Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Ох уж эта Люся

   Люся из тех, о ком одни с презрением говорят «дура», а другие с благоговением – «святая». Вторых, конечно, меньше.
   На самом деле Люся – ангел. В смысле – ангельского терпения и кротости человек. А еще она – врач от бога, а эта профессия, как известно, предполагает гуманное отношение к людям. Люсиным терпением, кротостью и гуманизмом пользуются все – пациенты, муж и дети, друзья, друзья друзей и просто случайные знакомые. Те, кто любит ее по-настоящему, понимают: расточительно алмазом резать стекло, если его можно огранить и любоваться. Но сама Люся уверена: ее судьба – служить другим. Она устало стаскивает с вешалки потрепанные ангельские крылья и покорно втискивает усталые ноги в видавшие виды башмаки: ее ждут, она нужна, а значит, надо спешить – поддерживать, помогать, спасать. Жизнь продолжается.


Татьяна Булатова Ох уж эта Люся

   © Федорова Т. Н., 2013
   © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
   Домашние называли ее Люся. Коротко и нежно. Близкие друзья – вслед за домашними. Правда, иногда ее имя звучало несколько иронически: «Ох уж эта Люся!»
   Пациенты и сотрудники звали ее уважительно «Людмила Сергеевна». В обращении коллег чувствовалась дистанция, а в словах мамочек – придыхание и пиетет.
   Бывшие подруги и завистники (не только женского рода) между собой называли ее «Эта Петрова». Зло судачили и мелко вредили. Люся была выше этих дрязг и искренно недоумевала: «Кто мне поцарапал машину?»
   Кстати, о машине. Как нарочно, приметного лимонного цвета и формы лопнувшего воздушного шарика. Появление авто у Люсиного подъезда вызвало нездоровое любопытство соседей и прежде любимых подруг. Не желая видеть благополучное состояние Люсиной жизни, они зафонтанировали версиями.
   Первая – любовник. Не было никакого любовника. А те, кто метил на его место, сами мечтали о подарках, и самое большее, на что были способны, так это на мизерные вложения в аксессуары к автомобилю.
   Версия вторая – ограбление. Конечно же, пациентов. По совместительству Люся вела частную практику. Обыватели думали, что стоимость ее визита на дом имеет либо золотой, либо долларовый эквивалент. И тоже были не правы: брала наша докторесса по-божески. Пациенты это ценили и поэтому передавали Петрову друг другу, как драгоценную эстафетную палочку. На нее была очередь: в день порой одиннадцать-двенадцать вызовов.
   Поэтому единственная объективная версия – производственная необходимость. Подчинившись ей, Люся взяла крупный кредит, отчего количество посещений пациентов на дому резко возросло.
   Враги с этим считаться не желали и сохраняли верность первым двум предположениям. Особенно воинственные, из числа бывших подруг, с нетерпением ждали появления желтой коробочки во дворе. И пока Люся обедала, они тайком расписывались на хрупких крылышках китайского чуда техники, признаваясь тем самым в собственной зависти к той, которую раньше жалели и частенько звали к себе в гости. Вызывающей жалость она нравилась им больше. Люся об этом не задумывалась и в очередной раз гадала, откуда взялись уродливые следы на крыльях ее автомобиля.
   Вообще, гадать она любила. Поэтому, невзирая на материалистический взгляд на мир, порой обращалась к целителям и астрологам. Делала Люся это виртуозно: отметала всю лишнюю информацию, оставляя только то, что ложилось на сердце.

   – Знаешь, – говорила она близкой подруге. – Я еще раз убедилась, что моя судьба – служить людям. Он (астролог) мне так и сказал: «Вы всегда будете принадлежать кому-то, поэтому пары для вас на этом свете нет и не предвидится».
   – Это все? И какова цена этого предсказания?
   – Просто поговорили.
   – С таким же успехом вы могли поговорить и со мной. Я тоже знаю, и без обращения к звездам, что вы любите свое дело, а значит, себе не принадлежите, и поэтому ни один нормальный мужик терпеть вас не будет.
   – Почему?
   – Потому что терпеть будет некого – вы же все время в разъездах!
   – Ты права, – соглашалась Людмила Сергеевна не без пафоса.

   Иногда Люся взрывалась. Зрелище это было печальное: грустный ангел махал крыльями и оплакивал свою нелегкую жизнь:
   – Слушай, они меня не ценят!
   «Они» – это дети. Объективно под определение подходили две дочери, субъективно – гораздо большее количество человек: бывший муж, проживающий с Люсей на одной жилплощади, зять, то работающий, то неработающий, бывший любовник, теперь требующий спасения алкоголик, и его семья, а также внучка – несчастный ребенок, полный инвалид.
   О дочерях говорить даже не приходится. Они отвыкли воспринимать мать как человека, женщину, но точно знали, что без поддержки не останутся: что-что, а деньги всегда при ней.
   – Они что, глупые?! – вопрошала Люся. – Они что, не понимают? Если со мной что-нибудь случится, с чем они останутся? Я же не железная: у меня давление, я устаю…
   – Конечно, глупые. Конечно, не понимают. Конечно, не ценят. Конечно, нужно перестать заниматься благотворительностью. Конечно, пора позаботиться о себе.
   Услышав положительные ответы на волнующие вопросы, успокаивалась и резко переходила к другой части разговора. Причем тема его не всегда совпадала с предыдущей.
   Правду сказать, Люся жаловалась крайне редко, по большей части все свои тревоги и беды носила в себе, тщательно упакованные в ячейку «повседневное». Это «повседневное» она отодвигала отработанным жестом, всю себя посвящая работе. Что-что, а работать Люся любила.
   – Понимаешь, дело не в деньгах. Мне это нравится. Честно.
   Подруга нисколько не сомневалась, потому что неоднократно оказывалась свидетелем ситуаций, когда работой можно было бы и пренебречь, но Люся этого не делала. Телефон отключала максимум на час. Только один час она могла безраздельно посвятить себя мужчине или подруге, если та поджидала в кафе. Все остальное время аппарат работал в режиме правительственной связи: Люся откликалась на любой вызов.
   Телефон в жизни этой занятой женщины играл огромную роль. По нему она принимала заявки на вызовы, заочно консультировала, уточняла назначения, успокаивала, рекомендовала… При этом Люся вела активную переписку, не только деловую, но и личную. Ее эсэмэс-послания летели в разные концы города, заочно связывая неожиданно большое количество людей, ни разу друг друга не видевших. К тому же в Люсином телефоне находилось место для фотографий дорогих ее сердцу родственников (дочки – внучка) и картинкам отчетливо подросткового содержания: ангелы с крылышками, целующиеся в воде молодые люди, иллюстрированные анекдоты пикантного свойства, приколы и многое другое. Единственная слабость ее мобильного помощника заключалась в том, что он не всегда догадывался, какую фамилию из списка вывести на табло, чтобы ускорить контакт. Тогда Люся сердилась, нервно тыкала в кнопки и клялась купить второй телефон, чтобы окончательно разделить жизнь рабочую и личную.
   Нервничать, конечно, было ни к чему. Все равно бы ничего не получилось. Еще и потому, что многие деловые контакты переходили в разряд окончательно и бесповоротно личных. Так случалось в ее жизни неоднократно, и так Люся обрела некоторых близких друзей.
   В отличие от других врачей она не боялась вступать с пациентами в обыкновенные человеческие отношения, чем изрядно усложняла себе жизнь. Друзей сложно лечить: они задают вопросы, забывают про субординацию и начинают спорить. Одним словом, ведут себя недисциплинированно. Но Люся настолько ценила дружбу, что закрывала на это глаза и даже иногда покрикивала на особенно зарвавшихся, обещая отправить к узким специалистам. Обещание действовало на них, как холодный душ. Друзья пугались и с дрожью в голосе спрашивали: «Что, настолько все плохо, что нужен узкий специалист?» Люся в дебаты не вступала, холодно отрезая: «Решайте сами». Пациент-друг на том конце провода обмирал, но процесс не доходил до логического конца, потому что Люся расстраивалась от собственной жесткости и звонила сама. Начиналось кукушье-петушье чириканье. В итоге растроганная парочка клялась в вечной любви – и лечение возобновлялось.
   Было среди друзей-пациентов несколько находившихся на особом положении. Всех не упомнить, но об одной следует сказать. Назовем эту особу младшей подругой. Сама Люся неоднократно говорила, что они с нею – из одного теста, несмотря на разницу в возрасте. Друг с другом подруги обсуждали вопросы самого разного свойства, в том числе интимного. Общение их было удивительно приятным и во всех отношениях выгодным: девочки поддерживали друг друга психологически, делились не только горем, но и радостью, не боялись признаваться в нелепых страхах и, как им казалось, в страшных грехах.

   О детстве вспоминать Люся не любила. Всегда отводила взгляд и информацию выдавала скороговоркой: мама ушла, папина семья, боюсь пьяных, ненавижу одиночество…
   Обычно, повествуя об истории своей жизни, Люся часть эпизодов утаивала, ссылаясь на то, что «рассказывать об этом не совсем прилично». Но потом все равно сообщала о них близкой подруге, правда, в форме запоздавшей эсэмэс. Так ей было удобнее – словно по секрету шепнула.
   Родилась Петрова не в дворянской семье, это точно. Мама не просто ушла – исчезла в неизвестном направлении без следа. Кто была эта женщина по национальности, по профессии, по образу мыслей? Какая теперь разница! Главное, что все Люсины попытки отыскать ее закончились неудачей. Петрова объездила один за другим шахтерские города, часами простаивала около киосков Горсправки, зажимала влажными ладонями бумажки с адресами, на попутках добиралась до окраин донбасских полукриминальных поселков, даже на «кукурузнике» летала в какое-то богом забытое место. Все тщетно.
   В официальной биографии Петровой вопрос о происхождении освещался со слов мамы Лены, которую девочка до семи лет считала родной. В этой истории были все составляющие рассказов о найденышах, так хорошо известные человечеству по мифам и «мыльным операм». Звонок в дверь. За ней – никого. А на коврике – кулек с сопящим младенцем и запиской, приколотой булавкой к байковому одеяльцу.
   Мама Лена самопальный документ не сохранила, но общий смысл помнила: «Самой мне девочку не поднять. Отец (любвеобильный Серега Петров) сможет о ней лучше позаботиться. Никаких претензий к усыновителям иметь не буду».
   Так звучала заученная официальная версия. Но, кроме нее, существовала несанкционированная детская память, полная нечетких воспоминаний и размытых образов.
   Маленькая Люся – в песочнице. К ней направляется незнакомая женщина. В глазах ее – страх, в руках – шикарная по тем временам кукла, которую она протягивает Люсе. И вот кукла – у нее, и девочка даже не замечает, как незнакомка судорожно хватает и ощупывает теплые детские ручки, что-то пытается произнести дрожащими губами. Это замечает стоящая у окна Другая. Ее-то Люся и знает как настоящую маму. Ее-то крик она и слышит, ее-то руки и отталкивают фею, приносящую детям подарки, вырывают нарядное целлулоидное чудо и бросают в огромную лужу. «Мама, зачем? Не надо! Отдай!» – истошно кричит девочка. Захлебывается слезами. Тянется к кукле.
   Люсино искореженное плачем лицо и голова куклы на одном уровне: земля – лужа. Грязная мутная вода с притопленной кукольной головой позади, а остальной мир расплывается. Позже девушка Петрова поймает себя на мысли о том, что в момент утраты почвы под ногами все вокруг мутнеет, расплывается и переворачивается вверх ногами. А еще позже детский врач Людмила Сергеевна отметит, что именно от начала этой истории образовалась ее тесная «дружба» с очками, без которых образ ее немыслим в принципе. И правда, когда Петрова их снимала, все вокруг смущались. Им казалось, она плачет.
   И уж тогда девочка действительно плакала самозабвенно. Выла, хрипела, кашляла. Она ничего не слышала – словно разом оглохла и ослепла. Поэтому поняла, что произошло, гораздо позже. Многое бы Люся отдала за то, чтобы восстановить в памяти образ женщины с испуганными глазами, вздрагивающей от криков мамы Лены: «Тварь! Тварь! Ты же обещала! Ты обещала!»
   По законам жанра у Люси должна была приключиться истерика или начаться заикание, на худой конец – подняться температура. Ничего подобного не произошло. Росла она, практически не болея, как-то незаметно и бесхлопотно. Может быть, поэтому родственники по отцовской линии с такой готовностью брали девочку к себе погостить. Люся не требовала внимания, не озорничала, не плакала, не просила подарков. Девочка была и не была одновременно. Ростом не больше стола, в спустившихся колготках и задранном платье, в очках, она молчаливо стояла, прижав к себе куклу. Игрушка часто была раздетой, часто перевернутой вниз головой, часто неполной – без руки или ноги. Создавалось ощущение, что Люсе просто было важно примыкать хоть к кому-то. И даже когда тетя или дядя притягивали к себе девочку, она не выпускала из рук этот целлулоидный поплавок, удерживающий ее на поверхности жизни.
   Гостить у отцовских родственников Люсе нравилось – там было тихо и, как ей казалось, богато. Но вспоминалось только одно: свисающая бахрома скатерти, сквозь которую виднелись разрезанные на тонкие вертикальные полоски куски обоев, ножки серванта, круглые теткины колени и темнота коридора.
   С темнотой у Петровой сложились особые отношения. Темнота поглотила ее раннее дотрехлетнее детство. Оно так и осталось лежать в холодной кровати, дрожать и поскуливать. Из-под двери – полоска света, приглушенные голоса, иногда даже хихиканье. Детство зовет, чтобы кто-то был рядом, чтобы не так страшно и одиноко. Детство никто не слышит. Ночь. За окном – луна. Ветви дерева качаются – по потолку причудливые тени.

   – Никогда не хотела бы иметь квартиру на первых трех этажах.
   – Это почему это?
   – За окнами – деревья.
   – Ну и что деревья?
   – Не люблю.

   «Не люблю» – это не о чем. Это отговорка, уловка. Как объяснить подруге, что деревья за ночным окном – это ужас, переживаемый в одиночестве. Нет, это само одиночество, протягивающее к тебе узловатые пальцы-крючки. Взрослая Люся панически боялась незашторенных окон и твердо верила, что «нельзя оставлять детей одних в темной комнате, пока не уснули». И правда, со своими сидела до того самого момента, пока не услышит мерное сопение спящего существа.
   Если родственники отца Люсю жаловали (потому что Серегина, родная), то о родственниках мамы Лены такого сказать было нельзя (Петровская, чужая). За нарядным столом обносили девочку лучшим куском, хлопали по ручке, чтобы не тянулась к вкусному («и так своим не хватает»), с легкостью отталкивали и зло осматривали. Сама Лена падчерицу защищала: у них была общая фамилия Петровы, общий быт и общий интерес к мужчине. Обе женщины его боялись. Что бросит. И что убьет.
   Серега Петров обладал сильной половой конституцией, мощным инстинктом размножения, необузданным темпераментом, алкоголизмом и всеми замашками разбойника с большой дороги. Нет, старший Петров не был уголовником. Он был шахтером, выдвиженцем, прошедшим путь от рабочего в забое до начальника смены, а потом и участка. Последняя должность одарила его собственной квартирой, переездом в крупный шахтерский центр и огромными, как казалось его товарищам, деньжищами. Чего греха таить? Деньги, действительно, были немалые. Но какие-то несчастливые это были деньги, для многочисленных Серегиных семейств – горькие и безрадостные.
   Не был Серега Петров и обыкновенным ловцом женских сердец, этаким донбасским Казановой. Все его отношения с женщинами строились всерьез и надолго и основывались на мощнейшей идейной мотивации: «Должна от меня родить». И ведь рожали. Потом Серега уходил к другой. Как правило, доживающей последние дни в браке или разведенной. Вили гнездо, в нем, кстати, находилось место и для птенцов прежних пометов. Петров брал детей на содержание, кормил досыта, но и гонял беспощадно. Между приемами пищи и разборками с прежними возлюбленными творилась любовь с новой избранницей. В результате обозначалась беременность, и мечтающий об очередном отцовстве Серега какое-то время считал себя совершенно счастливым. Счастье длилось недолго, с момента рождения ребенка года три, максимум пять. А потом Петров начинал скучать, впадал в очередной брачный период и под девизом «Она должна от меня родить» начинал вить новое гнездо.
   Хоть у Лены и было трое детей от первого брака, родить от Петрова она не сумела. Утрату интереса к себе ощущала остро, подозревала измены, но к Люсе относилась по-прежнему ровно и даже теплее, чем обычно. «Эта девочка – ключ к переменчивому сердцу Сереги», – думала она. Ошибалась. Пробовала шантаж: мол, расскажу всю правду ребенку о том, что не мать ей, что настоящая ее бросила. Тоже просчиталась. Петров выслушал жену и отмахнулся, как от назойливой мухи: «Рассказывай». И ведь рассказала. Накануне суда.
   Люся стояла перед Леной навытяжку. Все в тех же пузырчатых на коленках колготках, все в тех же уродливых очках, все с той же прижатой вниз башкой целлулоидной куклой.
   – Выбирай, с кем останешься?
   – С вами, – девочка автоматически перешла на «вы». – Вы же моя мама.
   Лена ликовала: «Вернется! К дочери вернется!» Снова просчиталась. Петров не просто не вернулся, даже не оглянулся, так как был озабочен постройкой очередного гнезда, но Люсю не простил, поминая ее всякий раз как предательницу.
   У девочки же имелся свой расчет: жизнь без отца – это жизнь в безопасности. Если кем-то и был Серега Петров, то в первую очередь алкоголиком. Буйным, азартным, страшным и опасным до безумия. Единственное, перед чем пасовал невменяемый начальник участка, так это перед спящими детьми. При виде их с ним начинало твориться что-то неладное: Петров словно зависал в воздухе, разворачивался около детской кроватки на сто восемьдесят градусов и старательно балансировал, размахивая руками, по дороге к двери. Однако стоило ее прикрыть, как он оживал, встряхивал головой, как норовистый конь, и зычно кричал в сторону кухни: «Сссуука!»
   Дети знали эту отцовскую особенность и пользовались ею всякий раз, как только это было возможно. Для этого необходимо было помнить наизусть даты получки и каждого советского и православного праздника. А еще никогда и ни при каких обстоятельствах не покидать наблюдательный пункт, куда поступали данные о реальном состоянии Сереги Петрова. Для этого использовалось кухонное окно, выходящее на парк, из которого по направлению к дому выныривало все мужское население двора.
   Мама Лена, Люся и остальные дети пристально вглядывались в походку Петрова, отмечая каждый нюанс. Только так можно было составить точное представление и выбрать нужную тактику.
   Если Серегу просто штормило, а траектория движений не напоминала ломаную, использовался план «А». Дети – в кроватях, мать – на кухне. Но если Петрова бросало из стороны в сторону, а руки его периодически сжимались в кулаки, в действие вступал план «Б», завершавшийся «полнейшей капитуляцией перед лицом врага». Семья организованно покидала квартиру, рассредоточиваясь по подъезду: кто – к соседям, кто – на чердак и по нему в соседний подъезд, кто – под лестницу. Могло не повезти только в одном случае. Нет, в двух. Петров либо проскальзывал незамеченным (такое тоже бывало), либо у соседей случались свои святки (примерно с той же периодичностью, что и в семье начальника участка). Тогда наступало время «Ч», для которого существовала своя методическая разработка. В соответствии с ней на первое место выдвигались такие навыки, как сноровка, реакция и быстрота движений. Участникам операции приходилось рассчитывать только на себя либо на судьбу: если уж пришибет, то не до смерти и не всех.
   Разве не понятен теперь Люсин выбор? Жизнь без отца рисовалась ей удивительно спокойной, безопасной и приятной. Откуда было знать глупой девочке, что родители – это навсегда? Серега Петров сжимал кулак, встряхивал головой и рычал сквозь зубы: «Я своих детей не бросаю. И Людку не брошу, хоть она меня и продала». Сколько раз маленькая Петрова мечтала об обратном: чтобы бросил, чтобы забыл, чтобы исчез. Куда там! Нависал над нею скалой, источающей запах перегара, и шипел в маленькое ушко: «Ты мне всю жизнь сломала. Связала по рукам и ногам. Продала меня за здорово живешь. Змея подколодная…»
   Люся сжималась. Втягивала голову в плечи. Задерживала дыхание и замирала. Она готова была умереть. Здесь, сразу, на месте. Лишь бы не слышать этот громовой шепот и не видеть огнедышащее чудовище. Но Богу так не было угодно. Петров встряхивал дочь за плечи, подпускал матерку и, тяжело ступая, выходил из комнаты. Девочка еще долго сидела на раскаленном стуле, уставившись в одну точку. И только в очередной раз сползавшие с носа очки возвращали ее к жизни. Люся их поправляла и начинала дышать.
   Стоит ли говорить, что она не любила находиться у бабушки, матери Петрова? Но иногда это бывало полезно. В бабушкиной квартире Люся узнавала новости не только о жизни шахтерского городка, но и о личной жизни начальника участка. Разведясь с Леной, Петров свил гнездо с пылкой блондинкой – матерью шестнадцатилетней девицы. Падчерица приняла отчима с распростертыми объятиями: страстно и с удовольствием. Серега не сопротивлялся – в его жизни еще не было ситуации, когда работа над продолжением рода длилась почти круглые сутки. Сожительница и ее дочь трудились по сменам, правда, до определенного момента: пока утомленные чужой страстью соседи не раскрыли глаза ни о чем не подозревавшей женщине. Возмущению обманутой жены не было предела. Запахло уголовным делом, и Серега приуныл. Он-то прекрасно понимал, что может быть привлечен по статье за растление малолетних, и неважно, что несовершеннолетняя Лолита к моменту встречи с ним бесповоротно утратила девственность. Что ж, за счастье нужно платить.
   Петров приходил к матери трезвым. Плотно закрывал дверь в комнату («чтоб Людка не слыхала») и шепотом рассказывал родительнице о ходе переговоров с негодующей блондинкой. Та жаждала мести, а Серега – свободы. Казалось, конца истории не будет. Счастливого, разумеется, конца. Но в один прекрасный день Люся, вернувшаяся из школы, застала картину, от которой ее перекосило: на пятиметровой кухне всхлипывала, причитая, бабка и утирала засаленными концами платка мутные слезы в уголках глаз. «Слава богу! Слава богу, Сереженька». А Сереженька сжимал в шахтерском кулаке стакан и кивал, словно конь перед стойлом: «Да уж, мать. Пронесло».
   Не веря в удачу, Петров заторопился покинуть вверенный ему участок. А может, инстинкт погнал его в дорогу или начался очередной брачный период в жизни шахтерского парня? Люся этого не знала, но искренне радовалась отъезду родителя, старательно скрывая от бабушки истинные чувства. Теперь у нее начнется новая жизнь. (А Петров вскоре совьет очередное гнездо с женщиной по имени Римма, и та родит ему четырех сыновей далеко-далеко от злополучного городка.)
   Девочка Люся запомнит только еще одну встречу с отцом-бродягой. Встречу, которая могла стать последней в ее жизни, совсем последней.
   Мама Лена играла свадьбу – женился один из ее сыновей. Какой черт принес в неурочный час Серегу Петрова, уже никто и не вспомнит. В числе приглашенных его, конечно, не было. В ненавистное место Серегу привело явно не желание поучаствовать в торжественном событии. Хмельной, лохматый, он сидел на шатающемся табурете в материнской кухне и слушал городские новости.
   – Женится, значит? – лениво переспрашивал он, наблюдая за сборами дочери. Та оглаживала на себе белое платье с дешевым лакированным поясом и топала в пол каблучками. – А ты, Людка, куда? – так же спокойно Серега обратился к прихорашивающейся у зеркала девушке. – На свадьбу? – переспросил, не дожидаясь ответа. – Не хер тебе там делать! Сиди дома.
   Бабка вступилась:
   – Да ты что это, Сереженька? Чай брат, не чужой человек. Пусть сходит.
   – Сказал – сиди дома.
   Глаза Петрова остекленели, лицо знакомо перекосило, а из сжатого кулака, казалось, вытечет сейчас то, что несколько секунд назад еще именовалось стаканом.
   Люся шмыгнула в комнату, накинула крючок и заметалась. Платье, туфли, прическа… Бросившись к подоконнику, она толкнула раму и спрыгнула, не побоявшись полутора метров!
   И как же хороша была свадьба! Веселая, праздничная! Музыка дразнила, звала в пляс, кружила в танце, не отпускала ни на минуту. Петрова была счастлива: в девчоночьей стайке она почти героиня, потому что это ее брат женится. И Люся забыла о печалях и смело отдалась радости, пока ее не ожег прокатившийся по гостям шепот:
   – Слыхали? Серега Петров приехал.
   – Серега?
   – То-то и оно, что Серега.
   – Ну, теперь жди беды. Явится.
   Люся дожидаться отца не стала: выпорхнула в ночь, рванула к дому, подтянулась на руках и влезла в окно. Нет, чтобы к двери подойти, пальчиком крючок потрогать! Глядишь, и поняла бы, что тайна ее открыта. Но счастье слепо, а девичье – особенно.
   Люся, не раздеваясь, юркнула под одеяло и замерла. Ждать долго не пришлось. Командор Петров тяжело двигался по коридору. Фазу его опьянения описать просто невозможно. Проще сказать, что Серега Петров был мертвецки пьян, но почему-то находился при этом в вертикальном положении и даже осознавал маршрут и его конечную цель.
   Толкнул дверь, удержался в проеме и двинулся к «спящей» дочери. Да, прошло то время, когда при виде спящего потомства Петров размякал и ронял слезу. Нависнув над кроватью, шахтер секунду подумал, а потом резким движением сдернул одеяло. Вид нарядного платья привел Серегу в ярость: железными пальцами он хватал столь дорогие Люсиному сердцу оборки и что есть силы драл их, приговаривая: «Спишь, сука?! Спишь? Я кому сказал – сиди дома. Я сказал – сиди…»
   Люся вскочила, попыталась собрать на груди лоскуты и, уворачиваясь от отцовских затрещин, понеслась в ванную. Запершись изнутри, заметалась взглядом по стенам: где гвоздь? Где гвоздь? И бельевая веревка уже в руках и терять больше нечего! Ну где-е-е этот гвоздь?
   Дверь содрогалась от тяжелых ударов, а Люся сидела на краю ванной и тихо скулила: «Где-е-е гвоздь?» В висках стучало, уши словно заложило ватой, сквозь которую вопли («Людка, сука, открой! Отцу открой!») не попадали внутрь. Очнулась девочка через какое-то время от бабкиных причитаний за дверью: «Открой, Людочка, открой. Спит отец. Открой, Людочка». Петрова встала, откинула шпингалет, перешагнула через страшно храпевшего Серегу и на подкашивающихся ногах двинулась в свою комнату. Бабка – за ней. Не успела: Люся хлопнула дверью.
   Больше у бабушки она не была, отца не видела и до своего отъезда из города жила у мамы Лены.
   Именно там Петрова стала приглядываться к себе и строить планы на будущее. Она точно знала, что навсегда уедет из города, а потому резко пересмотрела отношение к школе.
   Став матерью, Люся почти ничего не могла рассказать своим девочкам о школьных годах. Вместо изображения начальной школы память подсовывала слайды, изображавшие луга, поросшие одуванчиками, – бескрайние и пушистые. Подумать только, за любовь к природе Петрова расплатилась абсолютно здоровыми гландами! Дело в том, что Люся, которой легко давалась любая наука, отчаянно прогуливала школу. Причем с класса первого, не позже. Смышленая девочка выработала собственное расписание занятий. Календарно оно было рассчитано на вторую половину октября, тоскливую донбасскую зиму и раннюю весну до середины апреля. Все остальное время Петрова школу не посещала, с легкостью добывая справки от участкового педиатра. С жалобами на воспаленное горло прогульщица явно переборщила и загремела под нож. Вот тогда, после удаления миндалин, Петрова и узнала, что это такое, больное горло. Почему же школьные учителя не заподозрили Люсю в хронической симуляции? По нескольким причинам.
   В школе Петрова демонстрировала полную адекватность: считала, писала, решала уравнения, излагала параграфы, строила английские фразы, строчила простыни на уроках труда и при этом никогда не нарушала дисциплину. Для шахтерского городка это была большая редкость: младшее поколение добытчиков угля являло собой стихийную вольницу, тоскующую по тяжелой длани Пугачева и Разина. Школьные педагоги харизмой знаменитых разбойников не обладали, поэтому периодически слышали у себя за спиной довольно громкое: «До пошшел (пошш-ла) ты…» Угрозы на подрастающее поколение абсолютно не действовали: исключения из храма науки они не боялись, а требование привести родителей в школу спокойно пропускали мимо ушей. Матери – некогда, а отец – в забое: дает стране уголь. На дом же учителя ходили с неохотой и опаской: угостить могли не только «чем богаты». Опять же, дни получки, советских и досоветских праздников омрачать было неприлично: рабочий класс – он тоже Человек!
   Еще одна причина, по которой Люсю не трогали, – ее привилегированное положение. Серега Петров как начальник участка подходил под определение «уважаемые люди нашего города», а в семьях «уважаемых людей нашего города» не могло быть безответственности, злоупотреблений и дисциплинарных нарушений. Так сказать, партийно-профсоюзная этика была не чужда и преподавательским кадрам.
   И наконец, классная руководительница Петровой прекрасно понимала, что ее визит в семью «уважаемого человека нашего города», начальника участка, смотрящего за тем, чтобы кузница угля работала бесперебойно во славу родины, закончится жесточайшим рукоприкладством. От него девочку не спасет ни вмешательство мамы Лены, ни беготня по соседям. Разве она сама не прятала зареванную, в запотевших очках Люсю у себя дома, пользуясь учительским, правда относительным, но суверенитетом? Поэтому и молчала, вкладывая в журнал медицинские справки по отсутствующему заболеванию.
   В общем, Петрова наслаждалась покоем, бродя по лугам, покрытым первоцветами. Часами она могла наблюдать за кипевшей вокруг суетливой жизнью насекомых и не бояться одиночества. Люся замирала в пространстве, забывала поправлять сползавшие на нос очки и слушала, слушала. Окликни ее в тот момент, не повернула бы головы – звуки человеческого мира не доходили до ее ушей. И сама девочка была настроена на другую волну. Уставившись в одну точку, Петрова теряла четкость, резкость видения окружающего мира – все расплывалось цветными пятнами, и душа отлетала ввысь. Устав от счастья, Люся возвращалась на землю и, не забывая посетить детскую поликлинику, двигалась к дому.
   Там ее ожидали не только сводные родственники, но и многочисленные соседи.
   – Люся, посидишь? Я на часок-другой.
   – Люся, накорми его…
   – Люсь, вечером побудешь?
   Люсь, Люсь, Люсь, Люсь… Люся не отказывала никому. Сидела с больным соседским мальчиком, кормила живших с ней на одной лестничной клетке близнецов, гуляла с толстыми карапузами и вечеряла с грудными младенцами. На вопрос «зачем» отвечала бесхитростно:
   – Я была им нужна. Они меня любили.
   «Какого черта?! – хотелось крикнуть младшей подруге. – Они тобою пользовались!»
   – Да, родители пользовались, но дети-то любили.
   Наверное. Просто Люся нашла точку примыкания к миру себе подобных. И подобные ценили бесплатную няньку не только за ее готовность прийти на помощь, но и за умение держать язык за зубами. Последнее качество дорогого стоило. Каких только сумасшедших тайн невольно не касались Люсины ручки! Какие только формы человеческой низости не отражались в выпуклых стеклах ее очков! Отражались и отлетали прочь.
   Вокруг Петровой разыгрывались семейные драмы: муж спал с соседкой, жена – с ее сыном, девочки теряли невинность, даже не успев дождаться прихода первых месячных, мальчики спивались в дворовой беседке. Измены, предательства, зависть, приходы участкового, вызов реанимации к вынутому из петли, отравившемуся денатуратом, драки, порой и убийства. В сопровождающих документах указывали: «На бытовой почве». Вот такое житейское море плескалось у края маленького островка, на котором, окруженная толстыми карапузами, стояла Люся Петрова, уже фактически в белом халате, с которого скатывались мутные капли.
   Выбор профессии оказался легким делом. Сфера приложения – дети. Направление – педагогика или медицина. Город – любой. Точнее тот, на билет до которого хватит денег.
   Петрова схватилась за голову, поставила крест на лугах, полях и реках нелюбимого шахтерского края, засела за книжки и феерически окончила ненавистную школу.
   Опомнилась в очереди за железнодорожными билетами и, тщательно изучив с подругой расписание проходящих поездов, висевшее над головой, решила: «Пусть будет Одесса».

   Кстати, выбор пал на Одессу не только благодаря Люсиной интуиции, но и по вполне объективным причинам: денег девочкам хватило только до нее.
   Поезд, на котором две беглянки прорывались в новую жизнь, тянулся на удивление медленно. За окнами плавно проплывали деревеньки, поля, бесконечные перроны. Над землей поднимались пыльные волны. Пыль проникала всюду: в открытые окна вагона, в жующие рты, в слезящиеся от жаркого солнца глаза.
   Народ скучал, обливался потом и раздражался. Тело прилипало к дерматиновому покрытию полок, издавая предательский звук: «Брли-ли-ппп». По вагону струился запах хлорки, которой веселые проводницы щедро посыпали места общего пользования. К стойкому сангигиеническому аромату примешивался запах дешевого табака и немытого тела.
   Впрочем, Люсе это было все равно. Запахи она не чувствовала давно. Шахтерские поселки и города – территория, заселенная аллергиками. И нос Петровой, на котором восседали периодически соскальзывающие очки, нашел свой способ борьбы с глобальным бедствием, неожиданно наступающим ринитом – отказался воспринимать все запахи, способные вызвать извержение аллергического гейзера. Из всех внешних раздражителей Люсе досаждала только пыль. От нее началось слезотечение, поэтому Петрова время от времени снимала очки и краешком клетчатого платочка протирала уголки глаз. Завидев в конце вагона согнувшуюся в пояснице проводницу, Люся просто смыкала веки и подсматривала за процессом. Последний представлял для нее реальную опасность. Махрящейся на конце толстой палкой, в далеком прошлом соломенным веником, проводница тыкала в жестяное ведро, полное грязной воды, а потом щедро кропила пол вагона, добиваясь невиданной в это жаркое время свежести. Свежесть не наступала, зато пыль уплотнялась и скатывалась на полу микроскопическими комочками.
   Подруга Валя – полная дебелая девушка – периодически постанывала и, подобно изнемогающему на плите чайнику, со свистом выдувала из себя пар. Тощая Петрова смотрела на нее с сочувствием, но молча: ни о чем другом, кроме проклятой духоты, Валентина говорить не могла. Она то ложилась на влажную постель, то поднималась, то обмахивалась свернутой веером газетой, то обтирала себя серым вафельным полотенцем.
   – Ва-а-аль, шею натрешь.
   – Уже натерла, – пожаловалась подруга.
   – Ну не три тогда, – дала ценный совет Петрова.
   – Не могу, обливаюсь…
   – Прекрати пить воду, – не унималась Люся.
   – Жа-а-ар-ко, – стонала полная девушка.
   – Мне тоже жарко. Всем, Валя, жарко.
   Та ничего не ответила, посмотрела на Петрову и повалилась на полку. Первой на ее падение отреагировала проводница, остановившаяся в проходе со своим кропилом:
   – Ну вот, завалилась, – как-то весело и с любопытством сказала она.
   – Что? – Петрова открыла глаза.
   – Подруга твоя завалилась, – уже сурово повторила проводница. – Давай, делай что-нибудь.
   – А что делать? – растерянно переспросила Люся.
   – Откуда я знаю? Я не доктор.
   – Я тоже не доктор. Пока не доктор.
   – Водой сбрызни.
   Петрова недоуменно посмотрела на советчицу:
   – Холодной?
   – Ну, сбрызни холодной, – ответила теряющая интерес проводница.
   Люся бросилась со стаканом к окошечку с питьевой водой. Напрасно. Воды в никелированном кранике не было ни капли.
   – В туалете налей, – советовало уже все население вагона, столпившееся у купе Петровой.
   Суровая проводница держала оборону.
   – Отойдите, – давила она грудью любопытных. – Кому сказала? И так духота страшная, дышать нечем.
   Пассажиры не унимались: изощрялись в рекомендациях, а те, что постарше, рассуждали о слабости молодого поколения и искренно недоумевали, кто же будет родину защищать.
   Холодной воды не нашлось и в умывальнике. В запасе у Петровой оставался только титан с кипятком. И Люся не растерялась – нацедила полстакана и начала пробираться с ним сквозь галдящую толпу.
   – Ты чо несешь? – грозно приветствовала проводница Петрову.
   – Холодной не было, – оправдывалась Люся, – только кипяток. (Для подтверждения стакан был задвинут проводнице практически под нос.)
   – Сдурела, что ли, девка? Ты ж ее обваришь!
   – Пусть остынет, – не сдавалась Петрова.
   – Пока он стынет, твоя подруга остынет, – неожиданно изрекла каламбур проводница.
   – Да вы что?! – задрожала будущая абитуриентка.
   – Да ничто! – победоносно ответила тетка и, прищурившись, посмотрела на стоявшее между ног ведро с грязной водой.
   Петрова перехватила взгляд и возмутилась:
   – Она же грязная, вы ею пол мыли!
   – Зато прохладная, – развеселилась проводница.
   Люся еле сдерживала рыдания.
   – Может, в вагоне есть врач? – с надеждой она обратилась к пассажирам.
   – Ну, я врач, – выступил вперед усатый дядька.
   – Вы?
   – Я. Ветеринар я.
   Петрова засомневалась, но справилась и виду не показала:
   – Тогда окажите девушке помощь!
   – Какой девушке? – протрубил, захватывая губами усы, Айболит.
   – Вот этой девушке, – мрачно проговорила Люся и ткнула пальцем в сторону лежащей на полке Валентины.
   – Как вы себя чувствуете, девушка? – начал допрос усатый ветеринар.
   Петрова обомлела и, не веря собственным ушам, обернулась: Валя смотрела на склонившегося над ней мужика и почти беззвучно шевелила губами.
   – Как вы себя чувствуете, девушка?
   – Хорошо.
   – Хорошо?
   – Хорошо.
   Айболит пощупал пульс и со знанием дела констатировал:
   – Нитевидный.
   – Нитевидный? – тревожно переспросила Петрова.
   – Счас еще пощупаю, – пообещал спасатель и приступил к делу.
   Сначала, по его представлениям, пульс обозначился на внешней стороне роскошного бедра, потом под круглой коленкой, наконец, около полной щиколотки. Валентина с изумлением смотрела на ветеринара. Люся – на ветеринаровы руки. И только повидавшая всякое проводница уверенно вмешалась в процесс осмотра:
   – Эй, мужик! Девка – не лошадь. Руки-то не распускай!
   – В общем, жить будет, – весело произнес застигнутый на месте преступления Айболит и вытер руки о штаны.
   Мужики, переглянувшись, зареготали, а женщины укоризненно зашипели.
   – А ну разойдись! – скомандовала проводница и замахнулась на зевак бывшим веником. – Пол домыть надо – скоро станция.
   Перегнулась в пояснице и двинулась к началу вагона.
   Поезд медленно подъезжал к станции со звучным названием «Свистелько».
   Петрова перенервничала. На какое-то время силы ее, похоже, оставили. Зато Валентина оживала на глазах: она уже не просто сидела, опершись на подушку, но и с интересом вглядывалась в станционный антураж и вслушивалась в голоса привокзальных торговок.
   – Картошечка! Картошечка горяченькая! Картошечка с укропчиком! Пиво! Лимонад! Лимонад! Пиво! Рыбка сушеная! Рыбка вяленая!
   – Люсь, я есть хочу.
   Петрова, прикрыв глаза, отмахнулась:
   – Никуда не пойду.
   – Люсь, есть хочется.
   – Валь, ну я не знаю, тебе, наверное, нельзя.
   На самом деле Петровой было лень двигаться, и она искала удобный повод для отказа.
   – Люсь, ты же не доктор.
   – Не доктор, – в который раз согласилась Петрова.
   – Тогда откуда ты знаешь, что нельзя?
   – Откуда-то знаю. Может, на НВП рассказывали.
   – На НВП тебе про зарин, зоман и ви-газы рассказывали, – стала кипятиться Валя, понимая, что поезд на станции Свистелько не будет стоять бесконечно.
   Голод будил беспокойство. Беспокойство – отчаяние. Валентина представила перспективы дальнейшего пути в город счастья по железной дороге и со злобой спросила:
   – То есть не пойдешь?
   Петрова тоже умела быть твердой:
   – Не пойду.
   По тону напарницы воскресшая из обморока Валя поняла: еды не будет. И с этого момента решила рассчитывать только на себя. Продумывая план мести равнодушной Люське, рассеянно следила за движущимися за окнами вагона пассажирами, прикидывая, кого позвать на помощь.
   – Валя, успокойся уже.
   – Люся, не могу: есть хочется.
   – Кому это есть хочется? – В проходе остановился Валин спаситель.
   – Ой, это вы? – обмерла от неожиданности Валентина. – Мне хочется.
   Ветеринар плотоядно пожирал глазами недавнюю пациентку.
   – Ничего ей не хочется, – запротестовала Петрова.
   – Как это не хочется?! – возопила пышнотелая Валечка, поверившая, что спасение – вот оно, рядом, только руку протяни.
   Люся стойко держала оборону:
   – Проходите, проходите, мужчина.
   – Па-ра-ха-ди, слу-у-шай, – зарокотали в проходе. – Па-ра-ха-ди, да-а?
   Усатого Айболита вежливо сдвигали в сторону два лица кавказской национальности.
   – Дэ-э-вачки! – ласково в растяжку пропела кепка. – Ди-ся-а-атое мэсто здэс?
   Вторая кепка уточнила:
   – И дэ-вэ-на-адцатое?
   Петрова поправила:
   – Девятнадцатое?
   – Нэ дэ-вит-на-адцатое, а дэ-вэ-на-адцатое.
   – Двенадцатое? – уточнила Люся. – Двенадцатое здесь.
   – А, слу-у-шай, ха-ра-шо. Дэ-э-вачки с нами ие-дут, – весело сообщила большая кепка той, что поменьше.
   – Дэ-э-вачки, – разулыбался младший кавказский брат. – Ха-ра-шо будим иехать, вэ-село.
   – Арех лю-у-убишь, да-а? Курага лю-у-у-биишь?
   – Спасибо, мы не голодны, – вежливо ответила Петрова.
   – Слу-у-шай, йя нэ тэ-бя спра-а-шиваю. Ия ийо спра-а-шиваю, – гортанно расставила все по местам большая кепка.
   – Меня? – зарделась Валентина.
   – Тэ-бя, дэ-э-вушка. Как тэ-бя заву-ут?
   – Валя, – пискнула Люсина подруга и как-то подбоченилась. План мести реализовывался сам собой. Петрова была повержена: ни тела в ней, ни румянца, еще и очки на носу.
   – Ачки сними, а-а? – вступила в беседу кепка, что поменьше.
   – Я? – уточнила Петрова.
   – Ну не я же, – хихикнула дородная предательница.
   – Нэ ана. Ты.
   – Зачем? – строго переспросила Люся.
   – Па-смат-реть.
   – Нечего на меня смотреть, – насупилась Петрова.
   – И на нее нечего, – неожиданно вступила в разговор непонятно откуда выросшая в проходе проводница.
   От звука ее голоса большая кепка, склонившаяся над Валей, вздрогнула:
   – Вай, Галичка, иэ-та ты?
   – Я, Зоник, я, дорогой.
   Зоник под синевой небритости заметно побледнел и подобострастно зарокотал:
   – Арех возьми дэ-тям. Курага возьми.
   – Давай, Зоник. Клади тут свой арех, свой курага, – передразнила кавказца Галичка.
   – Зачем тут, а? – не снижал обороты Зоник. – К тэ-бе пайдем. Пайдем, да-а?
   Проводница горячего парня ответом не удостоила. Пошла хозяйкой по вагону, призывая новых пассажиров приготовить билеты и деньги за белье. Ее голос после горного клекота показался Петровой песней. Наступила Люсина очередь победоносно смотреть на подругу и мысленно хлопать в ладоши.
   Зоник заметно нервничал, даже кепку снял. Гортанно обращаясь к залезшему на свое место спутнику, стучал ладонью по дерматиновой полке и кивал в сторону прохода. Спутник слушал внимательно, но взгляд его был прикован к распахнувшемуся халату Валентины. Та отвернулась, делая вид, что ее нисколько не интересует происходящее, и обернулась к Петровой, только когда Зоник выскочил из купе и, натянув кепку, отправился в сторону бойкого говора проводницы.
   Люся подняла голову и спросила:
   – Вы с ней знакомы?
   – Ани знако-о-омы. Иэ-та иво жэнщина.
   – Жена? – переспросила уже Валентина.
   – Нэт, жэнщина. Ты хочешь быть мая жэнщина?
   Валя набралась мужества и отрезала:
   – Не хочу.
   Петрова закатила глаза и вздохнула. Ей стало страшно оставаться в этом купе на ночь.
   – Валь, – прошептала она, нагнувшись к подруге. – Ты не боишься?
   – Чего?
   – Не чего, а кого?
   – Ну, кого?
   – Ну, его.
   – Люсь, кого? – непонимающе зашипела Валентина.
   – Ну его, этого, – встречно зашипела Петрова и мотнула головой в сторону верхней полки.
   – Вообще-то, побаиваюсь, – призналась Валечка.
   – И что делать?
   – Давай того мужика позовем.
   – Какого еще мужика? – Люсе явно не понравилось предложение подруги. – Ветеринара, что ли?
   – Нэ на-ада вэ-тэ-рэ-нара, – неожиданно заклекотал сверху горец. – Адни да-эдим.
   Девочки переглянулись.
   – Вы не поняли, этот мужчина едет с нами, – отчаянно начала врать Люся.
   – И йа с ва-ами, – гоготнул собеседник.
   – Если вы будете к нам приставать, я буду вынуждена обратиться к начальнику поезда, – пригрозила Петрова.
   – За-а-чем к начальнику? К тэбэ нэ буду.
   – А к ней? – Люся кивнула головой в сторону Вали.
   – А к нэй не магу. Ана мэня нэ хочет, – с горечью изрек кавказец и отвернулся лицом к стене. – И я го-ордый.
   – Во всяком случае, я вас предупредила, – решила завершить пропедевтику Петрова.
   – Нэ бойся, дэ-вачка. Спокойно спи, да-а?
   Люсе вдруг стало неловко. Стало как-то жалко этого человека, оставшегося без поддержки Зоника, без симпатии Вали, без доверия с ее, Петровой, стороны. И как только ей стало его жалко, Люся тут же почувствовала себя в безопасности. Страх отступил, и она заснула. Утром ждала Одесса. Новая жизнь.
   Проснулась Петрова от резкого толчка. В окно купе тянуло утренней свежестью, стало зябко. Люся потянула сбитую в ногах простыню на себя, укрылась, но сна уже не было ни в одном глазу. Рядом посвистывала раскрывшаяся Валечка, бесстыдно обнажив белые бедра, наверху, свернувшись калачиком, хрипло выдувал воздух отвергнутый.
   Петрова вытащила из-под подушки очки, водрузила их на нос и села. Сквозь окно в купе проникал тусклый свет. Поезд стоял среди равнины, по травам которой стелился клочкообразный молочный туман. Похоже, встреча с Одессой откладывалась на неопределенное время. Люся взглянула на часы и заулыбалась: с циферблата ей подмигивали крошечные стрелочки. Ровно пять.
   Почувствовав позыв в туалет, она встала, сдернула с крючка серое вафельное полотенце и вышла в проход, залитый все тем же молочным светом. Вагон спал изо всей своей человеческой силы: храпел сложными руладами, художественно свистел разными коленцами, постанывал и что-то бормотал.
   Дверь в купе проводницы была открыта – так, видимо, хозяйка вагона боролась с изнуряющей духотой. Петрова увидела Зоника, уронившего свою плешивую местами голову на впечатляющую грудь подруги. Инстинктивно Люся посмотрела туда, где по определению должна была находиться ее собственная грудь, и, не найдя, вернулась к созерцанию. Голубая майка выгодно подчеркивала смуглость и рельефность тела, сплошь покрытого черными волосами. Зоник был в семейных трусах.
   Люся смутилась, отвела взгляд от худых волосатых ног и уловила едва заметное шевеление. Сквозь полуприкрытые веки на нее смотрела проводница.
   – Ты чего? – почти беззвучно прошептала она. Петрова поняла вопрос больше по движению губ, чем на слух.
   – В ту-а-лет, – четко проговорила Люся.
   – Ключ возьми, – проводница скосила глаза на металлический столик.
   – Можно?
   Женщина утомленно кивнула. Петрова зашла в купе и крайне осторожно, чтобы не звякнул, взяла ключ.
   – Спасибо. Куда положить?
   – Оставь пока у себя, – выдавила проводница. – Дверь не закрывай.
   Послушная Люся двинулась к выходу.
   – Не эту дверь, – вслед прошептала подруга Зоника. – В туалете. А эту – закрой.
   Петрова была не просто послушной, но и сообразительной. Медленно, чтобы не греметь, она задвинула дверь в купе проводников и прочитала в металлической рамке: «Галина Семеновна Суконь».
   Позже Галина Семеновна Суконь металась в полной железнодорожной амуниции по вагону и будила разоспавшихся пассажиров зычными командами:
   – Падъ-ем! Встаем! Одесса через два часа. Через час закрою туалеты. Вста-аем! Падъ-ем! Белье сдаем!
   В туалет уже выстроилась очередь, в воздухе плавала белая взвесь, выбиваемая пассажирами из наволочек и подушек: пух, мелкие перышки, вековая пыль. Петрова выглянула в коридор и похвалила себя за сообразительность.
   – Валь, вставай.
   – Слы-ышу.
   – Плохо слышишь, красавица, – выросла, как из-под земли, проводница. – За-кро-ю туалет, что будешь делать?
   – Здрасте, – втянула голову Люся.
   – Здрасте, – бодро поприветствовала ее «жэнщына Зоника» и подмигнула, словно сообщнице. – Ключ дай, – уже на полтона ниже обратилась она.
   Петрова отогнула край салфетки, лежавшей на столе, и извлекла из-под нее ключ.
   – Спасибо, – тихо пискнула Люся и протянула проводнице утреннюю улику.
   – Тебе спасибо, – благодарно ответила та и отправилась в противоположный конец вагона.
   Ожидавшаяся через два часа Одесса все равно появилась неожиданно. Народ засуетился, занервничал, перепроверил паспорта, распихал пожитки по чемоданам и высыпался на перрон.
   У входа в вагон стояла проводница в форме, механически отвечая: «Пожалуйста. До свидания. Пожалуйста. До свидания». Зоник тоже стоял рядом, словно при исполнении. Дождавшись своего спутника, он в очередной раз жадно посмотрел на Галину Семеновну и сказал:
   – Ну, я пашол, да-а?
   – Ну, иди, дорогой, – благословила она его по-домашнему.
   Выгрузившиеся в этот момент из вагона девочки тоже приостановились попрощаться. Точнее, остановилась Люся. Валентина же, увидев Зоника, замерла и томно на него уставилась. Предатель не подавал виду, только его товарищ, так бездарно проведший ночь рядом с пышнотелой красавицей, хрипло заклекотал:
   – А, ка-ра-савица, дава-ай, да-а.
   Зоник бросил суровый взгляд, и небольшая по объему кепка умолкла.
   – До свидания, – приветливо сказала Петрова.
   – До свидания, девочка, – щедро улыбаясь, ответила довольная проводница.
   Люся нагнулась за чемоданом, выпрямилась и медленно пошла за Валентиной, устремившейся по прямой к вокзалу.
   – Стой, – услышала за собой Петрова. – Стой.
   – Это вы мне? – переспросила Люся, обернувшись назад.
   – Тебе, – улыбнулась проводница. – Хорошая ты девка. Удачи тебе. С Богом.
   – Спасибо, – тихо ответила Петрова и опустила голову: на глаза навернулись слезы.
   Позже Петрова, рассказывая о своей юности, неоднократно вспомнит прощание с Галиной Семеновной Суконь на одесском вокзале. Правда, представит его как встречу с ангелом, хотя и в железнодорожной форме. Но ведь форма не помеха, всего лишь отвлекающий маневр: и крылья не спрячешь, и нимб над головой не замаскируешь, и звон хрустальный в голосе не заглушишь.

   – Вот как она мне удачи пожелала, можно сказать, благословила, так у меня все и сложилось!
   – Удачно, что ли?
   – Конечно, удачно, – без тени сомнения утверждала Люся. – В институт поступила, работу нашла…
   – Ага, и занимаюсь ей всю свою удачную жизнь, – добавляла не без сарказма младшая подруга.
   – Я считаю, что это большая удача, – мужественно отбивалась Петрова.
   – Божий промысел?
   – Зря иронизируешь.
   – Я не иронизирую, я удивляюсь.
   – Чему?
   – Непростительному в вашем возрасте романтизму.
   Люся поправляла очки, укоризненно смотрела в глаза подруге и начинала объяснять:
   – Мне было семнадцать лет. Я уехала из дома, чтобы изменить свою жизнь. Мне не на кого было рассчитывать, меня никто не поддерживал, я была абсолютно одинока и не верила в себя. Я нуждалась в сочувствии и понимании…
   – Все ясно, Бог услышал ваши молитвы и послал ангела в железнодорожной форме.
   – Думай, что хочешь, – кипятилась Петрова.

   Впрочем, информация о том, что в Одессе Люсе не на кого было рассчитывать, была несколько преувеличена. В городе акаций проживала Валина тетка, с которой договорились, что она приютит девочек на время сдачи экзаменов. В существовании тетки можно было не сомневаться. Факт ее присутствия в славном приморском городе подтверждался обратным адресом на конверте со штемпелем одесского почтового отделения…
   – Валь, ты адрес уточнила?
   – Зачем?
   – Как зачем? А спросить, как добраться?
   – Я и так помню.
   – Что ты помнишь? Ты же в Одессе ни разу не была!
   – Адрес помню, – лениво, через губу говорила Валентина. – Переулок Пожарный, восемь.
   – Ты хоть знаешь, в какую сторону ехать?
   – Пока нет.
   Петрова, потрясенная спокойствием подруги, останавливалась, изгибалась в спине и выдыхала:
   – Ну, ты даешь, Валь! В незнакомом городе…
   Валентина, разочарованная путешествием по железной дороге, изможденная кратковременной потерей сознания и расстроенная мыслью о потере выгодного жениха, тоже замедляла и без того медленный шаг, ставила фанерный чемодан и хаки-рюкзак на пыльный асфальт и безмолвно вздыхала.
   – Ну что ты? – внимательно вглядывалась в лицо напарницы Петрова.
   – Да ничего, – загадочно отвела взгляд подруга. – Зря мы сюда приехали. Я чувствую. Ничего у нас не получится.
   – Почему это не получится?
   – Да потому что все не слава богу!
   – Что у тебя не слава богу?! – отчаянно гнала дурное предчувствие Люся.
   – Да все! – начала причитать Валентина.
   Петрова вдруг похолодела и почти шепотом произнесла:
   – Валь, а ты адрес не перепутала?
   – Какой адрес? – изумленно переспросила та.
   – Как какой?! Тетки твоей.
   – Люсь, ты что, дура? При чем тут тетка? Ты что, не слышишь меня? Приехала черт-те куда! В поезде чуть не умерла!
   – Скажи еще, чуть замуж не вышла! – попыталась пошутить Петрова и осеклась.
   Валентина встала посреди тротуара и заголосила, как иерихонская труба. Слезы градом лились по румяным упругим щекам и срывались с подбородка на покрывшуюся пятнами грудь. Ниагара на перекрестках Южной Украины – безусловно, зрелище не для слабонервных. Одессе грозила нешуточная опасность, причем не со стороны моря, а со стороны железнодорожного вокзала. Петрова чувствовала ответственность перед городом-героем и его ни в чем не повинными жителями и потому решительно перешла в наступление:
   – Ва-а-аль, ну ты что-о-о? Ну, ты что, в конце концов? Что случилось-то?
   – Ничо-о-о не слу-чи-и-и-лось, – завывала подруга. – Ничо-о…
   – Тогда чего ревешь? – гаркнула Петрова.
   – Домо-о-ой хо-чу-у-у…
   – Типун тебе на язык! Поступать же приехали.
   Люся решительно взяла Валентину за руку и, подобно ледоколу «Ленин», проложила дорогу себе и подруге сквозь толпу любопытствующих одесситов и приезжих. Пунктом назначения ледокола с прицепом стала автобусная остановка, окруженная плотным ковром шелухи от семечек.
   – Какой переулок? – прохрипела взмокшая Петрова.
   – Пожарный, – неуверенно ответила Валя.
   – Скажите, пожалуйста, – обратилась Люся к высокому мужчине в льняной рубашке с отложным воротником, – как нам добраться до Пожарного переулка?
   Вся остановка хором ответила:
   – Никак.
   – Как то есть никак?
   – А никак, – поставил точку обладатель льняного воротничка.
   – А почему? – не унималась Петрова.
   – А потому что такого переулка в Одессе нема.
   – Как это нема?
   – Так это нема.
   Люся с ненавистью посмотрела на всхлипывающую Валентину:
   – Конверт дай.
   Всхлип застрял в горле:
   – А куда я его дела-то?
   Валентина судорожно начала рыскать по внешним отсекам огромного рюкзака:
   – Не-е-ет.
   Петрова была непреклонна:
   – Есть. Ищи.
   Люсина спутница в очередной раз пошла пятнами, бухнулась коленками в подсолнечную шелуху и лихо щелкнула замками фанерного чемодана:
   – Счас-счас-счас-счас, – залепетала она. – Где-то был…
   Ничуть не смущаясь любопытных взглядов, Валентина, как норная собака, вгрызалась в содержимое чемодана и выбрасывала наружу все лишнее. Лишним в этом ящике было все, за исключением упакованного в шуршащий целлофан пакета документов: школьного аттестата, свидетельства о рождении и паспорта.
   – Где-е-е? – рычала Петрова.
   – Вот-вот-вот, – пищала подруга, лихорадочно вытряхивая из пакета его содержимое.
   – Что вот?
   – Вот он! – Валентина вытянула из паспорта серый конверт, изрядно потертый на сгибах.
   – Дай сюда, – скомандовала Люся.
   Поправив сползшие очки, Петрова вгляделась в расплывавшиеся перед глазами строки. Пожарного переулка, действительно, не было. Вместо него значился переулок Полярников.
   – Ты безнадежная дура, – вынесла она приговор подруге.
   – Почему это?
   – Потому это. Переулок Полярников, восемь.
   По толпе пронесся вздох облегчения.
   – Есть, есть такой, – обрадовался дядечка в льняной рубашке. – Пожарного нема, а Полярников бачил. На шестерке доихать можно.
   – На шестерке? – переспросила Петрова. – А какая остановка?
   – Конечная, – уже подсказывала толпа.
   – Я же говорила, конечная, – поддакивала Валентина: она ползала по шелухе, заново утрамбовывая вещи в чемодан.
   – Ты… говорила… Пожарный, восемь, – Люся выплевывала слова, с ненавистью глядя на подругу.
   – Какая уже разница? – резонно парировала та.
   – Действительно, теперь уже никакой.
   Петровой вдруг стало неловко. Она присела на корточки и помогла подруге застегнуть чемодан.
   – Дивча-а-та! – вдруг заголосила вся остановка. – Шисте-о-орка!
   От подъехавшего автобуса пыхнуло жаром, из распахнувшихся дверей горохом посыпались пассажиры, подставляя вспотевшие лица свежему воздуху. И благословляемые криком «Кане-э-эч-ная!» подруги вошли в салон и плюхнулись на разогретые солнцем сиденья.
   – Я же говорила: все будет хорошо, – вдруг неожиданно с подъемом выпалила Валентина.
   Петрова молча отвернулась.
   – Люсь, ну не злись, – униженно попросила Валя.
   – Я не злюсь, – тихо выдохнула Петрова, не поворачивая головы.
   – Я же вижу.
   Люся упорно молчала, уставившись в мутное окно. Так и доехали «дивча-а-та» до конечной остановки автобуса номер шесть в трагической тишине по разные стороны салона.
   Переулок Полярников выглядел как китайская слобода: одна хибара тесно примыкала к другой. Плетни утратили защитную функцию, превратившись в декоративный элемент, нуждающийся в ремонте. Казалось, к городу слобода почти не имела отношения.
   Петровой стало жутко: она безошибочно уловила внутренний ритм слободской жизни: шахтерский поселок в отпуске. Была суббота, о чем свидетельствовали развешенное на веревках, а то и по плетням, выстиранное белье и витиевато поднимающийся банный дымок. «Китайская» слобода замерла в предвкушении вечернего отдыха.
   Подруги молча брели по переулку, еле передвигая ноги в плотной пыли. Люся чихала, периодически задвигая очки на лоб, чтобы протереть слезящиеся глаза. Они рассматривали номера домов, причем обнаруживали их в самых неожиданных местах: номера где мелом, где масляной краской то белого, то синего, то зеленого цвета были написаны на покосившихся дверях, скорчившихся калитках, а иногда и на почтовом ящике, прикрепленном прямо к плетню.
   У дома восемь оказался неожиданно благопристойный вид: жестяная табличка с названием переулка и номером висела в положенном месте; стены выкрашены свежей краской омерзительного синего, как солдатское одеяло, цвета; доски в заборе – одной высоты, ладно пригнаны друг к другу, и, наконец, перед калиткой на небольшом травяном островке грязно-зеленого цвета развалилась мохнатая животина, вывалив розовый язык прямо в пыль.
   Собака часто дышала, изнемогая от полуденной жары, и службу несла как-то лениво, вполсилы. Размеры пса впечатляли. Подруги остановились, не осмеливаясь подойти к калитке.
   Минуту-другую стояли молча, тупо глядя на существующий как-то отдельно розовый влажный язык в грязных разводах. Валентина расправила плечи и решительно, как ей казалось, сделала шаг вперед. Собака, не сводя с посетителей глаз, перевалилась на спину, позволив барышням определить свой пол. Но когда Валя подняла ногу, чтобы сделать еще один шаг, кобель утробно зарычал.
   – Ой! – от прежней решительности Валентины не осталось и следа.
   В результате у калитки замерли сиамские близнецы, отчаянно разные по комплекции. Спаянность «родственников» была абсолютной.
   – Люсь, вдруг укусит?
   Сменившая гнев на милость перед лицом общей опасности Петрова шепотом произнесла:
   – Если не делать резких движений, не укусит.
   Пес, видимо, считал по-другому. Как-то неожиданно рассвирепев, он вскочил, задрал голову и отчаянно залаял. В голосе лохматого кобеля одновременно слышалось несколько интонаций: обида, что потревожили; угроза, потому что на посту, и интерес к странному организму о двух головах, чего в «китайской» слободе ни одна собака не видела.
   – Мух-та-а-ар, – пропел женский голос. – Идь сюда!
   Пес дернулся, но боевых позиций не сдал и залаял звонко и устрашающе.
   – Мухтар, ко мне! – скомандовал невидимый хозяин.
   Кобель занервничал, разрываясь между службой и интересом. Служба оказалась сильнее: рявкнув на прощание, Мухтар степенно вошел в калитку.
   Девочки поспешили за ним. Навстречу им катилось нечто шарообразное, но невероятно обаятельное:
   – Прыи-и-ихалы? От и хорошо, шта прыи-и-ихалы!
   Валентина приосанилась и выступила вперед – но шарик прокатился мимо:
   – Ва-лю-ша, дитынька. – Шарик уткнулся в бок изумленной Петровой. – Прыи-и-ихала. Як на батьку похожа! Така же худа, як он.
   Люся растерялась. Зато Валентина, не скрывая неодобрения, отодвинула подругу и с обидой сказала:
   – «Ва-а-лю-ша», между прочим, это я!
   Шарик заметался и поменял траекторию:
   – Ва-а-лю-ша, дитынька, прыи-и-ихала! Як на мамку похожа! Така же толста, як вона.
   Родственницы обнялись – встреча состоялась. Вскоре Петрова разглядела симпатичную физиономию, обнаженные от плеч, налитые руки, натянутое на крепкое тело платье с огромными красными розами и две колотушки-ноги с толстыми грязными пятками.
   – Теть Нина, – улыбнулась женщина и потянулась к Петровой.
   Люся стояла, как истукан, не зная, что делать: целоваться с незнакомыми людьми она не умела, а протянуть руку для приветствия просто не догадалась.
   – Это Люся, – по-хозяйски представила подругу Валентина. – Со мной приехала поступать.
   Интонация, с которой крупная Валя говорила о Петровой, отдавала некой снисходительностью и переворачивала ситуацию буквально с ног на голову. По тону Люсе слышалось, что она – сплошное недоразумение, что взять ее с собой учиться в славный город-герой Одессу – это необдуманный шаг, что нянчиться с подругой не входило в Валины обязанности и что сочувствие к очкарикам – это тяжкая ноша для любого мало-мальски понимающего жизнь человека.
   К счастью, тетя Нина оказалась напрочь глуха к интонациям племянницы: Петрова в ней вызывала искреннюю жалость – худая, в очках, и коленки торчат, как руль у велосипеда.
   – Ты чья? – с неподдельным интересом спросила хозяйка дома номер восемь по переулку Полярников.
   – Я Петрова.
   Тетя Нина вопросительно посмотрела на демонстративно отвернувшуюся племянницу. Не найдя понимания, как теннисный шарик об сетку, вновь прыгнула в Люсину сторону.
   – Ты часом не сирота?
   – Нет, а почему вы так решили?
   – Худа больно. Шо, и мамка есть, и батька?
   – Люськин отец с ними не живет, – иезуитски, как бы в сторону, обронила Валя. – А у матери своих еще трое.
   – Дитынька, – засморкалась тетя Нина, – то-то я смотрю: худа, як щепка, очки по хлазьям, платье сирое…
   – Какое? – изумленно переспросила Петрова, одетая в крепдешиновый сарафан синего цвета с ромашками по жеваному подолу.
   – Тетя Нина, – высокомерно прокомментировала Валентина, поправляя на голове несуществующую корону, – хочет сказать, что на тебе бедное, неопрятное платье.
   Люся сникла. Но милосердие чужой тетки не знало границ: шаровая молния, покрытая огромными розами, решила сделать бедную девочку счастливой и равной собственной племяннице.
   – Пидэм-пидэм, – торопила она казанскую сироту, подталкивая к дому своей сросшейся с животом грудью.
   Валя плелась следом, досадуя на глупую тетку и наглую Люську. Впрочем, досада не успела укрепиться. Вместо нее появилось здоровое девичье любопытство: перед Валькиными глазами материализовалась фигура из кинохроники «Мы с Трезором на дозоре».
   Спиной к дому, зато мужественным лицом к гостям, под яблоней на скамейке, тоже выкрашенной в цвет синего солдатского одеяла, сидел Хозяин. Его левая рука по-барски покоилась на лохматой башке уже знакомого кобеля.
   – Р-р-р-р-р, – утробно пророкотала псина, но быстро умолкла, почувствовав давление хозяйской ладони.
   Валины глаза засверкали.
   – Я боюсь, – нараспев, кокетливо обратилась она к сидевшему на скамейке.
   – А ты не боись, – не менее кокетливо заворковал парень.
   – А если укусит? – Валя вопросительно перевела взгляд на собаку.
   – Тебя – не укусит.
   – Всех кусает, а меня не укусит?
   – Никого не кусает, потому что умный.
   – Умный, не умный, а зверь.
   – И я зверь. И меня боишься? – как-то трубно, с нажимом произнес собеседник.
   – Тебя? – Валентина повела плечами, расправив загрустившую от тесноты бюстгальтера грудь. – Тебя? Тебя не боюсь.
   Если бы тетя Нина могла почувствовать напряжение между двумя разнополыми зарядами, она со скоростью шаровой молнии выкатилась бы из дома и, невзирая на опасность, встала между ними. Но тетя Нина была занята, потому ситуация развивалась по энергетическим законам безудержной страсти.
   Валентина, закруглев всеми частями тела, томно взирала вокруг, даже не фокусируя взгляд на владельце умного кобеля. Впрочем, это была, кажется, и не Валентина, а по меньшей мере Наполеон на поле закончившегося Аустерлицкого сражения. Адмирал, фельдмаршал, генералиссимус любовного фронта удовлетворенно озирал павшие к ногам жертвы неожиданно возникшей страсти. Не хватало только молний, летящих с неба!
   И пес, и его хозяин плотоядно смотрели на роскошное женское тело, и над ними слагали гимны амуры всех мастей.
   – Валя, – зардевшись, произнесла облаченная в одежду смертных аппетитная Венера. – А вы кто?
   – Тарас.
   – Ясно, тети-Нинин сын. А это Мухтар?
   Пес навострил уши.
   – Мухтар, – лаконично произнес парень и надавил на собачью башку еще сильнее, оттянув ко лбу безресничные веки.
   Мухтар благодарно закосил глазом и пару раз шлепнул хвостом в знак согласия.
   – А тетя Нина писала маме, что вы в армии.
   – А я и был в армии.
   – А теперь домой приехали?
   – Демобилизовался, – поправил Тарас.
   – Чего? – не поняла Валя.
   – Демобилизовался, – повторил парень, и Мухтар очередной раз рубанул хвостом по пыльной земле. – Так и будешь там стоять? – хрипло спросил Тарас. – Давай, сестренка, присаживайся. Не бойся.
   – Да я и не боюсь.
   Валентина сделала еще один шаг вперед, колыхнув грудью так, что по воздуху поплыли какие-то соблазнительные волны.
   Второй шаг заставил Мухтара затосковать, застесняться и отвернуться от двуногих. Третьего шага как такового не было: Тарас просто протянул руку и дернул родственницу к себе. Валентина грузно рухнула на скамейку и шаловливо хихикнула:
   – Ой!
   – Вот тебе и «ой».
   – А вы в каком звании?
   – Сержант запаса.
   Вряд ли это Валечке о чем-то говорило, но на всякий случай она преисполнилась сестринской гордости и, не в силах скрывать ее дальше, придвинулась поближе. Брат тоже не был аскетом, потому восторг от встречи с родственницей удерживать при себе больше не смог и попытался максимально сократить дистанцию.
   Особого труда это не составило: Валина грудь уперлась в металлический пресс сержанта запаса, отчего бывший защитник родины заметно приосанился и вытер влажные ладони о солдатские штаны со штрипками.
   Тарас был у себя дома, в приезд красавицы сестры особо не верил, а потому оставался бос и до пояса гол. Да и жара, нужно отметить, другой формы одежды не предполагала.
   – Поступать приехала? – соблюдал приличия новоявленный брат.
   – Да, – с придыханием согласилась Валя.
   – Тебе оно надо?
   – Люське надо.
   – Зачем? – Тарас перекинул косу девушке за спину.
   – Врачом хочет стать.
   – И ты хочешь? – Клешнеобразная рука сержанта запаса заскользила по сестринской спине по направлению к вожделенным буграм, каждый из которых был размером с половинку большого арбуза.
   – Да, – опять с готовностью согласилась Валентина.
   – Людей, значит, лечить будешь?
   – Буду, – зардевшись, ответила сестрица, и половинки арбуза разом напряглись.
   – То-о-очно? – задышал ей в ухо Тарас, и Валю обдало жаром.
   – Да, – снова согласилась девушка.
   – И меня, значит, вылечишь? – заручился на всякий случай будущий пациент.
   И снова Валечка согласилась. Но когда братская рука попыталась как-то уж очень резко укоротить подол, а заодно проверить мраморную гладкость бедра, Валентина уверенно отказалась от осмотра и целомудренно сдвинула колени.
   – Ты куда? – рефлекторно потянулся к ней Тарас.
   – Жарко, – пожаловалась Валя.
   – Жарко, – следовал стойкому рефлексу сержант запаса.
   – Я от жары сознание теряю, – держала оборону барышня.
   – А я от тебя…
   Вале стало приятно, и она неосмотрительно сделала встречное движение. Тарас понял ее буквально и ринулся в бой. Его манила Валина грудь, такая же упругая и наливная, как половинки арбуза. Девушка встрепенулась, залилась краской, но не сдвинулась ни на сантиметр. Похоже, военные действия ей категорически нравились.
   Между родственниками шел процесс достижения полного взаимопонимания. Первым не выдержал Мухтар и жалобно заскулил. Тарас пнул его босой ногой, но как-то вяло. Пес не успокаивался и бил тревогу изо всей своей собачьей нравственности. Верный своему долгу – служить хозяину, он старался изо всех сил, ведь еще щенком «поклялся» делать это. И вот только сейчас ему представился удобный случай состояться в выбранной профессии.
   Но не тут-то было: Тарас игнорировал песье рвение. Тогда Мухтару не осталось ничего другого, как обратиться в вышестоящие инстанции, возглавляемые шаровой молнией по имени Нина Семеновна. Она же – «мать». Она же – «теть Нина». Добрейшей души человек.
   Пока брат с сестрой с интересом изучали друг друга, добрейшей души человек наслаждалась ролью факира. Распахнув дверцы дубового шкафа величиной с каморку Раскольникова, она придирчиво осматривала содержимое. Там хранилось богатство, способное превратить Золушку в принцессу. Линялые крепдешиновые платья напоминали послевоенные фасоны, скроенные швеей-самоучкой. Размер был чуть больше Люсиного, но значительно меньше габаритов самой Нины Семеновны, что еще раз подчеркивало древность происхождения нарядов.
   – Нравится? – не сомневаясь в положительном ответе, спрашивала хозяйка Петрову.
   – Нравится, – не сомневаясь, что именно так и надо говорить, отвечала Золушка.
   – Вот и выбирай, – расщедрилась шаровая молния.
   Петрова задумалась и нерешительно потянулась к цветастому шелку на плечиках.
   – Давай надевай, – приказала Нина Семеновна.
   В это время Мухтар, веривший в высшую справедливость в образе матери Хозяина, выскочил из-под скамьи и, отставив решительно заднюю лапу, призывно залаял в сторону дома, в одной из комнат которого шла примерка. Ни о чем не подозревавшая фея выглянула в окно:
   – Тара-ас, сынку, шо этот проклятущий кобелина брешет? Чи кто прыйшел?
   Словесный разряд шаровой молнии пролетел мимо сыновних ушей. Да и как бы сын ответил любимой родительнице, коли рот был занят?
   Нет, Тараса увлекла не беседа. Он был увлечен неожиданно обретенной сестрой и отдавался этому увлечению с особым рвением. Движения рук сержанта запаса напоминали точные и нежные касания минера. Но как только специалист чувствовал, что взрыва не будет, то бросался на вожделенный объект, как голодный пес на сахарную кость. Валечка в этот момент тихо постанывала, покорно опустив руки по швам. Даже незнакомому со стратегией и тактикой человеку стало бы понятно: крепость взята, победа – на стороне нашей доблестной армии в лице Тараса Шепитько.
   Но и победители, бывает, остаются хоть и с трофеями, но без наград командования.
   Командование, раздраженное настойчивым лаем сторожевого пса, осталось крайне недовольно увиденным. Оно просто представило зал суда, синюю форму прокурора, укоризненный взгляд обманутых родственников, бритую голову вчерашнего победителя, огромный, до носа, живот племянницы и свои седые виски. Этого командование допустить не могло, а потому истошно заголосило:
   – Тара-ас, кобель ты такий! Шо ты робишь, дурынь? А ну брось! Я тоби сыйчас… Ва-а-алька, су-у-чка! Вся – в мать…
   Первой очнулась Валечка и оттолкнула брата. Тот не сразу понял, что скоро – трибунал, а потому попытался возобновить процесс. Это и стало тактической ошибкой сержанта запаса. Шаровая молния выкатилась из дома – и жестокие репрессии начались прямо у злополучной скамейки. Сначала Нина Семеновна залепила пощечину племяннице, потом – сыну, потом – снова племяннице, потом – оплеуху сыну. Даже Мухтару и тому досталось по тому месту, где хвост прикрепляется к туловищу. В итоге пес ретировался к забору, Валя – к дому, и только Тарас не сдвинулся с места, приговаривая, не глядя на мать:
   – Ну и шо? И шо ты взбеленилась?
   От возложенной на нее ответственности женщина расплакалась и запричитала:
   – Ты дурной. Кобель. Вона – су-у-учка. Шо я ейной матери кажу? Батьке кажу? Шоб духу ее здесь не было!
   – Ма-а-ать, – протянул Тарас. – Ты успокойся, не трону я ее.
   В ответ Нина Семеновна завыла, но взгляда от окна, где маячила проклятущая Валька, не отвела:
   – Телеграмму дам батьке, пусть побачит, яка у него дивчина уродилась.
   Тарас уговаривать мать не стал, сел рядом, достал изрядно помятую пачку папирос и задумчиво вынул из нее одну. Помял, вложил обратно и с тоской посмотрел в сторону все того же окна. Нина Семеновна перехватила взгляд сына и сразу поняла: плохо дело. Вытерла слезы и покатилась к дому.
   – Люсь, сюда идет.
   – Сумасшедшая ты, Валь. Ты ж его первый раз видишь!
   – Ну и что?
   – Ну и то: выгонят тебя отсюда.
   – Не меня одну, тебя тоже выгонят.
   Петрова не успела ничего ответить. Дверь распахнулась, и шаровая молния засветилась агрессивными огнями. Общий смысл этой цветомузыки сводился к единственной фразе: «Пошла вон!»
   Валя, получившая предложение выбрать между позором и забвением, выбрала второе. И вскоре девочки покинули гостеприимный дом, сопровождаемые негостеприимным взглядом Нины Семеновны Шепитько. Пока шли к остановке, молчали…
   Еще бы! Петрова осталась без нового платья, Валя – без нового брата, Тарас – без удовольствия. Грустная, в принципе, история, комментарий к которой уже был составлен века два назад: «А счастье было так близко, так возможно!»

   – Ты не поверишь! – хохотала Люся. – Что значит судьба!
   – Что значит судьба?
   – Она ведь выйдет за него замуж!
   – Он же брат…
   – Ну и что? Такое бывает.
   – Это понятно, что бывает. А как же тетя Нина?
   – Тетя Нина? Сначала сопротивлялась, проклинала, перед Тарасом на колени падала – умоляла с родней не ссорить…
   – Послушался?
   – Он бы, может, и послушался, да Валентина впилась в него мертвой хваткой.
   – Любовь, что ли, такая?
   – Про любовь не знаю, мне кажется, просто домой не хотела возвращаться.
   – Не вернулась?
   – Нет.
   – Институт хотя бы закончила?
   – Тоже нет.
   – Чего же она в Одессе делала?
   – В Одессе она не делала ничего. После того как Тарас ее из окна общежития вытащил, быстро забеременела. Рожала уже в Айхале. Это где-то на Севере.
   – Понятно, жару ведь ваша подруга, кажется, плохо переносила.
   Люся добросовестно отвечала на все вопросы, намеренно не замечая подвоха.
   – Она действительно жару не переносила. Ты же помнишь, я рассказывала.
   – Про общежитие не рассказывали.
   – Да ты что?!

   После того как девочки потащились к остановке, тетя Нина еще долго не могла успокоиться. Душу ее разрывали два чувства: мести и вины. Причем второе не давало развиваться первому – поэтому ни на какую почту «стучать телеграмму» Валиным родителям тетя Нина не пошла, а через день отправила сына искать пропавшую родственницу.
   Где могли находиться беглянки, сержант догадался довольно быстро и, чтобы убедиться в своих догадках, отправился в район студенческих общежитий. Каково же было его удивление, когда на вахте первого медицинского института сообщили, что приемная кампания еще не началась и предоставить информацию о двух иногородних барышнях нет никакой возможности. Это было истинной правдой: до начала вступительных экзаменов оставалось еще довольно много времени. Тарас растерялся.
   Впрочем, растерялся не только он. Например, Петрова, узнав, что ночевать негде, закручинилась и предложила Валентине вернуться в злополучный переулок Полярников. Та с негодованием отказалась, укоризненно посмотрев в глаза подруге.
   В результате две абитуриентки сидели возле негостеприимной к иногородним общаги и с завистью смотрели на ее обитателей.
   – Что-то нужно делать, – промолвила Петрова.
   – Зачем?
   – Как зачем? Не ночевать же на улице.
   – Говорила я тебе, – подвывала Валентина. – Ничего хорошего из этого не получится. Надо ехать домой.
   – Ну и поезжай, – абсолютно спокойно обронила Люся.
   – А ты?
   – А что я?
   – Ты поедешь?
   – Нет. – Петрова умела быть твердой.
   Валя заплакала – она с трудом мирилась с разочарованиями.
   – Зачем я тебя послушалась? – продолжила она проникновенный плач.
   – Ты меня как раз не слушалась, – безэмоционально отреагировала Люся.
   – Ты мне обещала! – набирала обороты Валя.
   – Что?
   – Что все будет хорошо!
   – И что?
   – И то! Ночевать негде! Документы начнут принимать только через три дня! Я есть хочу.
   – Валь, а я-то здесь при чем?
   – При том! Если бы не ты, я бы никуда не поехала!
   – Так возвращайся.
   – Не хочу возвращаться.
   – Ну, значит, не возвращайся.
   – Тебе легко говорить, – залилась слезами Валентина.
   У Петровой проснулась совесть и обострилось чувство ответственности.
   – Подожди, я сейчас, – предупредила она плакавшую подругу и направилась к общежитию.
   Из распахнутого окна первого этажа раздавался женский смех. Это Люсю приободрило.
   – Девчонки! – крикнула она в наполненную смехом комнату.
   – Чего тебе? – легла грудью на подоконник разбитная загорелая блондинка.
   – Помогите нам, – приступила Петрова к делу.
   – А что случилось-то?
   – Мы приехали поступать, а документы начнут принимать только через три дня. А общежитие без направления из приемной комиссии нам не дают. В общем, ночевать нам негде…
   – Ясно…
   – Может, пустите?
   – Подожди.
   Блондинка исчезла, и смех на какое-то время прекратился. «Кого нужно пустить?» – донеслось до Петровой, но дальше речь смешалась, и Люся поняла, что прислушивается напрасно.
   – Томка, ну зачем нам нужны еще две?
   – Они нам, конечно, не нужны, но ведь мы тоже когда-то сюда приехали, никого не знали, – увещевала соседок Тамара.
   – Теперь всех абитуриентов, значит, у себя селить будем?
   – Зачем всех? Только этих двух!
   – Тогда пусть хотя бы полы помоют и окна.
   – Ну, окна мыть ни к чему, – возразила Тамара. – А вот полы и ужин приготовить…
   – Хоть так, – проворчала одна из невидимых соседок.
   – Эй, девушка, иди сюда!
   Петрова с готовностью оглянулась:
   – Я?
   – Ты, ты.
   Люся подбежала и преданно заглянула в глаза Тамаре:
   – Берете? Можно?
   – Берем, но при одном условии.
   – Мы согласны.
   – Подожди соглашаться, может, раздумаете.
   – Не раздумаем, – заверила Петрова.
   В окно выглянули остальные девушки и затараторили. В результате условий оказалось не одно, а очевидно больше: полы мыть, еду готовить, по тумбочкам не лазить, чужое не надевать, в комнату заходить не через центральный общаговский вход, не через вахту, а исключительно через окно.
   Неспортивная Петрова прыжков с препятствиями не испугалась, в очередной раз заверила благодетельниц, что очень даже «за», и позвала Валентину.
   – Ва-а-аль!
   Валентина медленно подошла.
   – Ва-а-аль, представляешь, девочки согласились нас приютить.
   – Где?
   – Здесь. У них в комнате.
   – Хорошо, – с достоинством ответила Валечка, подхватила свой фанерный чемодан и направилась к входу в общежитие.
   – Стой! – засуетилась Петрова. – Туда нельзя. В окно нужно лезть.
   – Зачем?
   – Вахтер не пустит, у нас пропуска нет.
   – Я в окно не полезу, – категорически отказалась еще одна неспортивная девушка.
   – Я тебе помогу, – пообещала Люся.
   – А ты сама-то залезть пробовала?
   – Нет.
   – Ну, пробуй давай.
   Отступать Петровой было некуда, позади – только застеленные газетами скамейки. Люся браво подошла к распахнутому окну, поставила правую ногу на кирпичный выступ, приподнялась, зацепилась руками за подоконник и взлетела вверх. Там ее приняла Тамара:
   – А вещи?
   – А вещи Валя подаст.
   – Вот эта толстая?
   – Она не толстая, – вступилась за подругу Петрова.
   – Очень даже толстая, – настаивала Тамара, – и недовольная. Э-э-эй, – завопила она. – Ве-э-щи дава-а-ай!
   Валя даже не повернула головы.
   – Слушай, она у тебя не просто толстая и недовольная, но еще и глухая! Как твою толстуху зовут?
   – Валя.
   Тамара набрала в грудь воздуху и заорала:
   – Валенти-и-на, агло-о-охла? Ве-е-щи дай!
   Валя, втянув голову в плечи, повернулась на крик. Тамара засмеялась:
   – Услышала, корова такая.
   – Не надо ее так называть, – обиделась за подругу Петрова.
   – Ничего с ней не случится…
   И снова – уже нараспев:
   – Валенти-и-на, вещи давай.
   И вдруг та засуетилась на месте и перебежками бросилась к окну. Петрова глазам не верила: под зычными командами Тамары Валя превращалась из барыни в услужливую холопку. Люсе даже померещилось, что вместо привычной одежды на Вале появилась форма горничной, украшенная белым кружевным фартучком. Девушка зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение, и, чтобы прошло поскорее, глубоко задышала. Результат не заставил себя ждать: пышная Валентина в прежнем обличье суетливо металась около окна, безропотно подавая нехитрое, но громоздкое барахло.
   Тамара, скрестив руки, строго смотрела на старания Люсиной спутницы:
   – Теперь ты давай, – зычно скомандовала грозная покровительница.
   Валечка послушно кивнула головой и попыталась повторить подсмотренные в полете Петровой спортивные па. Так же поставила ногу на выступ, так же зацепилась руками за подоконник, но взлететь, подобно птице, не смогла. Только нелепо взмахнула руками-крыльями и грузно приземлилась на ноги.
   – Давай еще раз, – снова скомандовала Тамара.
   Валя вновь повторила попытку и так же безрезультатно.
   – Ну и корова, – подытожили глядевшие в окно девушки.
   Валентина готова была заплакать, но собравшаяся у нее за спиной толпа любопытных заставила собрать волю в кулак и вновь попытаться взять высоту. Не тут-то было. В результате Тамара обратилась к зрителям:
   – Подтолкните, что ли, девушку!
   Валя покраснела, но помощь приняла. Студент-медик, отвешивая скабрезные замечания, пристроился сзади и возложил руки на крупные ягодицы. Валя снова залилась краской, но как-то приободрилась.
   – Не надорвись, – съязвила Тамара, глядя на довольное лицо соседа по общежитию.
   – Не надорвусь, – заверил тот и, не отпуская рук, скомандовал спортсменке-неудачнице: – На счет «три» подскакивай. И-и-и раз, и-и-и два, и-и-и три!
   Валечка послушно и старательно подпрыгнула. Получилось гораздо лучше. Высота была взята с виду легко, но по правде – не совсем: девушка плюхнулась на подоконник, выставив на всеобщее обозрение шикарный зад.
   Толпа загоготала, Петрова с Тамарой начали старательно тянуть Валю за руки, а личный тренер – с видимым удовольствием подталкивать под ягодицы. Сама же Валечка добросовестно пыталась помочь процессу.
   Вскоре коллективные усилия увенчались успехом. Дебютантка перевалилась через подоконник и оказалась в комнате. И в этот момент Люсина подруга, эта ничтожная ренегатка, прошипела:
   – Сво-о-лочь!
   Петрова ахнула, задохнулась от обиды и, поправив сползшие очки, поняла: дружба кончилась.

   – То есть вы разругались?
   – Нет, мы не ругались, – Люся пыталась избежать осуждения.
   – И дальше жили душа в душу?!
   – Жить дальше вместе не было нужды. Валя завалила первый же экзамен, но не особо расстроилась: позвонила родителям и сообщила, что домой не вернется…
   – Вот это Валя! Откуда такая самостоятельность?
   – Да не было никакой самостоятельности! Тарас нас все-таки разыскал. Точнее, ее. До меня ему не было никакого дела.
   – Вытащил из окна?
   – Зря смеешься. Вытащил из окна. Девчонки, хоть Валю и невзлюбили, выгонять не стали. Вот она целыми днями на подоконнике и висела.
   – Пока вы экзамены сдавали…
   – Пока я экзамены сдавала. Вот пока я экзамены-то сдавала, – Люся лукаво улыбнулась, – Тарас ее и нашел.
   – Она его нашла?
   – Нет, – Петрова была за справедливость. – Он ее нашел.
   – Дальше понятно: страсть вспыхнула вновь, и он предложил ей руку и сердце.
   – Насчет руки и сердца не знаю, но кое-что предложил. Причем на Томкиной кровати. В общем, был скандал.
   – С Тамарой?
   – И с Тамарой, и с комендантом, и в очередной раз с тетей Ниной.
   – Теперь живут счастливо?
   – Теперь они не живут: Тарас спился, Валя много работает, вся больная.
   – Значит, нет чудес на белом свете?
   – Видимо, нет.
   Петровой явно не хотелось в этом признаваться, но ведь она – за справедливость!

   Ну уж если за справедливость, то иногда Люся в Айхал звонила, с Валей разговаривала, точнее, слушала. А подруга тоже иногда отправляла Петровой письма. С фотографиями: в центре – толстая блондинка с крутым перманентом и вытаращенными глазами, вокруг нее – великовозрастные дяди-дети уголовной внешности, чьи мизинцы украшали золотые печатки с крупными камнями.
   Свои фотографии Люся ей не отправляла.

   Об Одессе Петрова всегда рассказывала с воодушевлением, что и понятно – молодость. На вопросы о личной жизни с готовностью отвечала:
   – Знаешь, я такая наивная тогда была, мне всегда казалось, что парням нравиться не могу, что они со мной дружат.
   – Это медики-то дружат?
   – У тебя какое-то извращенное представление о нашей профессии.
   – Минуточку, не вы ли рассказывали, как девчонки на свидание с морячками в окна прыгали, а потом под утро возвращались? Не всегда же в Одессе было лето.
   – Ну, во-первых, не все прыгали. А во-вторых, мне особо некогда было – я работала.
   – То есть вы не прыгали?
   – Я? Нет.
   – Значит, кроме Павлика, вспомнить нечего?
   – Ну почему же?
   Петрова хитро улыбалась и потягивалась.

   Был Владик. Студент-старшекурсник. Номенклатурное дитя с правильными представлениями о жизни. Суть этих представлений сводилась к постоянному соответствию родительским пожеланиям: халат – белый, диплом – красный, жена – скромная.
   Иногда Владик отступал от заданного курса, преимущественно ночами. Сокурсницы страстно его желали, активно кокетничали, но выбор красавца обычно падал на тех, кто с готовностью, без ужимок откидывал матримониальные запросы и легко соглашался поделиться с ним радостью. Естественно, плотской.
   Любовником Владик слыл отменным: нежным и обстоятельным. Понятно, что Петрова об этом не догадывалась, причем по причинам самым что ни на есть простым: она вообще ни о чем подобном не догадывалась. Хотя кое-что и до ее ушей долетало. И, стоит добавить, сразу куда-то отлетало.
   Первую сессию Люся трудилась, как каторжная. Не секрет, что многие вещи она понимала буквально, поэтому слова преподавателей, что студент первого курса работает на свою репутацию, а оставшееся время репутация – на него, восприняла как руководство к действию.
   На первом году обучения Петрова ни разу не ходила на танцы в гарнизонный Дом офицеров, ни разу не проспала утреннюю лекцию, ни разу не сбежала ни с одного общественного мероприятия. Колхозы, субботники, политинформации, комсомольские собрания факультета – все это она воспринимала с противоестественной для семнадцатилетней барышни ответственностью. Кроме того, Петрова устроилась на работу в первую городскую больницу нянечкой. Собственно, ее одесский послужной список мог служить лучшей рекомендацией в профессии: нянечка – медсестра детского отделения, потом – хирургического, потом еще какого-нибудь. Отнюдь не каждый новоиспеченный доктор мог похвастаться таким количеством медицинских «университетов». А вот Петрова могла бы, но… не стала – тщеславием не отличалась. «Ну, было и было…» – пожимала она плечами, чего, мол, тут рассусоливать?

   – Вы что, действительно решили набраться опыта и медицинскую карьеру начать с мытья уток?
   – Да брось ты, мне были нужны деньги.
   – То есть вот так примитивно?
   – А ты как хотела? – признаваясь в этом, Люся сердилась. Миф о воплощении высокой мечты рушился на глазах младшей подруги. Петрова ощущала себя предательницей по отношению к юности, а потому искала пути к реабилитации.
   – Ты понимаешь, – тянула она. – С одной стороны, я зарабатывала себе на жизнь.
   – Что, стипендии не хватало?
   – Конечно, не хватало.
   – Ну, присылали же что-то из дома?
   – Мама Лена пересылала алименты, но я отправляла их обратно.
   – Зачем?
   – Мне было неловко: она же меня растила, а я – кусок из семьи. С другой стороны, я многому научилась в профессии.

   Петрова не лукавила. Кстати, пациенты этим активно пользовались: поставьте систему, откапайте взрослого дяденьку, сделайте ребеночку клизму, вставьте дочечке свечечку, уколите, погладьте и все такое. Но это позже, а пока Петрова стала каторжницей.
   Готовилась к сессии ночами и не в комнате, вместившей четырех будущих медичек, а в холле на этаже. Именно его в одну прекрасную ночь и пересек Владислав Геннадьевич Измайлов, тайком пробиравшийся из женского отсека общежития в мужской.
   Встреча с Люсей стала для номенклатурного дитяти полной неожиданностью. Никто не мог потрясти обласканного старшекурсницами студента, но вот Петрова сумела. Конечно, зрелище это было не для слабонервных ценителей женского очарования. Линялый байковый халат, изрядно потертый и выцветший под мышками (одевался для тепла бегавшими на лестницу перекурить студентками), две худые ноги в шерстяных носках природного окраса (производитель – черный козел), распухший от очередного приступа аллергии нос и очки в оправе, лишенной изящества. Петрова шмыгала и прикашливала, но дело свое продолжала – старательно раскрашивала анатомический атлас уже неизвестно на какой странице.
   Поначалу Владик заподозрил в этом существе одну из дежурных, но быстро сориентировался, что род занятий свидетельствует о принадлежности к иной социальной категории. Потом выкатил грудь вперед и замер над ничего не подозревавшей Петровой.
   – Какой курс? Почему нарушаете правила проживания в общежитии? – гаркнул шутник.
   Впрочем, это Люсю нисколько не смутило. Она подняла отекшее лицо с заплывшими глазами и, поправив очки, спросила:
   – Что?
   – Повторяю вопрос: какой курс и почему нарушаете правила проживания в общежитии?
   – Говорите тише, пожалуйста. Все уже спят.
   – Не все: я не сплю, вы не спите, она не спит, он не спит, они не спят, мы не спим…
   Петрова шутку не оценила и переспросила:
   – Кто не спит?
   – Никто, – стушевался Владик.
   – В смысле? – озадаченно посмотрела на него полусонная студентка.
   – Измайлов, – представился полуночник и приземлился рядом. – Владислав Геннадьевич, студент-медик, курс пятый.
   – Петрова, – Люся приняла правила игры. – Людмила Сергеевна, студентка, пока не медик, курс первый.
   – Молодо-зелено?
   – Кому как…
   – Мне молодо!
   – Да ради бога, студент-патриарх.
   – Патриарх?
   – Что, не устраивает?
   – Ты откуда такая языкастая?
   – Языкастая, очкастая?
   – При чем тут это?
   – Ну, ленивый не заметит.
   – Да я и есть ленивый. Чего творим?
   Люся перевернула страницу и торжественно прочитала:
   – Мышцы.
   – Молодца. А днем чего, недосуг?
   – Недосуг, работала.
   – Нужда замучила?
   – Да нет.
   – Ради интереса науке служим?
   – Может, и так.
   – Науке служить – мозги сушить.
   – То-то я смотрю, они у вас девственно влажные.
   – Ка-а-ак?
   – Не я первая начала.
   – А слабо по ночному городу со мной прогуляться?
   – Слабо, Владислав Геннадьевич. И по ночному, и по любому другому.
   Измайлов опешил:
   – Это почему?
   – Это потому. Не хочу.
   – С чего это?
   – Да ни с чего – не хочу и все.
   – А если на свидание приглашу?
   – Если на свидание, – Люся улыбнулась. – Тогда подумаю.
   Петрова захлопнула атлас, прихватила карандаши (те вкусно стукнули друг об друга) и резко встала:
   – Спокойной ночи, студент-медик пятого курса.
   Владик, не проронив ни слова, убрал ноги. Полуночница в байковом халате прошла мимо, не оглянувшись.
   А дальше – как в романтической истории: любопытство героя, поиск незнакомки, встреча, первое свидание, второе свидание, прогулки под луной, ночной пляж, платонические чувства, предложение выйти замуж, разлука.

   – А разлука-то зачем?
   – А я замуж вышла.
   – За кого?!
   – За Павлика.
   – Я понимаю, что не за Петю. Чем Измайлов-то вас не устроил?
   – Всем устроил.
   – Тогда в чем дело?
   – Я была ему не пара.
   – Кто это сказал?
   – Все это сказали.

   Роман Петровой с Измайловым стал главным событием того учебного года. Причем Люсе даже никто не завидовал, потому что никто не верил в искренность интереса Владика. Студенческое сообщество постановило считать происходящее измайловской блажью: хочет парень взять крепость приступом – пусть берет. Все ждали грехопадения Петровой. Ставок, конечно, никто не делал, но спорить – спорили. Отчаянно.
   Всякий раз Владик терпеливо встречал Люсю с дежурства, по-барски организовывал ей экскурсии по Одессе, курировал на экзаменах, пожимал в кино ручку и, обнимая, почему-то всегда прижимался к ее виску. Прижимался, еле ощутимо целовал и вздыхал грустно. Петровой это нравилось.

   – И больше ничего не было?
   – Нет.
   – Почему?
   – Он от меня этого не требовал.
   – Боже мой, какое целомудрие!
   – Не все объясняется постелью, и это тебе известно.
   – С семнадцати до сорока все этим объясняется.
   – Он говорил, что ему это от меня не нужно.
   – А что ему тогда было нужно?
   – Общение. Мы очень много разговаривали.
   – О чем?
   – Обо всем.
   – Тогда почему разрыв?
   – Разрыва не было.
   – А что было?
   – Он уехал. Попросил ждать его.
   – И вы ждали?
   – Да, целый год.
   – Просто не вернулся?
   – Нет, вернулся.
   – Тогда в чем же дело?
   – За мной ухаживал Павлик. Ему сказали. Он решил не мешать.
   – Это он вам объяснил?
   – Да. В открытке.
   – То есть ни встречи, ни разговора не было?
   – Нет, – Петрова загрустила. – Я тогда думала, что умру.

   Но не умерла, а ушла в работу. Это стало привычкой. Не умерла еще и потому, что могла погибнуть на самом деле: в Одессе случилось землетрясение, и Люся поняла, что от любви не умирают – есть силы пострашнее.
   Например, силы земли. В тот день Петрова дежурила в детском инфекционном отделении. Как обычно, готовила инъекции к вечерним процедурам. Как обычно, сверяла каждую дозу с назначением в истории болезни. Как обычно, десять раз себя перепроверяла, пересчитывая шприцы на эмалированном лотке. Все было, как обычно, за исключением одного – в процедурной слышалось постоянное позвякивание, этакий хрустальный перезвон.
   Грешным делом Люся подумала, что звенит в ушах от недосыпания. Потрясла головой и растерла уши – звон продолжался и с каждой минутой становился все сильнее и звучал все отчетливее. Прислушавшись, Люся различила в хрустальном гуле звуки металла (тонкое клацанье) и стекла (нежное дребезжание). А потом по скользкому белому кафелю на нее просто поехал какими-то косыми рывками столик, издавая довольно мерзкий визг.
   Петрова не поверила своим глазам и по привычке подтянула очки к переносице. Все правильно: никакого переутомления, чистая реальность, данная нам в ощущениях. Вокруг все вибрировало.
   Люся выглянула в коридор и обмерла: с потолка сыпалась побелка и отваливалась штукатурка. Больничный коридор стал похож на заброшенную каменоломню, над которой неосмотрительно пустили метро. На потолке обнажились когда-то замазанные шпатлевкой трещины, и из них струйкой сыпался белый порошок. Несколько раз гасла лампа на столе у дежурной сестры, а сама сестра с перекошенным лицом следила за действиями своей подчиненной. Между медсестрами словно возник беззвучный диалог:
   «Похоже, землетрясение?»
   «Похоже, да».
   «Что делать будем?»
   «Выполнять инструкции».
   И Петрова, и ее коллега синхронно рванули к репродуктору. Так и есть, местное радио транслировало: землетрясение в Одессе, столько-то баллов, население просят срочно покинуть помещения, взяв с собой документы. Текст в репродукторе звучал торжественно, и от него в коридоре больницы стало страшно и как-то по-военному. Из палат стали выглядывать обеспокоенные мамочки, некоторые – с грудными детьми на руках.
   – Почему нас не эвакуируют? – удивлялись они.
   – Спокойно. Все под контролем, – изрекла Люся и удалилась с коллегой на совещание.
   – Мы и правда должны их эвакуировать, – занервничала старшая сестра.
   – Вдвоем? – логично парировала Петрова.
   – Другого выхода нет, – настаивала напарница.
   Люся зажмурилась, минуту помолчала и разразилась инструкциями:
   – Во-первых, одних только мамочек в отделении не меньше двадцати человек. Умножаем на два – уже сорок. Плюс дети, лежащие без родителей. Во-вторых, если объявить эвакуацию, начнется паника, все бросятся к дверям, получится давка, могут затоптать друг друга. В-третьих, часть детей – лежачие, часть – под системами. Вообще, мы не сможем создать всем одинаковые условия для транспортировки.
   – Тогда что делать?
   – Я думаю, – пробурчала Петрова.
   – Может, позвонить в приемное отделение или ноль один?
   – Звони, – разрешила Люся.
   Позвонить не получилось – связи не было.
   – Я слышала, что во время землетрясения нужно становиться в дверном проеме.
   – Как ты собираешься это сделать? В каждый проем должно встать не менее пятнадцати человек.
   
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать