не больше двух лет. До войны тогда было, как до колодца дойти, будь она проклята.
   В диване пискнула мышь и, доедая труху, заворочалась наподобие мамонта.
   – Тишка, мышка! – вскрикнула тетя Фая и, постучав пяткой по выскобленной половице, прислушалась. Мышь закашлялась где-то в кишках дивана.
   – Тишка! – снова позвала тетя Фая, но кошка не шла. – Опять к коту ушла, собака…
   Тетя Фая вытянула ножки в белых носках и постучала еще, мышь закашляла громче.
   – Когда ж ты подавишься, дура? – горько вопросила Фаина. Мышь промолчала.
   Тетя Фая отложила книгу и пошла через сени на улицу, на пороге сидели два котенка и смотрели в темноту, ждали мать.
   – Тишка! – тихо позвала тетя Фая. Никого. Темная ночь.
   – Тишка! Тишка!
   В кустах у забора, в самых колючках произошел какой-то ветер и, тайфуном пролетев через ночной невидимый воздух, остановился у самого порога тети Фаиного дома. Котята муркнули.
   – Тишка пришла, – успокоено пробормотала тетя Фая и, схватив тяжелую серую кошку, пошла обратно в дом. Котята, путаясь в ногах, бежали поперед по длинным сеням с белой стоваттной лампочкой под потолком. На ее яркий свет летели комары и мошки. Тетя Фая, не выпуская кошку из рук, прикрыла дверь, накинув на старую железку крючок и сверху петлю.
   Ночь шевелилась за окнами, тетя Фая поглядела на себя в чайник и пообещала:
   – Сегодня усы подровняю, а завтра бороду обстригу. Да, Тишка?
   Тишка с котятами сидели у полного горячей пшенной кашей блюдца и ждали, пока остынет. Так было давно, всегда, но, оказывается, до поры.

Хочу жениться!

   Соседняя с правой стороны изба – бревнышко к бревнышку под железной крышей. Там жил дед Сережа. Давний воздыхатель по Фаинке. Жил с сыном, тоже Сережей, с невесткой Надькой и двумя бравыми внучиками – одного звали, ясное дело, Серегой, а другого Сашкой.
   Дед Сережа вдовел уже десятый год и был этим удручен, напрочь забыв, что будучи в браке называл свою Лизавету то язвой, то пилой – в зависимости от предмета спора. Как не стало Лизы, многое, над чем смеялся, стало не смешно. Некоторые мужики категорически не любят жить одни. Могут-то могут, но через силу.
   – Хочу жениться! На бабе! – на пальцах объяснял девять лет подряд своему серьезному сыну дед Сережа.
   – Женись, па, – разрешал Сережа отцу. – Мне че, жалко что ли? Ты ж с ней спать будешь, а не я.
   – С кем спать?! – пугался по-перву дед Сережа и прикрывал колючие глазки, вспоминая, как выглядит голая Лизавета.
   – С бабкой этой, – рассекая рукой воздух рядом с собой, Сергей показывал этакую бабуленцию.
   – С какой… такой бабкой? – пятился от своего габаритного сына складненький и ладненький дед Сережа.
   – А которая за тебя пойдет, – серьезно кивал сын.
   – Чевой-то?! Я себе такую кралю выкопаю, не хуже твоей Надьки! У меня один глаз на Кавказ, а другой в Арзамас! – подскакивал дед Сергей.
   Близнецы, притаившиеся под окнами, сначала пыхтели, только слышались шелесты и удары тумаков, которыми они одаривали друг друга, потом с визгами Серега гнался за Сашкой или Сашка за Серегой:

   – Дед пошел себе невесту выкапывать! Из могилы! – орали они как резаные на всю улицу. – А-а-а! Прячь лопату! Нет, ты прячь! Нет, ты!

Золото самоварное

   Тетя Фая достала заветную тетрадь и, открыв посредине, написала: «Сегодня 5-го числа этого месяца в 19 .35 после дойки дед Сережа Фазанов звал за себя. Просил сердца моего. Но я не отдала. Самой очень нужно».
   Тетя Фая и смолоду-то была неприметная… Прически не делала, расчешет волосы на косой пробор, заплетет косу, устроит ее на затылке бараночкой. На вечерах все больше в уголке сидела и помалкивала. У всех девок от пляски каблуки отскакивали, а тети Фаины туфельки до сих пор целые в шкапу стоят. Ухлестывал за ней один такой Зубакин и, пожалуй, Тимаков и еще Губарев, и гнали ее и мать и брат Юрий замуж. А она уперлась и ни в какую не пошла. А тянуло ее, и очень сильно, – не поверите – в монашки. Да не было о ту пору, когда была тетя Фая молодой, монастырей. Позакрывали все, и кто желал из смирных девушек посвятить себя Богу Иисусу Христу, продолжали вынужденно жить мирской жизнью, что тоже, впрочем, немногим, да пожалуй, и ничем не хуже.
   И всю жизнь была тетя Фая худенькой и пряменькой, и даже на старости лет, если взглянуть на нее, когда идет она рядом со своей коровой, просто взглянуть, – так вот сзади была и в шестьдесят лет тетя Фая девушка девушкой, такая же смешная и приятная, а спереди-то, конечно, старушка старушкой с серыми глазами, рыжими бровочками и заветренными губками на круглом загорелом лице. Улыбалась еще так – вздохнет и улыбнется. Из родинки на бороде торчало шесть кудрявых волосков и по два пышных волоска в усиках. Что тетю Фаю совсем не портило, а даже придавало бравый вид.
   Почему тетя Фая так и не вышла замуж? Наверное, просто не хотела. И на насмешки, – ну такие, как там пустоцвета, вековухи и ни Богу свеча, ни черту мотыга, – могла и язык показать, но не обзывалась, потому как привыкла и к хуле, и к молве, и к пустой болтовне добрых и всяких соседушек и чужих злых людей.

   В тети Фаининой половине две большие комнаты, кухня с печью посередке, сени с полками, уставленными банками с вареньем и пустыми чистыми, покрытыми газетой, лестница без перил на общий чердак, по которой лучше не лазить, – до того стара, аж сыпется. Еще двор, в котором живет корова и сонм мыши.
   В передней часы с боем, дубовые полы крепкие, большой теплый диван, телевизор «Березка», ставни скрипят, когда ветру позарез нужно ворваться, пахнет старою жизнью, которая как столетняя бумага – выцветшая и ломкая от свернувшихся в трубочку лет.
   В боковушке высокая мамы Катина кровать с двумя пухлыми метровыми подушками – ох, не охватить те подушки. На них спать да спать со слюнкой изо рта. Да все вставать приходится.
   Мамин синий буфет, патефон на стульчике, пластинки в узле под кроватью, приемник «Москва» с желтым пыльным динамиком, керосиновая лампа на буфете – свет-то отключают через два дня на третий.
   «Когда была я девушкой…»
   Вот он, весь быт и обиход Фаиночки, почти не изменился с тех пор, когда была она молодой. В платочке с голубыми цветами, в платье из сундука, еще когда мая и крепдешин с батистом были необыкновенно дешевы и красивы. Это летом. А зимой в теплой коричневой маминой шубе. Внутри рыжая лиса – воровка кур. Фаина – третья хозяйка из семьи Хвостовых этой самой шубы, сверху плюш сине-бархатный с бобровым воротником, а бобру тому целых восемьдесят лет, старше Фаины бобр.

Дочки

   Сколько себя помнила тетя Фая, у них всегда были коровы, и всегда Дочки. В основном черные большие Дочки, только две были рыжие, и обе бодуньи, но всегда и дедушка Николай, и бабушка Александра, и мама звали их Дочками.
   И только последнюю, белую индийского племени, корову Фаина отважилась назвать Малышкой. Кошка Тишка и корова Малышка – так и жили.
   Тишка была старше коровы на год и к корове относилась, как «дед» к новобранцу, подходила, нюхала, корова не возражала, но любила Тишу припугнуть копытом или рогом, чтобы не зазнавалась и перестала дразниться говядиной и колбасой. Кошка все острила, говорила, бывало, корове, напившись молока из блюдца:
   – Вот зарежут тебя, наделают котлет, и мы с котятами будем тебя есть.
   – Мало тебе мышей? – мычала, ничуть не обижаясь, корова.
   – Мало! – азартно показывала розовый мокрый язык Тишка.
   – Забодаю! – предупреждала корова, и Тишка с фыр-фыррр-ом выскакивала из сена и ветром летела в дом, чтобы помурчать и потереться о тети Фаины ноги.
   Тишка знала, что она тигрица – мать кошачьего прайда и присматривалась к возможной добыче всегда и везде, нисколько не задумываясь о ее величине, и что не пролезет она в кошачий роток.
   – Чем больше, тем лучше! – справедливо полагала она, котята задумчиво внимали мудрой матери.

Контра

   Если вам совершенно нечем заняться, то подумайте и перечислите все оттенки серого цвета, ну вот как я:
   пепельный,
   дымчатый,
   асфальтовый,
   цвет дождя,
   цвет волчьих глаз,
   седой, мышиный,
   расплавленный перламутр…
   Так вот Тишка была как серебро. Как дымок сигарет с ментолом, скопившийся в углах комнаты, где за столом сидят веселые и нежные любовники.
   Тишка, эта кошка тети Фаины была большая, полная, с круглой умной мордой, ясными глазами, в которых блистали янтари, и лапы у нее были в пушистых панталонах ручной работы.
   Редкая, редкая по красоте кошка.
   Ну ладно, ну пусть, но почему я все про эту кошку? Живешь-живешь, никаких кошек не замечаешь до поры до времени, разве до них?!
   Вот у Маруси Подковыркиной тоже кот проживает, объедает ее, как может, кот Вася, ее отрада и игрушка с брюхом, которым он подметал землю.
   За неимением внуков Маруся который уже год искала Васе невесту. Вася не спешил, метил углы вонючей струей в Марусиной избе, все диванные подушки в клочья изодрал, орал дурным мявканьем на весь чердак, а уходить дальше пятачка перед домом – ни-ни-ни! Все боялся, что украдут его враги, злые бабки всякие или пионэры, к примеру, убьют. Маруся объясняла коту, что в Соборске давно уже нет пионэров, выросли все и к котам без претензий, но Вася как-то вышел первого марта на улицу на невест посмотреть и себя показать и получил по горбу кирпичом от близнецов Сережи Фазанова. И больше на улицу ни-ни.
   И тетя Маруся, ушивая драные подушки, увещевала кота:
   – Дери, но меру знай! А то выгоню! Или давай невесту принесу – серую приятную, хоть и старше она тебя на двадцать лет, ты на этом когти не заостряй!
   Фаина из рук в руки передавала Тишку соседке. Тетя Маруся, прижав кошку к груди покрепче и укрыв фартуком, тащила ее к себе домой. Тишка норовила удрать, высовывала голову из-под локтя, смотрела на свою хозяйку и вопила от страха. От Маруси пахло чужими щами и почему-то электричеством. И еще у Маруси было четыре тени, а у всех кошек две. Странно!
   А в чужом доме сидел и ждал весь в складочках кот Вася и, увидев, что ему вытряхнули из фартука огромную Тишку, принимался истошно бахвалиться:
   – Я Вася! Я кот! Смотри, я тут все диваны ободрал! Я кого хошь!..
   Потом пугался. Вроде кот какой-то ругается! – мерещилось ему, перепутал все. И забивался в щель между печкой и сундуком.
   Тишка досадливо разглядывала сперва кота, потом нюхала и морщилась на его хозяйку и бросалась к двери. Открыв ее мордой за пять секунд, кидалась в крапиву и перемахивала через нее в свой огород. И на следующий раз, и потом еще пять раз, ну никак, никак не получалось тете Марусе сосватать Васе невесту. И Тишка в конце концов стала ей настолько неприятной, что Маруся на кошку посматривала с подозрением и даже взялась небылицы про нее сочинять и плести.
   Какие небылицы? А это вы узнаете быстрей, чем заварите чай.

Сгорело все!

   Еще в семидесятые на улице Пухлякова у Колдуновых случился пожар. Выгорело все. Ни досточки, ни полсковородочки никакой не осталось. Даже печь и та истопилась последний раз в пожаре и утром рассыпалась прямо на глазах у всей закопченной улицы.
   Колдуновы спаслись, все шестнадцать человек, выпрыгнули из огня, кто в чем – в основном без штанов. А строиться на пепелище отчего-то не стали. Ясное дело, отчего. Где же такие деньги взять? На страховку купили новой одежды и по многодетности своей получили две квартиры за рекой в кирпичных домах. И даже картошку и кабачки сажали на пепелище то ли год, то ли три, и забросили свое родовое погорелое гнездо на веки вечные.
   Пепелище радовало глаз почти тридцать лет: зимой – снегирями на старых грушевых деревьях, а с мая по сентябрь – одичавшими садовыми цветами, мотыльками и стрекозами. Тихое место на окраинной улице. Благодать. И никого ничуть не тяготило, что погорелое место-то.
   Что же? На каждой улице, если копнуть поглубже, есть своя черная дыра. Ну да. Или пьяный дом, где пьют все, включая народившихся младенцев, или, к примеру, ведьма живет, что не приведи Господи, а еще встречаются сараи гнилые, почти упавшие, и по ночам в этих затхлых сараях творятся многие истошные дела. Если сейчас ночь, то дальше не читайте!
   На каждой улице, будь то Каир, Бомбей или Гвадалахара, всегда был и есть какой-нибудь свой родной изъян с бородавкой, а если нет, то скоро появится.
   И то, что на Пухляковской едва не сгорело шестнадцать человек, пожалуй, цветочки по сравнению с каким-нибудь Настасьиным колодцем, в котором каждый год по утопленнице, каждый год…
   Остатки несгоревших кирпичей растащили самые домовитые из соседей и укрепили ими свое хозяйство, а место, где стоял колдуновский дом, после нескольких зим разгладилось, закучерявилось и возродилось. И летом там паслись дети, козы и куры, ныряя в пыль вместо бани и устраивая прятки в цветах.

Марсианин

   И вот где-то два дня и четыре года назад колдуновский участок обнесли забором. Была ранняя весна, еще в снег можно было провалиться по пояс, и такой стоял колотун…
   Понаехали военные машины полевых расцветок «болото-дно», высадился десяток солдат с красными от мороза шеями, и за неделю, да какое там – за шесть дней – большой квадратный колдуновский участок – вдобавок загребли еще весь косогор в начале Пухляковской улицы – обнесли высоченным слепым забором, доска к доске, ничего не видно, поскольку нос не пролезал, и метра три в вышину, будто тут трехметровые воры живут.
   И поползли слухи… Купил колдуновскую землю какой-то генерал. То ли бывший моряк-дирижер, то ли эстрадный подводник, а может, диджей-летчик? Ой, в общем, ну такие слухи бестолковые пошли! А машины военные как начали стройматериалы за тот забор возить – кирпичи, бревна, доски и прочий шпунт, – всю дорогу по улице разбили мощными колесами, когда разворачивались.
   Местные пухляковские не успевали даже повозмущаться – до того любопытное было зрелище. И через каких-то пять месяцев, аккурат к июлю в готовый терем вселился новый жилец по имени Эдуард по фамилии Бересклетов. В форме с лампасами, аксельбантами, наградным «максимом» и личным танком его так никто и не увидел. Хотя дед Сережа что-то заикался про голубую фуражку – высокую, как у Пиночета, в которой якобы этот Эдуард угощал старика «казбеком» и расспрашивал про бои за рекой Прут.
   Да-аа… Веры деду Сереже не было. По причине небольшой, но регулярной запойности характера, а также дальтонизма. Дед Сережа кашлял и не настаивал.
   Вся длинная улица тем летом разделилась на три лагеря.
   Те, кто плевал на всяких жуликов-генералов со своего крылечка, дружно ненавидели богатого по всему виду армейского казнокрада. Ненавидели по большей части у себя дома и каменьями в нового соседа не швырялись. Вели себя сдержанно.
   Вторые завидовали. Причем люто. Считали все. Сколько досок в заборе и почем те доски, сколько кирпичей и почем те кирпичи, сколько бревен и машин у генерала и какого они цвету-роду и страны-матери. Сумма выходила катастрофическая какая-то, просто мешки денег какие-то… И все ждали приезда генеральши, генеральчат и генеральчонков, почему-то уверяя друг друга, что генеральшей будет не кто иная, как сама Алла Борисовна Пугачева.
   Такого богатства быстрого, ну как Алладин потер где-то, почесал чего-то, и вдруг оно – рраз! – и вота! Ну, где-то там, в столицах – да-аа, может, но чтобы на погорелом месте, на твоей же улице – о-оо!
   А некоторые самые наивные и простые ходили, как дети в зоопарк, смотреть на сказочный дом принца Эдуарда и, проделав шилом дырку в заборе, наблюдали, как солдаты доканчивают строить дом под руководством двух прорабов. Над забором возвели несколько ярких фонарей, и многие бабки из соседских экономили на электричестве, как раньше на керосине, и читали Псалтырь вечером не под сороковаттной лампочкой в кухне, а на подоконнике, который с улицы теперь освещался не хуже рекламы виски где-нибудь на Арбате.
   С Эдуардом как с соседом жить стало не намного хуже, чем с погорелым местом, хотя некоторая досада на чужое злато-серебро все же присутствовала, кипела и бурлила. И ничего. Вон картошка тоже кипит, а потом, глядишь, холодная. Хотя, конечно, что-то марсианское в Эдуарде было.

Я люблю

   Милый деревянный город Соборск. Заросший вишней и белой смородиной, сладкой, как шаптала. Старый, старше самого царя Ивана Грозного. Стоит на стыке трех областей – двух молочных и одной ситцевой.
   Синие луга и зеленые озера окружают его бусами. Ведет к нему узенькая железнодорожная ветка, и трасса ЕД-19 грохочет автомобилями всего в шести километрах от южных улиц города.
   Я люблю эту землю. Я целую ее. Милую терпеливую частичку России. У меня сердце разрывается за нее.
   Соборск все еще бревенчатый по большей части, правда, центр каменный, то есть дома остались те, давнишние, с каменным низом и надстроенными из кружевного дерева вторыми этажами. Трамвай-однопутка делит город на четыре части, как круглый пирог.
   Конечно, не обошлось и без новых зданий, серых кафе, палаток, ларьков, целый микрорайон ужавшихся от последних лет пятиэтажек. Но старая русская благодать чудом уцелела, и яблони с грушами растут везде, где только можно, и особая тишина маленького города, как светлая старушечка во главе большого накрытого стола, за которым сидят ее дети, внуки и правнуки. Целая улица за столом, а родила их изначально, конечно, эта маленькая чудо-Машенька. Одна, почти всегда одна, все на ней, только на ней.
   Я люблю эту землю, землю белых колокольчиков, разве есть где такая земля. Я молюсь за нее.

Хозяин

   С чьего языка без костей все на улице Пухлякова решили, что Эдуард генерал? Он никому не говорил, что генерал.
   Но забор – да. Таких заборов, если ты не генерал, у тебя сроду не будет. Солдаты опять же строили дом, и не как-нибудь, а в авральном темпе, и не тяп-ляп. Потом однажды, когда уже было закончено строительство, бронетранспортер приехал с чистым речным песком, хотя некоторые говорили – это скрейпер был, а бабки крестились на неправославную машину.
   И с виду Эдуард на генерала не тянул, так, каптенармус, ну, максимум, пыльный майор. И жена тоже, какая там Алка Пугачева! Мало ли, что дом – всем домам дом, а не тянули они на этот дом. Не-е.
   Первый раз Э. Бересклетов появился на улице Пухлякова внезапно. Уже почти готов был его исполин, который и домом-то назвать язык не поворачивается. Чтобы его рассмотреть, голову приходилось запрокидывать затылком параллельно земле, и в шее начинался хруст, зато видно было отлично, правда, шея потом болела два дня, а у кого и три.
   И вот был июнь, и по разбитой в «качель» дороге к новостройке свернула бронзовая машина с острыми углами. «Мерседес», как потом объяснял всем желающим его послушать Сережа Фазанов, сын деда Сережи.
   Вышел из той машины в единственном числе унылый тощий субъект с длинным строгим лицом, в общем, поешьте вареного луку и посмотрите на себя в зеркало. Одет он был в костюм и при галстуке, правда, без шляпы и очков, как отметили все, кто в тот час не спал, не работал и не влез в погреб переждать жару или другой какой скандал.
   Долго себя рассматривать Эдуард никому не позволил, хотя народ уже начал волноваться и бежать парами и семьями в его сторону. Не глядя на народ, состоящий в основном из бабок с дитями, генерал протиснулся в свои широченные ворота, оставив сверкать снаружи красивую машину, и до вечера не показывал носа. Видно, радовался почти готовому теремку, ходил, щупал стены и нюхал здоровый сосновый дух своего новенького жилья.
   Потом, уже ближе к ночи, вышел расслабленной походкой и, взглянув на двух самых настырных бабок с внучиками, разглядывавших его, как папуасы марсианина, сел в свою конфетку-машину и по ухабам поехал туда, где едят икру ведрами и пьют золотые пузырьки из дорогих и пыльных бутылок. Так, по крайней мере, обе ошалевшие бабули объясняли что почем своим внучатам вместо сказки про балду на сон грядущий.
   Тетя Маруся Подковыркина, которая как раз шла из гостей с бидоном молока и лицезрела первый отъезд генерала, крикнула через всю улицу, разинув рот до земли:
   – Кощей замороженный! Всю дорогу уделал! Лемонтируй давай!..
   Генерал медленно повернулся, посмотрел на источник душераздирающего крика, а Маруся чуть не выронила бидон, оступившись в яму, хотела было выругаться, но день был постный, завтра к батюшке на исповедь, да-а… И как ни удивительно, была услышана. Через неделю, да какое там, через шесть дней Пухляковскую так разровняли военные трактора и заасфальтировали таким сиреневым асфальтом все те же самые срочные солдаты, такой асфальт, по слухам, только в штате Мериленд и вот на улице Пухлякова теперь.
   Фаинина кошка Тишка также была свидетельницей приезда Эдуарда Бересклетова, ввиду того, что безвылазно сидела на крыше и ловила на ужин котятам птичку или двух, как повезет.
   И кто бы мог подумать, что произойдет дальше?!
   Значит так, многие тогда Эдуарда увидели и многие согласились, что он кощей, и только одна такая, Грехова, из засыпного дома у реки, сочла его элегантным и похожим на фаллический символ индейцев-майя. Что было, мягко говоря, притянуто за уши, если не выразиться менее изящно. Тем более что блеклая свободного покроя одежда Бересклетова, на самом деле очень дорогая, отнюдь не выглядела для русской глубинки дорогой, и если бы на улице узнали истинную цену в английских фунтах костюма нового соседа, многие бы начали плеваться в недоумении.
   Наконец, где-то через два дня, как уложили асфальт, привезли генеральшу. Сам Эдуард и привез. Генеральша была посимпатичнее – высокая, голенастая, подстриженная «под мальчика» и с очень подвижной шеей, все разглядывала и улыбалась через раз, и когда выкатилась из машины в своих кремовых бриджах и синей кофте на бретелях, и когда поздоровалась с толпой бабок, которые снова были тут, как часовые у мавзолея.
   Эдуард называл ее при всех Любашей и Лялею. Ляльке было на первый и сто первый взгляды – лет пятьдесят, как и самому.
   Веселая женщина, согласились все, слушая через забор ржание генеральши.
   Чужая радость, если ты, конечно, не убийца, обычно вызывает ответную улыбку. Бабки, ухватив под мышки своих продолжателей родов, разошлись по домам и новых соседей признали.
   А что, в Москве – Кремль, в Петербурге – Эрмитаж, а на Пухляковской улице – Эдуард с Лялею. И ничем не хуже. Опять же – асфальт сиреневый и фонари сверкают!
   Жить можно.

Страхи

   Конечно, в конкурсе Мисс кошачья Вселенная Тиша не участвовала, но на улице Пухлякова Тишкиной красотой любовались многие старухи.
   Фаина даже боялась за кошачью жизнь, как бы не извели серую красу от зависти. Убить кошку – секундное дело. Кошачья голова не больше яблока и такая же твердая.
   Как-то в позатом году не дала тетя Фая последнего котенка одной такой, Рукова фамилия. Очень ценились на улице котята от Тишки – воспитанные, опять же мышеловы. Кошки, надо вам сказать, как и люди – разные бывают, от на редкость дурных до необъяснимо умных. Так вот, не дала Фаина Руковой котенка, а через два дня пришла Тиша домой на трех лапах, волоча раздавленную четвертую.
   Горе.
   Залила Фаина кошачью лапу йодом, не спала пять ночей, плакала вместе с кошкой, так было, не передать, хорошо – выздоровела, а если бы нет?

Собаки и прочие враги

   Она была из высшей кошачьей касты – умеющих открывать любую дверь лапами и сильной усатой мордой, умной и глазастой. Конечно, если дверь не закрыта на английский замок или, хуже того, щеколду. Открывала дверь, толкая ее лапами, не только изнутри, но могла открыть и снаружи – зацепив когтем за дверное полотно, тянула изо всей силы дверь на себя.
   Тишка была редкой кошкой, но для любой большой собаки, которых бегало по Соборску видимо-невидимо, такая кошачья одаренность большой ценности не представляла.
   Собаки, бездомные и домашние, были бичом соборских кошек. Собаки ели кошек или просто разрывали их на спортивный интерес, особенно в зимнюю бескормицу. К сожалению – это правда жизни последних злых лет. У многих на улице ушли и не вернулись Пушки и Мурочки. Именно зимой, когда кошка вязнет в снегу, и собаке на длинных ногах догнать ее помогает голод – тетя Фаина беспокоилась особенно.
   Собаки…
   Была еще одна опасность.
   Тетя Фая сажала перед собой кошку и втолковывала ей, как старой глухой бабке с вредоносным характером:
   – Тишка! Дура старая! Не воруй фазановских декоративных кур. Тебя уу-убьют! Ведь кошка не стоит ни копья! А как мы без тебя, Тиша?..
   Из-под стола на двух беседующих женщин печально смотрели два котенка этого лета, один в полоску, другой сливочный.
   – Разве тебе мало молока? Разве тебе мало творога?
   Кошка отворачивалась от тети Фаи и, не мигая, смотрела в окно на деда Сережин забор, за которым кудахтали золотые фазановские курочки. Так алкоголик смотрит на запотевшую бутыль самогона, так беременная девушка раздевает глазами банку с солеными огурцами…
   – Боже ж мой! Ведь тебя убьют! – в исступлении хваталась за свои торчащие под разными углами уши тетка Фаина. – Разве жизнь можно сравнить с курою?!
   – Понимала бы чего, – коротко муркнув, тяжело падала на четыре лапы серая, как мышка, Тишка. – Пошла я… Котяты, за мной!
   И пара мелких котят, высунув алые языки, бежала за своей большой мамкой в огород. Учиться кошачьему нелегкому ремеслу, в котором ловля мышей отнюдь не главное – занимательное хобби, не более того.
   И вот Тихоня пропала.
   – Где искать? Куды бечь? – спрашивала тетя Фая у котят, те молчали, вглядываясь в четыре стороны света. Мелкие бесенята. Им шел только третий месяц, и свои уроки по мышеловству они должны были получить только к сентябрю.

О сокровищах

   У тети Фаи было большое богатство. Угадайте, какое?
   Ни в жизнь не угадаете! У тети Фаи было четыре зуба, что в шестьдесят девять лет для русской женщины навроде четырех бриллиантов. Даже многовато, пожалуй. Два сверху – два снизу. Жуй – не хочу.
   Так что, когда тетя Фая улыбалась, открывая полный четырьмя зубами рот, соседский дед Сережа, тот самый, таял от восторга и в ответ бахвалился своими двумя.
   – Выходи за меня замуж, Фаина, – прижав руками сердце, чтобы не выпрыгнуло, просил дел. – Файка-душа! У тебя корова, у меня пара кур. Заживем!
   – Я высоких люблю, Сереж, – безмятежно делилась сокровенным тетя Фая.

   – А я и есть самый высокий, – становясь ботинком на сапог, убеждал дед Сережа строптивую Файку. – Ну, на нашей палестинке у реки!
   – Да тебя, Сереж, из-за смородины и не видно, – заглядывала за куст тетя Фая.
   – Душа моя, да ведь…
   – Пора мне, Серый, вечерняя дойка, – тетя Фая поднималась, оправляла длинный подол в коричневых цветах и быстрым шагом от греха подальше шла домой.
   Дед Сережа крякал, принципиально не глядел Фаине вслед, потом все-таки вздыхал и посматривал, но так, незаметно, как Фаинушка идет к дому.
   Близнецы ржали в кустах и вдруг стихали, чтобы через пару секунд со сдавленным «а-а-а-а» орущим клубком выкатиться на тропу.
   Дед Сережа снова крякал, морщился, думал недолго, махал рукой и косолапо шел разнимать свою мелкую плоть и кровь.
   – Глаза ж друг дружке повыбиваете! Санька, убивец, отпусти Серого!
   – Чего-оо?! – вырывался Санька, рубашка трещала в дедовой руке.
   В итоге у деда оставался Санькин воротник и растерзанный Серый, который был послабей братца.
   А тетя Фая, подоив корову, шла через сени в дом и вдруг вспомнила:
   – Кошки-то нет!
   Первую ночь и первый день Фаина Александровна как бы и не заметила пропажи. Лето – дела-дела-дела… С Малышкой, садовые, огородные, молоко не продашь – скиснет. Пропадет. Так что не жалко и отдать. Позовет вечером соседок победней и нальет по бидону. И тихо говорит: «Настя, молчи, и ты, Анюта, а то, кому продаю, начнут ругаться!» Анюта с Настею кивали и шли к своим домушкам, хоронясь и улыбаясь.
   А на вторую ночь уже засыпала почти и вдруг вспомнила, что не видит свою дымчатую и огромадную кошку уже второй день.
   – Боже мой! Тиша! Тиша!
   И выскочила на крыльцо. На улице за дверью сидели котята и смотрели в темноту. Тетя Фая запаниковала, так ее и застала Маруся Подковыркина, которая спрямила путь и по-свойски шла через Файкин огород.
   – Ты чего? – встала Маруся у калитки и положила на травку две сумки с хлебом, сахарным песком и двумя кружками ливерной колбасы. – Не очень-то на мою колбасу рассчитывайте, – прикрикнула Маруся на нюхающих колбасный дымок сливочного и в полоску котят. – Брысь! Брысь! Нахлебники… С коровой чего?
   Тетя Маруся корову любила. Если б не корова, то есть молоко, разве в семьдесят бы так бегала? «Ни за что! Ни за хрен!» – отвечала сама себе тетя Маруся, не стесняясь в выражении чувств. Комплексы уходят, когда приходит старость.
   – Я не могу! – всхлипнула Фаина и села на ступеньку. Пахло городским пыльным туманом и рекой. Мокрая ночная тишина.
   – С коровой? Да? Что? – зачастила Маруся. – Может, полыни объелась? Или осокой язык порезала? Так пойдем… пойдем ей язык зеленкой намажем, а? Не плачь, чего ты плачешь?
   – Они гоняются друг за дружкой целый день и выдирают лапами хвосты! Да, Маня, да! Выдирают! – всхлипнула Фаина и посмотрела на Марусю.
   – Кто?! – остолбенела Маруся.
   – Котяты, они, гоняются за хвостами друг дружки и вполне могут их откусить, целый день дрались, – показывая пальцем на котят, которым до колбасы оставалось только лапу протянуть. Маруся, увидев такой беспредел, затопала ногами и, прижав сумку с колбасой к груди, снова взглянула на тетю Фаю. Взглянула с сомнением, очень уж вытянулось у Маруси лицо.
   – Бесхвостый кот, что может быть печальней? – тем временем спросила Фаина у Маруси.
   У Маруси лицо еще больше вытянулось.
   – А Тишка где? – прокашлявшись, не сразу, но спросила Маруся с таким видом, словно ее разыгрывают. – Чего она их распустила?
   – Нету, пропала, – развела руками Фаина и вытерла слезы. – Вторая ночь уже… Я помру без нее! Я ее так люблю-ууу…
   – Гуляет с котами, – удивленно выговорила Маруся и поглядела долго-долго на свою подругу.
   Свет из сеней протыкал указкой царящую ночь.
   – У Надьки просидела, – поежилась Маруся. – Пойду я, Фай, – а про себя подумала:
   «Об кошке плачет! Во еще! Заговариваться Фаинка начала, а ведь еще жить сколько!»

   Утро. Клочки тумана над асфальтом. Тетя Фая не спала, ждала Тишку.
   – Какая! Гулена! Издевается! – ругала кошку Фаина.
   Ходила по улице, звала. И несколько кошек вышли на зов.
   – Не меня зовешь? – спрашивали они.
   – Не, нет, не тебя, – объясняла Фая и шла дальше.
   «Погуляла бы с котом и шла домой, большая мышь пропала, большая ручная мышь, она дается на руки! Что с ней сделали, с моею Тишею? Дверь-то я забыла закрыть и двор не заперла, а во дворе корова, уведут!» И тетя Фая побежала обратно к своему дому и тогда-то провалилась с мостков в канавку, исцарапала обе ноги.
   – Что я? Кошку ищу, по кошке плачу, – выбравшись из канавки, ругала себя тетя Фая. – А не могу я, горе у меня, хорошая кошка – изрядная потеря! – Не замечая, как снова плачет по кошке, тетя Фая дошла до дома и остановилась.
   Кому сказать, не поверят, но кошачьи глаза очень мало отличаются от человеческих. И любовь – она или есть, или ее просто нет. А где нет любви, нет и слез.

Тетя Маруся молотит чепуху

   Кошка пропала, как в тартарары. Семь дней? Больше. Котята ходили сиротами и почти не ели, правда, тетя Фая, горюя, забывала подлить им молока.
   «Убили, – решила окончательно про себя Фаина и старалась не смотреть в сторону соседей, ни тех, ни других. – Вот, – думала Фаина, – она или он, или этот длинный в солдатских штанах, как его?.. Еропланов, фамилие кажется… Такой подлый паренек!»
   – Здравствуйте, Фаина Лексановна! – кланялся с дороги «подлый парень».
   – Здоровается, бесенок какой… А чего ему? Убил кошечку, – вздыхала Фаина и поворачивалась к «подлецу» узенькой спиной, не желая мириться, что такой подлецок живет, убив ее кошку.
   – Не слышит, глухая, – пожимал плечами уязвленный Еропланов и шагал дальше к своему плетню.
   А тетя Фаина начинала страдать и убиваться с новой силой, и из глаз – кап-кап – на ботву падали слезы. Вспоминала, как перед пропажей трепала кошку за ухо. А за что? Лакала Тиша парное молоко прямо из ведра, а дачник Куроедов как раз того молока дожидался, увидел такое, плюнул и не стал молоко брать. И банку, Фаинину законную трехлитровую банку, с собой в мешке унес, окаянный черт!
   Тетя Фая морщилась, вспоминая.
   – Так я же ее не больно… Ну, подрала за уши, разве это больно? – спрашивала она у котенка. – А ну, поди сюда, проверим.
   Котенок не желал.
   Тетя Фаина долго смотрела на него, пока не забывала, зачем звала, почему звала. Потом лила из алюминиевой литровой кружки в пыльное блюдце на ступеньке еще теплое молоко и дергала за ухо с проверкой боли себя, а кого же еще.
   – Не больно, нет, – подергала второе ухо. – Ой, а больно! Может, обиделась Тиша? И ушла куда глаза глядят?
   Знать бы, знать!.. Слова бы плохого Тишке за все время не сказала, не то что уши драть! Никаких больше ушей. Господи, помоги!
   А еще вспомнила, как тем летом навалила Тишка кучу тете Фае прямо на постель, на чистый пододеяльник и просочились кошачьи какашки до самого атласного одеяла, которое мама Катя шила своими драгоценными ручками. Отомстила. Зарыла в то лето тетя Фая лишних котят. Попутал бес. Два раза окотилась Тишка, ну куда? Солить? Ой! Знать бы, знать. Всех бы оставила котят и не гонялась бы за Тишинькой по всему дому с граблями за ту кучу.
   Ну и что? Куча… Да пусть бы гадила, где душеньке угодно, убрать – пять минут, проветрить – десять, и все! Лишь бы не пропадала-а-а.
   И как раз в тот самый миг, как хлынули ручьи из Фаиных глаз, со своей стороны, с огорода появилась Маруся Подковыркина и начала молоть чепуху.
   Такую чепуховину понесла, что ни Егору, ни Якову не понять, не разобрать и лучше бы сидела у себя дома, лапти на продажу плела, а то все бла-бла-бла да ха-ха-ха!..
   Такая эта Маруся, с непонятной для себя неприязнью посмотрела на свою подругу Фаина и хотела даже уйти в свою дверь, и закрыть ее у Маруси перед носом. Пусть чего хочет думает, почешет свой нос и к себе уйдет. Поплакать не дает, дура какая!
   – Фаинка-калинка-малинка моя, – запела и притопнула Маруся Подковыркина. – А чего ты мне дашь, если скажу, где Тишка твоя?
   Тетя Фая молчала, глядя на Марусю спиной. Потом повернулась и спросила:
   – И не стыдно тебе с харей-то?
   – Чего-о? – притопнула Маруся другой ногой. – Стыдно, у кого видно, а я в штанах ушитых! Хи!
   – Отстань от меня, иди своей дорогой.
   – Да я и так скажу, ты чего, чего? – зачастила Маруся, не увидев ни радости и ничего похожего в Фаиных моргающих глазах.
   – Какая ты Файка! Какой у тебя карактер чижолый-чижолый! У Эдика она на трубе сидит. Я без очков, и то увидела! Иди за своей кошкой, если хочешь, и забирай с трубы!
   Тетя Фая не поверила, потом поверила, но не до конца, слушая Марусю, как та шла-шла, глазами вертела и вдруг видит – за забором на трубе сидит какой-то серый куль и пристально так за Марусей следит.
   – Где, Маня, где?! – после долгого молчания, на одном дыхании выговорила Фаина. – Пойдем со мной, я ничего не вижу! Маааняаа!..
   – Ой, кулема, кулема ивановская, – начала набивать цену Маруся и, вложив невесомую Фаину ручку себе в ладонь, как в лопату, повела подругу к бересклетовскому терему.
   На улице было весело. Теплый синий вечер. Бабки на лавочках, молодежь на мотоциклах, мужики с толстыми шеями отдельно, бабы молодые, кровь со сливками, друг друга разглядывают на предмет приглядности – какая самая красивая. А что идут мимо две старухи в ситцах к генераловому дому, никто внимания не обратил, так как старухи здесь везде, навроде молей.
   Соборск – город старух, их на улицах не меряно и не считано и не меньше, чем в губернском городе, который полыхает огнями в сорока километрах на север. Такая здесь в городочке жизнь – тихая и одновременно звонкая – живи не хочу, если есть на то желание. А оно есть! А чего ж ему не быть – пожить-то как неплохо, воздухом подышать, чаю попить с белым хлебом, картошечки отварить и с капустою!
   Было еще светло и томно, только с запада небо почернело, да и то самый его край, если не смотреть, то вроде день и день, а не вечер синий.
   А надо вам сказать, что забор на бересклетовском участке прикрывал дом как следует – комар пролетит, а вот муха уже вряд ли!.. Но если не дойти до забора метров семь, то весь второй этаж и крыша многоскатная виделись превосходно – смотри не хочу. И были на той крыше две высокие трубы, в ширину не меньше метра, одна справа, другая слева – каминные трубы, решили самые толковые мужики с улицы и объяснили всем.
   Тетя Фая, пока шла к дому, все на длинную трубу глядела, а в глазах «кошки, кошки», ой, а подошли ближе – труба и еще труба и никакой кошки в помине нет!
   А Маруся шла и не смотрела туда, куда Фая, а поздоровалась сперва с одной бабой, потом с другой, остановилась потрепаться и все «бла-бла-бла» и «ха-ха-ха!», тетя Фая тянет подругу к дому, а Маруся упирается – не наговорится никак.
   Ну ладно, подошли наконец, стали глядеть – никакой кошки нигде. На крыше блики от солнца, из труб ни дыма, ни искр.
   – Вот те на! – удивилась громко тетя Маруся. – Сидела, ей-бо, Файка! Сидела, вот те крест, на ближней трубе и за мной, выжига, следила, куда я с колбасой иду!
   – Кто? – посмотрела печально на подругу Фаина.
   – Да мымра твоя! Кошенция! – рассердилась Маруся. – Не верит она мне! Ну-ка, погоди…
   Тетя Маруся поглядела под ноги, почесала нижнюю губу, перевязала платок покрепче на своей круглой голове, подняла с дороги кирпич, подула на него и кинула через забор.
   Глаза у нее загорелись, как фонари, и она беззвучно, но очень заразительно засмеялась:
   – А-ха-ха-а, а-ха-ха-а-а, Файка!..
   Тетя Фая смотрела на подругу, не шевелясь, – в глазах ее было все то же страдание.
   То ли вечер был такой, то ли что другое, но на улице такому явному хулиганству никто не придал большого значения или сделал вид.
   Зато как раз напротив бабок на заборе появилась бритая голова в очках, по всему видно солдатика, и, похлопав глазами, спросила с обидой:
   – Бабки, вы чего, дурные совсем? Чего кирпичами швыряетесь?
   – Сынок, а я думала, дома никого нет, – перестав смеяться, с расстановкой выговорила тетя Маруся. – Разве генерал дома?
   – Дома-дома, – с неудовольствием глядя на бабок, кивнул назад солдатик.
   – А машина-то, я видела, уехала, – показала рукой куда-то за реку Маруся.
   – Генеральша поехала кататься, – объяснил солдатик.
   – А-аа, – протянула тетя Маруся. – А мы ничего, мы за кошкой пришли, сынок. Ты нам кошку через забор перекинь, мы и уйдем!
   Солдатик исчез. Бабки стояли и не двигались. А через пять секунд через забор перелетела серая кошка и шлепнулась на кучу речного песку прямо вот, рядышком.
   И это была не чья-то неизвестная кошка. Это была Тишка Хвостова, Фаина родная кошка, и больше никто.
   Кошка посмотрела на Фаю, Фая схватилась за левую грудь и присела, а Маруся глядела по сторонам и вдруг закричала, до чего ж звонко кричат некоторые бабки:
   – Никитовна! Никитовна! В лесу грибы-то есть? Ты с утра с корзиной куда бежала?.. Никитишна! Титишна! Дай грибок на суп? Или два?..
   – Иди – дам, – не сразу, а подумав, подала слабый голос с того конца улицы сдобная Титишна.
   – Фая, ты ее поймаешь?.. Справишься? Хватай ее за хвост! Фая, хочу супу с грибом…
   И тетя Маруся Подковыркина пошла-побежала к синему дому с оцинкованной крышей, в котором грибы не переводились.
   Как уж, так уж, ухватила Фаина свою кошку за бочок, подняла и удивилась. За неделю стала Тиша тяжелей на два килограмма. Сидит такая смурая, на тетю Фаю не глядит, хорошо, хоть не вырывается. Сидит, как муфта, на тети Фаиной руке. И пока шла тетя Фая до своего дому, обливалась слезами счастья от бесценности находки, о пропаже, которая взяла и воскресла…
   Ой, не верите? И немудрено. Но это было – правда, было. Я сама видела. И добавить мне больше о том синем вечере нечего.
   А что звезды сияли и скошенной травой пахло в тихом городе, ну так что про то говорить?..

Вернись, я все прощу

   После всех страданий и поисков тетя Фаина кошку вовсе не ругала, хотя была уязвлена дальше некуда.
   Конечно, кошки, как и все живые существа на земле, могут самостоятельно без «до свидания и прости» уйти от плохого хозяина к хорошему.
   – Разве я плохая? – спрашивала Фаина шкап, который с самого ее рождения стоял напротив ее кроватки. И еще зеркало, видавшее всех уже умерших и еще живых, всю хвостовскую семью в этом дивном когда-то доме.
   – Тиша, я тебя так люблю, я себя меньше люблю, чем тебя! – признавалась тетя Фаина серой своей кошке. – Не уходи больше.
   Кошка сидела под столом и вела себя, как все кошки – по-русски не говорила и виду не подавала, что слышит. У котят был праздник и игры, так они радовались нашедшейся мамке. Тишка быстро оттаяла и, несмотря на толстый живот, начала с ними играть в салки с догонялками, и даже разрешила себя пососать сливочному самому наглому котенку.
   И началось.
   Тишка опять и снова как сквозь землю проваливалась. Сквозь землю было близко – через улицу. Тетя Фая ждала кошку уже без слез, но с обидою и досадою, потом шла к генералову забору, и солдатик Эммануил спускал кошку за лапу через забор, а она ловила. Тетя Фая попросила кошкой больше через забор не пулять.
   – А вы кирпичами, – подумав, согласился молодой «чичерин».
   На том и порешили.
   Тетя Фаина несла Тихоню домой, как тяжелый меховой мешок. Тихоня растолстела на несколько размеров, и на свою хозяйку предпочитала не глядеть, а назавтра глянь – нету кошки. Ушла.
   Кошки часто ходят с инспекцией чужих дворов, домов, дач, сараев, садов, огородов и прочих частных владений. Любопытство до чужой, вкусной, на их взгляд, жизни у них в крови или в усах, или в подушечках лап?.. Сие пока тайна.
   Часто вы сидите у себя за столом, пытаясь собрать мысли в кучку, или в саду чистите яблоки или даже сикаете под кустом, где вас никто не видит. Наивные – за вами с забора, или с дерева, или из-под бревна – наблюдает соседская кошка! Морщится, негодует на ваши дела и ужимки, и наблюдает и сравнивает со своими хозяевами, с тем, что едите вы и они, что кладете вы в плошку своей кошке – кости или мясо, воду или молоко?..
   Чужие кошачьи глаза везде и всюду, они, как звезды на небе, не оставляют людей в одиночестве. Для кошек жизнь людей вроде телевизора. И ваша еда обязательно опробуется соседской кошкой, – если ваша дверь вдруг окажется открытой, она обязательно подбежит и откусит или даже утащит ваш кусочек. Ищите потом ветра в поле, свой заветный пряничек или охотничью колбаску, любовно поджаренную на керосинке.
   Но обычно кошки возвращаются, а Тишка почему-то ушла насовсем.
   У генерала, к которому перебралась кошка Тишка, было две машины – «Мерседес» представительского класса бронзовый и голубая, как жемчуг, «Краун-виктория», на которой ездила генеральша. Для Соборска это была небывалая роскошь. Дед Сережа очень удивлялся на такое, тетя Фаина удивлялась лишь на свою корову и котят, а Маруся Подковыркина со всей Пухляковской улицей генеральскими машинами была ранена в самое сердце. Оказывается, не все равны, и кроме избушек, хлеба с супом и работы в три смены на валяльной фабрике существует параллельная сказка-жизнь с дворцами, лимузинами и в эту жизнь перебегают даже кошки от своих старых хозяек, уф!..

Мурочка – повелительница дверей

   Тетя Фая чистила картошку и утирала слезы. Вчера принесла кошку, а сегодня она снова вернулась к Бересклетову. Ушла.
   Котенок этого лета сливочный Пушок сел рядом на лавочку и лапой контролирует тети Фаину коричневую в картофельной земле руку. Она чистит, плачет, Пушок контролирует, трогает за ножик, удивляется – зачем?
   – Осень, Пушок…
   Котенок кивнул.
   Тетя Фая первый раз этой осенью затопила печку. Котята замерзли, сидят под кроватью на худом пыльном валенке и переглядываются:
   – Тепло… Тепло? Тепло! Какая у нас бабушка!
   Тетя Фая смотрит на Мурочку, Мурочка не сводит глаз с тети Фаи, поглядывает с такой любовью, с такой приятностью, не каждый человек на такой взгляд сподобится.
   Тетя Фая подвинула кочергой дрова в печи, наставила на плиту чугунов, кастрюль, бидонов – воду греть, солянку томить, простоквашу до кипения доводить – творог мудрить, много чего… Присела у печки, греет бок и видит, как Мурочка подошла к двери и маленькой мордой тычет, а лапой помогает, пыхтела-пыхтела и открыла! Обернулась на тетю Фаю:
   – Смотри, бабушка, что я могу!
   – Мурочка, ты как мать, как Тишка!.. А закрывать кто будет? Дом-то выстынет.
   Мурочка дверь открыла и выбежала, только хвостик махнул.
   – А закрывать не хочет, какая! Пушок, Пушок!..
   – Глупости какие, – потянулся под кроватью Пушок, вытянул лапы и начал спать.

Дед-беркут

   Особенно обидно стало тете Фае зимой. Во дворе под сеном обнаружилось огромное гнездовье мышей. К весне непуганые мыши расплодились в пугающих количествах. Каждое утро Фаина тыкала вилами в сено и слышала раздраженный писк мышиных мамаш, потом мыши побежали прямо под ногами, заворачивая в комнатки и сводя с ума. Котята по малости не справлялись, а Тишка жила у Бересклетова в доме, перебравшись из солдатской сторожки в покои на ковры.
   Сам Бересклетов, оказывается, был из Москвы, так говорили на улице, номера у бронзовой и голубой машин были московские.
   Тихий Соборск отнюдь не курорт, и чем же он завлек такого шибкого человека, как Бересклетов, гадала вся улица. Спросить никто не решился, Эдуард рубахой-парнем не притворялся, построил дом, приезжал – уезжал куда и зачем, никому не докладывал, тихо жил, по вечерам включал фонари по всему участку.
   И зачем приехал Эдуард, выяснил не кто иной, а самый дряхлый житель Пухляковской улицы – Ефим Гаврилыч Голозадов, когда зимой ровно через два дня и девять месяцев приехал из Сызрани в родную избу, которая тридцать лет без малого соседствовала с колдуновским пожарищем.
   Ефим Гаврилыч в феврале похоронил бабку и занеможел еще на похоронах, когда его голубку сизокрылую, свет-Малашеньку, опускали в красном ситцевом гробу в мерзлую землю на Царевском кладбище. И сынок средний увез старика на своей «Газели» в славный город Сызрань, где жил и до сих пор живет.
   Дед Ефим за весну, лето и осень оклемался настолько, что переругался сперва с невесткой, потом со сватьей, огрел напоследок своего средненького палкой по спине за то, что в доме правят бабы, а не мужики. Потом оделся и пошел, стуча палкой, на древний Сызранский вокзал, сел в скорый поезд и приехал на родную Пухляковскую с небольшой, но веселой пересадкой.
   Ефиму Гаврилычу в ту пору было уже за девяносто лет, но выглядел он не как инвалид и палкой стучал уверенно.
   На родной улице тихо шел день. Ефим Гаврилыч, вздыхая, шел и улыбался от покоя и воспоминаний. Так он дошел до своей избушки в три окна и едва не умер, обнаружив напротив не милое для старческих глаз колдуновское пепелище, а высокий дворец… В общем, даже если бы кругом бегали румяные голые девки и устроили бы свалку из-за такого орла, каким был, есть и будет во веки вечные кавалер долгой жизни в России Ефим Гаврилыч Голозадов, – и то удивился бы старик поменьше.
   – В феврале уехал к сыну погостить, – глотая морозный воздух, хрипел и никак не мог отдышаться Гаврилыч. – А тут…
   Истомленного дорогой деда охватил гнев, он долго стоял и смотрел на чудо-юдный дом и не мог сдвинуться ни туда, ни сюда. Зрелище было не для нервных, и вездесущие бабки здоровались издали, Гаврилыч кивал и, только замерзнув, открыл свою калитку, отомкнул замок на двери, зашел в избу и начал топить печь.
   Спал ли дед в ту ночь или ворочался, доподлинно неизвестно, дедовых окошек в ту ночь мне наблюдать не пришлось. Зато утром, когда по тихой улице промелькнула голубая «Краун-виктория» генеральши и мягко вздрогнула у ворот, было вот что…
   У самых ворот на куче песку при палке и в черной шинели лесничего генеральскую чету ожидал дед Гаврилыч Голозадов.
   Зрелище было ирреальное.
   – Откуда ты родом? – дождавшись, пока супруги выйдут из авто, спросил у Бересклетова прямой, как винтовка Мосина, дед. Стоя высоко на куче песку, Гаврилыч выглядел внушительно, как памятник всем старым дедам.
   Супруги с любопытством поглядели на него и пошли к дому.
   – Эй, я с тобой говорю, – дед поднял палку и помахал ею.
   – Я? – с наждачком в голосе переспросил генерал и остановился.
   – Ты, – кивнул Гаврилыч и прищурился. – Пришлый, откуда ты родом?..
   – Мы из Москвы, – вытягивая из плетеной корзины худосочного с длинными лапками котофея, ответила за мужа Любаша.
   – Зачем сюда приехал? – Гаврилыч опустил палку и стал ждать ответа.
   – Сюда? – опять переспросил генерал.
   – Сюда! – гаркнул дед, убежденный, если уж он – орел глухой, значит, и все на свете с глушиной и хромые. – Я с тобой говорю! – веско подчеркнул дед и помахал над головой своей палкой, состоящей из одних сучков.
   Молчание. Генерал на палку и внимания не обратил – не из пугливых.
   – Ты кто? – сквозь зубы невнятно, зато громко повторил дед. – А ну, говори!
   – Мой муж Эдуард назначен к вам начальником, – зачастила генеральша, подыскивая понятные для такого дряхлого старикана слова. Воспитанная женщина. У ворот ожидали навытяжку благородную чету два солдата.
   – Эдуард? – не поверил Гаврилыч. – Что за имя? Я такого имени не знаю… Значит, нет такого имени!
   – Есть! Есть! – успокоила деда генеральша. – За лесом строится хранилище. Министр атомный приказал. И Эдуард будет им руководить.
   – Чего? – пока Гаврилыч усваивал услышанное, голубая машина въехала в ворота, потом они плавно закрылись.
   Гаврилыч постоял еще и пошел в собес за пенсией, которая копилась, пока он гостил в Сызрани. За ним пристроились два местных пьяницы из числа горьких, в надежде угощения. Так и пошли, сперва дед, стуча палкой, и за ним еще два деда.
   И в собесе, почему-то именно в собесе узнал, что, да, за городом, через поле, через лес и лесок, за рекой Девочкой, и вправду есть выработанный песчаный карьер и идет там большая канитель. Бетонируют земные дыры, и скоро там будет хранилище отработанного ядерного топлива. А в двадцати километрах в соседней области есть завод по переработке ядерного топлива. Давно уже есть.
   И еще много чего узнал дед, в основном всяких небылиц про генерала и генеральшу. Сказки какие-то… Говорили, что генерал Эдуард не мог заснуть, не узнав погоду в Швейцарии на послезавтра, а его супруга Любаша спала сразу с двумя солдатиками, которые бессменно несли службу по охране генеральского дома. Чепуха какая-то.
   Гаврилыч пересчитал пенсионные деньги и с гудящей от информации головой вышел из собеса. Где правда, а где ложь, он еще не решил, но негодование так захлестнуло его, что, когда к вечеру он вернулся в свою избу, то слег, правда, всего на месяц. Два не угощенных им деда зашли следом, и Гаврилыч без внимания не остался. Было кому и кружку воды подать, и печь протопить, а куда девять штук ветеранской пенсии исчезли, уже не узнать никогда. Гаврилыч спросил, а они лыка не вяжут, оба пьяные деды. Давно без бабок живут.
   – Вот был бы я дома, хрен бы что случилось! Не позволил бы я, не-ет! – пока болел, грозил синим кулаком на бересклетовский дом в своем окне дед Ефим. – Мы, Голозадовы, отродясь тут жили безо всяких ядерных помоек! Придумали чего-о-о!
   И до того был ненавистен этот пришлый деду, этот Эдуард в костюме цвета яванского рома и то, как выходил он из машины, что дед про себя решил – или я, или он. Ну, старик…
   С ума сошел.
   И главное – какая муха его укусила?
   Ну и что ж, что ядерное хранилище… Так ведь за полем, за лесом и леском, не на улице же. Если соблюдать технику безопасности, то все будет превосходно, успокоил деда генерал, когда тот в горячке еще раз на куче песка дождался приезда генеральского «Мерседеса» и высказался в духе – нельзя, нельзя, нельзя-нельзя рядышком с Соборском радиацию хоронить, тут ручьи, тут ключи подземные бьют и до ста лет люди легко живут! Нельзя, мил человек! Так вещал дед с кучи песку генералу.
   Бересклетов, сам, будучи уже седым и старым, удивился такой горячке старика, сказал:
   – Оригинально! – сел в свою бронзовую машину и укатил.

Тетя Маруся продолжает нести чепуху

   Сперва немножко о тете Марусе в быту:
   – Ты не помнишь, куда я дела кочергу? – обычно будила меня моя квартирная хозяйка.
   – Я не брала, – в темноте я еле-еле фокусировала взгляд на душегрейке из шиншилового кроля тети Маруси.
   – А галоши мои где?.. Те, которые без задника, гвоздиками подбитые? – бочком подвигалась к моим сапогам на шпильках тетя Маруся.
   – А галоши я пропила, – проснувшись окончательно, дразнилась я. – Извини, теть Мань.
   – Ах, ты!.. – ловила меня за пятку тетя Маруся, когда я налаживалась бежать.
   – Караул! – вскакивала я с кровати, только пух летел.
   – Во! Вспрыгнула! Сама же говорила вчерась, разбуди меня, тетя Марья Михайловна, – пятилась к двери тетя Маруся. – Умывайся давай, я воды нагрела.
   А из кухни улыбался кот, а в печурке скворчали оладушки из ржаной муки, зато с корицею.
   – Тетечка Марусечка! – ковыляла я к умывальнику, переделанному из самовара.
   – О, как, о, как! – слышалось от печки.
   Жизнь таяла, как мартовский лед, так вот, про чепуху…
   – Иду я, Файка, уши назад, – ушами тетя Маруся называла свой платок, повязанный по-заячьи, – и вижу – твоя-то, твоя чего с генералом вытворяет!
   – Какая моя? – хваталась за трясущиеся щечки Фаина Александровна. – Забодала, чо ль, кого?!
   – Как же, я не про корову твою, корова твоя золотая. Я про эту, ну как ее? А-а-а?..
   – Чего? – садилась обратно на стул тетя Фая, чувствуя, что опять Маруська будет славить ее кошку. А про Тишку слышать Фаине было очень больно, ну, как про дочку, которая ушла и забыла свою старую мать.
   – Маруся, ну кончи меня пытать!
   Маруся давилась последним словом и все-таки напоследок выплевывала:
   – А-а-а, тебе не нравится, а котику моему каково?
   – Ну, разве я виновата? Она и ко мне не приходит, живет у генерала, Тиша моя.
   – Ты б ее побила и в подпол на месяц!
   – Не могу, пусть где хочет, там и живет, – отворачивалась от Подковыркиной Фаина. – Хотя, конечно, плохо, меня Тишка сколько раз будила. Я закрою рано вьюшку и спать, а в печи головня. Тиша вспрыгнет на кровать и лапой мне в глаз раз-раз!.. Если б не кошка, угорела еще в ту зиму.
   
Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать