Назад

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Люблю. Ненавижу. Люблю

   Бабушка говорила Сашке: «Счастье – птица перелетная». Вот оно и вспорхнуло в один не очень-то радостный день и улетело, казалось, навсегда. И тогда Сашка Котова стала Сандрин Кац, придумала программу мести и принялась жить наперекор – плану судьбы, советам соседки и здравому смыслу. И что вы думаете? Счастье даже не стало улетать из маленького эстонского городка: развернувшись в воздухе, оно тут же ринулось снова навстречу Сашке – новое, незнакомое, невероятное. Потому она и не заметила, что все вокруг – тоже кувырком и тоже наперекор. А как же иначе? В романах Светланы Борминской без чудес и странностей дело никогда не обходится.


Светлана Борминская Люблю. Ненавижу. Люблю

Год спустя

   – Он невкусный, помажьте его медом… или горчицей. И дайте вилочку!.. – крикнула она вслед.
   – Да, детка, – он хладнокровно фыркнул, застегнул брюки и быстро пошел на кухню.
   Она нахмурилась, глядя на его спину и макушку с торчащим хохолком.
   Она нахмурилась, чтобы засмеяться, пока он не видит…

Год назад

   Усталая улица…
   Усталый дом, усталое небо и усталый дед с эстонским лицом смотрят ей вслед. Тотальные тучи закрыли город навсегда, но они все равно улетят.
   «И мое счастье снова отыщет меня и сядет на мою руку, как уставший воробей. Я это знаю…»
* * *
   – Целую твои пальчики, – сказал он мне двадцать лет назад и поцеловал каждый пальчик из моих двадцати. Я подумала и вышла за него замуж.
   Слова на меня действуют, как на некоторых дам деньги, я слушаю их и говорю в ответ.
   Ну и что, что наша жизнь была не из одних лишь нежных поцелуев, но, когда однажды он не пришел домой, я поняла – меня любили. Меня любили так, как любят немногих на этой чертовой земле!.. Я была счастлива двадцать лет из своей жизни.
   Плохое слово – «была»…
   И неважно, что вначале я была женой старшего лейтенанта на Новой Земле, потом капитаншей в Благовещенске, и лишь через десять лет мы перекочевали в Эстонию со всем своим нехитрым и смешным скарбом.
   Мой муж стал «полполковника», и обитали мы в небольшой квартирке по соседству с семьями других офицеров в старом доме без лифта и с лестницами с палисандровыми перилами. Эти перила в доме для командного состава нашего гарнизона – в самом сердце Эстонии городке Тапа – я помню до сих пор.
   А потом Горбачева перетасовали на Ельцина, и Эстония стала заграничной штучкой, и… погнали уже нас – в Россию. Но мы остались. Нам некуда было ехать.
   Нам некуда было ехать – мы прожили слишком долго в кирпичном доме рядом с парком. На краю кладбища, там, где осыпается песчаная земля, был похоронен наш сын. Он почти не болел… Он сгорел так же быстро, как горит тонкая восковая свеча пред аналоем. Последствия работы мужа на Новой Земле – разводили руками врачи все десять лет его жизни. Нам некуда было ехать, хотя почти всем людям на земле некуда ехать – если их начинают гнать.
   Мне бабушка говорила – счастье перелетает от человека к человеку, ведь счастье – перелетная птица.
   «Или бабочка с крылышками – с цветка на цветок?… Да, бабуль?» – выдумывала я.
   «Или бабочка, – соглашалась бабушка. – Ты отгадала, Сашка!»
   «Я должна быть – как цветок? – воображала я, хлопая юбкой перед зеркалом. – Да, ба?»
   «Ты и есть цветок – я тебя вырастила», – хвалилась бабушка.
   «Значит, мое счастье скоро прилетит?» – смеялась я.
   «Да, оно уже летит к тебе, Шурочка».
   Мое счастье прилетело, осталось на двадцать лет и не улетало от меня.
   Илья…
   Я не могу сказать, что мы бедствовали, когда муж перестал ходить на службу в штаб гарнизона. Мы продолжали жить, почти как и жили, – я работала в муниципальной больнице, а Илья форсировал работу бригады строителей из знакомых офицеров и прапорщиков. Тех, из кого не вышло бизнесменов и кого хоть что-то держало здесь – в маленьком городке постороннего государства, на сухой песчаной земле.
   Когда я хочу вспомнить что-то, память мне подсовывает не те воспоминания.
   Допустим, я помню, как стою перед зеркалом, надув губы и сузив глаза, и повторяю: «Я очень коварная… Очень! Очччень!.. Оочччченннь!»
   Когда я вспоминаю, как тебя не стало, я начинаю тихо улыбаться и петь что-нибудь голосом Патрисии Каас, чтобы не умереть с горя. С горя не умирают, скажете вы. Еще как умирают!.. Я не умерла лишь потому, что меня некому хоронить здесь, в Эстонии. Чужие люди не в счет. Они не хоронят, они – закапывают. Я не хочу быть закопанной эстонцами на их эстонской земле! Я поживу, пока смогу. Пока земля меня терпит, конечно.
   Тем вечером муж шел по улице и на пересечении Глинки и Айвазовского оступился с тротуара, минивэн его почти и не задел, так – толкнул по касательной, и муж неудачно упал. Настолько неудачно, что, не приходя в сознание, Илья скончался в приемном покое больницы – той самой, в которой я работала секретарем главного врача.
   Все произошло в мгновение ока. Никто не был виноват. Или был?…
   Или все-таки не был?! Как вы считаете?… Для меня это очень важно!!!
   Я не могла ходить мимо морга, в котором Илья лежал до похорон, пока не были соблюдены все формальности, оформлены документы и прекращено дело – «за отсутствием состава преступления». Я не ходила мимо – ведь мимо своей жизни нельзя ходить?
   Ну, как вы считаете – скажите же, наконец?…

Шаги

   Я похоронила Илью и на следующее утро вышла на работу. Но мое место было уже занято – одиннадцать дней, которые я не смогла работать рядом с телом мужа, не служили серьезным оправданием прогула.
   Я все поняла, и меня это не возмутило и не обидело, какие уж тут обиды, если его теперь уже нет, причем совсем… Я вернулась к себе домой и перестала выходить на улицу, к людям. Целый месяц или два?… Я не помню, сколько именно, хотя это можно восстановить по календарю. Сейчас я достану календарь, и мы с вами посчитаем дни с неделями. Не хотите? Ну и правильно.
   В один не очень прекрасный день мне позвонили, я открыла дверь и заслонилась от вошедших рукой – мои глаза отвадились от яркого света. И когда меня вывели на улицу, я увидела – наступила прекрасная осень! Отменная эстонская осень!.. С нежно-оранжевыми листиками дуба и пихтовыми пластичными колючечками на тротуарной синеве брусчатки.
   Мне некого винить в том, что я не платила два месяца за двухкомнатную квартиру в старом доме рядом с городской ратушей. По решению муниципального суда меня на следующий день переселили в казарму гарнизона, в которой когда-то при царе Горохе служил мой муж – Илья Станиславович Котов. Временное общежитие для потерявших свою жизнь… Все наши вещи, нажитые за двадцать лет, были перевезены и втиснуты в комнату, по которой я ходила взад и вперед целую вечность… Или неделю?
   Я не помню, чтобы я что-нибудь ела – те три месяца после смерти Ильи. Я пила одну лишь воду… Вкусная прозрачная вода из-под крана. Помню, я все никак не могла напиться ею, и мне совсем не хотелось есть. У меня ничего не болело – ни голова, ни ноги. У меня лишь невыносимо тянуло сердце… Я сходила с ума от тоски по человеку, которого уже нет на земле!
   Наверное, я перестала тогда быть существом вообще, а уж на женщину была похожа не более чем столетняя старуха – на раскрашенную нимфетку с ветерком в голове. Локомотив любви и смерти проехал по мне всеми своими колесами, не оставив ничего, кроме пустоты и сильного нежелания жить…

Посмотрите, что случилось

   Была зима, когда я вдруг стала вспоминать, что невозможно жить одной лишь горестью, а счастье – перелетная птица!!!
   Человек в равной пропорции заполнен умом и глупостью. Вы не знали про это?…
   Дарю.
   Может быть, поэтому я снова захотела жить?…
   За одну ночь я напрочь забыла, как была счастлива с Ильей когда-то и как мне было бедственно – последние четыре месяца без него. Я даже не распаковала ничего из нажитых нами вещей – неподъемные тюки лежали по углам среди кухонных шкафов, пропыленных стульев и ящиков с посудой.
   В любой компьютерной программе есть замечательная рекомендация. Она звучит на удивление просто: «Отключите эту опцию, если она не нужна вам на данный момент».
   И я отключила опцию саморазрушения. Или, может быть, она отключилась сама?
   – Я запрещаю тебе жить горем!.. Я запрещаю тебе жить воспоминаньями! – все утро повторяла я на разные голоса, а днем отправилась устраиваться на работу.
   Жаль, что перед этим ответственным выходом в свет я забыла поглядеться в зеркало. Меня не взяли даже перебирать грязные овощи на задворках городского рынка.

Меня зовут Сандрин

   КАЦ – это «кот» не по-русски.
   Меня зовут Саша.
   Александра Ивановна Котова.
   Я пришла в тот первый свой день обратно в казарму и наконец посмотрела на себя в зеркало, отерев его от пыли.
   – Здравствуй, Сандрин, – сказала я себе и – начала убираться. Потом заварила чай и с удовольствием съела кусок хлеба.
   Только через неделю я вновь решилась испытать судьбу. Я выглядела уже значительно лучше и не шарахалась от людей. Я на них взирала, то с любопытством, то – без оного.
   Меня снова никуда не взяли, хотя претендовала я всего лишь на два завидных места – помощницы мастера в салоне-парикмахерской и официантки на раздаче в кафе на шумном автовокзале.
   При том, что я надела все лучшее, что имела, по правде говоря – я не смогла ответить с ходу на несколько пустячных вопросов, которые мне задали сперва в кафе, потом в салоне.
   Я забыла, что меня зовут Александра Ивановна Котова. Не то чтобы совсем забыла. Но навскидку я ответить не смогла – ни там, ни сям.
   Я мучилась, куксилась, мялась – наверное, со стороны напоминая весьма смирную сумасшедшую. Но дело-то в том, что я просто была уже не Александрой Ивановной, а кем-то другим.
   Мысленно я называла себя – Сандрин Кац, но опасалась, что мне не поверят… Хотя однажды меня так называл один человек – из прошлого счастья, но… В документах – синим по серому – КОТОВА, а я говорю всем – Кац!
   Наверное, мне очень хотелось зачеркнуть себя – прежнюю. Я и правда начала становиться другой. У меня почти не осталось крови после всего пережитого, и косточки в скелете стали мягче. Я почему-то не считала себя человеком. Я была – Сандрин Кац.

Помощь от лукавого

   А вечером ко мне в комнату зашла Колпастикова, а вместе с нею – серый грязный кабысдох.
   – Ну, Сашка, пришла в себя, да?… – спросила Колпастикова, комендантша общежития, разглядывая меня, как кондуктор рваный стольник. Я ее знала еще с прошлых времен и обрадовалась. Кабысдох, пришедший с ней, сел у порога и зевнул.
   – А разве я уходила? – чтобы не молчать, бодро спросила я и подмигнула, да так, что чуть не свернула шею. – Присаживайся.
   – Не то слово, Сашка. – Колпастикова села на подоконник и стала разглядывать наваленные узлы с вещами и коробки с посудой. Кабысдох лег у порога и, вздохнув, закрыл глаза.
   – Да?
   – Да! Ну, ты как? Надумала чего? – быстро сыпала вопросами комендантша. – А?…
   – Пока нет – на работу не берут! – ответила я так же бодро. – Тебе никто не требуется?
   – Найдешь! – убежденно сказала Колпастикова и вышла, напоследок снова взглянув на меня. За ней выбежал серый кабысдох, громко стуча когтями по выскобленному полу.
   – Не получается, Колпастикова, – еще через неделю пожаловалась я.
   – Деньги-то есть?… – Комендантша сидела в своем кабинете на первом этаже и резалась в карты с обветшалым компьютером.
   – Есть пока, – вздохнула я.
   – Пойдем к Растаману… Возьми с гулькин нос денег, – выключила компьютер Колпастикова и, подумав, добавила: – Спросим, что и как тебе делать…
   – А кто это? Что за зверь?…
   – А ты не слышала?… Он предугадал падение «Боинга», – комендантша сунула мне в руку пожелтевший листок местной газеты.
   – Да ты что?! – Я кивнула и подождала, пока она закроет дверь.
   Пока мы шли по коридору, Колпастикова придирчиво оглядывала меня.
   – Ты жрешь чего-нибудь? – наконец спросила она.
   – Жру, – лаконично ответила я.
   – Жрет она, – недовольно протянула Колпастикова. – Мощи живые… А чего жрешь, скажи?
   – Чего – чего?– не поняла я, разозлившись на толстую, как слониха, комендантшу. Впрочем, двигалась она на удивление легко, и, в конце-то концов, есть немало мужчин, которые без ума от женщин, похожих на тумбы. Я просто удивляюсь на них…
   – Жрешь-то чего? – не унималась комендантша, у которой, видимо, были чрезвычайно трепетные отношения с едой.
   – Ну, все подряд. – Я принципиально не стала перечислять нехитрый набор продуктов, которыми отоваривалась на рынке.
   Мы миновали ржавую гарнизонную дверь и пошли вдоль парка к частным домам и мимо них – к двум пятиэтажкам – тоже для лиц, потерявших в последние годы свое приличное жилье.
   На веревках хлопало чистое белье, с утра подморозило, и я совсем замерзла.
   – Значит, он прорицатель? – спросила я, потому что устала молчать.
   Колпастикова курила как паровоз и ответила не сразу.
   – Он? Растаман!.. Человек ищущий… Менял веру несколько раз… Был каббалистом, кришнаитом, ездил в Вест-Индию, теперь он – протестант, – выдала пространную тираду Колпастикова и перевела дух. – Он разговаривает с духами, понимает язык зверей, птиц и змей… Спросим у него, как тебе быть дальше… Сама-то ты, как я поняла, ни хрена не можешь разобраться?… Да? – уточнила она. – Или можешь?
   У меня подкосились ноги: я чуть не села на землю, представив дьявола-протестанта, у которого иду просить консультации – как мне жить дальше?
   – Пойдем, он не страшный, – кивнула и наступила мне на ногу Колпастикова. – Извини, я нечаянно!
   – Нет, – твердо сказала я.
   – О, божечки!.. – Колпастикова подождала меня с полминуты, покрутила пальцем у виска и вошла в ближний подъезд тусклого до помрачения, самого ближнего к нам дома.
   Я долго глядела на припорошенные снегом деревья, на застывшую черную реку вдалеке и, повздыхав от нахлынувших мыслей и воспоминаний, неторопливо зашла в тот же подъезд.
   Четыре крашеные двери, третья была закрыта совсем неплотно. Я заглянула в нее и увидела тумбообразный зад комендантши, она оживленно шепталась с лежавшим на кровати человеком… Я кашлянула.
   – Иди сюда, – поманила меня Колпастикова. – Саш!.. Иди давай!
   Я подошла. То, что я увидела, капельку меня изумило.
   – Он – гуру, – с придыханием сказала Колпастикова, перед тем как оставить нас тет-а-тет.
   – Твоя божественная сущность нарушена – от тебя осталась только половина человека! – Я не успела и рта раскрыть, как он сказал это, даже не сняв одеяла с головы. Потом медленно повернулся и скинул одеяло прямо на пол…
   На кровати лежал большой негр с белыми пятками и внимательно смотрел на меня взглядом много бродившей незлой собаки.
   – Что ты хочешь больше всего? – на чистейшем русском спросил он.
   – Чтобы грусть оставила меня, – шепотом попросила я. – Беда прямо с этой грустью…
   – Тебя оставит твоя грусть, – подумав, сказал негр.
   – Как? – не поверила я. – И скоро?…
   – Скажи себе: я-а-а! хочу-у-у! при-и-из!.. Повторяй! – показал кипенные зубы Растаман.
   – Какой еще приз? – высунула голову из кухни Колпастикова.
   Растаман махнул рукой:
   – Повторяй: я хо-чу-у-у-у при-и-и-изззз!..
   – Я хочуууууу приииииз, – по-идиотски вытянув губы, кивнула я. – И что теперь будет, а?
   – Ты должна сильно захотеть – неважно что, хорошее или плохое, – Растаман громко шмыгнул носом и добавил: – Но и это – не главное!
   – Но лучше хорошее загадывай, – посоветовала Колпастикова из кухни; она курила там. – Хотя плохое, будем справедливы, чаще сбывается, – со вздохом уточнила она.
   – И желание этой ерунды вытащит тебя! – добавил негр и щелкнул пальцами.
   – А если я возжелаю не ерунду? – подумав, спросила я.
   – Тем лучше, – шепотом сказал Растаман. – Желай на здоровье!.. Желай. А что ты хочешь, Александра? – вдруг спросил он. – Любви?…
   – То есть как?… – пискляво заикнулась я.
   – Ты, чтобы жить, должна найти новую любовь, не обязательно – к другому человеку, – облизнул губы Растаман и повторил очень сексуально: – Любовь!..
   – Я не могу любить. – Я поднялась и, шатаясь, пошла к двери, из-за которой шел пар, похожий на дымовую завесу. Похоже, Колпастикова что-то вознамерилась варить.
   – Ты должна найти того, кто отнял жизнь твоего Ильи, и спросить – как тебе жить дальше! – прогудел Растаман. – Поняла, да?…
   – И он… мне ответит? – Мне стало смешно, и я обернулась. – Серьезно шутите?…
   – Он ответит – за все, – усмехнулся Растаман, быстро затянувшись вонючей сигаретой. – Не сомневайся!..
   Я поразилась его самоуверенности, равной его наглости.
   – Ну ладно… Все, что мог, – я для тебя сделал. Целоваться будем? Как хочешь, тогда – пока-пока, – зевнул негр и почесал пятку.
   Как загипнотизированная, я вытащила деньги и, не считая, положила их на грудь Растамана, обтянутую желтым застиранным свитером. И вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
   Колпастикова не появилась ни через пять минут, ни через двадцать, и я пошла к гарнизонному общежитию, представляя, как стонет в объятиях Растамана огромная комендантша. Ветер дул мне в спину, и я почти бежала. Похоже, я даже слегка летела над землей.
   «ЛОДЫРЬ» – было написано мелом на заборе, который я миновала. Очень кривыми буквами.
   – Лодырь, – громко повторила я и добавила удрученно: – Самый обыкновенный и настоящий!
   На подъеме дороги я оглянулась – в двух окнах Растамана зажегся и мигал холодный фиолетовый огонек.
   Пока я шла обратно в казарму, не думала ни о чем, а утром, проснувшись, я вдруг остро почувствовала: у меня теперь есть маленькое, но все-таки дело, которое я должна обязательно претворить в жизнь, – найти того, кто отнял жизнь моего Ильи, а потом спросить у него…
   Вот только – что мне у него спросить?!

Не надо заглядывать в замочную скважину!

   – Идти к этому человеку? – Я сидела и ждала, пока закипит вода с яйцом в ковше на плите. Мне с каждой минутой становилось все хуже от одной лишь мысли – искать его…
   Ну, как мне его найти?… И я решила: пока устроюсь на работу, а там – будь что будет!.. Увижусь как-нибудь и спрошу. Вот только – как его зовут?… Я безуспешно перерыла все документы, но копии протокола, в которой были фамилия, имя и отчество убийцы, так и не смогла найти. Сквозь землю она провалилась, что ли, – копия эта? – вдруг подумала я.
   Для меня-то он был – убийца. Причем – безусловный. И если бы он умер за это время, прошедшее с похорон, на мой взгляд, даже это обстоятельство не послужило бы ему оправданием ни на грош!
   Как всегда в этой непонятной жизни, все решил случай – меня взяли работать в городскую прачечную. И спустя месяц сортировки грязного постельного белья я вдруг случайно увидела в конце улицы блестящий и обтекаемый вишневый минивэн «Мерседес-V-280».
   Он медленно ехал и остановился у входа в прачечную. Из него вышла дама – высокая типичная эстонка, в костюме из тонкой ангорской шерсти и накинутом полушубке.
   И я стала вспоминать: за рулем автомобиля в тот вечер, когда все случилось с Ильей, была, кажется, женщина? И может быть, это именно она или все-таки – нет?…
   Я приняла грязное белье и занесла в компьютер данные, которые она продиктовала: имя, фамилию, адрес и дату возврата уже выстиранного белья. Она отсчитала деньги и протянула их мне, пристально взглянув, словно знала меня раньше.
   – Правильно? – спросила она по-русски, и я вдруг поняла, что, скорее всего, это их домработница, и к наезду на моего мужа Илью она вряд ли имеет какое-то отношение.
   – Возьмите сдачу, – я протянула ей четыре кроны.
   – Спасибо, – кивнула женщина, забрала деньги и, выйдя на улицу, села в машину.
   Минивэн тихо зарычал и уехал. Эстонка, я видела, села на заднее сиденье… Значит, за рулем был, возможно, хозяин? К сожалению, в тот раз я не успела его рассмотреть.
   Я решила, не откладывая, отправиться по адресу, который узнала, чтобы увидеть, где же он живет – вероятный убийца моего мужа. Но когда я закончила работу, было уже слишком поздно, к тому же на улице начиналась метель. Только в конце недели, в свой выходной, я смогла подойти близко к их дому.
   Окраина Тапы, улица Маринеску. Дом за большим забором, с садом и замерзшим бассейном. И нереальный по сюрреалистичности пейзаж вокруг – конца льдистой эстонской зимы.
   «Вы убили моего мужа?» – спрошу я их – и что?
   «Да-а-а?… – переспросят они. – Мы не убивали… Мы нечаянно раздавили его, ну, как уборщица… таракана!»
   Ничего, кроме еще одного унижения, этот разговор, наверное, мне не сулил. Мертвый – всегда в проигрыше. Бедный – всегда дурак. Несчастный – всегда виноват в своих болячках. Так устроен этот мир. Таким его устроили мужчины с выхоленными руками и их женщины, похожие на воспитанных змей.
   Пока ты защищен панцирем пусть самого скромненького благополучия и комфорта – мир вокруг почти не вызывает страха. Но если твой тоненький панцирь раскололся – ты и твое сердце будут биться у всех на виду, как у лягушонка, которого поймали, чтобы разрезать ему живот на стеклышке. В этом мире – нет жалости к пострадавшим. Нужно быть счастливым и громко смеяться, и тогда, может быть, тебе воздастся.
   Я же плачу во все горло при любом удобном случае – но это моя родовая особенность… Не обращайте на это внимания!..

Шаг № 2

   И мне ничего не оставалось, как снова пойти на ту же улицу, где жил Растаман с белыми пятками, но уже без Колпастиковой. Я свернула напрямик через пустырь к частным домам и мимо них – к двум пятиэтажкам… Серый грязный кабысдох увязался за мной, и я была совсем не против, наоборот, присвистнула:
   – Пошли, Бобби!
   Кабысдох поднял ухо и прислушался… Похоже, у пса был жестокий насморк, он съел шоколадную конфету, которую я ему дала, и чихнул.
   К вечеру снег растаял, и мы старались аккуратно обходить лужи. На веревках снова хлопало белье, и от него пахло морем.
   – Заходи, не заперто! – услышала я из-за двери, когда позвонила.
   В комнате на кровати лежал тот же самый негр и внимательно смотрел на меня взглядом много гулявшей по миру собаки.
   – Понимаешь, я нашла его, – сказала я с порога Растаману. – И что мне теперь делать? Как мне его спросить?… Он лишь посмотрит на меня сверху вниз, и что тогда? Скажи, Растамаша… А правда, что ты изучал обезьяний язык в Индонезии и наблюдал за орангутангами? – немного не к месту спросила я. – Или – врут, а?…
   Растаман сморщился и, натянув шапку из цветного хлопка на глаза, дернул кадыком. Выглядел он неважнецки, похоже, что-то с желудком, поняла я, принюхавшись, и протянула ему квитанцию, он едва лишь взглянул на нее.
   – Валду Рейтель? – прочел он, показав оскал кипенных зубов.
   – Да, и что?… – Я рассказала про домработницу, сдававшую белье.
   – Он богатый человек, – почесав губу, наконец, сказал Растаман. – Его контора на улице Пик – недвижимость и все такое… Попроси у него работу и…
   – И что? – поторопила его я. – Что дальше?…
   – Он даст тебе ее, ведь кто-то из его семьи виновен в смерти твоего мужа. – Растаман сказал это настолько тихо, что я скорее угадала слова по розовым губам с антрацитовой каймой, чем услышала их.
   – Значит, я должна раскрыть свои карты? – переспросила я. И сама же ответила: – Но я не могу… И я не умею просить!
   – Научись, в чем дело-то? – пожал плечами Растаман. – Но вообще-то ты можешь и не говорить ничего, просто попытайся устроиться к нему на работу.
   – И что?
   – Понимаешь, тебе нужно быть неподалеку, чтобы воспользоваться при случае… – совсем недолго подумав, произнес Растаман.
   – Чем воспользоваться-то?… – перебила я, глядя, как негр закуривает.
   – Ты ведь хочешь вендетты? – устало спросил меня Растаман, выпустив изо рта огромный клуб вонючего дыма. – Ты думаешь о мести?…
   Я кивнула.
   – Значит, он ответит за все, – усмехнулся Растаман, снова затягиваясь сигаретой. – Не сомневайся!
   И я снова поразилась его самоуверенности, равной его наглости.
   – Понимаешь, я просто хочу разобраться, – осторожно начала я и закашлялась.
   – Все хотят… Действуй, – махнул рукой Растаман, разгоняя дым. – И больше не приходи сюда, от меня уже ничего не зависит. Строй свою судьбу сама, Сашка. Иди, чего стоишь?… – добавил он, показав зубы.
   Я молча постояла и направилась к двери. Денег у меня было в обрез, и платить я не собиралась.
   – Твой кофе давно выкипел! – сказала я напоследок, ну, чтобы последнее слово осталось за мной…
   Растаман вскочил и кинулся на кухню, из которой шел кофейный дым пополам с гарью. Я мстительно улыбнулась и вышла, раскрыв дверь ногой.
   «Сашка… Сашку нашел, – ворчала я, обходя замерзшие лужи на пути к казарме. – Мне уже сорок лет!»
   Серый грязный кабысдох сидел на середине дороги и выл. Увидев меня, он вскочил и попросил есть. Кабысдохи безрассудно умны, и я отдала ему все конфеты, какие были у меня в карманах.
   …Мы шли и разговаривали до самой казармы.

Валду

   Улица Пик. Респектабельный офис.
   «Стильно и дорого», – поморщилась я, глядя сквозь стекло паба – по здешнему пуба – на сияющую золотом табличку «Валду Рейтель инкорпорейтед» на особняке через дорогу и заказала пиво. К офису полчаса назад свернул обтекаемый вишневый минивэн «Мерседес-V-280». Только сейчас я вспомнила, что шла целых три улицы за ним – он ехал почему-то очень медленно, словно в нем перевозили драгоценный китайский фарфор с вкраплениями из больших бриллиантов.
   «Тупой пижон, – подумала я про водителя. – Лучше бы ты тогда ехал медленно… Людоед».
   Популярный среди жителей Тапы пуб «Магнетик». Я сидела в нем и разглядывала минивэн через стекло, рядом с вышеуказанной солидной конторой, а на меня изредка смотрел лысый бармен с желтой кожей на щеках. Я не стала улыбаться ему, но потом все же показала все свои зубы, – их осталось не больше двадцати пяти! Лысый бармен охотно показал мне свои прокуренные и без клыков… Мы успокоились и продолжили каждый свое занятие, я – смотреть в окно, а бармен – разливать пиво и виски и разглядывать меня, когда клиенты отворачивались, чтобы быстро опрокинуть в себя налитое им…
   Я встала минут через пять, устав от его взглядов, и вышла на улицу, но потом снова, самым позорным образом, вернулась! Просто я никак не могла взять себя в руки и войти в офис Рейтеля. Взять и войти!..
   – У Бурундукайтиса снова запой, – услышала я слова господина в комбинезоне через два столика, и почему-то именно они придали мне уверенности. Я поднялась, положила на край стола деньги за выпитое и вышла из пуба на подгибающихся каблуках!..
   Итак…
   Никто не обратил внимания, как я вышла и сделала несколько шагов к офису Валду Рейтеля. Ни одна собака с человеческим лицом.
   Пока я сидела в пубе, услышала, что, во-первых: «Валду Рейтель любит покупать антикварные драгоценности для жены» и, во-вторых: «У Рейтелей есть дочь, нимфетка лет пятнадцати…»
   Я почти не думала об этих людях, никаких конкретных мыслей о них у меня просто не было, но после этого я стала их ненавидеть. Они уже начали обрастать подробностями, вольные или невольные убийцы моего мужа Ильи. Илья в могиле, думала я, распаляясь все больше и больше, а жена Рейтеля в антикварных драгоценностях поит своего прыщавого и слащавого супруга кофе – изо дня в день…
   Бр-р-ррр!..
   Обтекаемый серый минивэн проехал мимо, едва не задев меня блестящим крылом. Я отшатнулась с проезжей части на тротуар. Тот, вишневый или бордо, уже стоял у офиса. Похоже, вся семья Рейтелей предпочитает минивэны, внезапно разозлилась я. Из автомобиля вышла женщина-магнит и взглянула на меня. На ее длинной шее бесстыдно переливалось и золотилось что-то антикварное… И я снова вернулась в пуб.
   «Броская бессовестная потаскушка и вдобавок, черт, крайне довольна собой!» – поторопилась я с выводами и снова заказала пиво. Модельное прошлое жены Рейтеля было видно за километр.
   Поход в офис «Валду Рейтель инкорпорейтед» снова откладывался – на время посещения мужа его женой… Я шумно сдула пену и проглотила горькое, как полынь, пиво.

Краб

   Побережье…
   Он быстро шел, почти не оставляя следов… Маленький краб у берега поднял клешни и погрозил ему, но мужчина быстро прошел мимо, не заметив крошечного врага. Краб долго щурился и глядел вслед, пока человек не скрылся, после чего попятился обратно в море.
   Он машинально взглянул на свои стертые подушечки пальцев и улыбнулся.
   «Я мечтал быть агентом – в черном костюме… Я стал им, одним из них, мне тридцать девять, а я до сих пор агент. Порой я не знаю даже цели, с которой выслеживаю объект, зато это знает мой босс. Правда… тоже – не всегда!
   Не за горами сороковник, а я никогда ничего не решал – даже в своей судьбе, ну, разве только – стать агентом…
   Зачем я когда-то мечтал стать им?…
   Не знаю, не знаю, но это, похоже, была самая бестолковая мечта моей жизни, которая осуществилась наяву!»
   Агент по кличке Фуат быстро приближался к развилке четырех дорог – там его ждал неприметный автомобиль цвета пирога с вытекшей земляничной начинкой…
   Подержанный костюм известной марки и часы на правой руке тускло сияли. Задание, которое предстояло выполнить ему в ближайшие дни, требовало вложения колоссальных сил, правда, в основном – умственных.
   Фуат вздохнул и подошел к едва тронутому ржавчиной авто земляничного цвета…

Что происходит?

   Пока он ехал, в голове складывалась картина приключившегося…
   К сожалению, то, что произошло в лесу на болоте к югу от Тапы, не поддавалось простому и пошлому описанию… Агент Шамшаркин, посланный в Тапу сразу после катастрофы, не вышел на связь неделю назад, и ожидать дальше не имело никакого смысла.
   «Крушение самолета в воздухе – на дом падали трупы, в живых остался только грудной младенец…» – передавали мировые агентства несколько часов подряд, пока не случилась другая катастрофа, далекая от Тапы, в которой три члена Европарламента сели в вертолет, который спустя полтора часа упал в Босфор. И про упавший в эстонское болото «Боинг» тотчас забыли…
   Фуат вздохнул и поглядел на приближающийся город в дымке тумана. Агент Шамшаркин, похоже, пропал тут навсегда, снова пришло ему на ум.
   – Впрочем, не факт. – Фуат включил радио и дождался прогноза погоды.
   Смеющийся негр в разноцветной хлопковой шапке привлек внимание Фуата… Негр ехал ему навстречу на пожилом «Линкольне» – на пару с какой-то толстой бабой. Странная парочка свернула в лес, и сразу же раздался визг тормозов… Фуат вывернул шею, провожая их изумленными глазами, и сам едва не угодил в овраг. Остановив машину, он вытер пот со лба и закурил.
   Итак, хроника событий…
   В ночь на католическое Рождество в небе над Тапой взорвался самолет.
   Довольно старый «Боинг», взятый в аренду одной из частных авиакомпаний, совершал чартерные рейсы и был приписан к Таллинскому аэропорту.
   Фуат вздрогнул – мимо из леса снова проехала та же парочка – уже обратно… Баба хохотала!
   – О, господи, – пробормотал Фуат.
   Итак, продолжим…
   В «Боинге» был всего пятьдесят один пассажир плюс два пилота, три стюардессы и бортинженер. Итого, пятьдесят семь человек, включая фельдъегеря по фамилии Орлов, везущего «дипломат» с документами из российского консульства. Фельдъегеря сопровождал полковник ГРУ в отставке Виктор Хаверь.
   Катастрофа произошла ночью… Видимо, совсем небольшой взрыв в хвостовой части позволил пилоту какое-то время удерживать «Боинг» в воздухе, и самолет не сразу развалился на три неравные части на небольшом болоте в середине тапского леса.
   Спасатели отметили, что сохранность тел после крушения была феноменальной. Все пристегнутые пассажиры умерли, получив травмы, несовместимые с жизнью, при этом тела оказались без особых при такой аварии повреждений. А младенец на руках матери выжил и до сих пор находился в больнице лишь потому, что остался полным сиротой…
   Фуат взглянул на часы, они показывали шесть вечера.
   На месте катастрофы среди трупов не были обнаружены: американский гражданин эстонского происхождения – Хэнк Лихута и полковник ГРУ в отставке Виктор Хаверь, который сопровождал фельдъегеря с секретными документами. У фельдъегеря Орлова отсутствовала одна рука, та, к которой был пристегнут наручником «дипломат».
   Через час Фуат въехал в город… Медленно, не останавливаясь, он пересек Тапу, запоминая улицы, на которых почти не осталось примет прошлого. Остановился он в другом конце города, именно там ему предстояло легализоваться в соответствии с приказом.
   «Частная лодочная станция» – значилось на голубой вывеске над чугунными воротами, за которыми стоял небольшой домик с двумя приветливо горящими окнами… Ветер противно завывал в трубе над покатой крышей. Фуат набрал побольше воздуха в легкие и засвистел мелодию из «Тореадора», ту самую, известную каждой собаке.
   Легализация должна была произойти в ближайшие полчаса… Серый грязный кабысдох сидел на дороге и смотрел круглыми вытаращенными глазами на незнакомую машину и агента в ней.
   Агент Фуат подъехал прямо к воротам и через минуту уже стучался в закрытую дверь лодочной станции. На пороге возник пожилой, лысый, с огромным брюхом человек.
   – Ну? – неласково спросил он по-эстонски. – Чего тебе надо, хмырь болотный?…
   Фуат, ни слова не говоря, отодвинул его плечом и вошел внутрь.
   Через полчаса от лодочной станции отъехала старая, цвета земляничного пирога машина, за рулем сидел тот самый плешивый толстяк, на лице его играла счастливая улыбка, а из допотопного радио зажигательно пел король рок-н-ролла, с труднопроизносимой эстонской фамилией – Пресли…

Спецслужбы

   Таллин, улица Дождя, неприметное здание с бесцветными окнами. В закрытом кабинете на втором этаже сидит и вздыхает клерк… На мониторе плазменного ПК перед ним – схема аварии «Боинга». Того самого «Боинга», который свалился в болото в центре тапского леса на прошлое католическое Рождество.
   – Фельдъегерь с «дипломатом»… прикрученным к руке наручником, – тихо ворчал он, глядя на экран. – И где его рука с «дипломатом»?! Черт!..
   Клерк некрасиво сморщился и добавил мерзким дискантом:
   – Хотел бы я знать… на какой икс понадобилась кому-то эта самая рука? Ну, взяли б дипломат… печатку сняли бы, но руку-то… зачем?… На какой икс им – рука фельдъегеря предпенсионного возраста?! Черт!..
   На улице Дождя вдруг пошел дождь со снегом, весьма похожим на град. Из здания с непрозрачными стеклами вышел одетый для холодной погоды клерк и, перебежав дорогу, сел в ветхий «Мерседес-144» цвета спелых помидоров и отъехал в сторону Тапы.
   Фамилия клерка была Шипп, и выглядел он весьма отдаленным красавцем, в общепринятом смысле этого слова. Издали – ничего, а вблизи – испугаешься. Хотя на вкус и цвет, сами знаете, – ни-че-го а-на-ло-гич-но-го не бывает.

Эстонский клан бостонской мафии

   Красный чай в пиале на краю дубового стола… Тапа, центр, фешенебельный район, дом из числа отгроханных до войны – с евроремонтом и охраной. За столом в кабинете сидит Дед…
   Дед – это не родственная категория и не принадлежность к парочке внуков и седым детям… Глава национальной мафии – вот это кто такой.
   Дед, цедя сквозь зубы, с отвращением допил душистый и бархатный чай.
   – Уравновешенность приходит с возрастом. – Он с грохотом поставил пиалу и вытер пот со лба.
   Дед был на вид типичный сорокалетний эстонец (на самом деле – намного старше) – длинный, похожий на моль и бесцветный… Когда-то Дед сидел в Казахстане в колонии общего режима, по серьезной экономической статье, именно оттуда – чай в пиале, лукум и халва в глубоком блюдце…
   То, что в упавшем самолете не обнаружили американского гражданина эстонского происхождения Хэнка Лихуты, не давало Деду покоя с самого католического Рождества. Дед был приверженным и строгим лютеранином, и пропажа одного из бостонских сподвижников для него была равнозначна потере указательного пальца… Дед покосился на компрессионный перелом родного ему пальца на левой руке и вздохнул: Хэнк Лихута с Бостонщины был самым удачливым мошенником на протяжении всего существования эстонского клана бостонской мафии.
   Дед зажмурился, вспоминая самые головокружительные аферы Лихуты Хэнка Арнольдовича… К примеру – перевоз драгоценностей в кишечнике верблюда транзитом через Турцию. Бостонский клан эстонской мафии обогатился тогда ровно на полтора миллиона долларов.
   – Легко, – проворчал Дед. – А сепаратное соглашение, которое провернул Хэнк, помирив два враждующих бедуинских племени, тогда бостонскому клану эстонской мафии удалось за полгода наладить переправку девушек пустякового поведения из Эстонии в Египет без предварительной договоренности!.. О-о-о… – Дед налил из расписного чайника полную пиалу чая и приступил к ее осушению в очередной раз… Вытерев пот со лба, Дед снова вздохнул. Пропажа Хэнка Лихуты была невосполнимой.
   – Дядя Элгуджа, – набрав тринадцатизначный бостонский номер, сказал Дед, – проблема не решена до сих пор!
   – За три месяца-а-а?! – прокаркал Дон Элгуджа Пярнусский, смотрящий по Бостону от Эстонии. – Не нашли нашего дорогого Хэнка?… Хорошо же вы там окопались…
   Разговор происходил на эстонском языке.
   В Бостоне шел затяжной кислотный дождь с мелким снегом, а в Тапе – снег без дождя.
   И тут Дед от внезапного предчувствия положил трубку и отключился.
   Перед ним все еще лежали пожелтевший от времени список пассажиров того самого «Боинга», а также распечатка фотографий всех пассажиров и пилотов. Взгляд Деда случайно выхватил вдруг – два похожих лица.
   – Ага… Полковник ГРУ в отставке – Виктор Хаверь! Как же он похож на Лихуту, – задумчиво пробормотал Дед, сверяя две нечеткие фотографии. – Странно… Ведь обугленных останков там точно не было!.. А если Лихуту и Хаверя украли, как ненужных и опасных свидетелей?… Но вот что они такое увидали?!
   Дед вздохнул и отключился. Проще говоря, заснул. В кабинете было тихо, лишь шли, поскрипывая, часы на дубовом столе. Мухоловка с лакированной ручкой валялась на полу, справа от кресла, в котором спал Дед.

Дом на болоте

   На том самом болоте, куда упал «Боинг» на Рождество, – стоял дом под крышей из дырявого от времени химического волокна. В доме постоянно никто не жил уже так давно, что все позабыли его прежних хозяев, но как раз во время аварии там, совершенно случайно на первый взгляд, находились три человека… Муж, жена и ребенок – они приехали всего на несколько часов забрать кое-какие вещи, в числе которых был сундук со старым дедовским барахлом.
   Дым!.. Гарь!.. Пробитая крыша дома, разрушенные дворовые постройки и хозяин с семьей, которые чудом остались живы, в недоумении и растерянности стояли неподалеку от упавшего хвоста самолета… «Боинг» рухнул в самом центре болота, примерно в километре, и уже без хвоста.
   Им хватило ума скрыться от разрушенного дома еще до приезда спасателей, полиции, бостонского клана эстонской мафии, спецслужб двух сопредельных государств и толпы любопытных зевак из числа местных обывателей.

Тише, мыши…

   – Заснула?… – Надо мной возвышался человек с рыжими волосами из мясистых ноздрей. «Ага, бармен!» – вспомнила я и огляделась – в пубе было людно, и воздух переливался всеми оттенками сигаретного дыма. Напротив за соседним столом сидел какой-то тип с пенковой трубкой и весело дымил в мою сторону. Я чихнула, и «трубочник» состроил мне страшную рожу.
   – Я тебя знаю, ты – Саша, – добавил бармен. – А меня зовут Йон Римашевский. Будешь еще заказывать?…
   Я кивнула, но не заказала больше ничего, а, не торопясь, расплатилась и зашла в туалет. В маленьком накуренном баре было не протолкнуться.
   У офиса Рейтеля ни вишневого, ни серого минивэна уже не было… Похоже, Рейтели уехали домой, вздохнула я и пешком направилась в пригород. Потом какой-то черт вернул меня обратно, и я внимательно оглядела каждое из четырех окон офиса. Мне показалось, там внутри кто-то есть, словно свет за плотно прикрытыми жалюзи был включен, и какое-то угадываемое стремительное шевеление происходило там!
   Было третье марта, и по брусчатке улицы Пик мчался ледяной ветер… «Тише, мыши – кот на крыше, а котята еще выше!» – пел мне Илья с черного облака, я подняла голову и доверчиво прислушалась.
   Кирха Святого Бенедикта, открытая дверь, я поднялась по мокрым ледяным ступенькам, чтобы поставить свечку. С облака мне продолжал петь Илья, я, честное слово, слышала его песенку про мышей…

Только не ошибись!

   Прямо на Тапу из космоса лил тихий дождь… Я стояла у окна и смотрела сквозь черное полупрозрачное стекло, считая капли на нем… Тихий городок доверху затопили космические потоки воды, похожие по цвету на глаза пришельцев.
   «А если я ошиблась?» – думала я всю ночь и с утра зашла в комиссариат к следователю, который вел дело о наезде на Илью.
   В длинном коридоре комиссариата было безлюдно, у стены стояла парочка стульев и стремянка… Я с минуту вспоминала и вспомнила – в какой кабинет заходила в первый раз, тогда, осенью, и толкнула дверь, забыв постучаться.
   За столом сидел и сладко зевал тучный пожилой мужчина в синем костюме и розовой рубашке с голубым галстуком.
   – Здравствуйте, – сказала я по-эстонски.
   Следователь величественно кивнул. Про себя я повторила его имя и фамилию, чтобы не забыть – Тайво Рунно.
   Я присела на стул и попросила поднять дело Котова. Следователь, пробормотав: «Не вопрос», – поднялся и стал разминать руки, словно собирался делать производственную гимнастику. Я устала ждать, когда он подойдет к шкафу или, к примеру, позвонит в архив, но он, фамильярно похлопав меня по плечу, сказал:
   – Вам надо, во-первых, быть в ладу с собой… А во-вторых, – он сдержанно зевнул, – ваша страна – Россия – не обустроена ни для жизни, ни для смерти!.. Чего не уезжаешь, а?…
   Я покраснела и уронила сумку.
   – Глупышка! – Следователь хмыкнул и повернулся ко мне спиной.
   Я покосилась на нависший над воротником жирный складчатый затылок, подумав: «О чем это он?»
   – Я вас очень прошу, скажите, кто сбил моего мужа? – тихо повторила я. – Я имею право знать, господин Рунно.
   Следователь возвышался надо мной и дышал, словно слон после небольшой пробежки по саванне. Показав в улыбке прокуренные зубы, он невозмутимо спросил:
   – Да? – потом подумал и сказал что-то похожее на речь: – В России, как в сумасшедшем доме, прав только один главврач… Кто сегодня в России главврач?… А завтра – кто главврач?… Главные врачи изредка сменяются в России, а больные дохнут и дохнут… и дохнут…
   И я подумала, причем весьма серьезно, что господину Рунно самому, вероятно, нужен психиатр.
   – А вы похоронили своего мужа?… – не убавляя пафоса, вдруг спросил он.
   Я кивнула.
   – А сейчас многие не хоронят… – Следователь, похоже, угадал мои мысли и заметно напрягся, разглядывая меня из-под очков.
   – Вы о чем говорите-то?… – сквозь зубы уточнила я. Разговор с каждой секундой становился все неприятнее.
   – В морге лежат чьи-то останки, – вздохнул следователь и не стал продолжать. Так я и не узнала, чьи там останки лежат в морге… Может, он и сам не знал?
   За окном шел холодный дождь со снегом, я вздохнула и, немного подумав, посмотрела Рунно в глаза, и у него задрожал уголок рта.
   – А если бы ваш муж попал под раздачу наркоманов?… На окраине. Он ввязался… и его убили, и – что?… Вам не все равно, кто задавил его, Александра Ивановна? – вдруг спросил следователь.
   – Нет, – твердо сказала я. – Я имею право знать.
   – Дело приостановлено за отсутствием состава лиц, которым можно предъявить обвинение, – сухо обронил следователь и уже в который раз повернулся ко мне спиной.
   Я в последний раз попросила поднять дело, чтобы уточнить фамилию и имя того человека, но, так и не дождавшись, встала. Следователь зевнул и выразительно глянул на дверь. Я вышла и обессиленно опустилась на твердую скамью перед его кабинетом. Я не слышала, как за закрытой дверью Рунно долго набирал номер какого-то телефона.
   – Значит, его сбил Рейтель или кто-то из его семьи?… Да, на пересечении двух улиц – Глинки и Айвазовского, – проворчал он в трубку. – Да? Да!.. Я тут ни при чем, она сама пришла ко мне… Да!.. Котова – вот кто!..
   Положив трубку телефона, Тайво Рунно отдышался и заварил траву шалфея – у него болели зубы… Прополоскав отвратительным на вкус настоем рот, он вздохнул и решительно позвонил Рейтелям.
   – Хорошо, я передам хозяевам, что вы звонили, господин Рунно, – вежливо сказала домработница. – Не беспокойтесь, – и пошла пить чай.
   На улице Маринеску в тот день не было ни дождя, ни солнца…
   В это время я стояла под козырьком соседнего здания.
   «Меня нет, Илья… Осталась только моя любовь к тебе», – разглядывая капли на своих руках, повторяла я. Я смотрела сквозь дождь и думала, что счастье окончательно оставило меня…

Славянский шкаф

   «Зря я приехал в этот город», – думал Фуат, легализовавшись в качестве сторожа лодочной станции. Он в совершенстве владел эстонским и, переодевшись в местную одежду, выглядел вполне аутентично.
   Аккуратный домик за забором частной лодочной станции, – на ветру качался и хлопал парус над одним из катеров. Серый грязный кабысдох с утра сидел в конуре и рычал на воробьев. Фуат вернулся в дом и вынес псу кусок вареной колбасы. Вместе с ключами из кармана куртки, доставшейся ему от прежнего владельца, он вытащил носовой платок, измазанный губной помадой… Недоуменно посмотрев на него и смяв, Фуат зашвырнул его в ближайший кювет.
   Днем в центре города он безошибочно отыскал тот самый кирпичный дом рядом с парком, недалеко от городской ратуши, в котором был однажды. Фуат очень надеялся хотя бы издали взглянуть на ту, которую не видел много лет…
   И лишь потом начать поиск руки фельдъегеря Орлова с пристегнутым к ней «дипломатом», в котором находилось тридцать килограммов документов, содержащих государственную тайну.
   Фуат постоял на противоположной стороне улицы, глядя на белые стеклопакеты окон, затем перешел дорогу и нажал на кнопку старомодного домофона.
   – Кто вам?… – спросил его голос с акцентом из динамика.
   – Тут раньше жили Котовы, – тихо произнес Фуат. – Им письмо.
   Человек подумал и переспросил:
   – Котовы?
   – Да. Супруги Котовы, – повторил Фуат. – Скажите, они уехали?…
   – Не знаем, – прокаркал тот же голос. – Здесь уже полгода живут другие люди!..
   Фуат вернулся в машину и снова посмотрел на два окна на третьем этаже. Они были закрыты темными шторами…
   – Расстраиваться рано, – пробормотал он, вспомнив, что на окраине Тапы есть портал соединения с прошлым, а проще говоря, кладбище.
   Именно там без лишних церемоний можно было узнать, что случилось с людьми, если, конечно, случилось…
   Увидев два креста в ограде Котовых, Фуат понял все.
   «Значит, Ильи нет».
   – Reguiescat in pase… Покойся с миром, Илья, – уходя, он оглянулся.
   Уже на выходе с кладбища ему показалось, что кто-то наблюдает за ним… Вокруг на первый взгляд не было ни души, Фуат остановился и закурил. И почти сразу наткнулся взглядом на пару внимательных глаз, следивших за ним из-за кучи старых венков. Фуат кивнул и, обходя надгробия, подошел ближе. В опустившемся человеке он не сразу узнал старого знакомого. На пеньке за венками на выброс сидел его давний знакомый – прапорщик Лев Сенобабин. Постаревший, подурневший и печальный.
   Сенобабин взглянул на Фуата сквозь разбитые очки и изобразил улыбку.
   – Привет, – проворчал Сенобабин, словно они виделись лишь вчера. – Чего по кладбищу шаришь, а?…
   Фуат пожал плечами.
   – Привет, Бабай, – сказал он и присел рядом. – Не знал до сегодняшнего дня, что Илья умер.
   – Вы вместе заканчивали суворовское? – спросил Сенобабин, оглядываясь на могилу Котова. – Илюха рассказывал…
   Фуат кивнул.
   – …вместе. Он стоял на воротах… Вот, приехал навестить… Гоняли на мотоциклах без глушителя… Давно это было!
   Разговор за жизнь начался издалека…
   – Сашку, его жену, вчера видел… Похудела, подурнела, глазастая… В прачечной работает. – Сенобабин сплюнул.
   – А живет где? – спросил Фуат.
   Сенобабин прикурил от сигареты и оглядел Фуата циничным взглядом.
   – А ты-то… где сам остановился?… Если не секрет, конечно?… – спросил он, отчего-то игнорируя вопрос про жену Котова.
   – На лодочной станции. – Фуат в свою очередь оглядел Сенобабина.
   Тот молча курил.
   – А-а-а, – наконец сказал Сенобабин. – А Илюху машина сбила… Скорость при наезде была небольшой, говорят… Черепом о камень, и – все!
   Сенобабин шумно высморкался и встал, вытирая руку о кружевную ограду.
   – Не все сегодня с нами, – встав на ближайшую могильную плиту, усмехнулся он.
   – Илюху помянем? – предложил Фуат.
   Они вышли с кладбища и остановились у ворот. Через ограду перелетал теплый весенний ветер. На ограде сидели и чирикали воробьи и две сороки-бандитки. У одной из клюва торчала куриная нога… Сенобабин вздохнул, глядя на удачливую птицу, и направился в сторону придорожного магазинчика.
   – Не могу отказать ни одной женщине, в смысле – бабе, – после опорожнения первой бутылки признался он, глядя на проходящую мимо даму в шляпе. – Мне один бомж, бывший военный, сказал, что ищут чью-то руку… С Нового года еще…
   Фуат кивнул.
   – Ты знаешь? – удивился Сенобабин, и глаза его хмельно блеснули. – И два мертвеца из самолета исчезли в неизвестном направлении… А чего ты на лодочной делаешь? – вдруг спросил он. – Там же не сезон.
   – Работаю, – вздохнул Фуат. – На хозяина…
   – Там хозяин злой сквалыга, – тихо выругался Сенобабин. – Как ты на такого фашиста работаешь?…
   Фуат промолчал.

Цветочный магазин

   Через несколько дней.
   Почувствовав взгляд, он резко обернулся и увидел ее. Со стороны цветочного магазина «Кактусы» на него смотрела – она…
   А предшествовало этой встрече вот что…
   – Сходи в цветочный или в кафе «Эстроген», – сказала Сандрин кассирша в прачечной. – Там есть работа, я вчера узнавала… В «Эстрогене» два вакантных места официантки, а в цветочном – требуется флорист… Меня-то флористом не возьмут, я цвета плохо различаю.
   – Зачем? – Сандрин складывала чистое белье в пакеты. – Мне тут нравится… Тихо-спокойно.
   Кассирша пожала плечами:
   – Нравится?… Стиральным порошком дышать нравится?… Тебе тут не место… Даже мне тут не место, Сашка! – Кассирша шумно выпустила из ноздрей набранный ртом воздух и покосилась на сонного хозяина, сидевшего в стеклянном закутке. Тот одним глазом наблюдал за ними, а другим косил в раскрытое настежь окно.
   – А где это? – улыбнулась Сандрин.
   – Цветочный на улице Пик, – кассирша зевнула. – Я и то за это место не держусь, а ты-то что?…
   И утром в субботу Сандрин снова оказалась на центральной площади, недалеко от улицы Пик. Из водосточной трубы с шумом текла вода, дождь лил всю ночь и закончился всего несколько минут назад.
   По тротуару шел бесшерстный сфинкс с усмешкой Моны Лизы в раскосых изумрудных глазах… За ним быстро семенила старушка, в руках у нее был зонт с черепаховой ручкой.
   – Тихий денек, – сказала старушка, хозяйка сфинкса, и подняла голову на Сандрин.
   – Да, тихий, – улыбнулась Сандрин. – Здравствуйте, Анна Рудольфовна! Вы меня помните?…
   Старушка пригляделась и строго спросила, поправив съехавшую шляпу:
   – А чего ты тут ходишь?…
   – Мимо, – пожала плечами Сандрин. – Я в цветочный на работу хочу поступить. Думаете, возьмут?…
   – А где ты сейчас работаешь?… – Анна Рудольфовна спрашивала и спрашивала. Сфинкс уже сидел на руках у хозяйки, внимательно слушал и дрыгал мокрой лапкой.
   – В прачечной «Свеаборг», – Сандрин покосилась на закрытую контору Рейтеля. «Вредная старушонка, бывшая соседка по дому…» – думала она, глядя на пожилую пигалицу в шляпке и с котом. Та настороженно глядела на нее, словно вспоминала что-то…
   – Сашка? – наконец спросила она. – А куда ты пропала?… И худая же ты… Заболела, что ли?…
   – Меня выселили за неуплату…
   – Звери, – подумав, сказала старушенция. – Так это точно ты, Сашка?…
   – Да, я, Анна Рудольфовна, – кивнула Сандрин. – Вы меня что, не узнали?… Я на третьем этаже жила с мужем Ильей.
   Старая дама сердито посмотрела на нее и кивнула, а бесшерстный сфинкс внезапно начал царапаться, кусаться и вырываться из рук хозяйки.
   – Пошли, – открывая дверь цветочного магазина, хрипло бросила Остальская. – Видишь бульдога в начале улицы?… Давай, я за тобой!.. Держи мой зонт!
   Сандрин увидела метровыми прыжками бегущего к ним бульдога, быстро вошла в холл и захлопнула дверь прямо у него перед носом.
   – Цветочный бизнес, магазин «Кактусы» был здесь еще до войны, и я оставила название…
   – Анна Рудольфовна, почему вы никогда не говорили, что продаете цветы? – Сандрин вдруг с изумлением поняла, что перед ней – хозяйка магазина.
   – Ты просто не интересовалась цветами! – Пани Остальская с улыбкой глядела на стеклянную дверь. За ней бесновался большой рыжий бульдог и строил морды коту, а тот в отместку шипел, поворачивая к бульдогу лысый зад.
   Было еще очень рано, на улице снова начинался дождь… Сандрин взглянула на высокие корзины с голландскими астрами, потом перевела взгляд на меланхоличного грузчика, который курил у двери… Пани Остальская и грузчик переглянулись как давно знакомые люди, и грузчик, деликатно покашливая, ушел в подсобку.
   – То есть ты хочешь сказать, что Илью задавили случайно?… – переспросила пани Остальская, когда Сандрин рассказала ей про ту самую аварию. – Я в это не верю, Сашка… Кстати, ты умеешь составлять букеты?
   Сандрин, не раздумывая, кивнула.
   – Значит, ты живешь в казарме – для выселенных, да?… – уточнила пани Остальская. – На краю города?…
   – Да… Там нормально, почти все – русские.
   – Могу себе представить! – хмыкнула старая пани. – Все выселенные, и все вдобавок – русские, – поцокала языком она. – Значит, твой Илья попал под минивэн?… Под такой хороший семейный автомобиль?
   Сандрин кивнула.
   – И автомобиль принадлежит этим Рейтелям? – Пани Остальская внимательно смотрела на нее. – Так?…
   – Да, – заторопилась Сандрин. – У меня был протокол, но исчез…
   Пани Остальская взглянула сквозь стекло на закрытую в этот час контору Валду Рейтеля.
   – Я тебя беру, переодевайся, ну что ты стоишь?… Я же сказала, что я тебя беру! – Пани Остальская кивнула на висящее в углу платье из бордового бархата, с нашитыми по подолу цветами. – Это униформа. Ты можешь распустить волосы? – критически посмотрела она на пышный пучок Сандрин. – Ты теперь – лицо заведения, а я, к сожаленью, – уже нет! – Пани Остальская вздохнула и весело улыбнулась, показав вставные зубы. – Знаешь что, зови меня на «ты», – предложила она.
   – Хорошо, – кивнула Сандрин и вытащила три длинные перламутровые шпильки. Волосы медленно упали…
   – Тебе надо покраситься – в рыжую! – рассматривая русые распущенные волосы Сандрин, покачала головой старая пани. – Ты… какая-то скучная и неинтересная!.. Сегодня же, после работы, дуй в парикмахерскую на углу! Ну, переодевайся, чего стоишь?…
   Так начался первый рабочий день Сандрин в магазине «Кактусы».
   Вечером, когда они закрыли магазин изнутри и сели пить чай в задней комнате за соломенным столом, пани Остальская, погладив сфинкса, вдруг произнесла, глядя в окно на уже закрытую контору Рейтеля:
   – Он упивается счастьем, давай, Сашка, устроим ему – упивание горем, а?…
   – Чем он вам насолил? – размешивая сахар, спросила Сандрин.
   – Ничем, – честно сказала старушка. – Я просто помню твоего Илью…
   Сандрин молча посмотрела старушке в глаза и с понедельника уволилась из прачечной «Свеаборг» и перешла в цветочный на постоянную работу флориста… Наблюдая изо дня в день, как Валду Рейтель утром приезжает на работу, а вечером уезжает домой из своего офиса на улице Пик.
   Она и не подозревала, что ее уже неделю ищет Фуат, один из друзей Ильи, мальчик из ее и его детства, которого она почти забыла.

Птица-синица

   В пятницу, когда из магазина вышел очередной покупатель, а новый еще не зашел, пани Остальская задумчиво пообещала:
   – Я тебя устрою к Рейтелю!
   – Как? – обернулась Сандрин.
   – Подожди, увидишь, – пани Остальская подмигнула. Сто морщинок ее небольшого лица переливались в искусственном свете цветочного магазина.
   – От бабки у меня – изобретательность и кураж! – похвасталась она.
   – Да? – удивилась Сандрин. – И у меня тоже…
   Женщины понимающе переглянулись и одновременно посмотрели на контору Рейтеля.
   – Подожди чуть-чуть, я придумаю… Ну, тебе понравилось работать у меня? – Пани Остальская наклонилась и погладила спящего кота.
   Сандрин оглянулась на полупустые корзинки.
   – Никогда не думала, что мужчины покупают так много цветов!.. – вырвалось у нее.
   – Цветами торговать весело, – кивнула пани Остальская, открывая дверь на улицу. – Намного веселей, чем рыбой или яблоками, Сашка…
   Вечер.
   Струящаяся гитарная музыка из ресторана на углу улицы, стук каблуков, шорох шин, голоса…
   Почувствовав взгляд, он резко обернулся – со стороны цветочного магазина «Кактусы» на него смотрела – она…
   Фуат вспыхнул, но оказалось, что русоволосая женщина смотрит мимо, – на контору какого-то Рейтеля. Она еще не перекрасила волосы и была похожа на себя прежнюю, когда еще не была женой Ильи Котова… Именно такой ее и помнил Фуат.
   Трогательная косточка на сгибе руки и бархатное платье с вышитыми по подолу оранжевыми одуванчиками…
   Это была она, та девочка, к которой он боялся подойти, потому что был ниже ее на полголовы, – длинноногая Сашка Синицына, или Сашка Синица…
   «Вот закончу суворовское и женюсь на Синичке – всем врагам назло!» – думал он, уезжая с дипломом о восьмилетнем образовании в Москву.
   В училище он рассказал о Сашке другу Илье и показал ее фотографию, а на последнем курсе его сагитировали на перевод в разведшколу. И всего через год он сходил с трапа самолета в столице Французской Гваделупы – Бас-Тере, получив агентурное имя Фуат. «Присмотри за Сашкой…» – уезжая, в шутку попросил он Илью.
   Это было так давно… Ведь только в молодости мы не колеблясь меняем любовь на игру в разведчиков в чужой, ненужной ему и по сей день стране Французской Гваделупе.
   А на Сашке Синицыной женился Илья. И через несколько лет на Новой Земле у них родится сын… Фуат узнает об этом и напьется в одном из баров Бас-Теры – до поросячьего визга с мордобоем, а по-другому не получится…
   Ледяной мартовский ветер гулял с утра по Тапе, выдувая из подворотен зазевавшихся прохожих. Именно он подхватил и занес Фуата в цветочный магазин. Фиалковые глаза Сандрин, похоже, притягивали его, как магнит, поэтому дверь магазина «Кактусы» больно хлопнула его по спине, и он оказался внутри.
   Фуат понимал, что лучше этого не делать, ведь уже нет Ильи, а значит – все пути открыты, и это пугало больше всего: ведь мужскую храбрость заклинило там, где война и подвиги, а не там, где любовь и слезы.
   В магазине было полутемно, везде стояли корзины с цветами… Как во сне, он выбрал букет из пяти голубых роз, чихнув от душного аромата, и подошел к кассе; до этого он лишь краем глаза посмел взглянуть на нее… Сандрин быстро считала мелочь и тоже мельком взглянула на покупателя в старой куртке, безошибочно определив, что зашел мужчина с небольшим достатком и большой долей пугливости, потому что не попросил составить ему букет.
   – С вас пятьдесят крон, – выбила чек она.
   – Похоже, ваши цветы из золота?… – неожиданно возмутился он.
   – Из золота ваша любовь, которую вы присовокупите к букету, – ухмыльнулась благообразная старуха в канотье, высунувшись из подсобки.
   – Про любовь вы к месту ввернули, бабуся, – хмыкнул агент, отсчитывая три двадцатки.
   И тут, услышав тембр его голоса, Сандрин вздрогнула.
   – Вы… случайно, не Лев Щеглов?… – взяв из его рук деньги, спросила она.
   – Нет, а что? – улыбнулся Фуат. – Меня зовут Андрис Закошанский, – протянул он руку. – А вас?
   – А так похожи. – Сандрин отсчитала десять крон и демонстративно отвернулась.
   Фуат направился к выходу, намеренно притормозив у двери, где стояли горшки с петуньями, и не ошибся – она догнала его.
   – Подождите, – она смотрела на Фуата снизу вверх. – Вы ведь русский?… Я вас узнала… Вы были у нас дома!
   – Мне, право, неловко, но вы ошиблись, мадам, – Фуат вздохнул и снова посмотрел на нее.
   Ни сына, ни мужа у нее больше нет! Она – вдова, и он один. Вот он, его шанс, жизнь не забыла о нем!..
   Внезапно агент повернулся и пошел прочь, обиженно щурясь.
   «Иди… иди, – бормотал он. – Я не хочу больше говорить с ней!»
   Дворники размазывали по стеклу дождевые следы, когда он сел в машину.
   Недаром пожившие люди говорят, что не надо пытаться смотреть в глаза старой любви… Не надо! Фиалковые глаза Сандрин заметно потускнели, и выглядела она уставшей и потерянной вдовой сорока лет… Хотя, возможно, сегодня был просто не ее день?
   – Так сложилась жизнь, просто – так сложилась, – повторял, пока не охрип, Фуат.
   У лодочной станции его машину встретил громовым лаем серый грязный кабысдох… Паркуя машину, Фуат увидел какой-то сверток, который валялся на песке у берега, но, когда через полминуты он входил в калитку, ни свертка, ни кабысдоха там уже не было.
   Фуат удрученно вздохнул, он снова вспомнил фиалковый цвет глаз Сандрин и ее хрипловатый голос… И он клял себя, что не смог сказать ей о своих чувствах больше двадцати лет назад. «Она меня вспомнила!» – улыбнулся он и оглянулся.
   Всю земную поверхность, которую охватывали глаза, заполнила густая дождевая пыль… Он открыл замок и зашел в дом.
   Руку фельдъегеря – вот что он начнет искать прямо сегодня, с тем самым пристегнутым к ней «дипломатом», решил он.
   – А Сашка Синицына, то есть Котова… А о Сашке Котовой я подумаю завтра, – жаря яичницу и наливая в литровую кружку пиво, бормотал агент.
   На столе в банке из-под анчоусов стояло пять голубых роз.
   В кухне пахло одиночеством и яичницей с беконом…

Человек, довольный своей судьбой

   Запах кофе и тостов с клюквенным вареньем на кухне Рейтелей по утрам.
   – Папка, дай денег, – канючит Деспина, дочь Рейтелей. – Ну, да-а-ай…
   – Я тебе не круглосуточный банкомат, – громко шипит Валду Рейтель, кося на дочь своим фирменным взглядом.
   – Папка, ну ты жмот!.. – фыркает Деспина.
   Если вы думаете, что у Валду Рейтеля утро начиналось не как у всех отцов, вы глубоко ошибаетесь.
   В особняке на улице Маринеску происходила обычная семейная сцена – завтрак перед работой и школой.
   Деспина, пятнадцатилетняя инфанта с ангельскими глазами, ковыряла вилкой яйцо и клянчила денег, сам Валду задумчиво тянул из толстой кружки кофе, а Хелин, жена, изображала, как ее мучает мигрень. Очень талантливо и с выражением.
   «В тебе умирает Сара Бернар, – покосился Рейтель на жену, но вслух ничего не сказал. – Или сенбернар», – додумал он, поперхнувшись кофе.
   – Ты отлично выглядишь, Хелин, – уходя, сказал он супруге.
   Ее ухоженное лицо и безупречная фигура почему-то наводили на Валду такую изумрудную тоску, что он чуть не выбежал из дома, выбив ногами дверь. Нет, он вышел, как всегда, медленно отсчитав перед этим дочери денег. Правда, чуть меньше, чем этой маленькой чертовке надо было для ее странных, на взгляд отца, дел, и поехал в адвокатское бюро, а потом, где-то через час, завернул в здание радиостанции на улице Титсу и лишь затем, уже практически к обеду, наконец приехал в офис по недвижимости на улицу Пик.
   То есть в тот день Валду Рейтель посетил все три объекта собственности, которыми владел на равных правах с женой.

Врата рая

   Она проводила мужа, потом дочь и дала поручение домработнице… Та ушла.
   Красный пошлый диван, она растянулась на нем и в тот день больше не встала до самого вечера – даже когда пришел он…
   – Завтра – не приходи, зато ближе к обеду я буду в городе, – томно сказала она.
   – Что это? – спросил он, уходя.
   – Фото миража, – Хелин дотянулась рукой до снимка оазиса в пустыне и, подумав: «А ты – неплохой любовник!.. Весьма неплохой!» – сжала ноги.
   Диван в виде ракушки в гостиной, на котором она лежала абсолютно нагая, представлял собой очень удобное место для стремительной и исступленной любви.
   С улицы послышались вой дрели и стук очень быстрого молотка… Строители почти закончили зимнюю веранду в усадьбе Рейтелей, но работа еще кипела.

Следователь

   Кабинет комиссара Шинна.
   – Убита массажистка – на нее наехала машина, – следователь Тайво Рунно отчитывался перед комиссаром. – По показаниям случайного свидетеля, наезд произошел намеренно…
   – То есть?… – перебил комиссар Шинн.
   – Не случайный был наезд. – Следователь вздохнул и добавил: – А стопроцентное убийство… Вчера, ближе к ночи, и произошло.
   – Кому нужна какая-то массажистка?… – брюзгливо проворчал комиссар, глядя на следователя с плохо скрываемым раздражением. – В Тапе сто или двести массажисток?… Точную цифру вы, конечно, не знаете?…
   – Статистика по массажисткам не ведется, – следователь вытащил из файла распечатку происшествий за последние месяцы и положил на стол перед комиссаром.
   Комиссар задумчиво глядел на сводку, чесал нос и вздыхал; выходило, что за прошлый год от наезда в небольшой по эстонским меркам Тапе и окрестностях скончались пятеро мужчин детородного возраста, и везде фигурировала неопознанная иномарка… И лишь в одном дорожном происшествии, имя нарушителя было известно – Хелин Рейтель. Именно она случайно сбила, задев по касательной, бывшего военнослужащего Котова И. С. в августе прошлого года.
   «Один из самых тихих в Эстонии городков, похоже, становится опасным», – подумал комиссар Гунар Шинн, тоже будучи мужчиной детородного возраста.
   – А как зовут массажистку? – строго спросил он.
   – Мона Грапс, – следователь достал из файла листок. – Эстонка, тридцати восьми лет, разведена, на иждивении тринадцатилетняя дочь. Была…
   – А те – пятеро?…
   – Все – не титульной национальности, – быстро произнес следователь.
   – Предпринятые следственные шаги к чему-нибудь привели? – Комиссар поморщился, глядя на толстую шею следователя, которая вылезала из воротничка на полпальца.
   – По поводу Грапс?… – уточнил следователь Рунно.
   – Да, – кратко поторопил его комиссар.
   – Ее сбила ночью машина – на пешеходном тротуаре улицы Килек… Она шла из гостей, это случайно видел хозяин собаки, который вывел ее погулять.
   – Машина?…
   – Иномарка, старая, светлая. – Следователь привстал. – Похожая иномарка фигурировала в наезде на некоего Сенобабина Льва, который отделался легким испугом и остался жив. К сожалению, допросить оного удалось всего один раз…
   – Почему?
   – Он бомж, – развел руками следователь, – кочует и гуляет… По Тапе и окрестностям!
   Служители Фемиды обменялись взглядами и продолжили разговор по поводу сбитых пешеходов… Но и к концу разговора никакой ясности между ними на это счет не наступило.
   – Случайность или нет?… – в который раз задумчиво спросил комиссар.
   Следователь на всякий случай промолчал, причина: он был тертым калачом.

Середина жизни. Рейтель

   Середина недели, утро…
   Офис «Валду Рейтель инкорпорейтед», справа – его кабинет, слева – собственно контора по продаже недвижимости – там сновали агенты и сидели на мягких стульях посетители. Пока всего четыре клиента за это утро. Тишина, свежий кондиционированный воздух с запахом мелиссы, стол секретарши оккупировала белая офисная кошка с пушистым хвостом… Секретарское бюро с факсом и последней модели ПК. Пустой стул рядом.
   Из кабинета вышла секретарша – Белокурая Мечта – и улыбнулась.
   – Кофе, Валду? – показала она розовые десны.
   – Да.
   Дверь в кабинет. Хорошо кондиционированное помещение. Он вошел, положил портфель и присел за огромный стол. День, похожий один в один на вчерашний, начался… Хотя нет, Валду вдруг вспомнил, как абсолютно случайно подслушал разговор двух агентов по недвижимости, работающих у него с незапамятных времен. Они говорили про него, думая, что одни в канцелярии офиса…
   – У Валду – крепкая эстонская семья, – сказал его давний приятель, по крайней мере Рейтель так считал до вчерашнего дня. Сказал с открытой издевкой…
   – Он перетрахал всех баб в офисе, а у нее – мигрень, – поддакнул второй агент.
   – А она-то знает про его похождения?… – Старинный приятель хрипло засмеялся.
   – Думаю, что догадывается, да и сама отнюдь не святая, мне про нее рассказали рабочие, которые строили свинарник моему тестю…
   – А что они тебе рассказали?!
   – Она переспала со всеми из их бригады, – тихо, но отчетливо сказал другой его клерк.
   – А сколько их было?… Дюжина?!
   – Чертова!
   Оба захохотали.
   На соседнем канцелярском столе лежал большой нож для разрезания бумаги. Так вот, если бы Валду был итальянцем, то, наверное, нож пришелся бы кстати, но Рейтель отдавал предпочтение лишь отдыху в Венеции и шопингу в Милане со своими девочками – Хелин и Деспиной.
   Валду цедил несладкий кофе…
   – Закажи цветы, – велел он секретарше.
   – Да, Валду, – промурлыкала та, дотронувшись пальчиком до блузки на груди. – На вечер?…
   – Да, в течение дня. – Рейтель поглядел на высокую грудь секретарши, потом на футбольное поле своего стола. Затем нашел в зеркале свое отражение…
   «Холеный, – мысленно сказал себе Валду. – Буржуазно-холеный…» – поправился он. И фирменный уверенный взгляд снова вернулся на его лицо.

Сандрин. Перед прыжком

   Я взглянула на усталый после зимы асфальт…
   Утро началось, как обычно, с переодевания: я распустила волосы и посмотрела на себя в зеркало. За три недели работы в этом благоухающем раю среди цветов я успокоилась. О мести уже не думалось – бог с ней, с местью, ведь нужно жить!.. Жизнь сама разберется со всеми обидчиками, думала я, издали глядя на контору Рейтеля.
   – Я живу не на облаке, – вошла, ворча, с котом под мышкой Анна Рудольфовна. – Ты уже пришла?… – крикнула она. – Сашка! Не вижу тебя нигде…
   – Да. – Я помахала рукой из-за ширмы.
   Прошедшая неделя была полна флирта, кокетства и грез…
   Неожиданно для себя я начала пользоваться популярностью среди аборигенов улицы Пик… Все началось с того, что за мной начал красиво ухаживать меховщик Йозеф – он уже пять дней подряд покупал алую розу и дарил ее мне. А хозяин ближнего к магазину ресторана господин Аронсон дважды приглашал поужинать с ним. И я сходила, а что?… Правда, пани Остальская быстро остудила мой пыл, рассказав о больших семьях этих господ, зачем-то прибавляя словосочетание: курам на смех!..
   Вдобавок в магазин дважды заходил адвокат эстонского клана бостонской мафии, некий господин Гуковски, и, покупая по букету фиалок, тактично справлялся о том, что я делаю вечером… Пожалуй, единственным холостяком в череде моих ухажеров был ювелир Ренье.
   – Даже не мечтай… Его жена умерла страшной смертью – у нее нашли рак!.. – испортила мне настроение Анна Рудольфовна, сказав «про рак» шепотом. – Не вздумай пойти за этого дряхлого гнилозубого сыча!.. Он хоронит уже восьмую, – снова почему-то шепотом добавила пани Остальская, и мне показалось, что она привирает. Так что, в общем и целом, женихи пока шли никудышные, несмотря на их высокий статус в общественной жизни города.
   Я быстро составляла букеты, а пани приводила в порядок бухгалтерские документы и сплетничала, когда очередной покупатель или покупательница выходили, нагруженные цветами, и мы оставались с ней одни.
   – Либо ты пьяница и лежишь под забором!.. Либо ты домохозяйка и чистишь кастрюли! Либо ты продаешь цветы и радуешь людей, Сашка!.. – Этот рефрен в той или иной трактовке звучал из уст пани Остальской почти каждый день. Я уже привыкла и, в общем-то, была вполне согласна с этими рассуждениями.
   Про Рейтеля старая пани обычно говорила странную на первый взгляд фразу:
   – Он – без креста, Сашка…
   – А что это значит, Анна Рудольфовна? – спросила я еще с неделю назад.
   – Ну, с крестом, значит, тянет бремя судьбы, – согнала с колен кота старая пани и встала.
   – А без креста – не тянет, да?… – уточнила я.
   – Валду Рейтель – счастливчик!.. Живет – и в ус не дует! А вот твоя жизнь превратилась в кошмар, – напомнила мне пани Остальская, и я вспомнила слова бабушки: «Человека слушать – дело зряшное, слушай свое сердце, Сашка, и никогда не иди ни у кого на поводу, ни у кого и никогда!..»
   Я поморщилась… Легко говорить – не слушай, ведь пани Остальская продолжала ворошить угли
   – Нет, какой же невероятный подлец, – ворчала она, всплескивая руками. – Сбил твоего мужа, и хоть бы ему хны?…
   Я покосилась на Анну Рудольфовну: нет, в ее глазах сиял все-таки ум… «Но как, в таком случае, она не понимает, что лучше все забыть, ведь Илью все равно уже не вернуть… Нет, у нее ума еще меньше, чем у меня!» – вдруг догадалась я.
   – Пойми, ты только себе хуже сделаешь, если не отомстишь, – внезапно тихо сказала старуха – Вот я навсегда запретила себе горевать после смерти мужа и дочери.
   Черный настенный телефон с двумя металлическими звонками издал продолжительную трель, и я с облегчением вздохнула: разговор о мести закончился сам собой.
   Анна Рудольфовна стояла к телефону ближе, поэтому ответила она.
   Выслушав, Остальская положила трубку и с заговорщическим видом потерла ладошки.
   – Кто это? – спросила я.
   – Дождались – он заказал розы! – почему-то шепотом сказала Остальская. – Приготовь ему букет – четное количество.
   – Неужели Рейтель?… А почему – четное? На похороны? – удивилась я.
   – Я пошутила, – фыркнула старуха. – Пятнадцать белых – для его дочери, – и, прищурившись, добавила: – Знаешь, я ведь специалистка…
   – В чем, Анна Рудольфовна? – считая розы, обернулась я.
   – В устраивании скандалов… Смотри, вот он, голубчик, – подскочила к окну пани Остальская. – Собственной персоной!
   Мимо магазина к ресторану Аронсона быстро шли Рейтель и незнакомый респектабельный мужчина восточной наружности.
   – Подсуетился в свое время и женился на дочке Инартов… Все, чем он владеет, принадлежало их семье… У нее очень богатый дядя… Контора недвижимости, адвокатское бюро и радиостанция, а в соседнем городке – компания по производству эля и городская газета. Он хозяин всего, пока женат на ней!.. Первая красавица города и плейбой, – тут пани Остальская плюнула. – Содом и Гоморра!.. Да, они изменяют друг другу на глазах всего города уже немало лет!
   Я держала в руках охапку цветов и чуть не уронила их на пол…
   – А если им нравится так жить, – пробормотала я. – Это их личное дело, по-моему?…
   Пани Остальская застыла в изумлении, губы ее мелко дрожали.
   – Если не давить машиной людей, то да… – привела она убийственный аргумент свистящим шепотом.
   Мы некоторое время молчали, и я вдруг поняла, что старуха Остальская ненавидит Рейтеля больше, чем я. Причем намного!.. Как же я раньше не догадалась об этом?… Но почему? – задала я работу своим мыслям. – Как бы это выяснить?…
   Я покосилась на грузчика, но его подчеркнутый пофигизм ко всему, кроме погрузки и разгрузки, был мне уже известен.
   Анна Рудольфовна инструктировала меня до самых дверей, пока я шла с букетом по магазину.
   – Ты же умная!
   – И что?…
   – Сориентируйся и возьми его в оборот… Может быть, то, что ты увидишь прямо сейчас, пригодится тебе?…
   Офис Рейтеля, я впервые вошла в него около семи часов вечера в пятницу. Тихо и пусто. Справа – его приемная, слева – собственно сама контора по недвижимости. Я свернула направо и огляделась – тишина и холодный, как газировка, кондиционированный воздух заполняли помещение. Дверь в кабинет шефа открыта всего на какой-то сантиметр, рядом с дверью – секретарское бюро с факсом и ПК… Я принюхалась и чихнула! Запах женщины-блондинки – капулин, приятный естественный запах, – определила я, и снова чихнула. Похоже, он любит блондинок, как и большинство мужчин на свете…
   Тишина, лишь какое-то быстрое шевеление и шорох за дверью…
   «Что за бум?» – подумала я, прислушиваясь к характерным звукам возни в кабинете. Я кашлянула, и из кабинета через двадцать секунд выплыла секретарша, на вид обычная Белокурая Мечта мужчин, и посмотрела на меня большими подведенными голубыми глазами. Я и сейчас помню ее равнодушный взгляд…
   – Я принесла букет, – кивнула я на розы в серебристом шуршащем целлофане. Она протянула обнаженную руку, взяла цветы и убедительно положила их на бюро.
   – Запишите на наш счет, – вежливо произнесла она и проводила меня до выхода. Дверь закрылась за моей спиной, звонко щелкнул замок, и я оказалась на улице в своем бархатном служебном платье с пришитыми одуванчиками…
   Пани Остальская помахала мне рукой из магазина, я тоже ей махнула в ответ и огляделась, – по улице Пик летал теплый ветер. Я шла обратно, и мой подол развевался, как бархатный парашют.
   – Секретарша и Валду?… – втащила меня за рукав в магазин Анна Рудольфовна.
   Я рассказала.
   У пани Остальской смешно вытянулось лицо, она в предвкушении облизала губы и схватила трубку древнего телефона с двумя ржавыми звоночками.
   И только через полминуты я поняла, кому она звонит!..
   – Мне Хелин, – по-эстонски строго потребовала старая пани. – Что-о-о?! – переспросила она. – Разбудите!.. – Пани Остальская победно оглянулась на меня и грузчика, весело подмигнув нам обоим. – Хелин?… Ага! А у вашего мужа в эту минуту – исступленный секс с секретаршей!.. Пока вы спи-и-ите-е-е, – ласково по-эстонски пропела она в трубку и через пару секунд повторила по слогам: – Исступленный… секс… с секретаршей!.. Офис ходит!.. Ходуном!!!
   Отвернувшись, я не смогла сдержать улыбку… Зато грузчик демонстративно ушел в подсобку, закрыв руками уши и бурча: «Спалила мужика…»
   – Теперь он не уйдет от возмездия! – повесив трубку, вздохнула пани Остальская. – И это только начало… Развод – обычное дело, вот увидишь, – мстительно протянула она. – Ты ведь хочешь вендетты?! Хочешь или нет?…
   Я пожала плечами и пошла за ширму переодеваться – пора было идти домой в казарму. У конторы Рейтеля стоял минивэн «Мерседес-V-280» – пустой и одинокий.

Ночью все кошки серы

   Фуат сидел в тесной холодной гостиной частной лодочной станции и размышлял… Сегодня он целый день приводил в порядок один из катеров, именно на нем, ближе к ночи, отправился вверх по реке, которая через три часа кончилась тем самым болотом, где упал в прошлое католическое Рождество старый пассажирский «Боинг».
   Фуат покурил, потом натянул болотные сапоги, взял фонарь и пошел к месту катастрофы – в самый центр огромного болота, где возвышался, как на острове, тот самый злосчастный дом. Светила луна, и агент внезапно пожалел, что не взял с собой кабысдоха, тот просился весь вечер, преданно заглядывая ему в глаза…
   И вот несколько долгих часов Фуат целенаправленно бродил по болоту, ища руку фельдъегеря, а точнее – пристегнутый к ней «дипломат»… Самое простое объяснение – рука отвалилась и ее утащил, к примеру, волк, а «дипломат» волку ни к чему, значит, надо искать не руку, а собственно «дипломат» с пристегнутым к нему наручником из нержавейки. Именно для этого к руке агента Фуата был прикреплен крошечный металлоискатель с жидкокристаллическим экраном. И когда металлоискатель попискивал, Фуат пытался угадать в появившейся на экране схеме – наручник, пристегнутый к «дипломату», или «дипломат», пристегнутый к наручнику… Но ничего похожего на кандалы за пять часов скрупулезного обхода болота на месте аварии Фуат так и не обнаружил. Он присел на кочку, занимался рассвет. «Похоже, сегодня будет пасмурно», – подумал агент и вздрогнул от сырости и нахлынувших мыслей.
   Фуат вздохнул и огляделся – кругом простиралось сплошное кочковатое болото… И на этом болоте уже побывало пять или шесть российских агентов, но ни один руки фельдъегеря не нашел, лишь поэтому самолетом из Колумбии вызвали и доставили Фуата – лучшего агента-поисковика на Лубянке.
   Он вспомнил, как его напутствовал резидент: «Фуатик, у тебя глаз не замыленный – если не ты, ну кто же тогда?…»
   Фуат встал, поддел ногой кочку, сделал два шага вперед и провалился по горло в топь.
   Из топи-то его и вытащил через час эстонский агент… по старой, можно так сказать, памяти – о дружбе тут речи, сами понимаете, нет.
   Какая может быть дружба между агентами, причем рядовыми, сопредельных государств? Скорей заяц с волком задружатся…

Непыльная работа

   Над городом с раннего утра летали натовские «АВАКСы»…
   И тем же самым утром агент эстонских спецслужб Шипп, сев в ветхий «Мерседес-144» цвета спелых помидоров, поехал, в который уже раз, на болото… Его каждый вечер донимало начальство, все требуя и требуя пропавшую руку фельдъегеря с набитым под завязку секретными документами «дипломатом»…
   – На какой икс вам эти якобы секретные документы?… – хотелось прокричать Шиппу. – Знаем мы их секреты… И вы тоже знаете, не хуже меня, что все секреты давно проданы – за баксы, марки, йены и даже рваные шекели!.. Да сейчас по Интернету все секреты можно в любую точку земного шара передать одной большой строкой! Хоть пингвину на льдину!.. Икс!.. Икс!.. Очень большой икс!..
   Агент Шипп до этого уже прошерстил все огромное тапское болото раз пятьдесят и сегодня намеревался прошерстить болотные кочки в пятьдесят первый раз, когда, натянув болотные сапоги, услышал чей-то противный стон… Сначала Шипп покосился на цаплю, которая, не сводя с агента Шиппа глаз, ела лягушек, ножка-за-ножкой, ножка-за-ножкой, ножка-за-ножкой…
   
Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать