Назад

Купить и читать книгу за 152 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Бретонская колдунья (сборник)

   XV век, время пышных празднеств, зрелищных турниров и… костров инквизиции. Юная красавица Жанна воспользовалась услугами колдуньи, чтобы стать женой герцога де Барруа. Но супруг вскоре умер, и Жанне приходится бежать из Франции вместе с камеристкой Жаккеттой, чарам которой не в силах противостоять ни один мужчина, будь он католический священник или арабский шейх. Встреча с пиратами, гарем – приключения двух роковых женщин только начинаются…
    В сборник вошли первая и вторая книги цикла Юлии Галаниной «Аквитанки» – «Бретонская колдунья» и «Лев пустыни».


Юлия Галанина Бретонская колдунья

   © Галанина Ю., 2012
   © DepositPhotos.com/Simone van den Berg, обложка, 2012
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2012
   Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Книга первая
Бретонская колдунья

Часть первая
Аквитания

Глава I
Франция. Гиень. 1486 год

   Только Жаккетта наворотила побольше сена на вилы и уже собиралась перенести его, как в сарай влетела взбудораженная матушка. Достаточно было взглянуть на ее разгоряченное, потное лицо под большим, сбившимся набок чепцом, чтобы понять: произошло что-то сверхъестественное.
   – Жаккетта, доченька, бросай это чертово сено! (Прости, Господи, Владычица Небесная, не хотела, а согрешила словом!) Госпожа Изабелла берет тебя в замок! – И госпожа Рено с размаху плюхнулась в сено, утирая лицо краем фартука.
   Тетушка Фелиза была права: это событие было счастьем для их семьи и непонятным чудом для всей остальной округи. Хотя на взгляд местных парней Жаккетта была девушкой хоть куда – природа щедро наделила ее телесными достоинствами, – но, по мнению женской части деревни, она была чересчур проста, толста и грубовата.
   – И что нашла в этой кадушке госпожа Изабелла? – удивлялись местные кумушки, чьи дочки были несправедливо (как им казалось) обойдены.
   Причина, однако, была достаточно проста, но имела небольшую предысторию.
   Несколько недель назад мадам Изабелла, графиня де Монпезá, владелица всей округи, одна из самых родовитых сеньор Аквитании, заполучила назад в родовое гнездо свою единственную дочь, которая до этого воспитывалась в монастыре урсулинок.
   Вполне заурядное событие.
   Молодая графиня покорила всю округу надменной красотой и изысканными нарядами. Хрупкая материнская любовь мадам Изабеллы (которая во время нахождения дочери в монастыре посещала ее не чаще одного раза в полгода, не считая, конечно, больших праздников) поначалу распустилась пышным цветом, видя такой успех, но потом получила сильнейший удар.
   Этот удар нанес не кто иной, как сердечный друг графини, ее великовозрастный паж Робер. На балу, данном в честь возвращения единственной наследницы славного рода де Монпезá в родные пенаты, Робер так открыто посылал в сторону Жанны восхищенные взгляды, что это заметило большинство присутствующих, а мадам де Сент-Оле доверительно шепнула соседке:
   – Посмотрите, милочка, какое бесстыдство! Этот красавчик Робер времени не теряет. Как, вы не знаете его историю?! Я сейчас вам все расскажу! Покойному графу в последние годы жизни стали поднадоедать женщины, которых у него было великое множество, уж можете мне поверить! Кстати, про графиню я и не говорю. К ней он испытывал неодолимое отвращение уже через год после свадьбы. Да она и не страдала. Так о чем это я? Ах да… Граф взял этого юного красавчика оруженосцем, но мы-то с вами знаем, каким оруженосцем он его взял! Мерзость, верно?! Не прошло и года после этого, как граф от беспутной жизни скончался, и тут осиротевшего Робера пригрела графиня… Из оруженосцев в пажи, где такое видано?[1] А теперь он подбивает клинья к дочери – всю семейку хочет обслужить. Только зря он старается… Скажу исключительно вам… По секрету… Моя дочь тоже у урсулинок, так она говорит, что такой гордячки, как эта Жанна, свет не видывал! Ведет себя так, как будто она принцесса крови! Все уши девочкам прожужжала про то, что она прямая наследница Элеоноры Аквитанской. А какая там прямая – все по младшей линии, да и Элеонора эта, говорят, ведьмой была. После мессы на освящение даров никогда не оставалась, сразу после Евангелия уходила. А попробовал как-то муж удержать – в окно вороной улетела. Благочестивые люди помалкивали бы о таком родстве!
   Мадам Изабелла тоже заметила авансы своего ветреного дружка в сторону дочери, и в ее сердце вспыхнула черная ярость. Положения не исправил даже тот факт, что Жанна всем своим видом дала понять пажу, что в ее глазах он стоит, конечно, выше клопа, но значительно ниже таракана.
   Догадливый Робер все понял и отправился в опочивальню мадам Изабеллы замаливать грехи. Грехи ему отпустили, но ярость графини переросла в холодную неприязнь к дочери-сопернице. Поэтому-то, подбирая Жанне необходимый штат прислуги, графиня включила в него (конечно же, абсолютно непреднамеренно) самых нелюбимых камеристок и в горничные выбрала наиболее непрезентабельную девицу, которую только могла вспомнить…
* * *
   Папаша Рено разбудил Жаккетту до свету: пешком до замка было не близко. Плотненько закусив перед дальней дорогой (особо налегая – для аппетита – на чеснок), они отправились в путь. Мамаша Рено от неожиданно свалившегося счастья занемогла и проводить дочку не смогла.
   Первый час Жаккетта шла в полусне. Еще бы! За всю ночь ей удалось поспать всего ничего: на берегу речки она прощалась со своим сердечным дружком, пастухом Дедье. Сначала прощание было тихим, торжественным и грустным. Дедье целовал ее в полные губы и мрачно спрашивал:
   – Не забудешь?
   Но потом в вырез горловины полотняной рубашки Жаккетты заполз муравей…
   Некоторое время спустя пение цикад и журчание реки заглушил грудной смех, чертыханье запутавшегося в юбках Дедье и шум буйного поединка. Победила Жаккетта – она смогла первой подняться с искатанной полянки и, выбирая из волос колючки, листву и прочую дребедень, заспешила домой. Пастух же остался лежать, не в силах двинуть ни одной конечностью.
* * *
   И совсем немудрено, что теперь она спотыкалась о каждый камешек.
   Простодушный папаша Рене даже воскликнул:
   – Ну вы, женщины, и дуры! Любое событие выбивает вас из колеи. Мамаша, вон, свалилась от радости, ты небось всю ночь провертелась с боку на бок от волнения. Идешь, зеваешь! Вот я всегда сплю крепко, что бы ни случилось!
   Жаккетта лишь согласно кивнула головой.
   Июньское солнце уже изрядно напекло им плечи и спину, а до замка было идти да идти.
   Он, как страж, возвышался над долиной. Построенный на холме, замок был почти неприступен, поэтому во время Столетней войны на него точили зубы и англичане, и французы, и всякий наемный сброд, но безуспешно.
   С того времени прошло полвека и Гиень постепенно привыкла быть французской провинцией, но никогда не забывала о своем прошлом…
* * *
   В это утро Жанна пребывала в весьма кислом расположении духа.
   Тому способствовал ряд причин: и неприятный сон, и растяпа камеристка, подавшая не то платье, и вчерашняя записочка с объяснением в стихах от этого плюгавого красавчика, матушкиного утешения на старости лет. У Рюделя скатал, сердцеед недоделанный! А самое интересное, матушка вообразила, что ей, Жанне, нужен ее сладострастный Тристан, провались он со всеми потрохами, и теперь только и слышно: ах, какая прекрасная партия сосед справа, ах, какая прекрасная партия сосед слева! Совсем голову потеряла! Лишь бы сбагрить дочь побыстрее да подешевле!
   Поэтому, сидя рядом с матерью в Большом зале и слушая (точнее, делая вид, что слушает) отчет управляющего, Жанна капризно надула губы и, постукивая камнем перстня о подлокотник, глядела прямо на плешь господина Шевро. Тот ежился под ледяным взглядом младшей графини и (небывалое дело!) старался не слишком завираться. Жанна же думала о своем.
   «Замуж выходить, конечно, надо. Никто и не спорит. Но стоит довериться матушке – и быстро окажешься владелицей захудалого фьефа[2] по ту сторону Гаронны, где только и разговоров: «Ах, какой прекрасный виноград был в прошлом году, а в позапрошлом вот не уродился… А помните, как сеньор Реджинальд на охоте упал с коня?» Бр-р… Единственным событием за всю жизнь, кроме бесконечных родов, будет паломничество в Компостеллу к святому Иакову. Нет уж, увольте!
   Настоящую жизнь, изысканное общество и галантные развлечения можно найти только при королевском дворе. Был бы жив отец…
   Господи Боже! Ну почему так? Все нормальные девицы с детства сосватаны и не тревожатся за свою судьбу. А этот придурок, за которого меня просватал покойный батюшка, полгода назад свернул себе шею. И ведь все давно было улажено: и приданое, и место молодоженам при после во Флоренции. Набралась бы итальянского шику, а потом назад, к королевскому двору… Неуклюжий болван положил конец всем мечтам и надеждам. Из окна, видите ли, выпал, урод!
   Теперь все заново: поиски мужа, хлопоты о приданом, которое загадочно уменьшилось… А тут еще матушка на каждом шагу палки в колеса ставит. Бабушкино, мне завещанное колье прикарманила!»
   Господин Шевро физически почувствовал, как нацеленный на его лысину взгляд из ледяного стал обжигающе-горячим. Он завертелся, как грешник на сковороде, но тут, на его счастье, доложили о приходе в замок селянина Рено с дочерью.
   – Введите, – с облегчением приказал управляющий и пояснил мадам Изабелле: – Это та девушка из деревни.
   Дядюшка Рено и Жаккетта робко вошли. Весь зал наполнил забористый запах чеснока и пота. Отец и дочь с явным восхищением оглядывали пышное убранство стен, тканные шелком шпалеры и красочные щиты с яркими эмалями гербов.
   – Дочь моя, позвольте представить вам вашу новую горничную. Жюльетта… Нет?.. Ах да, Жаккетта Рено! – с высоты своего кресла-трона милостиво возвестила мадам Изабелла.
   Жанна с ужасом увидела, как эта воняющая чесноком, упитанная коротышка, безмятежно тараща на нее синющие глаза, изобразила нижней частью туловища какое-то замысловатое движение, вероятно означающее придворный реверанс.
   Ну, это уже чересчур!
   И Жанна оскорбленно упала в обморок – в знаменитый обморок, который воспитанницы монастыря святой мученицы Урсулы месяцами тщательно отрабатывали по ночам. По преданиям, подобное лишение чувств безотказно действовало на недогадливых кавалеров и неуступчивых родителей.
   Но мадам Изабелла четверть века назад воспитывалась в этом же монастыре…
   Поэтому она холодным взглядом остановила метнувшихся было к ним служанок и, продолжая любезно и снисходительно улыбаться папаше Рено и Жаккетте, прошипела сквозь зубы:
   – Стыдитесь, дочь моя! Благородные дамы никогда не обнаруживают своих чувств перед простолюдинами. Это больше пристало сельским пастушкам!
   После такой отповеди уязвленной Жанне пришлось очнуться и изобразить на перекошенном от ярости лице кисло-любезную улыбку.
   А Жаккетта с восторгом рассматривала невиданно красочное великолепие вокруг, сидящих на возвышении выхоленных дам, разодетых в шелк и бархат. Когда одна из них, закатив глаза, обмякла в кресле, Жаккетта подумала:
   «Ух ты! Тут красивше, чем в нашей церквушке! Вот так, наверное, выглядит рай, про который всё кюре[3] толкует. А люди-то какие забавные, ну и весело будет!»
   И гордо сделала еще один реверанс…

Глава II

   Следующая неделя в роли горничной молодой графини для чуть более утонченного и впечатлительного создания показалась бы адом.
   Жанна твердо решила извести непрезентабельную особу, навязанную ей матерью. В ход пошли все те хитрые, невинные с виду методы истязания, которые обычно дают прекрасные результаты.
   Но на беду Жанны, в родительском доме Жаккетты несколько лет гостила старая, давно овдовевшая тетя из Бордо. Тетушка была о себе самого высокого мнения и отличалась на редкость мерзким характером. Она ежедневно третировала приставленную за ней ухаживать Жаккетту, проявляя при этом удивительную изобретательность.
   Поэтому сейчас Жаккетта даже не поняла, что ей объявили войну. Она машинально ловила роняемые флаконы, уклонялась от шпилек, вовремя убирала руки-ноги – и все это с таким безмятежно-счастливым видом, что госпоже Жанне делалось дурно.
   А потом положение вещей изменилось…
* * *
   Как-то ранним утром у ворот замка возник странный, ярко раскрашенный фургон. Парусиновые полотнища бортов весело развевались, и казалось, что его принес, как каравеллу, свежий ветер с Атлантики.
   Это были везде желанные гости – странствующие жонглеры[4] и акробаты. В здешние места такие люди забредали нечасто, предпочитая давать представления при более богатых дворах. И поэтому каждый приезд актеров был большим событием для всей округи. К тому же, как выяснилось из дикого рева толстого здоровяка, труппа долго колесила по долине Луары и, значит, могла сообщить самые свежие сплетни о жизни королевских особ.
   Дорогих гостей самолично встретил управляющий. Отдав распоряжение, чтобы труппу накормили и устроили на отдых, он помчался докладывать графине.
   Мадам Изабелла принимала поверенного господина Лебрэ – известного бордоского суконщика и торговца тканями. Поверенный прибыл с приятным известием, что в лавку пришел груз прекрасного генуэзского бархата.
   Графиня мучительно размышляла, сколько же бархату взять: очень не хотелось тратиться на платье дочери. А с другой стороны, попробуй не купи – мерзкая девчонка устроит скандал на всю Гиень. Сплошной тупик, а бархат лежать не будет… Вот тут-то и появился сияющий господин Шевро.
   Мадам Изабелла сразу же поняла, что это знамение Божие и помощь Пресвятой Девы, которой она вчера долго молилась.
   В самом деле, представление – прекрасный повод созвать соседей. Кроме этого объявить турнир (как в старые добрые времена при живом графе), за турниром бал – глядишь, какой-нибудь рыцарь и покорит надменное сердце Жанны. Свадьба осенью, после сбора урожая. А к холодам, когда дочь уже мужу будет отравлять жизнь, придет черед и новым теплым бархатным платьям!
   – Передайте господину Лебрэ, что я беру на два. Он знает сколько. Вот этот вишневый – и к нему розовый шелк. И пожалуй, темно-зеленый, с бледно-желтым шелком на нижнее. Пусть он передаст в мастерскую Мадлен и скажет, чтобы начали шить. Тесьму на отделку я привезу сама, – распорядилась довольная собой графиня.
* * *
   После долгих споров под представление решили отвести большой зал старого донжона[5] – тот самый, в котором в 1324 году, в Аквитанскую кампанию, пировали граф Раймон и английский наместник герцогства мессир Бассе.
   Служанкам пришлось изрядно попотеть, очищая зал от многолетних залежей грязи. А потом плотники под руководством толстяка (оказавшегося главой актеров) стали сооружать подмостки.
   Уже на следующий день стали съезжаться оповещенные гости.
   Первым прибыл шевалье дю Пиллон, благо его захудалый замок находился в нескольких часах неторопливой езды.
   Бесконечные войны предков под любыми знаменами, будь то с Англией против Франции или с Францией против Испании, и громкие любовные похождения самого дю Пиллона порядком подыстощили его кошелек. Но ведь это был потенциальный жених для Жанны – поэтому мадам Изабелла встретила шевалье с удивившим его радушием.
   Дю Пиллон не ставил перед собой великих целей: он хотел лишь осчастливить своим вниманием пару-тройку хорошеньких акробаток, но после такого теплого приема в голове у сообразительного шевалье зароились интересные мысли о штурме добродетелей и самой графини Изабеллы.
   Подъехало семейство де Ришар.
   Из поколения в поколение они были вассалами графов де Монпезá. Рене де Ришар, старшая из семи юных отпрысков, воспитывалась в монастыре вместе с Жанной и была ее близкой подругой, поскольку ни красотой, ни характером, ни состоянием не могла соперничать с молодой графиней. Рене оттеняла ее великолепие и, казалось, была полностью довольна такой участью.
   С солидной свитой родственников и знакомых нарисовалась редкая в Гиени гостья – баронесса де Шатонуар.
   Она была стариннейшей, еще со времен юности, приятельницей мадам Изабеллы, но в своих родных местах бывала редко, предпочитая проводить время в разъездах между дворами Англии, Франции, Бургундии, Германских земель и ведя бесконечные тяжбы о наследстве земель покойных супругов. (Безутешная, но все еще очаровательная вдова недавно проводила в мир иной четвертого мужа.)
   А потом многочисленные гости полностью запрудили повозками и конными носилками дорогу к замку.
   Наконец, всех разместили и устроили, и на вечер третьего дня было назначено первое представление.
* * *
   Во время утренней трапезы глава труппы торжественно объявил госпоже графине, что все готово и артисты горят желанием показать свое искусство сильным мира сего. Большое представление будет вечером, а днем, для разминки, акробаты, танцовщицы и жонглеры выступят с несколькими номерами для мелкого люда на площади, чтобы никто не чувствовал себя обойденным.
   Гости встретили слова толстяка гулом одобрения, и многие дамы поспешили завершить завтрак, чтобы за такой ничтожно малый срок успеть приготовиться к вечернему празднику.
   Оставшиеся всем своим видом показывали, что это просто неприлично – так спешить к туалетному столику. Красота, которая стоит столь длительных усилий, наверняка фальшивая.
   Наконец мадам Изабелла встала и тем подала сигнал остальным. Гостей как ветром сдуло. Кто пошел поспать для здоровья и бодрости духа, кто ринулся проверять дорожные сундуки с нарядами. Благородные рыцари отправились на конюшню обсудить стати своих боевых коней (а заодно и возлюбленных). А большинство дам, после непродолжительной прогулки, улеглись на кровати с намазанными сметаной лицами, чтобы к вечеру покорить кавалеров неземной нежностью бархатной кожи.

   – Прости, Господи, меня, грешную! – ругалась на кухне тетушка Франсуаза, гремя сковородками и раздавая подзатыльники поварятам. – Всю сметану на свои бледные морды извели, хуже чумы египетской! А ведь такая нежная сметана получилась, хоть Пресвятой Деве подавай, и все коту под хвост! Тьфу!
* * *
   К сильнейшей зависти всех местных красавиц, мадам Изабелла имела в замке личного мастера дамских причесок и, по совместительству, астролога итальянца Марчелло Ламори.
   Мессир Марчелло был великим кудесником женской красоты, и в последние годы большей частью своего успеха увядающая графиня была обязана только ему. Поэтому мадам Изабелла цепко держалась за такое сокровище, и если на составление гороскопа для некоторых соседей она со скрипом соглашалась, то уж к чужим головам итальянца ни под каким предлогом не допускала.
   Сегодня великой чести быть причесанной им удостоились лишь сама графиня, Жанна и баронесса, но и это был адский труд даже для такого мастера.
   Обиходив за четыре часа почтенных дам, мессир Марчелло приступил наконец к сотворению на голове Жанны своего знаменитого шедевра – прически «Флорентийский каскад».
* * *
   Отряд камеристок и горничных напряженно замер в ожидании приказаний мастера. Жанна надменно застыла в кресле перед венецианским зеркалом. В другом углу, в таком же кресле перед зеркалом с рамой попроще сидела Рене де Ришар. Ее должна была причесывать, глядя на работу итальянца, Бенедикт – наиболее искусная камеристка Жанны.
   Мессир Марчелло приготовил гребни и зажимы, проверил щипцы для завивки, пробормотал коротенькую молитву и с воздетыми руками начал подступать к креслу…
   …Но торжественный момент внезапно нарушил громкий стон: Бенедикт, резко побледнев, схватилась за живот, а затем бросилась вон из комнаты, зажимая рот руками. Выбежавшая вслед за ней горничная через несколько минут вернулась и сообщила, что у Бенедикт расстройство живота и вернуться к своим обязанностям она не сможет.
   Все взоры невольно устремились на бедную Рене. Она сидела по-прежнему прямо и неподвижно, не шевельнув ни одним мускулом лица, но всем было ясно, что итальянец не успеет до представления причесать и ее, а значит…
   – Не волнуйтесь, моя дорогая, – мелодичным голосом произнесла Жанна. – Жаккетта! Займи место Бенедикт. Приступайте, мессир Марчелло!
   Надо заметить, что Жанна не испытывала никаких угрызений совести. Наоборот, она была в полном восторге, что представилась возможность, да еще такая прекрасная, припереть ненавистную коротышку к стенке. Когда Жаккетта изуродует головку Рене де Ришар, ее хорошенько высекут на заднем дворе. А бедняжка Рене… Да какая, в сущности, разница, как она будет причесана? Сегодня, всю неделю и всегда королевой общества, что бы там себе другие ни воображали, будет она, Жанна.
   Страсти понемногу улеглись, и мессир Марчелло смог приступить к делу.
   Это было похоже на колдовство: руки мастера летали, укладывая прядь за прядью, плетя жгуты и косы, втыкая шпильки с жемчужными головками. Камеристки и горничные, как поднятые ветром листья, сновали вокруг кресла, подавая все необходимое.
   Два часа пролетели как один миг.
   Наконец итальянец в последний раз придирчиво осмотрел творение своих рук, снял с Жанны защитную накидку, отступил в сторону, церемонно поклонился и скромно застыл в ожидании похвал.
   Общий вздох восхищения пронесся по комнате. В этот раз мессир Марчелло превзошел самого себя.
   В темно-лазоревом платье, расшитом золотой нитью ажурными завитками, с жемчужным ожерельем, на котором висел крохотный, но массивный крестик, увенчанная короной из белокуро-золотистых кос и жгутов Жанна выглядела просто по-королевски. Она удовлетворенно смотрела в зеркало, величественно принимая всеобщие восторги. Мессир Марчелло с невозмутимым видом укладывал в футляры инструменты.
   Когда первая волна восхищения схлынула, все повернулись в сторону Рене и Жаккетты, предвкушая не менее интересный скандал.
   Жаккетта не то напевала, не то что-то бубнила себе под нос и тоже наносила последние штрихи на созданный ею шедевр. Ее спина полностью загораживала от присутствующих голову Рене. Зрелище было очень комичным, и Жанна снисходительно-холодно улыбнулась. Стоящие за ее креслом камеристки, уловив реакцию хозяйки, дружно прыснули со смеху.
   Не обращая на них никакого внимания, Жаккетта на минуту задумалась, почесала затылок и решительным движением воткнула в макушку жертвы последнюю шпильку. Затем, подражая итальянцу, сняла с Рене накидку и отступила в сторону, изобразив свой немыслимый реверанс.
   Бледная Рене де Ришар сидела в кресле, закрыв глаза. Очевидно, она зажмурилась с самого начала и все это время с трудом сдерживала слезы. Но к великому удивлению присутствующих, работа Жаккетты была ничуть не хуже, чем прическа Жанны. Более того, «Флорентийский каскад» придал чертам Рене обворожительную миловидность, подчеркнув природное изящество лица.
   Пока девушки, раскрыв рты, рассматривали это чудо, мессир Марчелло разразился восхищенной тирадой на родном языке. (У понимавшей итальянский Жанны покраснели уши, так щедро мастер снабдил свою речь отборной моряцкой руганью.)
   В этот миг судьба Жаккетты круто перевернулась. Быстро соображающая Жанна сразу поняла, какая жемчужина отыскалась среди деревенского навоза. Итальянец подучит девчонку своим премудростям, и она не уступит лучшим мастерам. Редкая удача!
   В этот момент в комнату величаво вплыли мадам Изабелла и баронесса де Шатонуар. Они уже успели начерно обсудить последние сплетни и теперь зашли за девушками, чтобы всем вместе идти в зал.
   Баронесса долго жила в Северной Италии и очень хорошо поняла все, что сказал мессир Ламори. Судя по тому, как заблестели ее глаза, она была бы не прочь услышать такие же комплименты в свой адрес.
   Сообразительный итальянец тут же углядел какой-то непорядок в локонах мадам де Шатонуар, кокетливо выбивавшихся из-под накрученного из восточных шелков тюрбана. Кланяясь обеим дамам, дико вращая черными глазами и трагически прижимая руки к груди, мессир Марчелло заявил, что если госпожа баронесса в таком виде выйдет к гостям, то его, как виновника случившегося, нужно будет сбросить с донжона.
   Жанна уступила свое кресло баронессе, которая, томно прикрыв глаза, еще раз отдалась во власть ловких рук мастера. Тот вдохновенно исправлял несуществующий беспорядок и что-то страстно бормотал на своем родном диалекте. Мадам де Шатонуар улыбалась и изредка вздыхала. Догадливым присутствующим (а таких было большинство) стало ясно, что сегодняшней ночью скучать и мерзнуть баронесса не будет.
   Мадам Изабелла, несколько раздосадованная неожиданной задержкой, нервно поиграла пальцами, проверила, на месте ли серьги, поправила колье. Не зная, чем бы еще занять время, немного повосхищалась работой мессира Марчелло. (Высказав, правда, при этом некоторое неодобрение современным модам: «Если дело так дальше пойдет, то скоро весь лоб дамам волосами завесят, вот уж уродство-то будет!»)
   Наконец ее терпение полностью иссякло и она, озабоченно поправляя колье во второй раз, величественно сказала в пространство:
   – Пойдемте, дамы, пора!..
   Мессир Марчелло чутким ухом уловил угрожающие нотки в тоне хозяйки и молниеносно завершил работу. Разнежившаяся баронесса неохотно покинула кресло. Излучая доброту ко всему миру, она мимоходом поправила Рене сережку и проворковала:
   – Какие у вас дивные белила, милочка! Пойдемте, пойдемте, дорогие мои!
   Рене, чуть порозовев, встала и сделала реверанс.
   Но теперь Жанна обнаружила в своем туалете какой-то беспорядок и, отдавая приказания засуетившимся камеристкам, сказала матери:
   – Ступайте без нас, матушка. Мы сейчас подойдем.
* * *
   Как только за графиней и баронессой закрылась дверь, Жанна насмешливо фыркнула:
   – Госпожа Изабелла совсем одичала в нашей глуши. Матушка, видимо, собирается просидеть в кресле до начала представления, приветствуя все захудалые семейства, входящие в зал. Фи-и, госпожа графиня!.. Вы ведете себя не как благородная сеньора, а как кумушка в деревенской церквушке. Пойдем, Рене, я покажу тебе потайной ход в стене донжона – он как раз ведет на левый балкон зала. Посмотрим оттуда, какое нынче общество собралось, а спустимся, когда факелы гасить начнут.
   Рене уже сообразила, что сегодня она не только не пострадала, но и, пожалуй, может посоперничать с подругой. Поэтому она охотно подхватила:
   – К тому же нас оттуда будет лучше видно. Местные простушки внизу веера себе пообкусывают с досады! – и победно рассмеялась.
   Девушки набросили на головы прозрачные вуали с двойной каймой и, подхватив длинные юбки, направились к выходу.
* * *
   Старый потайной ход пронизывал в толще стен весь донжон сверху донизу.
   Узкие потайные коридорчики ответвлялись от основного прохода и выходили в самые неожиданные места башни. Мало кто в замке знал ход полностью: смельчаков шастать по темным и страшноватым коридорам особо не находилось. Да и жизненной необходимости не было: это триста лет тому назад по нему, в случае осады, можно было покинуть замок. Теперь же построенные в прошлом веке стены перекрывали путь старому ходу. В их толще тоже змеились потайные проходы, словно туннели, прогрызенные в бревне короедами.
   Все это Жанна рассказывала Рене, ведя ее на балкон. Впереди них шел слуга с факелом.
   С балкона действительно открылся прекрасный вид на зал. Плотники постарались на славу. Они построили крепкую сцену и возвели три высоких помоста-ложи для особо важных гостей. Публика попроще – в основном окрестные однопоместные дворяне – сидела на наспех сколоченных скамьях, накрытых для убережения известных частей тела от заноз чистой парусиной.
   Почти все места были заняты, пустовали лишь отдельные кресла в ложах.
   Внизу, на скамьях, царило непринужденное веселье, порхали фривольные шуточки и дружеские приветствия, но на помостах чувствовалось напряжение: тому причиной было весьма интересное расположение приглашенных.
   Госпожа Изабелла, твердо решившая полностью использовать такой удобный момент, плюнула на все приличия и тонкости и пригласила в свою ложу практически всех потенциальных женихов для дочери. Поэтому на соседних помостах мужчин явно не хватало. Прелестные дамы кисло шушукались между собой о таком неслыханном и бесцеремонном нахальстве со стороны графини и бросали выразительные взгляды в сторону центральной ложи.
   Как и предсказывала Жанна, мадам Изабелла, напряженно выпрямившись, сидела в высоком кресле и приветствовала всех входящих, упорно не замечая разящих взглядов из соседних лож.
   Появление на балконе юной графини с подругой не осталось незамеченным.
   Многочисленные мужские глаза, будь то в партере или в ложах, вспыхнули восторженным блеском при виде изящных фигурок. Женская же половина зала разделилась на два лагеря: кумушки на скамьях принялись завистливо обсуждать цвет, покрой и цену платьев этих модниц, а обиженные дамы в ложах всем своим видом стремились показать, что такое эффектное появление перед собравшимся обществом не произвело на них ровно никакого впечатления.
   Жанна и Рене в свою очередь принялись сверху насмешливо осматривать собравшихся, не забывая при этом очаровательно улыбаться благородным сеньорам и рыцарям.
   – Смотри, смотри! Эта старая клуша, тетушка Аделаида, воображает, что сейчас начало века. Посмотри, какие рога из кос она себе накрутила! А эти ужасные грубые шпильки в ее жидких волосенках! И отсюда видно, что ни на одной нет даже маленького камешка или жемчужинки! – Жанна хихикнула в круглый веер.
   – Ну и воротник у нее, как деревянная колодка! Наверное, поэтому она так чопорно себя держит, словно курица на яйцах, – добавила Рене, любезно улыбаясь тетушке Аделаиде. – А что это за гордячка с выпяченным подбородком? Вон, в правой ложе. Я ее не знаю.
   – А-а, эта… Бланш де Нешатель. Она с севера. Должно быть, гостит у дяди. Смотри, смотри, делает вид, что нас не видит. Помнишь, на день святого Людовика нас отпустили домой, а после того, как виноград убрали, в Градиньяне была ярмарка? А на поле около бенедектинцев устроили большой турнир. Тебя тогда не было, а мы сидели в одной ложе. Так она мне все уши прожужжала, что ее бабка – незаконнорожденная дочь Карла VI или VII, не помню уже. Да и не важно! Сплошное вранье! Всем известно, что ее почтенная бабушка – дочь суконщика из Брюгге. Я ей рассказала про нашу родословную, так она сразу заткнулась!
   – Неужели дочь суконщика?!! Фи, как это низко и подло… А почему ее дед женился на простой горожанке?
   – Да он, бедняга, и не знал. Она как-то подцепила нищего дворянчика из Австрии, а уже овдовев, вышла замуж за Симона де Нешатель. Вот скандал-то был, когда узнали, кто она на самом деле! А Бланш, говорят, каждое утро сбривает волосы надо лбом на два пальца, аристократка суконная. Представляешь?
   – Да-а… А издали посмотришь – голубая кровь, герцогиня, да и только! Дочь суконщика, надо же! – Рене фыркнула в веер и принялась осматривать очередную жертву. – Посмотри, неужели та белесая крыса и есть хваленая англичаночка шевалье Аржанона? Она что, в монахини собралась? Вся в сером, как мышь!
   – Да ну ее! – отмахнулась Жанна. – Лучше посмотри, какой красавчик пожаловал! – показала она на вошедшего мужчину.
* * *
   Жаккетта в этот час тоже не скучала.
   Итальянец удалился вслед за дамами, и после его ухода горничные и камеристки обступили ее со всех сторон, горячо поздравляя с победой. Своим простым и добродушным характером Жаккетта многим пришлась по душе, и ее искренне жалели, видя, как ополчилась против нее Жанна. Но, боясь, как бы неприязнь хозяйки не перекинулась и на них, девушки старались не общаться с новенькой, тем более что управляющий поселил ее отдельно, в маленькой каморке наверху.
   В самый разгар веселья притопала Крошка Аннет – весом с доброго бычка – и передала приказ идти всем вниз помогать готовить зал для пира.
   Спускаясь в зал, девушки подробно обсуждали приехавших актеров. Бойкая Маргарита уже договорилась с управляющим, что остатками яств с пира попотчуют труппу вместе со слугами. Управляющий уже положил глаз на гибкую акробатку и поэтому охотно согласился.
   – Вот и славненько! – заключила Маргарита. – Остатками ужина попируем, остатками косметики накрасимся, а Жаккетта остатками сил нас причешет. Чем не праздник?
   Камеристки прыснули и стали выкладывать ей в передник свою добычу. Пока мессир Марчелло и Жаккетта колдовали над волосами, не одна баночка с белилами или румянами поубавила свое содержимое в коробочки служанок.
   Все Маргарита отнесла в свою каморку, где в страшной тайне хранилось величайшее сокровище – осколок зеркала.
   (Получен был этот кусочек при весьма драматических обстоятельствах: бедовая Маргарита давно с интересом приглядывалась к господским зеркалам и как-то раз решительно уронила одно из них. Скандал получился громадный. После порки спина девушки заживала несколько недель. Все остальные камеристки два дня держались за исхлестанные щеки, но один осколок из покоев мадам Изабеллы бесследно исчез.)
   – Быстрее шевелитесь, остальные заняты! – встретил девушек на пороге зала управляющий. – Столы ставьте, скатерти стелите – накрывать пора!
   – Успеем, господин Шевро, – успокоила его тетушка Франсуаза, неся большую стопу скатертей. – Пусть парни нам козлы расставят, – не женское это дело, такую тяжесть таскать, а столешницами мы уж сами накроем.
   Жаккетта носила вместе с Крошкой Аннет массивные столешницы и радовалась суете, царящей вокруг. Она не особо задумывалась над тем, что произошло, но чувствовала, что стала в замке своей.
* * *
   …Вошедший красавец был не кто иной, как барон де Риберак, главный соперник дю Пиллона в деле завоевания женских сердец. Из-за плохой дороги он запоздал и явился сразу к представлению.
   Взглядом профессионала барон окинул женскую половину зала, уловил бурный всплеск интереса к собственной персоне, надменно усмехнулся и наконец заметил девушек на балконе.
   Одиноко скучавшие дамы в ложах встрепенулись, страстно надеясь, что красавец барон присоединится к ним. Де Риберак оценивающе осмотрел их лица, еще раз бросил взгляд на балкончик и, чуть снисходительно раскланявшись в сторону мадам Изабеллы, неожиданно развернулся и исчез за дверью.
   Не успели Жанна с Рене удивиться такому странному баронскому поведению, как на лестнице, ведущей к балкону, раздался топот сапог. Через минуту великолепный барон появился перед девушками, сжимая могучей дланью тощую шею трясущегося от страха слуги.
   – Мое почтение, прелестные дамы! – густым красивым басом пророкотал де Риберак. – К моему негодованию, я увидел, что здешние мужчины – жалкие трусы! Они, как овцы в загоне, сбились за хлипкой загородкой и оставили двух самых очаровательных в мире девушек погибать в одиночестве на полуразрушенном, просто опасном для жизни балконе! Пресвятая Дева, Заступница Пречистая! Одно ваше слово – и я вызову на бой всех, сколько бы их тут не набилось!
   – Могу я идти, господин барон? – просипел полузадушенный слуга. – Я же показал дорогу… Кхе… Кхе… Кхе…
   – Можешь!
   Барон, не глядя, разжал ладонь и выпихнул лакея в темноту коридора.
   Вскоре отдаленный грохот костей возвестил, что слуга достиг конца лестницы.
* * *
   Между тем в зале нетерпение нарастало.
   На скамьях уже успели перездороваться друг с другом и теперь все чаще поглядывали на сцену.
   В ложах дамы окончательно приуныли, видя, что красавчик сбежал к бесстыжим вертихвосткам на балконе.
   Но досадная заминка получилась совсем не по вине артистов. Слуга, которому поручили наполнить лампады рампы маслом, перебрал винца, кретин, и, споткнувшись на дрожащих ногах, разлил все масло, паразит! Пришлось срочно бежать за новым, а зрители томились в ожидании. Наконец все привели в порядок и начали гасить факелы.
   Увидев это, барон де Риберак галантно предложил девушкам спуститься в зал. Ведя их по грубым ступенькам, он так хитро расточал веселые, хоть и грубоватые комплименты, что каждая занесла его в свой список сердечных побед.

Глава III

   …Огоньки ламп потрескивали, образуя вдоль сцены неровную сверкающую дорожку, отделяющую реальный мир от волшебного.
   На авансцену мячиком выкатился расфуфыренный толстяк и торжественно-завывающим голосом объявил начало представления:
   – Благородные господа и дамы! Сегодня вы, благодаря усилиям нашей скромной труппы служителей искусства, проведете незабываемый вечер! Не впадая в грех лжесвидетельства, скажу, что мы прославились своим умением творить прекрасное во многих городах Франции и Италии. От Тосканы до Брюсселя – везде нас встречали бурными восторгами. И восторги эти всегда оправдывались с лихвой! Сейчас мы покажем вам небольшое представление, где акробаты, жонглеры и фокусники потешат вас своими удивительными трюками, а вслед за этим вашим благородным взорам предстанет новая, абсолютно неизвестная во Франции греческая пьеса «Ливистр и Родамна» с драматическим сюжетом, трагическими сценами, но со счастливым концом!
   Половина зрителей на скамьях (да и в ложах тоже) ни слова не поняла из этого завывания. Вторая половина догадалась, что сначала будут трюкачи, а потом сказка, но, глядя на махающего, как мельница, руками толстяка, все решили, что будет интересно.
   Пока одетые в разноцветные трико акробаты карабкались по длинному красному шесту, катались колесом по сцене, ходили на руках, жонглировали шарами и горящими факелами, а цыганского вида фокусник оживлял жареную курицу, которая до этого мирно лежала лапами вверх на большом оловянном блюде в окружении слив и инжира, политая дивным бархатистым соусом, барон де Риберак ловко вклинил трехногий табурет (кресла для него не осталось) между креслами Жанны и Рене и громовым шепотом, слышным ползалу, принялся комментировать происходящее.
   Жанна холодно-благосклонно воспринимала реплики барона, внимательно глядя на сцену, а Рене тихонько смеялась над его остротами в адрес актеров.
   Наконец комедианты самыми причудливыми способами покинули сцену, и занавес закрылся.
   Перед закрытым занавесом опять утвердился толстяк и теперь уже более человеческим голосом начал рассказывать завязку пьесы.
   – Итак, благородные сеньоры, в одной далекой стране жил прекраснейший юноша Ливистр, который был чист душой, как родник, и смел сердцем, как сокол. Однажды он увидел во сне юную деву, красивую, как утренняя роза в росе. Ливистр влюбился в нее всей душой и, проснувшись, затосковал по незнакомке. Самые прекрасные дамы той страны не могли рассеять печаль юноши. Отец его, сиятельный герцог, видя, как сын чахнет на глазах, разрешил ему отправиться в путешествие по свету, чтобы любящее сердце привело его к той, без которой он не может жить!
   Заинтригованные началом зрители завороженно замерли, глядя в рот рассказчику, и над залом нависла благоговейная тишина.
   – Два года странствовал по свету влюбленный юноша и наконец попал в благодатную страну. Там, в серебряном дворце Аргирокастрон, Ливистр увидел ту, что полонила его сердце!
   Занавес разъехался, и взволнованные зрители увидели в углу сцены серебряный дворец Аргирокастрон в виде одинокой башни, увенчанной зубчатым парапетом, сделанный из раскрашенной парусины, натянутой на реечный каркас. В другом углу возвышалась скала и торчало одинокое деревце. На втором этаже «дворца» было прорезано окошко, обрамленное широкой деревянной рамой. Из него выглядывала грубо раскрашенная девица – неземная любовь прекрасного Ливистра.
   На сцену вышел все тот же толстяк в восточном полосатом балахоне и ярко-малиновом тюрбане с пером. За ним семенил смуглый слуга, тот самый, что показывал фокусы. Он обмахивал толстяка опахалом.
   – Дочь моя, благородная принцесса Родамна! – воззвал толстяк девице. – Я вынужден оставить тебя одну и на время покинуть наш серебряный дворец Аргирокастрон, дабы встретить в гавани египетский флот, на котором в нашу страну приплыл египетский король!
   – Хорошо, отец мой, благородный король Крис! Дни нашей разлуки покажутся мне годами! – довольно равнодушно отозвалась девица.
   Папочка-король, сопровождаемый слугой, важно удалился за левую кулису, а из правой вышел прекрасный Ливистр, довольно смазливый парень пажеского вида в обшитом кружевом коротеньком плаще и маленькой круглой итальянской шапочке. За плечом у него болтался небольшой колчан со стрелами, а в руке он сжимал крохотный лук.
   В полном изнеможении Ливистр оперся о скалу и принялся вытирать несуществующий пот.
   Увидев в башне свою долгожданную неземную любовь, он сначала бросился перед ней на колени, а затем принялся с помощью лука обстреливать красавицу записочками.
   Прекрасная, но неприступная Родамна всякий раз инстинктивно вздрагивала, когда обвязанная бумажкой стрела вонзалась рядом с ее ухом в деревянную раму, а потом с величайшим презрением, не читая, рвала послание и выкидывала обратно стрелу.
   Сраженный усталостью двухгодичного скитания и твердостью гордой красавицы, несчастный Ливистр изящно опустился на пол сцены у дерева и, приняв грациозную позу, заснул.
   Любопытная, как и все женщины, Родамна не удержалась и вышла посмотреть поближе на настырного воздыхателя. Судя по выразительным жестам, зрелище потрясло принцессу до глубины души. Но тут юноша зашевелился, и Родамна опять удалилась в свой серебряный дворец Аргирокастрон.
   Освеженный сном Ливистр с новыми силами бросился на штурм неприступной твердыни.
   Он привязал к очередной стреле новое послание и опять пустил ее в Родамну. Но теперь надменная принцесса развернула письмо, беззвучно шевеля губами, прочитала и, глядя в зал, громко продекламировала:
   – К небу взывала я, клялась облакам, земле и воздуху, что никогда не склонюсь перед силой любви! Теперь же я вижу, что гордыня моя сломлена, что свободная доныне становлюсь я рабой твоих желаний!
   Общий женский вздох зала подтвердил мудрость этого откровения.
   Ливистр переместился к краю сцены, чтобы его было лучше видно и слышно, и в таком же возвышенном тоне ответил возлюбленной:
   – Клянешься небу и облакам… Но ведь ты сама частица этого неба, рожденная облаками и спустившаяся на землю с небес!
   Ободренный предыдущим успехом, барон де Риберак попытался комментировать также и пьесу, но Жанна решительно пресекла эти попытки, прикрыв губы барона своей узкой ладонью. Де Риберак замолчал, но от языка слов перешел к языку жестов, накрыв ладошку Жанны своей и нежно ее целуя.
* * *
   На сцене страсти бушевали вовсю.
   В разгар нежного объяснения влюбленных некстати появился король Крис в компании со смуглым и тощим египетским королем Вердерихом и предложил дочери выйти за гостя замуж во имя благоденствия родной страны.
   Прекрасная Родамна наотрез отказалась и сообщила удивленному папаше, что любит Ливистра и только его, и предложила благородным рыцарям сразиться за ее руку и сердце.
   Покладистого короля Криса такой вариант тоже устраивал, и он охотно согласился на поединок.
   Храбрый Ливистр, конечно же, наголову разгромил хилого египтянина, и тот с позором удалился. А великолепный победитель преклонил колено перед королем Крисом и торжественно попросил руки его дочери.
   Добрый король с радостью согласился, пригласил дочь спуститься к ним из серебряного дворца Аргирокастрона и под деревцем торжественно соединил руки образцовых влюбленных.
   Занавес закрылся.
   Под бурные восторги зрительного зала первая часть спектакля окончилась.
   Вылезший из-за занавеса толстяк пообещал, что завтра покажут вторую часть пьесы, еще более интересную, чем первая. Зрителей это очень обрадовало, и они шумными криками выразили свое одобрение.
   Ободренный таким успехом толстяк потрусил в ложу к мадам Изабелле и сообщил ей, что труппа во время пира может, разумеется, за отдельную плату, разыграть с помощью марионеток забавные сценки из жизни королевского двора и покойного короля Людовика.
   Графиня первым делом узнала цену, поколебалась и, махнув рукой на непредвиденный расход, согласилась.

Глава IV

   В тонкостях моды и хорошего вкуса камеристки разбирались получше своих хозяек. Маргарита и так, и этак крутилась перед небольшим осколком зеркала, тщательно располагая нужным образом складки платья. Убирая перед представлением госпожу Изабеллу, она и вполовину так не старалась. Платье, конечно же, было не шелковым и без шлейфа, запрещенного простолюдинам, но издалека не хуже королевского!
   Аньес пудрила Жанниной пудрой свое миловидное, обрамленное природными локонами личико. Отпихнув Маргариту от зеркала, она посмотрела на себя и, довольная результатом, стала белить и румянить всех желающих.
   Шарлотта торопливо выдергивала щипчиками лишние волоски, добиваясь безупречно тонких бровей, и попутно внимательно осматривала подбритый до нужной высоты лоб.
   Поднимая юбками пыль, принеслась Анна-Мари с долгожданным сокровищем: она тайком, в отсутствие госпожи Изабеллы проникла в ее заветную шкатулочку с благовониями и надушила кусок полотна бензоем.
   Теперь этот благоухающий кусочек осторожно разрезали на лоскутики и спрятали в склянку, за исключением нескольких, которые девушки поместили каждая по своему разумению: кто замаскировал в прическе, кто засунул в вырез на груди.
   – Жаккетта, ты чего в углу, как мышь, затаилась? – Аньес вытащила Жаккетту в центр каморки.
   – Да нет у меня ничего такого нарядного! – отмахивалась Жаккетта. – Я лучше посмотрю.
   – Как это посмотрю? – возмутилась Маргарита. – Ты теперь не какая-нибудь горничная, ты – камеристка госпожи Жанны, а значит должна быть на высоте. Аньес, тащи свое красное платье и нижнюю рубашку захвати! Жаккетта, садись на табурет!
   Девушки столпились вокруг силком усаженной Жаккетты и принялись обсуждать, как получше принарядить ее.
   – Лоб низковат! – авторитетно заявила Шарлотта. – Всего четыре пальца, а нужно шесть. А еще лучше восемь, но сейчас подбривать некогда, не успеем… И, извини, конечно, Жаккетта, но посмотри на благородных дам, что нынче собрались. Самые красивые – госпожа Жанна, госпожа Рене, госпожа Бланка, госпожа Анна. Видишь, какие они все худые да бледные? Это очень красиво!
   – Отстаньте от девки! – прикрикнула тетушка Франсуаза, появляясь на пороге каморки. (Аньес была ее младшей дочкой.)
   Тетушка принесла несколько платьев и стала примерять их к Жаккетте:
   – Никаких ей ваших выкрутасов не нужно. Мало ли как благородные дамы выглядят – вы-то, прости Господи, не благородные! Раскудахтались тут: толстая, не толстая. Одно дело – господское тело, а другое – крестьянское. Много ты с такими благородными мослами у очага настоишь или в поле напашешь? Главное, чтобы мужики на твое тело поглядывали, а парней у Жаккетты небось поболе, чем у тебя было, дорогая Шарлотта!
   Тетушка Франсуаза выбрала самое широкое платье и вручила его Жаккетте.
   – На вот! А этим вертихвосткам не верь, им бы все графинь да баронесс изображать, нахватались в покоях благородного лоска. Ну не смех? Аньес прискакала, красное, говорит, для Жаккетты возьму. Да оно же на тебе по швам треснет!
   – И все-таки лучше бы красное, но и это неплохо… – оглядев принаряженную Жаккетту, решила Маргарита. – Ладно, пойдемте глянем, что там на пиру делается.
* * *
   Пробраться к залу, где пировало высокое общество, оказалось очень трудно – все подходы к дверям и окнам были забиты слугами. Быстро сориентировавшись в ситуации, Маргарита повела девушек к боковой двери, которую оккупировали свободные от караула охранники замка.
   – Ребята, мы тоже хотим посмотреть! – звонко крикнула она.
   – Смотри, какие красотки пожаловали, прямо клумба с цветами! – Балагуря и отпуская грубые, но очень точные комплименты, солдаты расступились и пропустили девушек поближе.
   Дверная арка была явно недостаточной для такого количества людей. Жаккетту сжали со всех сторон пахнущие кожей и дегтем солдатские тела, а впереди она упиралась носом в обтянутые синим платьем ребра Шарлотты и ничегошеньки не видела.
   – Эта славная малышка слишком низка, чтобы из-за наших спин что-то увидеть! – прогудел над ухом Жаккетты Большой Пьер, тот самый, что в одиночку поднимал, вращая ворот, подъемный мост замка.
   Не успела Жаккетта и охнуть, как он вскинул ее на свое широкое плечо. Теперь она разглядела весь зал.
   Вдоль длинных сторон зала располагались столы для публики попроще – тех, кто во время представления сидел в «партере». А в конце зала на возвышении разместились гости из лож.
   Такого наплыва народа лет десять не было, и тарелок не хватало. Поэтому, следуя похвальной старинной традиции, гости, сидя попарно – кавалер с дамой, – вкушали яства с одного блюда.
   Молодых это устраивало, пожилых не всегда: тетушку Аделаиду посадили за одну тарелку с господином д’Онэ, а он, как на грех, отличался пристрастием к жгучему перцу. Тетушка же Аделаида перец терпеть не могла и весь вечер с кислым лицом ковыряла с краешка жаркое, всем своим поведением показывая, что мирской удел для нее слишком тяжек.
   Барон де Риберак окончательно угнездился около Жанны, и довольная мадам Изабелла уже подсчитывала в уме, когда же лучше всего сыграть свадьбу.
   На другом конце зала, напротив «высоких» столов, актеры установили ширму и небольшую сцену и с помощью грубо вырезанных марионеток вовсю посвящали восхищенных зрителей в самые сокровенные тайны королевского двора.
   Как раз в этот момент показывали очередную скандальную историю. Кукла в темной мужской одежде, но с короной на голове, говорила кукле в женском платье и остром колпачке, изображающем эннен[6]:
   – Дочь моя, благородная принцесса Жанна, сейчас твой законный супруг Людовик Орлеанский придет исполнять свой священный супружеский долг.
   – Хорошо, отец мой, – покорно говорила Жанна и, припадая на один бок, шла к сделанной из реек кровати и забиралась на нее.
   С другой стороны появлялись четыре солдата с пиками, которые под конвоем вели Людовика Орлеанского.
   Нацелив на узника пики, они заставляли принца тоже забираться на кровать к принцессе.
   Сверху спускалась занавесочка, изображающая балдахин, и солдаты вставали по углам кровати на караул, а король, под дикий гогот пирующих, подсматривал в щелочку.
   Затем король торжественно объявлял:
   – Супружеский долг исполнен!
   Занавесочка приподнималась. Принц, как затравленный заяц, спрыгивал с кровати и сломя голову убегал. А принцесса оставалась сидеть, закрыв лицо ладонями.
   Пирующим эта скабрезная пьеска так понравилась, что они требовали повторить ее еще раз.
   В дверях представление тоже комментировали на свой манер:
   – Ну и падаль этот король, надо же родную дочь так позорить! И чего это он над ними так измывается? Прямо сарацин какой-то!
   – А это который король? Неужто нынешний? Или, может, вообще не наш?
   – Ну, ты и скажешь! Наш это король, только не нынешний Карл, он еще совсем молоденький, а папаша евойный, Луи который. Ну, Людовик Одиннадцатый. А принцесса, надо понимать, сестрица сейчашнего короля.
   Большой Пьер в молодости повертелся с покойным графом и в Бургундии, и в королевских землях, и знал эту пикантную историю. Поэтому он охотно объяснил суть ситуации:
   – Вишь, этот Людовик Орлеанский – первый наследник на королевство после Карла, сынка покойного короля Людовика, если у Карла, опять же, наследник не народится. Карл-то у нас нынче король, а тогда он еще под стол пешком ходил. За то, что трон может к Орлеанскому перейти, король Людовик-то принца и невзлюбил. А Жанна его, младшая дочь, калека калекой. Вот король-то и задумал их поженить, чтобы деток у них не было. А чтоб святейший отец это безобразие не прекратил, король таким манером их сводил: мол, живут честь по чести, все как положено. Но как только Людовик на небеса отправился, Орлеанский и на пушечный выстрел к жене не подходит. Так она, бедняга, соломенной вдовой и живет, пока муж под чужие юбки лазит. Нечего второй раз на эту пакость смотреть, сменяться пора. Пошли, ребята!
   Он бережно спустил Жаккетту на пол и, топая на весь коридор, пошел в казарму. Жаккетта тоже не стала задерживаться и отправилась на кухню, потому что после всей этой суеты и беготни у нее от голода отчетливо урчало в животе.
* * *
   Ночная пирушка прислуги и актеров по изысканности манер и тонкости обращения с дамами ничуть не уступала господскому пиру. И актеры, и камеристки понимали толк в благородном поведении.
   Длиннющий стол посередине кухни ломился от объедков, и еще много всяких вкусностей пряталось до времени в буфете.
   Во главе стола восседал толстяк и задавал тон всему веселью. Сидевшая неподалеку Шарлотта зазывно стреляла в его сторону карими глазами.
   Мужская часть прислуги – очень, кстати, немногочисленная, – допущенная на этот праздник жизни, чувствовала себя несколько неуютно, видя такое великосветское обхождение и слушая напыщенные разглагольствования толстяка:
   – Позвольте нам выразить сердечную признательность за такое теплое отношение к скромным служителям муз. Хотя мы и привыкли присутствовать на королевских и герцогских пирах и получать заслуженные награды из рук самых благородных людей Франции, но и такие сельские застолья греют душу актера своей простотой и искренностью. А посетить здешний солнечный край, знаменитый своими винами и красавицами (он сделал поклон в сторону зардевшихся от удовольствия камеристок), было вдвойне приятно не только нашим кошелькам и желудкам, но и, конечно же, душам! Поэтому я не устану рассыпаться в благодарностях радушным хозяевам сегодняшнего пира…
   Через четверть часа на оратора перестали обращать внимание и занялись своими делами, а через полчаса, когда толстяк сделал краткую паузу, чтобы промочить пересохшее от словесных извержений горло, он заметил, что никто, кроме подсевшей поближе Шарлотты, не слушает, и его внимание полностью переключилось на взирающую на него с немым восхищением девушку. Простодушно хлопая ресницами, она задала давно волнующий ее вопрос:
   – Господин Лакруа, скажите, а у придворных дам лоб слишком отличается от моего?
   На что толстяк нежно взял ее ручку в свои пухлые ладони и, глядя ей в глаза, проникновенно сказал:
   – Душечка моя, ни у одной благородной дамы, будь то даже королевы, принцессы крови и герцогини, я не видел такого чудесного, безупречного своей чистотой, высотой и линиями лба!
   Огонь торжества в глазах Шарлотты мог посоперничать с пламенем факела!
   Актеры были почти в полном составе: отсутствовали лишь Ливистр, Родамна и самые красивые акробатки, которые наверняка предпочли кухонной попойке приятное времяпрепровождение в обществе отдельных благородных особ.
   Покровительствуя сегодняшнему собранию, управляющий замком надеялся, что его достойная, частенько прихварывающая супруга по своему обыкновению рано ляжет спать и он сумеет повеселиться в компании с хорошенькой танцовщицей Жоржеттой, чьим согласием он уже успел заручиться.
   Но в самый ответственный момент, когда почтенный господин Шевро примостился около кокетливой красотки и, поднатужившись, пытался выдать лихой комплимент, на пороге кухни возникла дородная госпожа Шевро и изъявила желание присоединиться к присутствующим, положив тем конец всем радужным мечтам супруга.
   Несчастному управляющему пришлось проводить жену к столу, после чего он уселся рядом с ней и под насмешливым взглядом Жоржетты принялся заливать свое горе вином. Чуть посидев за столом, супруга управляющего увидела, что ее половина быстро превращается в бочонок позапрошлогоднего «Шато Монпезá», сочла, что общество для ее положения все-таки низковато, и увела господина Шевро домой.
   Их уход только развеселил сдружившуюся компанию.
   По столу, между блюд, кубков и кувшинов, важно расхаживала жареная курица фокусника. Сейчас она была жива-живехонька, только ни перьев, ни пуха на ней не было. Чтобы Нинетта – так называл ее фокусник – не застудила свое прекрасное тело и выглядела не хуже прочих квочек, он обрядил ее в странный лоскутный балахончик, из которого торчала только ее лысая голова и голенастые лапы.
   Фокусник сидел рядом с Жаккеттой и, приобняв ее за плечи, распевал веселую, не совсем приличную песенку, отбивая такт кружкой.
   – Милая, у тебя такие круглые, удивленные глаза. С моей стороны неучтиво не разрешить тебе задать вопрос. Спрашивай! – закончив песенку, сказал он.
   – Как ты оживляешь курицу? – спросила Жаккетта.
   – Тебе, прекрасное созданье, на все вопросы мирозданья отвечу я, но не на этот! – продекламировал фокусник и, отхлебнув полкружки, пояснил: – Это страшная тайна! Давай договоримся: при следующей встрече я ее тебе раскрою!
   – Хи-и-итрый! – обиженно протянула Жаккетта. – Знаешь, что никакой следующей встречи не будет – вы сюда теперь сто лет не заглянете! Небось, всем так обещаешь. А откуда ты родом?
   – Надо же, и в такой глуши встречаются сообразительные девушки! – расхохотался во весь голос фокусник.
   Я родился в дороге и в дороге помру.
   Я живу под звездою
   И с звездою по жизни иду!
   Я – Франсуа, чему не рад,
   Ведь ждет петля злодея,
   И сколько весит этот зад,
   Узнает скоро шея!

   Заметь, первые строки сочинил я сам, последнюю – мой тезка, весельчак Франсуа Виньон, который, наверное, давно болтается в петле. Как и предрекал. Конечно, положа руку на сердце, надо сказать, что соединение «живу» и «по жизни» не совсем удачное. Что поделать, хотя мы оба Франсуа, но старик Виньон пишет почему-то лучше. Кстати, у меня появилась гениальная мысль, маленькая аквитанская красавица. Давай прихватим этот славный кувшинчик, пойдем в твою лачужку и будем любить друг друга нежно и страстно. Хочешь?
   – Не-е! – решительно отказалась Жаккетта. – Ты мне нравишься, Франсуа, правда нравишься… Но сегодня я так умаялась, что не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Сейчас я просто хочу спать. Одна.
   – Малютка! А ты высказала еще более прекрасную мысль, чем моя! – неожиданно обрадовался фокусник. – Только нелегкий долг галантного кавалера и слава неутомимого бойца на сердечном поле подвигли меня сделать тебе такое предложение! Честно говоря, я тоже больше всего хочу просто выспаться. Но в нашем углу сегодня это невозможно, и, кроме того, у этой пьяной братии всякий раз к концу попойки возникает ужасная идея по-настоящему зажарить и съесть мою драгоценную Нинетту. Не найдется ли у тебя скромного пристанища двум бедным странникам на эту ночь? – Он скорчил такую жалобную рожу, что Жаккетта рассмеялась.
   – Ладно, – сказала она. – Если тебя устроит куча соломы…
   – Благодетельница! – заорал фокусник. – Припадаю к твоим стопам. Цып-цып-цып-цып-цып, Нинетта, сюда!
   Он схватил подошедшую курицу и, показывая на Жаккетту пальцем, громко ей прошептал:
   – Она святая!
   Затем, сгребя в свой мешок остатки еды и прижав к груди почти полную флягу, сказал:
   – Веди же нас в это райское место!
   Пирушка явно угасала. Кто, упившись, лежал под столом, кто из последних сил продолжал тянуть остатки вина. Большинство парочек уже разлетелось по укромным уголкам, а последние оставшиеся тоже собирались уходить.
   Жаккетта привела фокусника в свою каморку.
   Он тут же с блаженным видом растянулся на соломе, а ощипанная Нинетта примостилась рядом. Не обращая на него внимания, Жаккетта забралась под свое покрывало. Когда она почти заснула, с соломы раздалось:
   – Но завтра, если ты захочешь убедиться в моих достоинствах пылкого и галантного кавалера, коими не брезговали даже очень знатные дамы, я всецело к твоим услугам, дорогая!
   – Я подумаю-ю-у… – сквозь сон ответила Жаккетта.
* * *
   Аквитанская ночь была хороша.
   Ярко светила луна, и под ее волшебным светом большая часть замка была погружена в беспробудный сон.
   Но в саду, примыкающем к дамским покоям, для этого времени суток наблюдалось весьма оживленное движение народа.
   Барон де Риберак, залегший в кустах в очень изысканном наряде, с неодобрением наблюдал, как какая-то мужская фигура штурмует стену здания.
   Пока барон размышлял, не конкурент ли это и не стоит ли остудить его пыл, фигура, цепляясь за каменные финтифлюшки и плети плюща, добралась до второго этажа и исчезла в окне спальни баронессы де Шатонуар.
   «Вот теперь и мне пора», – решил барон.
   Внезапно из соседних кустов выбралась вторая мужская фигура и направилась к стене.
   Де Риберак узнал вечного соперника дю Пиллона.
   – Ах, недоносок! – прорычал разъяренный барон и, выскочив из засады, преградил дорогу наглому ловеласу.
   – И куда это вы собрались, шевалье? – ласково осведомился он. – Костюмчик помнете, ни к чему это. У вас их и так немного.
   – У меня свидание с графиней, и я на него попаду! – сквозь зубы процедил дю Пиллон, готовясь к обыкновенной плебейской драке: никакого оружия при нем не было.
   – Да-а? – издевательским тоном спросил де Риберак. – А она об этом знает? Насколько мне помнится, за графиней ухаживаю я. И не без успеха. Так что с дороги!
   – Да вы что, барон, с ума рехнулись?
   Даже при зыбком свете луны было видно, что лицо дю Пиллона покрылось пятнами.
   – Вы же госпоже Изабелле и пары слов за вечер не сказали! С вашей стороны это уже не наглость, а тупость!
   – Э-э, господин дю Пиллон, да мы, оказывается, штурмуем с вами разные крепости! – расхохотался барон. – Вы – старшую, я – младшую. Желаю успеха!
   Больше не обращая на шевалье никакого внимания, он полез накатанной дорожкой по плющу к окну Жанны. Но несостоявшийся соперник был полегче и первым добрался до своей цели.
* * *
   Сердечный друг графини, паж-красавчик Робер, хозяйским шагом, со скучающей миной на безусом лице направлялся в покои мадам Изабеллы.
   «Опять эта липучка будет козочку изображать, дура старая», – привычно думал он, берясь за ручку двери и готовясь к тому, что мадам Изабелла, как обычно, бросится к нему навстречу.
   Но дверь не поддавалась – она была крепко заперта с той стороны.
   Полчаса Робер топтался у входа в спальню, не решаясь громко стучать, чтобы не разбудить нежелательных свидетелей.
   После получасовых умственных и физических усилий он понял, что открывать ему сегодня не собираются, и в полном расстройстве чувств побрел обратно.
* * *
   Барон преодолел последние метры до желанного окна и, подтянувшись на сильных руках, перекинул тело через подоконник.
   Жанна лежала на широкой деревянной кровати, украшенной изящной резьбой, и, несмотря на теплую ночь, была до горла укрыта богато расшитым покрывалом монастырской работы.
   Она не спала и внимательно смотрела на влезающего в комнату де Риберака.
   Опытный в таких делах мозг барона просигналил своему владельцу, что что-то здесь неладно, но барон решил не отступать и бросился на колени у изголовья кровати.
   – Только преклонение перед вашей божественной красотой заставило меня совершить сей дерзкий поступок и явиться в ночной час в вашу спальню! – пылко воскликнул он привычные слова.
   – Господь с вами, барон! – насмешливо улыбнулась Жанна. – Если бы все, кто преклоняется перед моей божественной красотой, повинуясь этому благородному порыву, пробрались сюда, то здесь дышать было бы трудно. Так что, смею надеяться, вас привело желание не только преклоняться?
   Сбитый с толку де Риберак замер, не зная, как оценить такое заявление: как поощрение его действий или наоборот.
   Жанна откинула покрывало, и барон с удивлением увидел, что она лежит полностью одетая – в домашнее, но достаточно официальное платье, безо всякого намека на фривольность.
   Поднявшись с кровати, Жанна аккуратно обошла коленопреклоненного кавалера и подошла к окну. Посмотрев на луну, она села в стоящее рядом с окном кресло, расправила подол платья и приказала:
   – Рассказывайте, зачем вас сюда занесло.
   Пытающийся правильно сориентироваться в ситуации де Риберак очень медленно поднялся с колен и опустился в кресло напротив.
   – Я прошу вашей руки, графиня! – торжественно-печальным голосом возвестил он.
   – Очень хорошо… – Судя по тону, это сообщение Жанну ничуть не удивило, не огорчило и не обрадовало. – И как вы представляете нашу совместную жизнь? Вы понимаете, о чем я говорю?
   – Я прекрасно понимаю, графиня. У меня замечательный замок и неплохие земли, дающие хороший доход. С вашим приданым получится солидный фьеф. В Аквитании вам не будет равных и вы сможете держать не очень большой, но изысканный двор, – в тон Жанне официально ответил барон.
   Жанна ласково улыбнулась де Рибераку и спросила:
   – Значит, как я поняла, дальше Гиени ваши мысли не распространяются, и вы не считаете, что кое-что в нашем краю можно было бы изменить? Ведь графства как такового уже больше нет и большая часть земель, которые я могла унаследовать, после войны отошла короне. Но дело не безнадежно…
   – Зачем? Я люблю наш край виноградников и песчаных дюн и ненавижу все эти придворные штучки-дрючки. Что корона захватила, то она не отдаст. А наши соединенные земли значительно перекроют бывшие размеры графства. Но вы меня, право, поразили, госпожа Жанна! Редко встретишь женщину такой красоты и такого ума! – Успокоенный барон решил от скучных деловых переговоров (кстати, довольно странных для юной девушки!) перейти к более волнующим темам.
   «Скорее всего, Жанна просто из тех девиц, которым прежде всего нужны уверения в законности галантных намерений со стороны кавалера. Боится продешевить, вот и предприняла такой экстравагантный демарш, маленькая дурочка!» – насмешливо подумал он.
   Но Жанна выпрямилась в кресле и, холодно глядя в лицо де Рибераку, отчеканила:
   – Земли ваши не так обширны и дела вашего баронства не так блестящи, как вы это представляете! А при отсутствии честолюбивых устремлений вы на всю жизнь останетесь всего-навсего захолустным дворянином даже с моим неплохим приданым! Меня это не устраивает, и я отказываю вам! Покиньте мои покои!
   – Жанна! – воскликнул ошарашенный барон. – Вы рассуждаете не как юная благородная девица, а как старый ломбардский купец! Брак – это соединение двух сердец, а не двух кошельков! Подарите мне эту ночь, и утром, клянусь, вы измените свое решение!
   – Или через месяца три-четыре, когда новенький барончик де Риберак будет весело прыгать в моем чреве! – ехидно подхватила Жанна. – Большое спасибо!
   – Пресвятая владычица Эмберская! Подобные слова больше пристали прачке, чем графине! – рявкнул взбешенный отпором де Риберак.
   – Я не знаю, как отвечают прачки на подобные предложения… – абсолютно спокойно отпарировала Жанна. – Но, судя по всему, вы частенько слышали из их уст отказы, поэтому я охотно вам верю. Спокойной ночи, барон! Долг учтивого кавалера – повиноваться желаниям дамы, а мое желание вам известно.
   Благородный барон был учтивым кавалером лишь до определенного предела. Он небрежно развалился в кресле и надменно спросил:
   – Прошу прощения, прекрасная дама, но я немного запамятовал, о каком желании идет речь?
   – Господин де Риберак! Не будьте смешным и не заставляйте меня прибегать к крайним мерам. Если сегодня я не высплюсь, то завтра меня будет шатать от усталости. И я, конечно же совершенно случайно, могу задеть ваш шлем, выставленный перед турниром[7].
   Угроза была очень серьезной: такой поступок Жанны был бы равен публичному заявлению, что де Риберак вел себя недостойным для рыцаря образом, и по строгим правилам турнирного искусства ни один уважающий себя рыцарь не скрестил бы с бароном копья. А если бы барон все же рискнул показаться на ристалище, то его бы прилюдно опозорили.
   Поэтому барон процедил сквозь зубы:
   – Прощайте, прекрасная дама! – и направился к окну.
   Когда уже все его тело переместилось наружу, на стену, и только голова торчала над подоконником, де Риберак напоследок сообщил Жанне:
   – Хотя всю вашу женскую породу я изучил вдоль и поперек, но в жизни такой расчетливой и холодной особы не встречал. С подобными замашками вы далеко пойдете, божественное создание! Или, может, дьявольское?
   Невозмутимая Жанна подошла к подоконнику со словами:
   – Я так и сделаю, барон! – и, нежно поцеловав его в лоб, очень обидно рассмеялась.
   – Ну и ведьма! – только и нашелся де Риберак.

Глава V

   Когда Жаккетта думала, что предыдущий день был тяжелым, она глубоко заблуждалась.
   Чуть свет всех камеристок созвали в кладовую нарядов. Заспанные, зевающие во все горло девушки медленно собрались, недоумевая, что они тут забыли в такую рань?
   Появилась свежая, как после прогулки, Жанна и велела:
   – Маргарита! Неси одеться и причеши! Остальные доставайте все мои платья, отрезы шелков! Да быстрей шевелитесь, куры заспанные!
   Под ее ледяным взглядом проснулись даже самые невыспавшиеся и кинулись открывать сундуки.
   Голосом полководца на поле брани Жанна командовала:
   – Оставьте синее, лазоревое тоже, зеленое не пойдет, белое обязательно… Куда, дура, понесла?! Оставь, говорю! Розовое положи рядом с белым!
   Когда платья были отобраны, пришел черед и шелкам.
   Подбирая по цвету подходящие к нарядам, Жанна рассуждала вслух:
   – У меня на завтра четыре платья. По два рукава – это восемь штук. Так. Более-менее приличных рыцарей на турнире будет около тридцати, значит, двадцать пять минимум.
   – Никак у госпожи Жанны помутнение рассудка! – шепнула злая от недосыпа Маргарита нервно хлопающей глазами Аньес. – С чего это она так уверена, что господа ринутся за ее рукавами, словно за пасхальными булочками?
   Тем временем Жанна закончила расчеты и приказала:
   – К синему и лазоревому – по три пары рукавов, к белому и розовому – по четыре. Отправляйтесь наверх и пока работу не закончите, чтобы ни одна и носа не смела высунуть! И никому не открывайте, кто бы ни стучал!
   – А госпоже Изабелле? – пискнула испуганная Аньес.
   – Матушке – в первую очередь! – отрезала Жанна. – Молчите, словно вас и нет!
   – Да мы же с голоду помрем! – заявила хмурая Маргарита.
   – Не помрете! Обед тетушка Франсуаза вам принесет. А я приду с ней и проверю, заслужили вы его или нет. Да смотрите мне! Чтобы швы были аккуратными, а к платьям приметывайте на самый тонкий шелк, чтобы сразу отрывалось, не как у дурочки Бланки!
   Камеристки, взяв в охапку платья и ткани, понуро побрели наверх.
   Весь день насмарку – и это когда в замке актеры! Ну не подло?!!
   – А что это за дурочка Бланка? – тихонько спросила Жаккетта у Аньес.
   – Да в прошлом году был большой турнир в Бордо. А эта Бланка поздно узнала, и ей не успели рукава специальные сделать, над какими мы сейчас до утра пластаться будем. А платье, мне потом ихняя кухарка говорила, ей из бабушкиного перешили. Шелк-то поизветшал за столько лет. Стала она избраннику рукав отрывать, да с рукавом весь перед и оторви! Вот смеху-то было!
   Но сейчас девушкам было не до смеха.
   Маргарита с ожесточением кромсала шелка и парчу, кроя заготовки. Жаккетта крупными стежками сметывала, а Аньес, Шарлотта и Бриджитта в три иглы стачивали рукава. Но все равно дело двигалось очень медленно.
   – Когда настроения нет, так хоть не берись… – Шарлотта со вздохом стала вставлять новую нитку в иглу. – Сегодня даже пальцы как чужие! Так мы и за три дня не управимся. Везет же Анне-Мари: сегодня она госпожу Изабеллу утром оденет и до вечера свободна…
   Маргарита вырезала последний рукав и с яростью шваркнула ножницы о каменный пол.
   – Мы – как каторжники на галерах! Тех хоть за преступления взяли, а нас за что? Я есть хочу, провалиться им всем со своим турниром! Вон уже к завтраку трубили…[8]
   – Вот погоди, скоро хозяйка заявится и скажет, что наша работа никуда не годится. Она явно что-то задумала, видели, как из глаз молнии бьют? – «утешила» ее Шарлотта, с пятой попытки попав ниткой в ушко.
   – А может, и госпожа Изабелла нагрянет… Вот скандалу-то будет! Госпожа Жанна не зря нас раньше не дергала: так бы и дала ей госпожа графиня лучший шелк по ветру пускать. А теперь госпожа Изабелла занята… И такое обилие рукавов у дочки будет на турнире для нее бо-о-ольшим сюрпризом, вот увидите! Она эти шелка хотела на выходное платье пустить, а мы крайними будем!
   Уныние облаком нависло над комнатой. Казалось, девушки шьют не воздушные одеяния, а грубые паруса. Почему-то ломались иголки, рвались нитки, и работа двигалась вперед черепашьими шажками. Низко склонив головы над ненавистной работой, камеристки молчали.
* * *
   – Пресвятая Анна! Глазам не верю – целая куча скромных овечек шьет и молчит! Чур меня, чур! Это колдовство! – раздался знакомый веселый голос.
   Как по команде подняв головы, девушки увидели удобно расположившегося на подоконнике фокусника с объемной корзинкой в руках. От неожиданности они побросали шитье и с визгом кинулись врассыпную.
   Но бежать было некуда: Жанна лично заперла дверь, и камеристки сгрудились в самом дальнем от окна углу комнаты. Все, кроме Жаккетты, сразу узнавшей своего постояльца Франсуа.
   – Чего вы? – крикнула она подругам, спокойно продолжая шить. – Это ведь фокусник, ему раз плюнуть.
   – Моя маленькая швея, меня восхищает твоя слепая вера в мои безграничные возможности, но увы… Это не чудо, а работа моих же бедных, усталых конечностей! – отозвался с окна Франсуа и спрыгнул на пол. – Я надеялся на более теплый прием. Ведь, кроме того, что я доставил вам счастье лицезреть меня, я также доставил подкрепление для ваших голодных животиков…
   Услышав последние слова, девушки с точно таким же визгом кинулись обратно.
   Франсуа с блаженным видом принимал их восторги и подставлял щеки для поцелуев.
   Через минуту все рукава были скинуты со стола и на их месте развернулся веселый пир. Горести вмиг забылись, и жизнь опять стала прекрасной!
   Фокусник королем сидел в торце стола и, подкрепляя свои слова винцом прямо из фляжки, рассказывал:
   – Этим утром я проснулся, томимый двумя нуждами. Первую я скромно опускаю, нечего про малую нужду распространяться, тем более что я давно ее справил. А вот вторая нужда была куда величественней: восславить доброту приютившей меня Жаккетты! Но принцессы не было в замке, и кровать ее давно успела остыть…
   – Держать ночью надо было крепче! – ввернула пришедшая в прежнее жизнерадостное состояние Маргарита.
   – Милая дама, вы меня обижаете! Я честно предложил Жаккетте галантный турнир, но она отказалась, слава Богу, чему я был очень рад, так как сил поднять копье у меня не было… Увы! Но сегодня я грозный боец и предлагаю всем желающим дамам поединок во имя Любви! Это к слову, а наша баллада продолжается. Томимый голодом я спустился в кухонный рай, где добрая женщина по имени Франсуаза поведала мне грустную историю о том, как злой дракон похитил и заточил в неприступную башню пять наипрекраснейших дев. Мое горячее сердце не могло не возмутиться такой несправедливостью, и, подкрепившись восхитительным местным блюдом – бобами с «гасконским маслом», – я преисполнился решимости проникнуть в цитадель и спасти плененных дев от тоски и голодной смерти. К вашим услугам, прекрасные дамы, я – ваш преданный рыцарь и трубадур:
Боярышник листвой в саду поник,
Где донна с другом ловят каждый миг.
Вот-вот рожка раздастся первый клик!
Увы, рассвет, ты слишком поспешил…[9]

   Я хотел бы усладить ваш слух подобными балладами и канцонами[10], но, увы, цитра в корзину не влезла. Позвольте же стать вашим менестрелем и развлечь вас прелестной и поучительной историей о Флуаре и Бланшфлер! Берите-ка в свои крохотные проворные пальчики иголки и разрешите покорному слуге занять вон ту симпатичную подстилку.
   – А что сегодня в театре будет? – спросила Аньес, опять загружая стол шитьем.
   – О! Сегодня мы продолжим пьесу о Ливистре и Родамне, и там я буду играть далеко не последнюю роль. Советую посмотреть – король бы не отказался!
   Франсуа растянулся на коврике в углу, где громоздились кучи лоскутов, подложив под голову мешок с тряпьем.
   – Ну да! – отозвалась Маргарита. – Король, может, и не отказался, а мы от силы семь рукавов сделали. Еще больше двадцати осталось. Не успеем.
   – С такой прекрасной историей, как моя? – возмутился фокусник. – Вы и опомниться не успеете, как нашьете платьев на всю округу! Это вам не какое-нибудь простонародное фаблио[11], а настоящий благородный рыцарский роман!
   – Ух ты! – воскликнула Бриджитта. – Я страсть как люблю такие романы слушать. Сразу представляешь себя королевой или там прекрасной дамой, и рядом красавчик рыцарь в разноцветных перьях, совсем как у мессира де Риберака на прошлом турнире!
   Она приложила к себе белое платье, к которому пришивала рукав, и, подражая походке мадам Изабеллы, павой прошлась по комнате.
   – А по мне лучше простые истории… – пробурчала себе под нос Жаккетта. – Веселей слушать, а в этих романах одни вздохи да слезы рекой!
   Но ее никто не услышал.
   – В давние-давние времена жила-была в Риме благородная супружеская пара, – начал свой рассказ Франсуа. – Все у них было: и любовь, и достаток, но не имели они детей. И печальные муж с женой уже готовились встретить одинокую старость…
   – Бедненькие-е… – шмыгнув носом, прошептала Аньес. – И то правда, счастье не счастье без детишек.
   – Но однажды супругам было чудесное видение: во сне к обоим спустилась с золотого престола Пресвятая Дева, протянула им прекрасную белую розу и сказала: «Если вы совершите паломничество к святому Жаку в Компостеллу, то он даст вам дитя!» А когда они проснулись, то увидели, что на розовом кусте, стоящем на окне спальни, распустилась белая роза! Возблагодарив Господа и Деву за это чудо, супруги с небольшой свитой присоединились к паломникам, идущим в Компостеллу.
   Вот теперь иголки действительно мелькали в руках. Затаив дыхание, девушки слушали звучный голос Франсуа.
   – Но только паломники прошли перевалы, на них напал свирепый король сарацин Филипп и всех их захватил в плен. Муж не вынес тягот плена и скончался, а его благородную супругу взяла простой служанкой сарацинская королева Лариса. Королева почувствовала в своей горничной знатную даму и приблизила ее к себе. В одно время они родили: королева – мальчика, а римлянка – девочку. Но королева родами умерла, и римской синьоре пришлось выкармливать сразу двух младенцев. Помня о своем видении, о Деве и Белой Розе, она назвала дочку Бланшфлёр, а новорожденного принца назвали Флуаром. С рождения они росли вместе и, повзрослев, пылко друг друга полюбили. Но свирепый и коварный король сарацин взбесился от ярости, когда узнал о дружбе своего сына с дочерью пленницы-служанки. И решил навсегда разъединить влюбленных!
   – Подлюка! – смахнула слезу Бриджитта, у которой в жизни была подобная драма, если заменить прекрасного принца краснощеким увальнем, а свирепого сарацина пузатым мясником.
   – Король призвал к себе Флуара и повелел ему направиться в соседнее королевство, населенное такими же неверными, и при тамошнем дворе учиться благородному искусству править государством. Не смея отказаться, Флуар в великой печали пошел к любимой с грустной вестью. Обливаясь горькими слезами, они сидели в саду у фонтана и прощались. Бланшфлёр дала возлюбленному волшебное кольцо, которое становилось тусклым, когда ей грозила беда, и они поклялись друг другу Пречистой Девой, что будут верны своей любви до гроба.
   Уже не одна Бриджитта украдкой смахивала слезы. Крепилась только Маргарита, но и она покусывала губы.
   – Не успел принц со свитой выехать за ворота города, как кольцо стало тусклым, как старая миска. Вихрем вернулся Флуар во дворец и в ужасе увидел, как его любимая стоит на костре и палач готовится поджечь поленья. Разметав стражу, принц освободил уже бесчувственную девушку и понес ее к королю, требуя справедливости. Хитрый король сказал, что одна из служанок обвинила Бланшфлёр в колдовстве. Но добрые люди притащили эту мерзкую старуху к трону, и все увидели, что настоящая ведьма она сама! Королю Филиппу ничего не оставалось делать, как снять с девушки обвинение и затаить свою злобу под добрым обхождением. Успокоенный принц уехал, не подозревая об отцовском коварстве.
   – Король сарацин дождался, пока не прибыл гонец с известием о том, что принц благополучно добрался до соседнего королевства, а потом тайно продал Бланшфлёр левантийским купцам. И когда Флуар, предупрежденный кольцом, добрался до дома, его любимая была уже далеко. Безутешный юноша пустился в долгое странствие, чтобы отыскать свою даму сердца. Много земель, населенных самыми разными людьми, прошел он, пока наконец не достиг великого города Вавилона. Там, на базаре, он услышал рассказы о прекрасной, как белая роза, девушке-пленнице, которая отвергла любовь грозного эмира и теперь заточена в высокую башню. Каждое утро эмир посылает красавице корзину цветов, стремясь смягчить неуступчивое сердце. Флуар бегом направился к башне эмира и там, подкупив за сто золотых флоринов стражников, забрался в корзину. Счастью Бланшфлёр не было предела, когда она увидела своего любимого среди колючих роз. Забыв обо всем на свете, они бросились друг к другу в объятия и предались самой упоительной, самой сладостной любви, которую только можно представить!
   Франсуа сам увлекся своим рассказом и уже не лежал на подстилке, а вихрем носился по комнате, махая руками и корча гримасы, чтобы лучше изобразить описываемые события.
   – Но в разгар страсти в комнату ворвались стражники с эмиром во главе. Эти продажные твари, иуды, не имеющие понятия о чести и истинной вере, отправив Флуара в башню, тут же ринулись к своему хозяину, надеясь и от него получить сто монет. Разъяренный эмир приказал сжечь влюбленных на костре в присутствии всего города. Их облачили в грубые дерюги и сковали одной цепью. Посадили на грязную повозку и под нещадно палящим солнцем повезли на базарную площадь, где уже горел костер высотою с ваш донжон!
   Слезы по нежным щечкам текли рекой. Девушки, заслушавшись, незаметно завершили работу и теперь полностью упивались рассказом, искренне переживая все приключения героев.
   – Эмир повелел явиться на казнь всем придворным, всем зажиточным людям той страны, всем иностранным послам и купцам. Янычары собрались бросить пленников прямо в огонь, как вдруг из толпы вельмож выступил посол из страны короля Филиппа. Он узнал давно пропавшего принца! Посол загородил янычарам путь и спросил эмира, по какому праву он хочет сжечь наследника престола его, посла, государства и невесту наследника.
   В коридоре раздались негромкие шаги, и чуткое ухо актера уловило их. Прервавшись на полуслове, он громким шепотом объявил:
   – Кажется, идет огнедышащий дракон! Милые дамы, разрешите откланяться!
   Франсуа схватил корзинку с пустыми фляжками и мисками и исчез за окном. И когда уже даже вихров его не было видно над подоконником, девушки услышали последние слова:
   – Влюбленные поженились и жили долго и счастливо. А Флуар стал ко-ро-лем!
   Когда Жанна вошла к своим узницам, даже в ее непробиваемом алмазном сердце шевельнулась какая-то жилка укора: девушки сидели с грустными, залитыми слезами лицами над грудой сшитых рукавов, а в углу красовалось четыре полностью готовых платья.
   – Ну, чего разнюнились? – холодно бросила она, стараясь скрыть чувство неловкости. – Идите-ка на кухню, перекусите, а вечером скажите Большому Пьеру, что я разрешила, и он проведет вас на балкончик.
   Вот так, благодаря вовремя пущенной слезе, камеристки получили возможность не хуже самых благородных особ насладиться спектаклем.
* * *
   Поскольку девушки не были вчера на представлении, свободный от караула Большой Пьер охотно остался с ними и объяснил им сюжет и характеры действующих лиц:
   – Вот эта вертлявая – главная и есть. Ейный папаша, ну вон тот толстяк, что сейчас на подмостках торчит, полностью у дочурки под каблуком. Кинулся ей женихов искать, но, видать, бестолковый совсем: нашел какого-то хмыря тощего, да басурмана к тому же! Дочка-то давно поняла, что на старика надежда слабая, засела на самой верхотуре и давай молодцов выглядывать. Вон тот размалеванный, в кудрях, мимо проходил. Отдохнуть остановился – она шасть к нему и охмурила враз. А тут папаша с хмырем подоспели. Эта стерва женихов лбами и столкнула: «Желаю, говорит, посмотреть, кто из вас меня поболее достоин!» Они друг дружку мутузили-мутузили, но размалеванный дохляка-хмыря все-таки замочил. Тут папаша малость ожил и молодца с дочкой повязал, обвенчал то есть.
   Получив такую исчерпывающую информацию, девушки уже не путались в героях и наравне со всеми с интересом следили за дальнейшим развитием событий.
   Как и было обещано ранее, сюжет опять завернулся в тугую петлю.
   Тощий хмырь – египетский король Вердерих – не забыл ни чар красавицы, ни обиды поражения и коварно похитил прекрасную Родамну из супружеских объятий.
   Как точно заметил Большой Пьер, Родамна, несмотря на красоту, была сама хозяйка своей судьбы. Менять прекрасного Ливистра на полудохлого египетского владыку она совсем не желала, невзирая на все его сказочное богатство и безграничную власть. Ничуть не запугали ее и угрозы, визгливо выкрикиваемые Вердерихом. Улучив удобную минутку, она поменялась со служанкой плащами и спокойно покинула место заточения.
   В это время возле серебряного же дворца Аргирокастрона шел военный совет. Ливистр решил отправиться в дальний путь в сопровождении вовремя появившегося друга Кливтоса.
   Покинув дворец Вердериха, практичная Родамна не кинулась наобум в родные земли, а решила немного поправить свое финансовое положение и в относительном комфорте дождаться любимого супруга. Поэтому из гордой принцессы она безболезненно превратилась в бойкую хозяйку придорожной гостиницы на оживленном перекрестке. Расчет Родамны был верным: каким бы путем супруг ни направился на ее поиски, миновать перекресток он не мог.
   Тем временем доблестные освободители находились уже в непосредственной близости от гостиницы, но упорно не глядящий под ноги Ливистр запнулся об единственный булыжник на сцене, да так и остался лежать около него, томно стеная прямо в зал.
   Кливтос кинулся за помощью к гостинице, но, увидев там смазливую хозяюшку, решил чуть подзадержаться и познакомить ее с интересными эпизодами своей биографии. Родамна вполуха слушала, больше озабоченная, если верить ее лицу, расчетами, сколько же содрать за ночлег с подвернувшегося постояльца, но при упоминании имени Ливистра дикой кошкой кинулась на ошарашенного Кливтоса.
   – Где он? Где он? Как ты мог бросить его одного, о чужеземец?! – закричала Родамна, вцепившись в испуганного такой реакцией Кливтоса, и, внезапно вспомнив, что она еще и принцесса, лишилась чувств.
   В конце концов, благодаря титаническим усилиям друга Ливистра, супруги смогли соединиться вновь и обрести столь долгожданное счастье.
   Такой хороший финал зрители встретили бурными воплями одобрения, и большая часть зрителей уже обдумывала, как на протяжении долгих лет они будут много-много раз рассказывать эту прекрасную историю по вечерам у очага, каждый раз добавляя: «…И клянусь Святым Причастием, я видел это сам, в театре, в тот год, когда госпожа Жанна вернулась из монастыря!»
* * *
   – Глядите, глядите! Этот Кливтос-то – Франсуа! – Маргарита все-таки разглядела под толстым слоем грима истинное лицо Кливтоса.
   Девушки загомонили. Теперь пьеса показалась еще интересней, если это только возможно: ведь такую важную роль в ней сыграл человек, который еще утром спас их от голода и скуки.
   Чудеса, да и только!
   – Пойдемте, красавицы, пойдемте! Вам завтра еще раньше вставать, чем сегодня! – Большой Пьер каким-то загадочным образом знал все, что происходит в замке, но предпочитал особо не распространяться…
   Вслед за ним камеристки заторопились с балкона. Всем им резко захотелось спать.
   Причиной тому была даже не физическая усталость, а соприкосновение за один день аж с двумя произведениями искусства.

Глава VI

   Наконец наступил долгожданный день турнира. После скоротечной утренней мессы благородное общество устремилось на ристалищное поле, безупречно сделанное по любым строгим турнирным правилам.
   На огороженном, вытянутом прямоугольнике было где развернуться и паре рыцарей, и всем участникам сразу (в стычке отряд на отряд). Двойная изгородь надежно защищала участников от азартных зрителей, а трибуны для знати и скамьи для простого люда позволяли в полной мере насладиться захватывающим зрелищем (да и себя показать во всей красе).
   Для рыцарей-участников около коротких концов поля были поставлены шатры, а сразу за почетными трибунами такие же шатры были раскинуты для полуденного отдыха дам.
   В рыцарских шатрах оруженосцы последний раз проверяли доспехи и оружие своих господ, наводя окончательный лоск на и без того сверкающую амуницию. А в роскошном шатре графинь де Монпезá (над которым гордо реял фамильный белый единорог) уже с раннего утра сидели камеристки Жанны и, в тайне от остальных, держали наготове платья, нитки и иголки – оружие, которым их хозяйка намеревалась сразить собравшихся.
   Все трибуны, скамьи и пространство перед внешней оградой быстро заполнились народом. Дамы уже успели осмотреть друг друга, но лишь так, на скорую руку, потому что на поле выехали разодетые герольды.
   Герольды, по обычаю, объявили условия турнира и рыцарей-участников. Главным рыцарем-зачинщиком был, конечно же, не кто иной, как барон де Риберак: он считался не только отъявленным сердцеедом, но и лихим рубакой. Поэтому он первым появился на ристалище и направился к трибунам собирать сладкую дань из рукавов и сердец.
   Зрители приветствовали его восторженными криками, отдав должное как былым турнирным подвигам барона, так и его роскошным доспехам и наряду. Облаченный поверх фигурных отполированных лат в яркую красно-желтую тунику, всю в фестонах и зубчатых вырезах, и увенчанный над шлемом султаном великолепных страусовых перьев, также выкрашенных в алый цвет, барон казался объятым пламенем.
   Трепещущие дамы отвязывали, отпарывали, с мясом вырывали свои рукава и вешали их на копье рыцаря. Их красноречивые взгляды говорили, что в придачу к этим кусочкам парчи, шелка или бархата они отдают красавцу воину и свои нежные сердца.
   Объехав половину трибун, барон собрал неплохую жатву, и его турнирное копье стало напоминать палку-вешалку какого-нибудь торговца вразнос женскими фитюльками.
   Наконец, неаполитанский боевой жеребец (разукрашенный не хуже хозяина) неторопливым шагом доставил барона к центральной трибуне, которую занимали хозяйки праздника.
   На фоне кричащего разноцветья трибун Жанна резко выделялась из общей пестрой массы. Она была одета в ослепительно-белое платье с тонкой золотой вышивкой, затянутое тяжелым золотым поясом, а ее роскошные локоны, слабо перевитые жемчужными нитями, падали на грудь и были единственным, но неотразимым украшением.
   – Фи… Будто в траур вырядилась, крыса белобрысая! – откомментировала этот наряд с соседней трибуны Бланш де Монфуа. – Тоже мне, белая королева[12]! – Но в ее словах зависти было больше, чем правды.
   Мужской же половине Жанна казалась ангелом, спустившимся с небес. Между тем барон де Риберак поравнялся с трибуной, почтительно приветствовал мадам Изабеллу и, держа копье вертикально вверх, подчеркнуто пренебрежительно проехал мимо Жанны.
   В наступившей тишине отчетливо ступали конские копыта.
   Подъехав к соседней трибуне, де Риберак медленно склонил копье перед растерявшейся от такого неслыханного счастья Бланш.
   Даже если бы в центре поля шлепнулось невесть откуда взявшееся раскаленное ядро, даже это не произвело бы такого переворота. Еще бы! Почти готовый жених первой невесты округи демонстративно ее объезжает! Пахнет пикантным скандалом!
   Бланш лихорадочно отдирала заветный рукав, изо всех сил улыбаясь барону. Наконец, присоединив и свой трофей к разноцветному вороху, она горделиво выпрямилась, послала де Рибераку воздушный поцелуй и обернулась в сторону поверженной и всенародно втоптанной в грязь задаваке в белых тряпках, демонстративно поправляя левой рукой (с которой так не хотел отрываться верхний рукав) затейливую прическу.
   Но втоптанная в грязь задавака, казалось, и не заметила, что барон проехал мимо нее, и улыбалась направо и налево какой-то очень довольной улыбкой, от которой Бланш даже затошнило.
   – Ну и нахалка! – прошипела Бланш сидящим рядом подругам. – Воспитанная дама хоть в обморок бы упала, а то и вовсе прямо с турнира в монастырь ушла, а этой бесстыднице и горя мало! Ну да пусть теперь посмотрит, как МОЙ де Риберак победит всех рыцарей и поднесет мне корону королевы турнира!
   Она опять села и, расправляя юбки, продолжила:
   – Я, правда, всегда знала, что он эту кривляку бросит, когда поближе узнает. Ведь у нее ни рожи ни кожи, только спесь одна! А мужчинам нравится природное благородство манер и изысканное изящество, недаром моя бабка – плод любви нашего государя Карла V и моей прабабки, уж король-то дурнушку не выберет, хоть она там какая угодно графиня будет! – просвещала Бланш полностью с ней согласных подруг. – Да и Жанна только хорохорится на людях, наверняка на душе кошки скребут. Вон ее прилипала Рене как скисла! Та-то попроще.
   Кроткая Рене и в самом деле испугалась такого баронского демарша и, чуть не плача, шептала Жанне:
   – Господи, да что же он, чуть не в лицо тебе плюнул! Позор-то какой!
   – Да успокойся ты, курочка боязливая! – решительно оборвала ее причитания Жанна и весьма довольным тоном добавила: – Все идет расчудесно! Бедняга де Риберак точно такой дурак, как я и думала. Видишь, как наши клуши зашевелились? Бланш на подушке, как на сковородке, вертится! Скоро юбки на заду от волнения протрет. Вон какие гордые взгляды бросает – Агнесса Сорель[13], да и только!
   Весть о небывалом инциденте сладким яблоком упала в души участников турнира. Каждый рыцарь сообразил, что хваленый сердцеед получил отпор, и лелеял теперь надежду на благосклонность Жанны, выраженную в виде заветного кусочка шелка. Только правила выезда на ристалищное поле удерживали рыцарей от того, чтобы не кинуться всей толпой наперегонки к ложе графинь де Монпезá.
   Выехавшие вслед за де Рибераком шевалье дю N и шевалье де L чуть не галопом ринулись к центральной трибуне. Жанна величественным движением оторвала и вручила каждому рыцарю по рукаву, снабдив рукава напутствием:
   – Я вручаю, мой благородный рыцарь, с этим знаком расположения к вам и свое сердце! Сражайтесь доблестно, во славу и защиту моей чести!
   Рыцари отъехали с твердым намерением открутить де Рибераку шлем вместе с головой.
   К великому изумлению соседней трибуны, других рукавов под оторванными (как у большинства красивых дам) у Жанны не оказалось. А на поле выехало еще несколько рыцарей.
   – Тю-тю рукава-то! Нечего больше на копья вешать! – злорадствовали юные дамы, готовясь одарить избранников.
   Но Жанна внезапно исчезла и через минуту сидела в кресле уже в новом платье.
   По накалу страстей подобного турнира никто припомнить не мог. Большая часть зрителей, не отрываясь, смотрела, как рыцари потоком текут к ложе графинь и Жанна безжалостно отдирает рукава с платья, исчезает и опять появляется уже в новом.
   Все без исключения рыцари, питавшие хоть крохотную надежду на успех, получили по драгоценному для них куску ткани. Де Риберак, как загнанный волк в кольце флажков, оказался окруженным со всех сторон рукавами Жанны, реющими на копьях соперников.
   Наконец, последний участник турнира отъехал от центральной трибуны.
   Камеристки в шатре, обессиленно свесив руки, сидели в блаженной тишине. Им не верилось, что вся суматоха позади и не надо торопиться, как загнанным ланям, снимать с Жанны одно платье, быстро натягивать другое, прихватывать к сброшенному новые рукава, опять раздевать, одевать, пришивать…
   – У меня всю ночь перед глазами иголка с ниткой плясать будут! – пожаловалась Аньес. – Я и сейчас-то глаза закрою, и все по новой вижу. Надо же! С госпожой Жанной не соскучишься, не то что с госпожой Изабеллой!
   По сути, турнир еще и не начинался, а у зрителей сложилось впечатление, что самая главная схватка уже состоялась. Как бы то ни было, но его все-таки следовало начать, и по отработанному веками ритуалу на поле опять выехали герольды. Не жалея глоток, они объявили, что сегодня состоится первая часть турнира – «joute»[14], – где рыцари будут сражаться один на один. Лучший боец выберет королеву турнира, а завтра участники будут сражаться отряд на отряд и королева турнира вручит приз победителю.
   Затем вперед выдвинулся мессир д’Онэ, устойчиво восседая на солидном тяжеловозе. За знание всех тонкостей поединков и большой боевой опыт, последние десять лет его всегда выбирали ристалищным королем – то есть распорядителем турнира.
   Почти не напрягая горла, он принялся читать текст присяги:
   – Слушайте меня, высокородные сеньоры, бароны, рыцари и оруженосцы, кои прибыли на сей турнир! Да будет вам угодно поднять правую десницу к небесам и всем вместе поклясться, что ни один из вас на упомянутом выше турнире не будет разить противника в желудок или ниже пояса. Сверх того, ежели случится с чьей-то головы шлему слететь, то никто из вас того не тронет, пока сей шлем одет не будет, а ежели станете действовать иначе, то лишитесь оружия своего и боевого коня своего и будете при помощи глашатаев изгнаны со всех турниров, кои еще состояться имеют быть. Итак, поклянитесь в том Святой Верой и вашей честью! – звучные, на старинный манер произносимые слова были слышны во всех уголках поля.
   Рыцари подняли правые руки и дружно прокричали:
   – Святой Верой клянемся!
   Глашатаи вызвали на ратное поле первую пару: рыцаря-зачинщика барона де Риберака и шевалье дю Пиллона, бросившего ему вызов. Турнир начался.
* * *
   В этот день де Рибераку пришлось несладко. Что до того, что отшлифованные тысячами турниров правила старались как можно лучше соединить две несовместимые задачи: дать возможность бойцам продемонстрировать все их умение и предотвратить убийство. Ведь если противники настроены друг против друга серьезно, то никакие правила не защитят слабейшего бойца.
   А слабейшим все чаще оказывался де Риберак. Да, он превосходил по умению, силе и ловкости почти каждого соперника, но ведь вызовы следовали один за другим, и бойцовская (да и просто мужская) гордость не позволяла их не принять: в центральной ложе опять в белом платье сидела и насмешливо улыбалась Жанна, вызывая даже у юнцов, обычно далеко стороной обходивших щит матерого барона, дикое желание скрестить с ним копья, мечи, кинжалы – что угодно, лишь бы понравиться Прекрасной Даме.
   Правда, союзников у де Риберака было побольше, чем у Жанны: все юные и не очень юные дамы страстно поддерживали его, но барону-то от этого легче не становилось…
   Вот если бы турнир превратился в сельский праздник с состязанием парней на палках, тогда бы дамы, не стесненные строгим воспитанием, предрассудками и условностями высшего общества, задали бы жару этой мерзкой пиявке. Уж они-то воздали бы ей по заслугам: наставили тумаков и шишек и проредили чересчур густую шевелюру, но увы… Приходилось терпеть, стискивать в руках шарфики и бессильно смотреть, как гибнет под численным перевесом та-а-акой мужчина – воистину отрада женских сердец!
   Полуденный отдых ничего не решил, и пальму первенства в этот раз получил шевалье де Лэгль, рыцарь Зеленого Орла. Он выбрал королевой, конечно же, Жанну.
   Увенчанная старинной (по преданию, сделанной для турниров Черного Принца[15]) короной, королева турнира пригласила всех после пира на танцы и в сопровождении дам удалилась.
   За ней потянулись остальные. Трибуны и лавки пустели, зрители расходились, обмениваясь по пути впечатлениями.
   Тетушку Аделаиду судьба, как на грех, опять свела с мессиром д’Онэ.
   – Ах, дорогой господин д’Онэ! Современные турниры совсем не сравнить с прежними. Такого блеска уже не будет. И молодые дамы ведут себя просто непристойно, никакого воспитания! – пожаловалась она, чтобы завязать приличный разговор.
   – И не говорите, дорогая госпожа Аделаида! Где это видано?! Центральные трибуны заняты девицами, а судей упихнули в боковую. Это же курам на смех! Раньше было строго: судьям центральную, а бабское отродье пусть в боковых сидит, все равно ни черта не понимают! Из-за этого дурацкого места я проглядел, кто первым потерял стремя, когда копья де Риберака и дю Пиллона разом треснули! Проклятье всем юбкам сразу!
   Вот вам и светская беседа…
* * *
   Отмокая в чане с горячей водой, барон де Риберак обдумывал события последних часов. Монастырская выпускница и богатая невеста оказалась кладезем сюрпризов и непредсказуемых гадостей.
   Получить в мужья красивого, умного и достаточно состоятельного рыцаря этой холеной деве мало. Обозвала провинциальным дворянчиком! Ну и гонор… Да любая другая голову бы потеряла от счастья, обрати он благосклонный взор в ее сторону даже без всяких намеков на супружеские узы! Надо же, почти всех участников турнира сумела натравить на него! Как котята кинулись за ее рукавами! Этой заносчивой гусыне надо преподать красивый урок, а для этого нужно, кровь из носу, победить завтра!
   Пока барон так размышлял, сидя по шею в мыльной воде, часть прекрасных дам сумела привести в чувство своих ополоумевших от чар Жанны избранников и направить их на путь истинный. Поэтому в отряд де Риберака записалось много хороших бойцов. Увидев это, барон окончательно вернул себе хорошее расположение духа и, отказавшись от публичного ужина и танцев, пошел отсыпаться перед схваткой.

Глава VII

   Второй день турнира начался без происшествий. Мессир д’Онэ отвоевал все-таки нижнюю часть центральной трибуны для судей и теперь, довольно потирая руки, приговаривал:
   – Уж сегодня-то мы посмотрим на этих голубчиков! Пальчиком незаметно не шевельнут! Ох и люблю я, когда отряд на отряд бьется! Ничего краше в жизни не видел!
   Действительно, на такое зрелище стоило посмотреть: кавалькада рыцарей попарно выехала на поле. Там они разделились на два отряда и застыли в противоположных концах, ожидая сигнала.
   Замерли зрители, напряженно вглядываясь в стройные ряды и узнавая своих любимцев. Замерли конные оруженосцы, держа наготове запасные копья и готовые тут же примчаться на зов господина. Замерли упакованные в сталь рыцари, готовясь к тому моменту, ради которого и стоит жить на этом свете. Замерли все.
   И над этим оцепенением рыкнул бас мессира д’Онэ:
   – Руби канаты!
   Рассеченные полосатые змеи упали в пыль, и с тяжелым (как отдаленные раскаты грома) грохотом шеренги схлестнулись и разбились друг о друга на мелкие осколки.
   Вот теперь барон де Риберак отыгрался за все свои вчерашние поражения. Он вышибал противников из седла копьем, уминал палицей их роскошные латы в бесформенные комки, превращая грозных кентавров в поверженных божьих коровок. Ни у зрителей, ни у судий, ни у самих сражающихся рыцарей не было и тени сомнений, кто сегодня победитель.
   В лучах слепящего полуденного солнца нежная, словно сошедшая с иконы дева вручала мужественному коленопреклоненному рыцарю в алом плаще золотой кубок. Эта идиллическая картинка так и просилась быть нарисованной в каком-нибудь рыцарском романе в обрамлении роскошной рамочки из затейливых узоров, диковинных зверей и прекрасных цветов.
   Турнир завершился. Унесли покалеченных, помятых, перегревшихся в глухих панцирях. Оруженосцы бегали от шатра к шатру, ведя переговоры о выкупе коней, оружия и доспехов побежденных рыцарей.
   Сами же рыцари, кто был в состоянии шевельнуть хоть какой-нибудь конечностью, собрались в громадном шатре с чанами воды и там, смывая боевую грязь и блаженно потягивая вино, обсуждали прошедший бой. Повседневные заботы, жены, дети, домочадцы, любимые женщины и собаки – все осталось там, за тонкими полотняными стенами. А здесь царила атмосфера настоящего мужского братства, где только удаль и честь имели цену.
   «Вот так! – думал де Риберак, принимая поздравления с победой. – Я-то доказал, что являюсь рыцарем не на словах, а на деле. А вот вечером я, уважаемая королева турнира, устрою вам небольшой сюрприз. И посмотрим, выдержите ли вы испытание на звание первой дамы Аквитании, которую вы из себя упорно изображаете!»
   Турнир закончился, но праздник между тем продолжался.
   Простой люд валом валил на свои любимые развлечения: борьбу на палках, поднятие булыжников, лазанье по гладко обтесанному столбу. А главным состязанием была стрельба из лука. На благодатной земле Гиени в дни Столетней войны осело много английских лучников, которые наградили свое многочисленное потомство не только светлыми, а часто и рыжими, волосами, но и пристрастием (да и умением) к этому нелегкому искусству.
   Быть может, пышности и благородной учтивости на этих состязаниях было и поменьше, зато веселья от души куда больше!
   Пользуясь удачным моментом, чуть в сторонке актеры раскинули свои пестрые подмостки, веселя зрителей сочными, грубоватыми шутками и прибаутками.
   Франсуа-фокусник переоделся цыганом и, скаля все тридцать два зуба, передразнивал соревнующихся лучников, борцов и столболазов: с надменным видом долго целился в большую круглую мишень, но попадал почему-то в пышную (щедро подбитую паклей) попу Коломбины, напропалую кокетничающей с Турком. Или бессильно прыгал вокруг шеста, изображающего столб, а потом, воровато озираясь и прикладывая палец к губам, подтаскивал к нему лестницу.
   Все его движения сопровождались гоготом толпы. Не смеялись только сами участники состязаний. Фокусник изрядно действовал им на нервы, ловко замечая и безжалостно копируя все их огрехи. Несколько парней сбились в небольшую компанию и в перерыве с помощью глазевшего на представление мальчишки вызвали Франсуа.
   Очутившись в окружении могучих, с налитыми плечами, спинами и руками серьезных молодцов, фокусник ни на секунду не утратил ни нахальства, ни самоуверенности, хотя рядом с ними казался тощим и хилым подростком.
   Ловким сальто он выскочил из круга и, оказавшись вне досягаемости увесистых кулаков, молча поманил парней за собой. Те чуть растерянно двинулись следом, недоверчиво глядя на выкрутасы акробата и готовые в любой момент кинуться за ним в погоню, если он попытается улизнуть.
   Франсуа бесцеремонно распихал толпу у столба, с которого только что свалился очередной неудачник. И, не успели зеваки и рта раскрыть, как он уже обхватил столб руками и ногами и быстро добрался до вершины. Отцепив заветный мешочек с медяками, фокусник помахал им над головой и, заткнув за пояс, съехал вниз.
   Затем, опять же кривляясь, но не говоря ни слова, Франсуа добрался до стрелков и там остановился, озираясь в поисках лука. Пожилой лучник, с интересом смотревший на его подвиги, протянул фокуснику свой. Не целясь, Франсуа спустил тетиву, и свистящая стрела вонзилась в мишень – пусть не в яблочко, но все-таки ближе к центру, чем к краю.
   Покончив со стрельбой из лука, фокусник кивнул в сторону громадных каменюк, которые тягали дюжие силачи (в основном молотобойцы, мясники и прочие уважаемые люди, постоянно имеющие дело с тяжестями). Он оголил свой тощий торс и, проведя пальцем по выступающим ребрам, как по прутьям корзины, отрицательно покачал головой. Но в искуплении этого неумения Франсуа удивил всю поляну цепочкой акробатических прыжков, кувырков и хождением на руках.
   Хмурые лица парней постепенно разглаживались – фокусник и вправду имел право высмеивать неудачливых молодцов. Так уж и быть: учить уму-разуму через спину его не придется.
   А Франсуа вытащил выигранный мешочек и, позвенев медяками, впервые за все их знакомство открыл рот.
   – Ну, ребята, где тут можно выпить хорошего винца? Угощаю! – сказал он.
   И уже лучшими друзьями они направились к ближайшему кабачку.
* * *
   К вечернему балу в замке Монпезá готовились особенно тщательно: он был не только послетурнирным, но и прощальным. Завтра гости разъедутся по домам, разнося по своим землям рассказы, сплетни и слухи о прошедшем празднике.
* * *
   Мадам Изабелла понимала, что выпустила ситуацию из-под бдительного контроля, но что поделать – негаданный роман с шевалье дю Пиллоном основательно выбил ее из колеи.
   Теперь собственных проблем и переживаний хватало, чтобы еще следить и за Жанной, хотя и затевалось все ради ее замужества.
   Совсем неожиданно графиня почувствовала себя не солидной вдовой с взрослой незамужней дочерью на руках, а молодой беспечной девицей, флиртующей направо и налево. И весь турнир, находясь в полной прострации ко всему остальному миру, она не отрывала глаз от поля, следя за черно-желто-красными цветами шевалье.
   Это любовное приключение заставило ее по-новому взглянуть на отношения с Робером.
   Действительно, этот мальчишка, который ничуть не старше, если не моложе Жанны, вообразил себя незаменимым и в последнее время ведет себя с ней, своей благодетельницей, не как с трепетной возлюбленной, а как со старой, давно надоевшей женой. Наглый щенок! А если прибавить к этому все те мерзости с покойным графом, о которых тайком судачат на всех перекрестках и которые, как это ни печально, чистая правда…
   Боже! Как она была слепа! А ведь сколько этот негодяй вытянул у нее денег, драгоценностей и прочих подарков?! Не-е-ет, определенно дорогой Робер засиделся в пажах!
   А за Жанну беспокоиться нечего. Как мило смотрелись они с бароном в момент награждения, да и дю Пиллон шепнул ей на ушко, что в ту ночь де Риберак, как и сам шевалье к ней, спешил в комнату Жанны, а он такой милый, шевалье дю Пиллон, Арман, мой Арман!..
* * *
   Вечером звучные рога возвестили начало бала. Гости направились в парадный зал, где их уже ждали хозяйки замка. Под торжественную музыку они важно шествовали парами по направлению к графиням. Ради последнего бала все постарались разодеться в пух и прах. Со дна дорожных сундуков доставались лучшие, надежно спрятанные костюмы, надевавшиеся один-два раза в год.
   По традиции бал открыли старинным каролем. Ведущим был ристалищный король мессир д’Онэ. Как и в турнирных схватках, в кароле дядюшка д’Онэ был большим спецом. Он затянул песню и повел танцоров по залу. «Открытый круг»[16] закручивался в спираль, вился змейкой… То под убыстряющуюся песню несся вперед, то топтался на месте под тянучий напев.
   Да, господин д’Онэ заставил всех попотеть, и после такого кароля требовалось время, чтобы прийти в себя.
   – Вот так танцевали мы в дни моей молодости. Как сейчас помню, в пятьдесят четвертом году я попал аккурат к королевскому двору, когда там давали представление «Пир Фазана». После него так и хотелось нашить на плащ белый крест и отправиться в поход на Святую землю. Ну и танцы там были, скажу я вам! Я тогда стоптал свои новехонькие пулены, а ведь только перед пиром забрал их у башмачника! – Довольный дядюшка д’Онэ оттирал зубчатым краем консты[17] пот со лба. – Ну а теперь пусть молодежь трудится, а мы, старики, отдохнем!

   Заиграли приглашение к эстампи[18]. Барон де Риберак пригласил Жанну с Рене, и они образовали первую тройку. Этот танец был внове для большинства присутствующих, поэтому к ним присоединились только три тройки, в каждой из которых кавалер, высоко приподняв руки, вел двух дам.
   Танцующие образовали большой квадрат, и при первых тактах танца две тройки, стоящие по диагонали, двинулись друг к другу. Дамы шли церемонными плавными шажками, изящно приподняв спереди подолы юбок и волоча по полу тяжелые шлейфы, соприкасаясь с кавалером лишь кончиками тонких пальцев. Встретившись в центре, тройки обогнули друг друга и вернулись обратно на свои места. Теперь такой же маневр проделали другие. Первая фигура завершилась.
   – Ах, как это прекрасно, Беатриса! – восторженно шепнула подруге мадам Изабелла. – Ты не находишь? Как ты думаешь, барон будет неплохим супругом для Жанны?
   – А с чего ты взяла, что будет? – спросила мадам Беатриса, поправляя головной убор.
   – Но как же, он ведь от нее не отходит! Сама не видишь?! – обиделась грубому вопросу графиня.
   Баронесса де Шатонуар удивленно посмотрела на подругу и спросила:
   – Милая моя, ты не заболела часом? Уж не знаю, что у них произошло, но на турнире барон как-то забыл принять рукав от своей, как ты утверждаешь, невесты. А она на него чуть охоту не устроила. Да что с тобой, ты же рядом сидела? Кстати, я и не знала, что у тебя водятся такие прекрасные шелка. Я и в Париже таких не видела.
   – Какие шелка? – машинально спросила мадам Изабелла, чувствуя, что пропустила что-то очень важное и все окружающие видят совсем иную картину бала, чем она.
   – А те, что на рукава Жанне пошли. Двадцать восемь рукавов, если я не ошибаюсь… – любезно проинформировала ее мадам Беатриса.
   Вот теперь мадам Изабелла припомнила кое-какие вчерашние события, которые она все-таки заметила краем глаза, хоть смотрела исключительно в сторону красавца дю Пиллона. Ей все стало ясно.
   Мерзавец барон не поладил с этой негодницей, и на турнире вся округа наблюдала, как они выясняют отношения. А мерзавка Жанна, умом пошедшая, конечно, в мать, но характером в своего невыносимого папашу, кидала направо и налево, на любое захудалое копье рукава из ее, мадам Изабеллиного, лучшего шелка! Сейчас выяснение отношений продолжается, иначе дочь так мило бы не улыбалась, и все это может завершиться громадным скандалом! Господи! Зачем ты придумал детей?!!
   – Дорогая, пойдем подкрепимся! – понимающе глядя на ее искаженное лицо, предложила мадам Беатриса.
* * *
   Бал шел своим чередом. Все с нетерпением ждали темноты, чтобы перейти к любимому развлечению. Наконец, за окнами окончательно стемнело, слуги строем внесли в зал пылающие факелы.
   Со всех сторон раздались крики:
   – Басданс с факелами! Басданс с факелами!
   Кавалеры выхватывали у лакеев факелы и приглашали дам, у которых от восторга горели глаза. Танец с факелами должен был вести рыцарь-победитель и королева турнира. Вот этого-то момента и ждал со вчерашнего поражения барон де Риберак.
   Держа в одной руке факел, а в другой прохладную узкую ладонь Жанны, он встал во главе парной колонны.
   Заиграла музыка. Скользящими шагами танцующие двинулись по залу. Де Риберак закрутил первую фигуру, и в задних парах раздался женский смех: теперь все следили, как дамы управляются со своими хвостами – ведь высший шик танца дамы состоял в том, чтобы на поворотах красиво закруглить шлейф, не отрывая его от плит пола. Именно в этом танце проверялось, кто настоящая дама, а кто так себе, тщеславная выскочка.
   Чутким ухом де Риберак уловил, как подкупленные им музыканты стали играть все быстрей, и в такт музыке ускорил шаг. Ведя танцоров очередным кругом по залу, он начал делать повороты, заворачивая колонну то вправо, то влево. Смех стих. Теперь дамам требовалось все умение, чтобы подчинить своим движениям непокорный край платья. Несколько шлейфов оторвалось от пола, к великому стыду их хозяек.
   Труднее всего, и это все знали, приходилось Жанне: ведь ее графский шлейф был самым длинным, и управлять шестью локтями весомой неодушевленной ткани было ничуть не легче, чем боевым бронированным, но все-таки живым конем.
   Вошедший в раж де Риберак начал закладывать такие виражи, что половина дам окончательно потеряла связь со своими взлетающими над полом хвостами. Но Жанна, как ни в чем не бывало, продолжала танец, с большим искусством управляя тяжелым шлейфом, и опять, как на турнире, насмешливо улыбалась. С каждым поворотом улыбка становилась все ехидней, и наконец Жанна сказала:
   – Не нервничайте так, дорогой барон. А то наш басданс с факелами превратится в галоп. И не старайтесь зря: мой шлейф от пола не оторвется. Ведите-ка нас во двор, а то уже скучно восьмой круг здесь топтаться.
   Де Риберак уже понял, что испытание Жанна выдержала и дальше он действительно становится смешным, и вывел колонну во двор. Музыканты сбавили темп, напряжение танцующих спало. Опять всем стало весело, и под дружный хохот огненная змейка долго кружила под звездным небом по дворикам и закоулкам замка.

Глава VIII

   Вместе с рассветом по утренней бодрящей прохладе фургон бродячих актеров покинул гостеприимный замок.
   – Побродим по Пуату[19], а там, глядишь, и опять пойдем по Луаре колесить, – решила труппа.
   Франсуа сидел на задке повозки в обнимку со своей лысой Нинеттой, а камеристки гурьбой шли рядом с медленно катящимся фургоном, провожая полюбившегося им балагура.
   – Эх, красотки! – вздохнул Франсуа. – Если бы не мой беспокойный характер, я бы остался в вашем благословенном краю. Попивал бы чудесные бордоские вина и любил бы вас на сеновале.
   – Надорвался бы, дружок! – расхохотались девушки. – Обещался, обещался все свое умение показать, да так и не собрался! Знать, на ярмарке толстые тетки были слаще, чем мы? Хвастун ты, Франсуа!
   – Но, но! Сударыни, только нерасположение к моей персоне всесильных звезд помешало мне проявить всю свою прыть! – отбивался фокусник. – Да и вы, прямо сказать, своим адским трудолюбием не располагали к любовным утехам: хорошо любить девицу, бездельничавшую весь день, тогда она способна достойно ответить на мой безудержный пыл!
   – Да ладно, не заливай! Возьми-ка лучше свеженького! – девушки совали Франсуа припасы на дорожку. – Все-таки ваше ремесло хоть и веселое, но уж больно ненадежное и опасное. Мало ли лихих людей на дорогах?
   Сложив подарки из девичьих корзинок в объемистый холщовый мешок, Франсуа пристроил среди россыпей пожитков сонную Нинетту и спрыгнул с фургона.
   – Ну все, – объявил он. – Будем целоваться, а то вам обратно пора. Боже мой, ну почему я не петух и у меня нет такой красивой стайки разноцветных курочек?!
   Девушки с визгом и хохотом колотили его по спине корзинками, вырываясь из цепких объятий. Не обойдя никого вниманием, Франсуа попрощался с каждой и напоследок дополнительно чмокнул Жаккетту в нос:
   – Прощай, моя маленькая аквитаночка! Если мои зоркие глаза опять увидят твою сдобную фигурку, то обязательно расскажу тебе секрет оживления Нинетты!
* * *
   Чуть позже начали отъезжать гости благородных кровей.
   Первым покинувшим почти родной для себя кров был экс-паж Робер.
   За годы пребывания под теплым крылышком семейства де Монпезá он обзавелся солидными пожитками, и теперь слуги укрепляли на задке и крыше экипажа многочисленные сундуки и дорожные мешки.
   Сама графиня, неприступная в холодном величии, с материнской заботой в голосе напутствовала отставного любовника:
   – Дорогой Робер! Увы, но годы твоей юности позади, и тебя теперь ждет путь взрослого мужчины. Я, как о родном ребенке, заботилась о тебе, но дети улетают из родительских гнезд. Разумно распоряжайся отцовской землей, так как ее мало, и будь дворянином в любой ситуации. Удачи тебе…
   Робер с кислой миной слушал напутствия графини и думал, что этот мир мерзок, несправедлив и жесток. А он-то отдал этой старой козе свои лучшие годы!
   Гости и слуги из всех щелей смотрели на такое диво, и многие непосвященные искренне недоумевали, почему это красавчика, цепко державшегося за графинин подол, выпинывают в большой мир.
* * *
   А дело было так.
   Во время бала мадам Изабелла, разъяренная новостями баронессы, не успокоилась и после принятия большой дозы подогретого вина с пряностями. Распирающий душу гнев требовал какого-то иного выхода, и тут на глаза графине попался Робер.
   Топчась у закрытых дверей спальни в ту ночь, паж умудрился простудиться и на несколько дней слег в постель, ни сном ни духом не ведая, какие тучи над ним сгустились.
   К балу он малость оклемался, облачился в свое лучшее ми-парти[20] и выполз на люди с твердым намерением потребовать у графини объяснений по поводу этого неслыханного инцидента, но сначала хорошенько ее проучить, оказывая внимание хорошеньким девушкам и тем самым вознаградить себя за тяжкий постельный труд.
   Увидев, как разноцветные коленки Робера глубоко утонули в пышной юбке молоденькой девушки из окружения Бланш де Нешатель, с которой он уединился в укромной нише, графиня взбеленилась, как хороший андалузский бык.
   Она встала позади увлекшейся парочки, чуть не пуская пар из раздутых ноздрей. Если бы глупый паж имел глаза на спине, он бы понял, что судьба его решена окончательно и бесповоротно.
   Когда же он все-таки обернулся, мадам Изабелла ласково поздравила его с выздоровлением и сообщила, что огорчена его решением завтра уехать домой, но понимает его чувства, раз он хочет получить шпоры, как и подобает мужчине, и стыдится в таком возрасте оставаться пажом.
   Ужас и остолбенение от своих великих планов, появившиеся на лице Робера, немного порадовали графиню, но бурю гнева не потушили, и она отправилась дальше, горя желанием кого-нибудь покусать.
   Гостей от увечий спас шевалье дю Пиллон, очень вовремя ее разыскавший.
   Он увлек графиню в освободившуюся нишу, из которой девица отправилась танцевать басданс с факелами, а паж топиться в пруду, и там основательно ее обезвредил.
   Так что каждый в конце концов нашел занятие по душе: большинство гостей топтало камни двора в колеблющемся свете факелов; графиня и дю Пиллон страстно целовались, полуприкрытые портьерой, а Робер плюхался в липкой жидкой грязи, поскольку перед турниром из пруда спустили всю воду, так как мадам баронесса на прогулке, по ее словам, уронила в него свою рубиновую шпильку…
* * *
   …К обеду разъехались все гости. Осталась только баронесса, каждую ночь принимавшая куафера[21] графини и потому решившая погостить в замке подольше.
   Объяснения с дочерью мадам Изабелла отложила на завтра: руки Жанны попросило несколько вполне достойных людей и обсуждение этого важного дела требовало свежей головы.

Глава IX

   Повинуясь строгому приказу сверху, с утра пораньше в каморку к Жаккетте пришла внушительная госпожа Шевро, жена управляющего.
   Постно поджав губы, она критически осмотрела комнатку и саму Жаккетту. Потом, медленно цедя слова, сообщила, что Жаккетту переводят в комнату Аньес, чтобы камеристки госпожи Жанны были под рукой, и, кроме того, теперь она, Жаккетта, каждый день будет ходить к мессиру Ламори для обучения его ремеслу.
* * *
   Итальянец занимал отдельную башню, и это никого не удивляло: слишком ценным субъектом для графини был мессир Ламори.
   Помимо непревзойденного мастерства в деле украшения женских голов, он кое-что смыслил и в астрологии, впрочем, особо не афишируя это свое искусство, дабы не дразнить волков – сиречь доминиканцев.
   Башня его полностью устраивала, там он варил свои тайные притирания и бальзамы, составлял для нужд мадам Изабеллы гороскопы и неплохо приторговывал по мелочам, толкуя за сходную цену сны для всей челяди. Люди куафера побаивались и без дела около башни не шныряли.
* * *
   Чем ближе подходили Жаккетта и жена управляющего к башне, тем медленнее шла мадам Шевро.
   Наконец она и вовсе остановилась.
   – Теперь не заблудишься! Вон, прямо иди и в итальяшкину дверь упрешься, – махнула госпожа Шевро рукой куда-то вбок и, подозрительно быстро развернувшись, легким галопом, довольно странным для ее лет и комплекции, понеслась обратно.
   – Никак на плите что забыла? – удивилась такой резвости Жаккетта и, подойдя к забранной железом двери, постучала по ней ручкой – резным кольцом в виде свернувшейся змеи.
   Дверь чуть приоткрылась, и сильная мужская рука, схватив Жаккетту за ладонь, затащила ее вовнутрь.
   После яркого солнечного света Жаккетте показалось, что она ослепла, так темно было в башне, чьи и без того крохотные оконца-прорези в тесаном камне были закрыты глухими ставнями.
   Не тратя времени на разговоры, мессир Ламори тянул ее куда-то вглубь башенки мимо странных предметов на длинных дощатых столах.
   Когда глаза девушки немного привыкли к полумраку, она различила вереницу колб, ступок, разноцветных баночек… То тут, то там горели небольшие жаровенки, курясь ароматными дымками, а впереди угадывался большой камин с грудой ярких углей.
   Около камина и закончилось их краткое путешествие по башенке. В этом месте, как в центре паутины, находилось сосредоточие жизнедеятельности итальянца.
   В глаза первым делом бросался большой прямоугольный стол, полностью закрытый алой суконной скатертью и заваленный свитками, книгами и чистыми листами бумаги. Рядом стоял небольшой книжный шкафчик, сработанный местным умельцем, и глобус на громадной ноге. (Графиня специально посылала человека в Брюгге, свято уверовав в теорию мастера, что глобус и удачная прическа неразрывно связаны. Впрочем, так оно, наверное, и было.) К столу было придвинуто высокое важное кресло, а еще одно кресло, даже не кресло, а скорее лежанка – мягкое, обитое в тон скатерти красной кордовской кожей, – стояло перед камином.
* * *
   Куафер наконец отпустил руку Жаккетты, и она осталась стоять у стола, с любопытством оглядываясь по сторонам.
   Минуту спустя решив, что видала места позапущенней и поинтересней, как, например, чердак старосты, куда позапрошлым летом она лазила с младшими братьями, Жаккетта принялась поправлять сбившуюся верхнюю юбку.
   – Cara mia, тебя не пугает эта комната? – спросил внимательно наблюдавший за ней мессир Ламори. – Невежественный местный люд утверждает, что так же выглядит и преисподняя.
   – А чего тут страшного? – удивилась Жаккетта. – Преисподняя выглядит совсем не так. Там большие чаны с кипящей серой и черти туда-сюда шмыгают. Ой, извините, сеньор, я хотела сказать, что эта комната меня не пугает, – поправилась она, вспомнив о хороших манерах.
   – Ну и замечательно! – усмехнулся итальянец. – Тогда приступим к уроку. Начнем с малого, и постепенно я выучу тебя всем премудростям, необходимым камеристке знатной дамы.
   Он подошел к одному из столов и принялся доставать с висящей рядом полки какие-то скляночки.
   – Cara mia, принеси мне с кресла платок! – приказал мессир Марчелло девушке.
   Жаккетта послушно подала ему алую шелковую косынку.
   «Надо же, все красное!» – подумала она.
   Итальянец обвязал косынку вокруг головы и сразу стал походить на пирата.
   Он протянул Жаккетте чашечку с порошком и сказал:
   – Это мука из люпина, попробуй. Готовишь ее тщательно. Обязательно просеешь через самое мелкое сито из генуэзской наилучшей кисеи. Смешаешь с соком свеклы, чтобы вышла жидкая кашица, и будешь мыть голову госпоже – волосы станут пышными. Все поняла? Теперь приготовь!
   Жаккетта послушно терла крупную свеклу, отжимала сок, мешала его с люпиновой мукой и чувствовала, что сама становится похожей на ярко-вишневую свеклу. Пот тек по спине между лопаток, подбираясь к пояснице.
   Наконец мессир одобрил приготовленную бурду.
   – А госпожа Жанна с этой свеклы, часом, не покраснеет? – робко спросила Жаккетта, утирая передником мокрый лоб.
   – Не бойся, сполоснешь ромашкой – и все в порядке!
   Мессир Марчелло похлопал Жаккетту по попке и изящным движением отправил всю эту кашицу в помойное ведро.
   – Теперь запоминай, что делать, если у госпожи начнут волосы выпадать.
   Оказывается, пока Жаккетта воевала со свеклой, куафер закрепил в таганке над жаровней небольшой котелок, в котором уже начала закипать вода.
   – Возьми мерную чашечку, вот она, и отмерь одну часть ладана и три части розового масла. Смешай. Вода закипела? Лей!
   Жаккетта стала осторожно переливать в кипящую воду сладко пахнущее масло с ладаном, а мессир Марчелло, встав за ее спиной, прямо в ухо ей командовал:
   – Теперь сыпь две горсти миртовых листьев и помешай, чтобы все они в воду ушли. Хорошо, подожди чуток… Теперь кидай горсть хмелевых шишек и мешай, мешай. Быстрее!
   Жаккетта перемешивала булькающее варево и чувствовала, как ее руки наливаются усталостью.
   Неожиданно ладошка Жаккетты утонула в широкой ладони итальянца. Он стал водить ее рукой, заставляя ложку выписывать восьмерки, закручивая в котелке маленькие водовороты. В другой руке мессира Марчелло оказалась небольшая бронзовая кочерга, которой он ловко разгреб угли так, что они стали слабо мерцать, понемногу отдавая свой жар котелку.
   – Вот теперь зелье должно долго кипеть на слабом огне, а мы успеем хорошо отдохнуть. Я вижу, как устала маленькая девочка воевать с котелками и терками.
   Руки итальянца угнездились на тугой груди Жаккетты, он тесно прижался к ее спине и принялся страстно целовать в шею около маленького уха. От накатившей усталости и такого неожиданного напора Жаккетта как-то резко ослабла и, полузакрыв глаза, сквозь ресницы смотрела на мерцающие угли жаровни.
   В голове ее лениво плавала довольно странная в этой ситуации мысль: «Листья мирта должны быть свежими…»
   Тем временем мессир Марчелло очень мягко, но настойчиво разворачивал Жаккетту к себе лицом и, наконец, добившись своего, жадно прильнул к ее губам. Не переставая целовать, он подхватил девушку на руки и понес к креслу у камина…
* * *
   «…И святая Агата не помогла! – мрачно думала Жаккетта, из-под опущенных ресниц наблюдая, как взлетает над ней искаженное страстью лицо итальянца. – Теперь надо молиться святой Агнессе…»
   Мессир Марчелло оказался на редкость страстным и любвеобильным кавалером.
   Понемногу и Жаккетта включилась в захватывающую игру, резонно рассудив, что раз святая Агата дело проиграла, а святая Агнесса за него еще не бралась, то она, Жаккетта, предоставлена самой себе, а значит, не грех и поразвлечься.
   От чистой, гладкой кожи итальянца пахло мускусом и еще чем-то очень приятным, а ловкие руки куафера, оказывается, умели управляться не только с женскими волосами…
   Котелок с учебным варевом булькал уже часа три, а прекращать свои атаки итальянец, судя по всему, и не собирался.
   «Ну и силен мужик! – с уважением подумала подуставшая уже Жаккетта. – А с виду не скажешь. Нашим парням до него далеко!»
   Внезапно ее плечо что-то укололо. На ощупь пошарив там ладонью, Жаккетта зацепила какую-то небольшую, но острую штучку в щели между спинкой и сиденьем и осторожно зажала находку в кулак.
   Мессир Марчелло наконец-то решил, что на сегодня любви хватит, и с видимым сожалением оторвался от Жаккетты.
   Выудив откуда-то из-под кресла бутылочку вина, он налил девушке в изящный, явно из графских запасов, бокал. А сам, особо не церемонясь, принялся употреблять божественный нектар из горла.
   Жаккетта потихоньку тянула кларет, отдыхая после такого бурного событиями урока. Разжав ладонь, она украдкой посмотрела на свою находку. В руке поблескивала искорками рубиновая шпилька баронессы де Шатонуар.
   Когда куафер пошел проверять котелок, Жаккетта спрятала шпильку в замшевый мешочек на поясе и, убедившись, что он ничего не заметил, принялась шнуровать платье, приводя себя в порядок.
   – Смотри, Cara mia! Ты приготовила отвар для ращения волос. Его втирают вечером и выдерживают до утра. – Мессир Марчелло принес ей котелок. – Сейчас он будет остывать, а потом я перелью его в бутыль темного венецианского стекла. Гости разъехались, значит, будем пользовать этим отваром госпожу Изабеллу. На сегодня все. Мне, как и отвару, надо остыть. Завтра в это же время я тебя жду.
   «А мне будто не надо!» – так и вертелось на языке у Жаккетты.
   Но она со скромным видом еще раз оправила юбку, проверила, все ли на месте, и двинулась к выходу вслед за итальянцем, который опять повел ее извилистым лабиринтом между столов, сундуков и прочей дребедени. У самого выхода он нежно обнял ее и припал к губам долгим прощальным поцелуем.
   Но потом объятия из легких превратились в весьма ощутимые, а поцелуй больше стал походить на встречающий.
   «Неужто все опять по новой!» – встревожилась Жаккетта.
   Но мессир Марчелло, сам удивленный своим порывом, отпрянул от нее и воскликнул:
   – Клянусь Пасхой Господней! Ты необычная девушка, малышка! Меня опять тянет к тебе с такой силой, словно я женщин год не видел!
   – Да обыкновенная я, обыкновенная! – буркнула Жаккетта, пытаясь поскорее открыть неподатливую дверь. – Вы, видать, с утра паштета из щуки переели, вот и все. Нормальное дело. До завтра, мессир Марчелло.
   Дверь наконец поддалась, и Жаккетта с облегчением выскочила на свежий воздух.
   Отойдя подальше от башни, она присела на камешек и принялась размышлять, что же делать дальше:
   «Итальянец теперь от меня не отстанет, это ясней ясного. Но он мужик вроде неплохой, хоть и ученый больно. А вот что со шпилькой делать?»
* * *
   Из-за этой шпильки перед турниром осушили пруд и долго-долго обшаривали дно, а баронесса, закатив глаза и заломив руки, с надрывом рассказывала, как она гуляла по саду и решила полюбоваться водой с мостков, когда рубиновая безделушка выскользнула из ее прически.
* * *
   «Значит, госпожа Беатриса гуляла не по саду, а по креслу итальянца попой, это как пить дать. Сунешься к ней с находкой – она визг на весь замок поднимет, ежели правду скажешь. А коли соврешь, что из пруда… Так ведь она вроде успокоилась, что не нашли. Не буду отдавать!» – здраво рассудила Жаккетта.
   Она вынула шпильку из мешочка и сунула в щель между камнями. Залепила получившийся тайничок комочком глины и пошла в свою каморку.
* * *
   Войдя в комнатенку, Жаккетта застала там Аньес, которая пришла ей помочь перебраться к себе и теперь сидела на лежанке и болтала ногами.
   – Ты чего какая-то кислая? – спросила она. – Радоваться надо, из этой норы в нормальную комнату выберешься, к людям поближе!
   – Чего-чего… – пробурчала Жаккетта. – Не каждый день, небось, вместе с учебой еще и трахают почем зря! Ты бы, небось, не веселилась, если бы тебя ни с того ни с сего завалили на травку!
   – Ой! Да что ты такое говоришь! – всполошилась Аньес. – Кто?!
   – Кто, кто… господин Марчелло, вот кто!
   – Врешь! – неожиданно надула губки Аньес.
   – Ну, здрасьте! – удивилась Жаккетта. – Меня, значит, три часа по лежанке возили туда-сюда, и я же вру! Больно надо…
   Аньес соскочила с лежанки и обошла Жаккетту кругом, внимательно ее рассматривая, словно пытаясь увидеть в подруге что-то новое, неизвестное ей.
   Ничего не найдя, она села обратно на кровать и задумчиво сказала:
   – Извини, Жаккетта, но сама посуди: мессир Марчелло появился здесь три года назад. И за все это время до нас, служанок, ни разу не снизошел. Да ему не больно-то надо. К нему дамы пачками рвутся, не только как к астрологу. Вон баронесса за ним бегает, только шум стоит. И он к ней ночевать в окошко лазит – зря она, что ли, осталась! Да и кто из местных красавиц, которые благородные и все такое прочее, у него в башенке не побывал. У Маргариты кузина в камеристках у госпожи де Пуа, так вот эта госпожа, Маргаритина сестра, говорила, отравиться хотела, когда он ее бросил. Говорят, он та-а-акой кавалер! – Она лукаво посмотрела на невозмутимую Жаккетту.
   – Наши девчонки знаешь как бы хотели его подцепить? Маргарита уже год перед ним юбками крутит – и все без толку, а она в замке первая красавица, ну среди нас. И вдруг ты такое говоришь! Да еще, мол, без авансов с твоей стороны! Я, ей-богу, не пойму, что он в тебе нашел, ты уж извини…
   – Да чего там! – отмахнулась от последних слов Жаккетта, нисколько, видно, не удивленная, что перебежала дорожку первой красавице. – Ты лучше скажи: знаешь, которая статуя в часовне святая Агнесса будет?
   – Знаю.
   – Покажи мне, очень надо. Прямо сейчас!
   – Зачем, Жаккетта? Ты какая-то ненормальная, ей-богу! Я тебе такие вещи рассказала, а ты как будто так и надо! Говорю тебе: он только с благородными да красивыми спит. Ты первая сподобилась, хоть не благородная, да и не красавица!
   – Я-то знаю почему! – отрезала Жаккетта. – Сказала же, в часовню надо. Отведи!
   – Ну, нет! – глаза у Аньес загорелись. – Ты расскажи сначала, почему знаешь! Да и что на вечер глядя к святой идти. У нее, наверное, уже голова кругом идет от молитв и просьб. Ничего не вымолишь – точно говорю! С утра и сходим, я всегда так делаю!
   – Ну ладно! Не отвяжешься ведь…
   Жаккетта забралась с ногами на ложе и, довольно уютно устроившись в уголке, потребовала:
   – Только клятву дай, что не расскажешь никому!
   – Пресвятой Девой клянусь! – начала Аньес.
   – Нет, не пойдет! – оборвала ее Жаккетта. – Пресвятая Дева добрая, она простит, даже если нарушишь. Ты мне вот так поклянись: «Святым Бавоном клянусь, что не выйду замуж, если разболтаю эту тайну». Бавон – мужик серьезный и за клятвой проследит.
   – Ладно… Святым Бавоном клянусь, что не выйду замуж, если проболтаюсь. Рассказывай!
   – Я давно это знаю, уже года полтора, наверное. Вот как стали меня родители на улицу, на гулянье пускать – в деревне ни у кого из девчонок столько дружков не было, сколько у меня. Они даже косились… А что я? Я же парней не отбивала у других, сами липли, как мухи на мед. Поначалу-то я ничего не подозревала, думала, нравлюсь, потому как не кривляюсь, не строю из себя святую, как некоторые… Вот дружок всегда и есть. Наш старенький кюре в ту пору помер, и прислали нового, молодого. Пошла я как-то к нему на исповедь. Поначалу все было как положено… Слушал он, слушал, да вдруг как накинется с поцелуями!
   – Да ты что?! – в тон рассказу охнула Аньес, в полном восторге от такого захватывающего начала.
   – Кюре, видно, и сам испугался: оторвался от меня и к кресту кинулся. Схватился за него, а самого аж трясет! Я жуть как перепугалась – и в рев! А меня мой дружок Николя провожал, он услыхал и ворвался, как бешеный. Сообразил, видать, в чем тут дело, и на кюре чуть с кулаками не накинулся. Но тот трястись перестал, наперсным крестом во все стороны машет и вопит, что дело серьезное: не то дьявол во мне сидит, не то еще что. Николя, он вообще отчаянный, давай в ответ орать: «Что, мол, святой отец, коли девка не дала, так ее сразу на костер, как ведьму?! Я тебе все кости переломаю, не посмотрю, что в сутане!»
   Жаккетта перевела дух и продолжила:
   – Тут кюре меня из церкви выпихнул. «Иди, – говорит, – дочь моя, погуляй немного!» А сам с Николя заперся. Долго они там мои косточки перемывали. Николя говорит, падре у него всю подноготную выспросил, такие вопросы задавал, что у Николя уши от стыда горели. Потом они меня позвали, и кюре говорит: «Так и так, Жаккетта, оказывается, я не первый мужчина, у которого ты вызываешь дикое желание тобой обдл… олбд… он тогда такое слово завернул… а-а, вот: «об-ла-дать»! Я должен познать тебя, как мужчина женщину, и понять, от Бога у тебя сие или от диавола!»
   – И ты согласилась?! – Аньес вцепилась в свои коленки и, открыв рот, слушала исповедь Жаккетты.
   – А то… Попробуй не согласись – инквизицией ведь пахнет и Псами Господними… Да я и не жалею – ты что, он таким ловким э-э, ну этим самым оказался… – Жаккетта запнулась, пытаясь найти благопристойное определение кюре.
   – Амантом! – помогла Аньес.
   – Во-во, никогда бы не подумала! Почти как мессир Марчелло – видать, ученость не последнее дело. Неделю он, значит, в храме при свечах проверял меня вдоль и поперек, а дальше Николя на него уже косо посматривать стал, пришлось проверку заканчивать. Так ему, бедняге, не хотелось – глаза тоскливые стали, как у собаки. И вот что он сказал…
   Жаккетта изо всех сил зажмурилась и стала монотонно повторять накрепко затверженные слова:
   – «То, чем ты обладаешь, дочь моя, не от дьявола – ибо никакой дьявол не сможет так проявлять свою силу в святой церкви, в присутствии Господа Бога, Девы Марии и всех присных. (И никакой дьявол не даст такого божественного наслаждения…) Но и не Господь Бог ниспослал тебе этот дар, ибо с дьявольской силой тянет об-ла-дать тобой вновь и вновь. Я думаю, тебе чьим-то попущением досталось то, чем жены человеческие привлекают мужей человеческих, и одна ты получила, что предназначалось десяти божьим душам!» Он много еще чего говорил… – Жаккетта открыла глаза. – Но я запомнила, что от меня навроде как жаром пыхает, как от очага, – мужики-то и ломаются. И жар этот иногда больше, а иногда меньше, во как!
   – Здорово! Счастливая ты, Жаккетта! Маленькая, толстенькая, лицо простое – а ни один парень не устоит! – заявила Аньес.
   – Да ты что! – возмутилась Жаккетта. – Это хуже клейма! Ведь я не выбираю, кто от меня обалдеет, и этот чертов жар не могу, как нарядную косынку, снять да до лучшего дня спрятать. Тебе бы понравилось, если бы на тебя мужики ни с того ни с сего кидались? – Она сердито вздохнула. – Кюре это раньше меня сообразил и велел молиться всяким святым по очереди, глядишь, какая и поможет. Выбрал он мне несколько, и начали мы со святой Агаты. Она тоже от мужского племени натерпелась, должна мое положение понимать. Ведь ее какой-то римский наместник домогался, а она ни в какую! Вон ей, даже грудь щипцами вырвали, вот ведь до чего дело дошло! Сначала-то она хорошо справлялась, вон сколько продержалась, но, видно, выбилась из сил совсем. Теперь святой Агнессе молиться надо. Кюре говорил, ее голой в бордель засунули, так она враз волосами по пятки обросла! А сеньор, который к ней приставал, и вовсе ослеп!
   – Ты думаешь, она мессира Марчелло уймет? – с сомнением спросила Аньес.
   – Да нет, этот уже по уши увяз. Да я, в общем-то, не против… Все равно дружка у меня сейчас нет… Просто я боюсь, что ежели от меня опять этим самым жаром пыхать начало, то бед не оберешься. Замок-то не деревня, народу вон сколько толчется!
   – А ты свой жар с мессиром гаси! – хихикнула Аньес. – А как же Николя?
   – У человека горе, а тебе смешно! – обиделась Жаккетта. – Дай Бог, чтобы святая Агнесса помогла! Завтра молить буду, пусть защитит… А Николя ушел в море, тесно ему в нашей деревне было. А потом у меня Жак появился, потом Жерар, потом Дедье…
   – И как же ты с таким хозяйством не беременела каждый месяц? – поинтересовалась Аньес.
   – А! – махнула рукой Жаккетта. – Кислых яблок и уксусу ведь полно. Меня сестра научила, я только ей из родни открылась.
   В дверь задолбил тяжелый кулак.
   – Вы чего там, заснули или вшей считаете? – раздался рев Крошки Аннет. – Госпожа Жанна вас ищет, а вы тут лясы точите! Быстро наверх бегите!
   Жаккетта подхватила узелок со своим скудным добром, и девушки заторопились в покои Жанны.
   Аньес так и распирало от узнанных новостей.
   Она горько сожалела, что опрометчиво дала такую страшную клятву и теперь вынуждена молчать про захватывающую тайну Жаккетты. Но, правда, даже просто новость, что сегодня мессир Ламори и Жаккетта занимались любовью во время ее учения и, судя по всему, их связь будет довольно постоянной, должна надолго отбить сон у остальных камеристок, а особенно у Маргариты.
   Красота!

Глава X

   Мадам Изабелла нервно ходила по истертым плитам пола, подметая пыль своим шелковым подолом.
   Мадам Беатриса меланхолично жевала леденцы, которые она доставала из подвешенного к поясу изящного омоньера. (Монетки для милостыни, для которых, в принципе, этот парчовый мешочек и был сшит, посещали его крайне редко.) И попутно рассматривала развешанные по стенам и расставленные по углам трофеи крестовых походов, в которых принимали участие мужчины рода де Монпезá.
   Через несколько мгновений предстояло трудное совещание, где надо будет определить дальнейшую судьбу Жанны. Нечего ей на материнской шее сидеть, раз несколько благородных шевалье просят ее руку.
   Торг предстоял нешуточный, и мадам Изабелла волновалась с утра. За Жанной давно послали, и она должна была вот-вот появиться.
* * *
   Чтобы придать совету надлежащую случаю торжественность и обезопасить себя от любопытных ушей, дамы решили устроить его в византийском зале.
   Зал этот был средних размеров комнатой в верхнем этаже старого донжона, где хранилась боевая добыча графов-крестоносцев. Львиную долю составляли трофеи легендарного Буйного Гюго, закадычного друга и соратника Бонифация Монферратского.
   Когда отличавшийся несколько неистовым характером граф отправился в дальние земли, все графство с облегчением вздохнуло и начало истово молиться, чтобы неутомимый сюзерен подольше шастал в чужих краях и обрушивал свой крестоносный пыл на тамошних жителей.
   Гюго своих подданных не подвел и вместе с Бонифацием славно обчистил град Константинов. Ходила даже легенда, что во время очередной попойки граф чуть не выиграл в кости у маркиза Монферратского острова Крит и Корфу, захваченные накануне. И если бы звезды в тот вечер были поснисходительней, а рука Гюго не так тряслась от сильных возлияний, то эти славные островки принадлежали бы не хитрым венецианцам, а доблестным графам де Монпезá.
   Невыносимо грустно, конечно, от такой потери, но и без этого награбленного византийского добра граф Гюго приволок достаточно много. Со временем бóльшая часть трофеев где-то рассеялась, но и то, что осталось, впечатляло. Разумеется, держать такое старье в покоях мадам Изабелла считала признаком дурного вкуса, поэтому все снесли в донжон, где трофеи прекрасно разместились.
   Стены зала были увешаны золототканой узорной парчой и цветастыми восточными шелками, до сих пор даже не выцветшими. Тут и там громоздились золотые и серебряные чаши, кубки, блюда; дамасское, изысканно-коварное оружие; диковинный китайский нефритовый лев; подбитый соболем полосатый зимний халат какого-то богатого бухарского или ургентского бая, страстно любимый молью, – все, что столетия притягивал Константинополь со всех краев ойкумены. И крохотную чешуйку с этого золотого дракона один из муравьев-победителей приволок в свою норку.
   На почетном месте лежали два громадных, греческим языком писанных Евангелия (у сообразительного графа достало ума прихватить их целиком, а не только отдирать богатые крышки переплета, как поступали его товарищи).
   Но главной ценностью коллекции была массивная кровать на четырех львиных лапах, с витыми столбиками, поддерживающими полог, с полным набором перин и подушек и богато вышитым прелестным покрывалом: на весеннем лугу сидели стайкой серые куропатки. В общем, чудо, а не кровать!
   Вернувшиеся из похода оруженосцы рассказывали, что на этой самой постели граф усиленно обращал в истинную веру хозяйку кровати, тонколицую большеглазую византийку. И даже подумывал взять эту даму в качестве трофея домой, но потом из двух чудес выбрал все-таки кровать, решив, что она ценнее.
* * *
   Госпожа Беатриса все это с интересом рассматривала, коротая время в ожидании Жанны. Она, в отличие от подруги, была безмятежно спокойна: своих детей у нее не было и материнские муки были ей неведомы.
   Наконец Жанна появилась.
   Она нарочно постаралась задержаться подольше, чтобы дамы потомились в ожидании, и поэтому раза три меняла платья. В конце концов она надела нижнее шелковое белое, с узкими длинными рукавами платье и верхнее голубое, отделанное по подолу и вырезу горловины тонкой серебряной тесьмой и таким же узким поясом. Волосы приказала просто завить и расчесать на прямой пробор, закрепив цепочкой.
   Чувствуя себя в весьма боевом настрое, она довольно осмотрелась в зеркале.
   – Ну вот, теперь и поговорить можно! – усмехнулась Жанна своему отражению и пошла в донжон.
   – Наконец-то, Жанна, где вы пропадали? – Графиня нервным жестом предложила дочери занять место у круглого столика, где для поддержания сил во время нелегкого разговора было сервировано небольшое угощение из фруктов и сладостей.
   Баронесса с сожалением оторвалась от щупания дивного покрывала и тоже заняла место за столиком.
   Военный совет начался!
   – Жанна! Мой святой материнский долг – устроить вашу дальнейшую судьбу. К сожалению, смерть моего дорогого супруга и вашего достойного отца свалила на мои хрупкие плечи тяжкую ношу забот. Если бы ваш батюшка был жив, конечно, никаких затруднений не возникло бы и вы были бы обеспечены супругом, всецело достойным вас. Сейчас наши дела не столь блестящи – это удел вдов и сирот, на все воля Божия… – несколько сбивчиво начала графиня, пытаясь сразу дать понять дочери, что лезть из кожи вон ради ее замужества не будет, с места трогаться не желает, и подвести ее к мысли, что надо жить по средствам, выбирая супруга из реально предложенных кандидатур.
   Но на Жанну это вступление никакого впечатления не произвело.
   Она резко, в лоб, спросила мать:
   – И кого же из местных дворян вы прочите мне в мужья, матушка?
   – Барон дю Санглиэр попросил вашей руки. Он, конечно, староват – все-таки двадцать пять лет разницы, но у нас в Гиени он пользуется влиянием, и земли у него неплохие – а какой виноград на них вызревает! И поверьте женскому опыту вашей матери, мужчины в этом возрасте полны жизни… – пустила пробный шар мадам Изабелла.
   Жанна на секунду скривила губы и, опять невозмутимо глядя на мать и баронессу, сказала:
   – Ну, во-первых, он безнадежно молод для меня. Господина барона даже привлекательным назвать трудно, а мужчины в этом возрасте полны жизни, как вы сами говорите. Что касается влияния… Любой торговец сукном из Бордо, живущий на Английской улице, имеет бóльший вес в наших краях, чем уважаемый барон. Да и вино его – кислая дрянь, прости Господи! То же самое я могу сказать и про господина дез’ Арбриссо, и про господина де Грева, которые чересчур дерзко для их скромного положения попросили моей руки. Покойный батюшка не одобрил бы ни одного из этих браков! В нашем захолустье людей, равных нам по происхождению, нет, матушка, вы же сами прекрасно знаете. Подобные мезальянсы лягут грязным пятном на наш герб, и мы не сможем носить наш древний девиз «Безупречный по праву!».
   Графиня чуть сжалась от такого полного и логического отпора и примирительно (против девиза не возразишь!) сказала:
   – Ну хорошо. Давайте отправимся ко двору Наваррского короля. Имя графов де Монпезá там в большом почете.
   – Вы лучше сразу скажите, матушка, что хотите, чтобы я ушла в монастырь! – обозлилась Жанна. – Жители Наварры и Беарна годами не видят своего дорогого короля, который порхает по всем королевским дворам Европы, но почему-то упорно минует свой! Кроме того, меня и здесь-то убивает запах чеснока от наших горничных, а там, говорят, и от придворных дам несет, как от деревенских кумушек на свадьбе. Покойный граф, ваш достойный супруг и мой дорогой отец, ОЧЕНЬ не одобрил бы этого поступка.
   – Хорошо, а что же одобрил бы покойный граф де Монпезá, мой дорогой супруг и ваш достойный отец? – ледяным тоном процедила мадам Изабелла, покрывшись красными пятнами.
   – МОЙ ДОРОГОЙ ОТЕЦ желал бы видеть свою единственную дочь и наследницу дамой при королевском дворе Франции, где она найдет общество, достойное нашей фамилии, матушка! – отрезала Жанна.
   – Дорогие мои, не горячитесь! – выступила в роли миротворца мадам Беатриса. – Ты, Изабелла, вспомни себя в этом возрасте: все мы стремились к сияющим вершинам. Да и странно было бы слышать от представительницы рода де Монпезá иные речи. Жанна вся в покойного графа! А ты, Жанна, не злись на мать. Она знает жестокий мир и хочет уберечь свое единственное дитя от беспощадных ударов судьбы. Поэтому не вини ее, что сияющим, но зыбким вершинам она предпочитает видеть тебя дома, в родной Аквитании, где, может, и нет такого блеска, но есть твердая уверенность в завтрашнем дне. Разреши задать тебе всего один вопрос: где сейчас находится королевский двор?
   Жанна задумалась: «А действительно, где? Покойный Людовик XI жил в Плесси-ле-Тур…»
   – Не отвечай, милочка, я недавно из тех краев и расскажу, что творится во Французских землях, – опередила ее баронесса. – Нам с твоей матушкой посчастливилось провести свою юность при блистательнейшем дворе Европы, где в ту пору находились самые красивые и изысканные дамы и самые галантные кавалеры. Я имею в виду Бургундию при неотразимом герцоге Шарле[22]. Теперь такого блестящего двора не найдешь, одни моды чего стоили – верх совершенства! Но бедняжка Шарль убит, Бургундию растащили на куски, и от былой славы остались лишь лохмотья. Таков удел земной! Христианнейший король Людовик, эта Вселенская Паутина[23], тоже отдал концы, несмотря на все свои молитвы. И теперь официально нашим славным королевством правит его хилый сынок Карл. А на самом деле его старшая сестрица госпожа де Божё, мадам регентша. И вот что я тебе скажу, дорогая Жанна: королевского двора у нас нет и делать там молодой незамужней девице нечего!
   Баронесса промокнула платочком лицо и продолжила:
   – Посуди сама: Анна со своим братцем сидит в Амбуазе, и двором тамошнее общество назвать трудно. Еще бы! Госпожа де Божё истинная дочь своего отца. А уж в покойном-то короле и капли рыцарства да галантности не было. Да и чего ждать от этой семьи? На досуге я расскажу вам всю правду, вы ахнете!.. А уж про подружек нашего Луи я и не говорю! Пресвятая Дева! Все эти Югетты и Жигоны – да им бордель больше пристал, чем королевская опочивальня. А Перетта, притча во языцех?! Помнишь, Изабелла, когда мы ездили в Париж, как раз во времена этой пикантной связи, там из всех окон сойки да вороны в клетках на все лады склоняли ее имя?
   Дамы посмеялись, и баронесса продолжала:
   – Ну уж об искусстве одеваться наш любезный король и вовсе не подозревал. Про его линялую шляпу с оловянными образками судачила вся Европа. Невыносимо думать, что такой сморчок тайными интригами и хитрыми кознями свел красавца Шарля, настоящего рыцаря и правителя, в могилу, расправившись с ним чужими руками… Да… И Анна Французская вся в своего папашу. Если бы ей пришлось думать, куда потратить некую сумму денег, будьте уверены – она, вместо того чтобы купить себе новое платье, купила бы нового шпиона! Хотя этих шпионов у ней куда больше, чем платьев. Да что говорить! – махнула ручкой баронесса. – Год назад я, через своего старинного знакомого сенешаля Гастона (Изабелла, ты должна его помнить!) добилась аудиенции у регентши, чтобы разрешить кое-какие вопросы о землях, оставленных мне моим дорогим Анри (это мой третий покойный супруг). Так вот, пока искали нужные бумаги, мы втроем – я, Гастон и Анна – сидели в малом кабинете. И какой беседой они меня потчевали? Думаете, о поэзии или галантных увеселениях двора? (Как подобало бы благородным воспитанным людям!..) Как бы не так! Госпожа Анна и господин Гастон оживленно обсуждали, какую замечательную породу гончих они выведут из шести щенков, появившихся на свет в результате любви регентшиной выжловки Бод и гастоновского Сульяра. (Сенешаль уверяет, что этого пса подарил ему покойный король, хотя я уверена, что, скорее всего, Гастон просто выклянчил собачку!)
   Мадам де Шатонуар перевела дух и отпила хороший глоток кларета:
   – Мои дорогие, я не ханжа и не избалованная неженка! И тоже люблю благородное искусство охоты. Тем более что привалы в лесах, ночевки в охотничьих домиках дают чудесную возможность завязать отношения с интересующим тебя кавалером… Но даме обсуждать собачьи стати и достоинства?! Немудрено, что после Генеральных Штатов[24] благородные сеньоры обходят Амбуаз стороной. Ах, если бы тогда регентом стал душка Людовик Орлеанский, мы бы вспомнили, что такое настоящая придворная Жизнь! Вот уж кто понимает толк в увеселениях и красивых дамах! Но и он, и другие принцы, герцоги и графы стараются в королевской резиденции не задерживаться, хотя некоторые знающие люди говорят, что Анна не прочь заполучить своего главного противника в свою постель. Но красавец Луи бегает от нее, как от чумы: дочери покойного короля ему не по вкусу – что жена, что свояченица. Ах да, я чуть не позабыла, что мы имеем королеву Франции. Почти имеем. Разумеется, свой двор есть и у малютки Марго Австрийской, которая должна выйти замуж за Карла по Аррасскому договору[25]. Но там больше дрессированных зверюшек, чем кавалеров… А самой старшей придворной даме лет тринадцать от силы, не считая этих вездесущих статс-старух. Конечно, если ты хочешь запинаться там о козлят и барашков и играть целыми днями в мячик… Но мужа там найти трудно… – усмехнулась баронесса. – И, кроме того, дорогая Жанна, не забывай, что ты – аквитанка. Наш край, слава Богу, всегда жил собственным умом, и Англия нам ничуть не дальше, чем Франция. Эта мерзкая война, которую англичане позорно проиграли, нанесла Гиени непоправимый урон. Где то золото, что текло в Бордо из английских карманов? Благодарение Господу, Аквитания потихоньку оправилась от присоединения к французской короне, но до былого величия нам как до Рима пешком. А потом, уже в наше время, разве можно было назвать твоего отца, милочка, преданнейшим слугой короля? Я помню те дни, когда в каждом замке на все лады кричали: «Лига, Лига!»[26] И если бы наши грозные мужчины были воинственны на деле так же, как и на словах, и тратили свой боевой пыл не только на дижонских потаскушек, но и на дела… То не пришлось бы мне сейчас вымаливать у семейства де Божё то, что и так принадлежит мне по полному праву вдовы. Хитрюга Людовик обвел их всех вокруг пальца! Уж он-то, в отличие от бедняжки герцога, полагался на свою голову, а не на мешок с алмазами[27], которые Шарль таскал с собой! Попомни мои слова, Жанна! Как только ты появишься при дворе, твое имя и твоя красота быстро заставят зловредных дам регентшиной свиты вспомнить, за какие грехи у вас отняли ваши земли и оставили угасать великий род на крохотном клочке графства. А Анна Французская весьма подозрительна и мстительна…
   – И все-таки лучше мне уйти от греха подальше в монастырь! – насмешливо закончила Жанна, очень внимательно слушавшая баронессу, но делавшая в уме свои выводы.
   Мадам Беатриса, покочевавшая по всем мало-мальски пристойным дворам Европы, была, в отличие от мадам Изабеллы, закалена в словесных дуэлях, поэтому на насмешку и бровью не повела. Выпив для подкрепления сил еще один бокальчик, она с новым пылом ринулась в бой.
   – Совсем нет, дорогая. Ты мне как родная дочь, и мой христианский долг помочь тебе и твоей матери в этом сложном деле. Я просто делюсь с тобой своими впечатлениями. Думаю, что блистательный бургундский двор канул в Лету. Настоящий французский королевский двор появится только тогда, когда Карл примет из рук сестры бразды правления страной и вступит в брак. В Англии смута, туда даже соваться не стоит. Но остался еще один весьма приличный двор, который, как мне кажется, прекрасно тебе подойдет. Я говорю о герцогстве Бретонском!
   – Еще одно захолустье! – фыркнула Жанна и взяла миндальную лепешечку.
   – О нет, моя девочка! Посуди сама: герцогство – единственная независимая французская земля, которую проныра Людовик не смог захапать. Поэтому с ней считаются и Франция, и Англия, и Германские земли. Самое же главное для тебя – у герцога нет сына, и Бретань наследует его старшая дочь, госпожа Анна. Кто получит ее руку, тот получит Бретань. Поэтому в Ренне толпятся благородные сеньоры со всех концов и окраин. И каждый, заметь, с подобающей его положению свитой. Вот там ты не будешь чужой. Бретань, Аквитания и Бургундия всегда были связаны общими интересами.
   – Кроме того, Жанна, – вступила в разговор мадам Изабелла, – ваш отец был хорошим другом Франсуа II Бретонского. В Ренне у нас есть небольшой, но приличный отель, пожалованный графу герцогом в пору их дружбы. (За какую-то сверпокладистую шлюху! – добавила она про себя.)
   – И благородное французское дворянство, создавшее Лигу Общественного Спасения[28], направленную на то, чтобы оградить нашего юного короля от тирании этой мерзкой семейки де Божё, охотнее проводит время в Ренне, нежели в Амбуазе!
   Этими пророческими словами баронесса завершила свое страстное выступление и полезла в омоньер за очередной карамелькой.
   Жанна совсем не торопилась с окончательным ответом.
   С одной стороны, мадам Беатриса нарисовала весьма убедительную картину. Если так обстоят дела, то соваться в королевскую резиденцию действительно особого смысла нет. Южная провинциалочка из нелояльного королевской фамилии рода. Видимо, в самом деле придется начать с Бретани.
   С другой же стороны матушка явно заинтересована в Ренне, поэтому надо поторговаться.
   – Хорошо, я согласна. Но с таким гардеробом, как у меня, появляться при герцогском дворе просто позорно! Нужно сшить несколько платьев (кстати, хорошо, что бархатные уже шьются у Мадлен!), подкупить теплых тканей, мехов – ведь в вашей хваленой Бретани холодно и сыро! – наконец отрезала она.
   Мадам Изабелла поняла, что спорить опасно, и без слов, утверждающе склонила голову.
   – Вот и прекрасно! Милые дамы, я тоже поеду с вами до Ренна, там у меня несколько дел! – подытожила совещание довольная баронесса.
   Пришедшие к долгожданному соглашению высокие договаривающиеся стороны с облегчением накинулись на угощение.
   Бедная Бретань еще и не догадывалась, что ее собрались покорить серьезные аквитанские дамы.
* * *
   Известие о том, что в скором времени мадам Изабелла и мадам Жанна намерены ехать в Бретонское герцогство ко двору герцога Франсуа, оживленно обсуждалось вечером того же дня на кухне, где трапезничала челядь замка, свободная в этот час.
   Само собой разумеется, это был страшный секрет и жгучая тайна.
   В отличие от камеристок, несколько испуганных, но восхищенных такой смелостью графинь, тетушка Франсуаза была настроена очень мрачно, если не сказать трагично.
   – Виданное ли дело! – голосом Дельфийской сивиллы вещала она, ожесточенно кидая в миски тушеные бобы и поливая их «гасконским маслом». – Не нашли лучшего места, куда податься! Добром это не кончится, помяните мое слово!
   – Это почему же? – добродушно спросил Большой Пьер, а девушки возмущенно загалдели.
   – Потому! – решительно отрезала тетушка Франсуаза, сунув ему миску с бобами. – Самое треклятое место! Нарочно искать станешь, а хуже не сыщешь!
   Она резко махнула рукой и чуть не сшибла миску со стола.
   – Всякий знает, что около ихней Бретани волшебный остров стоит, где феи одни только и живут. Оттуда-то они по всему королевству и расплодились. Ладно у нас они все больше в родниках сидят, гор-то нет, как они привыкли. А уж в Бретани шагу ступить нельзя, чтобы на фею не наткнуться. А по ночам эти старухи в лохмотьях шныряют во всех деревнях, в дома невесть как забираются. Никакой запор их не удержит. И поди разберись, какая к тебе фея забрела – та, что по хозяйству помогает, или злыдня зловредная. А бретонцы эти, даром что христиане, таскают им своих младенцев народившихся, чтобы те их по-своему окрестили. Тьфу! Ровно еретики какие! И море там другое, неправильное. Не то что наше. Скалы, острова – и у каждого острова хозяйка есть. Белая там дама, черная, серая – на любой цвет. Как луна полная, так они и носятся над волнами и рыбаков от рыбы отворачивают.
   – Ах, мама, ты все перепутала! – вмешалась в страстный монолог матери Аньес.
   Она, как и тетушка Франсуаза, была большой любительницей и великим знатоком по части фей, эльфов, кобольдов, гномов и прочей волшебной магии и нечисти. Но если тетушка Франсуаза черпала сведения из чистого народного источника, то Аньес серьезно обогатила их еще и слушанием многочисленных романов и поэм в покоях графинь.
   – Феи вовсе не шныряют по Бретани. Они переселились на север, на остров яблок Авалон, и там у них королевство. В их домах и замках крыши золотые, а в стены вделаны изумруды, топазы и гиацинты. Туда попадают благородные рыцари, где они и живут, не зная горестей и забот. А правит ими король Артур, которого фея Моргана перенесла туда и залечила волшебством его ужасные раны. А феи, которые живут у нас во Франции, вовсе не сморщенные злые старушки. Это прекрасные дамы в богатых платьях. Они выходят замуж за самых благородных рыцарей, но связывают своих супругов клятвой. И раз в неделю, когда остаются совсем одни, превращаются в кого-нибудь. Или запрещают мужу видеть себя без одежды. Мелузина, вон, каждую субботу превращалась в крылатую змею. И вообще, неприлично и старомодно называть их феями. Надо говорить «Дама Абонда»!
   – Может, для госпожи Жанны фея и Дама Абонда, а нам, вилланам, лучше держаться от них подальше. Надежней будет! И народ бретонский совсем дикий: нахлещутся своего ужасного сидра – а доброго вина там не найти! – и давай в свои мешки с трубками дудеть. Хлебнете вы там горя, ой хлебнете! Живыми бы хоть вернулись когда-нибудь! – Тетушка смахнула уголком фартука слезу.
   Рассказ дочери ее ничуть не успокоил, и она твердо стояла на своем:
   – Нет чтобы тут замуж спокойно выйти, детишек нарожать да нянчить – все здешние господа от госпожи Жанны без ума, – нет, надо нестись куда-то к черту на кулички. Совсем мозги от гордости посвертывались!
   – Да что вы такое говорите, тетушка Франсуаза? – засмеялся Большой Пьер. – Бывал я с покойным графом в Бретани. И не раз. Никаких страстей, о которых вы толковали, не заметил. Народ чудной, это верно. И говорят не по-нашему, но больше по деревням, в городах-то нормально. И сидр у них неплохой, когда привыкнешь. Сыро только и холодно, с нашими местами не сравнить. Но не всем же так везет, а жить можно, точно вам говорю.
   Гул одобрения пронесся над мисками, и тетушка Франсуаза осталась в меньшинстве. Махнув рукой, она молча подсела к столу и, ковыряя бобы, стала думать, какие ладанки, амулеты и кусочки мощей надо раздобыть, чтобы надежно оградить Аньес от колдовских и людских напастей в далеком чужом краю…
* * *
   Куда ехать за семейным счастьем, наконец решили. Теперь надо было подумать как.
   На следующее утро в Бретань неторопливо отправилась крепкая повозка с несколькими расторопными парнями, чтобы проверить дорогу и привести реннский отель в порядок. Половина слуг должна была вернуться, а остальные оставались дожидаться приезда хозяек.
   И замок Монпезá понемногу стал готовиться к предстоящему отъезду графинь и баронессы.
* * *
   Как и предполагала Аньес, известие о внезапной и необъяснимой близости мессира Марчелло и Жаккетты серьезно попортило кровь молодому женскому населению.
   Такое возмутительное событие не лезло ни в какие ворота. Три дня Жаккетта перемещалась по замку под беспощадным обстрелом любопытных глаз, проникающих в нее до костей. Но даже самые дотошные исследовательницы не могли найти в ней той искры, что могла зажечь разборчивого итальянца.
   Ну хоть убейте, колесуйте или сожгите, не обладала эта деревенская плюшка ни легкостью и детской игривой лукавостью Аньес; ни жизнерадостной, победной, плещущей через край красотой Маргариты; ни заимствованной у благородных дам изысканной манерностью Шарлотты!
   Спросить мужской пол о достоинствах Жаккетты прекрасная половина обитателей замка почему-то не догадалась. А на женский взгляд она была удручающе, просто безнадежно проста.
   – Ничего не пойму! – первой сдалась и отказалась от дальнейших раздумий Маргарита, когда девушки в который раз сообща пытались понять это чудо. – Ну ладно, понимаю, когда мессир Марчелло и баронесса. Она хоть в два раза старше, но в пять раз красивее Жаккетты. А Жаккетта, хоть и неплохая девчонка, но так же изящна и привлекательна, как кованый гвоздь!
   Все с ней согласились, и мудрый инстинкт самосохранения наконец подсказал камеристкам две возможные, приятные для самолюбия версии: или итальянец малость свихнулся, глядючи по ночам на звезды; или, как истинному гурману, Жаккетта нужна ему как противовес мадам Беатрисе, чтобы острей ощущать изысканность последней.
   У Аньес язык чесался рассказать тайну, но старой девой оставаться не хотелось, поэтому она, стиснув зубы и кляня в душе страшную клятву, молчала.
   Унося в растрепанных душах недоумение по поводу загадочной мужской натуры, девушки разошлись, так и не приблизившись к разгадке.
* * *
   А Жаккетта, по своему обыкновению, и не заметила, что ее достоинства подвергаются всестороннему анализу, и не изображала ни особой радости, ни особого горя по поводу своей волнующей весь замок связи.
   Да и какая тут радость: мессир Марчелло оказался не только страстным партнером, но и строгим, дотошным учителем. И во время их занятий учил и любил на совесть, так что Жаккетта после визитов в башню чувствовала себя выжатым лимоном. В непривычной к таким усилиям голове путались и переплетались многочисленные рецепты. Руки ныли от причесываний, начесываний, расчесываний, зачесываний, а уж коленки – те просто дрожали и подгибались от всего остального.
   Этого нельзя было не заметить: за неделю Жаккетта заметно похудела и лицо ее осунулось. И (редкий случай в практике женских отношений) недоумение и зависть девушек сменились сочувствием.
   Но постепенно к концу недели Жаккетта стала понемногу втягиваться в непривычное дело. Руки приобрели сноровку, рецепты запоминались все легче и уже не наводили прежний ужас своей сложностью.
   Да и неутомимый итальянец малость выдохся, работая сразу на два фронта, благо баронесса была тоже дама не промах и поблажек ему не давала, и поэтому жизнь для Жаккетты опять приобрела прежнюю привлекательность.

Глава XI

   – Хоть убейте, а я не пойду! – почти кричала басом обычно молчаливая Крошка Аннет. – Уж лучше свинарники чистить!
   Жаккетта, отзанимавшись с куафером и пропустив обед, торопилась на кухню, чтобы чем-нибудь перекусить. В этот час там должно было быть немноголюдно: посуду после полуденной трапезы уже вымыли, а готовить ужин еще рано.
   Возглас Крошки Аннет перебил угрожающий тенорок управляющего:
   – Я тебя, дорогуша, не свинарники чистить, я тебя тюремный подвал убирать поставлю. Через денек с повинной приползешь, а поздно будет!
   Господин Шевро, видно, тоже обозлился и решил поставить Крошку Аннет перед каким-то очень неприятным выбором.
   «Чего она так боится?» – удивилась Жаккетта.
   Торчать у входа в кухню, когда от голода урчит в животе, было не в ее привычках, и она пихнула тяжелую, чуть приоткрытую дверь.
   Поначалу спорящие даже не заметили ее появления.
   – Значит. И под юбку. Честной девушке. Лазить – Аннет?! И к колдуну. Проклятому. Идти. Опять Аннет?! – перешла Крошка Аннет в наступление, видимо панически боясь неведомого поручения. – Кто. Мне. Позавчера. Весь. Зад. На мессе. Исщипал?! Говорят. У госпожи Шевро бальзам есть. От синяков. Пойду попрошу. А то ведь. Сесть трудно!
   Тут уж струхнул господин Шевро, вспомнив о беспощадных кулаках своей драгоценной половины.
   Скрип дверных петель привлек его внимание, и он испугался еще больше, сообразив, что появился нежелательный свидетель.
   Но, увидев на пороге всего лишь Жаккетту, ушлый управляющий тут же догадался, как выкрутиться из неприятной и опасной ситуации, ибо Крошка Аннет намертво вросла в каменный пол увесистыми ступнями, полная испуганной решимости не соглашаться на страшное дело.
   – Жаккетта! – сведя брови к переносице, грозно воззвал он.
   – Чего вам, господин Шевро? – Жаккетта затормозила свой путь к очагу и с любопытством уставилась на управляющего.
   – Ты в замке новенькая, поэтому получишь особое поручение. С завтрашнего дня будешь относить кузнецу Жаку утром и вечером по корзине свеженьких булочек. Четыре недели. Поняла?
   – Ладно, – кивнула Жаккетта. – Только если госпожа Жанна разрешит отлучаться из замка.
   «И из-за этой пустяковины крик стоял?» – поразилась она.
   Господин Шевро даже растерялся от такого легкого согласия и с огромным облегчением докончил:
   – Все остальное тебе расскажет тетушка Франсуаза. Ступай, милая девочка, ступай!
   – Я поесть пришла, у меня урок только кончился! – возмутилась Жаккетта.
   – А-а, ну кушай, кушай! Пойдем, Аннет, не будем мешать… Про какие там синяки ты говорила?
* * *
   Тетушка Франсуаза хлопотала около печки, где сидели пышные сдобные булочки. Жаккетта пристроилась рядом с ней на трехногий табурет, держа в руках пустую плетеную корзинку.
   Разговор, конечно же, шел о жизни.
   – Я этих новомодных штучек не люблю! – рассуждала тетушка Франсуаза, поправляя нижний платок своей любимой романской повязки, туго охватывающей ее полный подбородок и упитанные щеки.
   – По мне, нечего простой женщине шею, уши да волосы всему свету казать. Девчонки да благородные дамы еще могут голышом покрасоваться, а на кухне незачем непокрытыми космами трясти. И нашей повязки ничего лучше не придумали, что бы там Аньес про мою отсталость ни болтала. Жаккетта, дочка, присмотри – я на минуту отойду! Вот наказание Господне, проспала, собиралась второпях, так не поверишь, будто кто в голову репьев накидал!
   Тетушка Франсуаза отошла от печки, закрыла дверь кухни засовом, чтобы не ворвался непрошеный гость, и с облегчением сняла платки. Вытрясла хорошенько. Расправила и, пригладив волосы, принялась заново надевать.
   Для начала она ловко обернула шею и голову нижним прямоугольным платом, оставив открытым лишь лицо, и туго сколола концы на макушке. Затем поверх накинула второй кусок полотна и аккуратно закрепила его у висков.
   Жаккетта с интересом наблюдала: полдеревни, и ее матушка в том числе, давно перешли на чепцы, щеголяя друг перед дружкой их белизной и отделкой.
   Тетушка Франсуаза же упорно держалась старой моды. Посмотревшись в до блеска начищенную крышку котла, тетушка поправила несколько складок и уже куда более довольная собой вернулась к булочкам.
   – Вот только ума не приложу, чего это господин дю Пиллон так озаботился питанием нашего кузнеца. Ведь это он попросил госпожу Изабеллу, чтобы мы ему сдобу пекли. А так я сроду не помню, чтобы кузнецу булочки корзинами таскали… Так ты, дочка, говоришь, что тебя послали? Крошка Аннет наотрез отказалась?
   Жаккетта согласно кивнула, втягивая носом божественный аромат стряпни.
   – Оно и немудрено. Наш кузнец такое же пугало для людей, как и итальянец госпожи Изабеллы. У которого ты навроде как в подмастерьях нынче. Только, вишь, мессир-то Марчелло почти благородный. Студентом небось был. В книжной премудрости разбирается и потому с господами на короткой ноге. И вообще он птица не нашего полета. А кузнец-то простой, хотя и нездешний. Хоть и зовут его люди Жак Кривая Нога, а на самом деле он Джекоб Смит. Англичанин, стало быть. А родился здесь. И отец его, да. И дед. Да и прадед, пожалуй. Они тут еще со времен Черного принца осели. Но держатся особняком, жен себе в Англии берут и ту свою родню не забывают. Помню, покойница Мери, Жакова жена, пятнадцать лет тут прожила, а говорить толком не научилась – все будто рот у ней кашей забит. А боятся Жака недаром: он и не скрывает, ирод, что всякую нечисть в своем ремесле использует. Знает, греховодник старый, что искуснее его нету мастера, хоть в Бордо съезди. Так что никто о его колдунских замашках святой церкви не доносит. Кузнечество ведь и так дело темное, а у Кривой Ноги покровители больно высокие – почитай всей Гиени оружие и доспехи делает. Да и в церковь ходит – исправней некуда! С кюре они вообще дружки не разлей вода. Вместе кузнецово вино по вечерам тянут. Так что это не деревенскую кумушку ведьмой объявить, как в позапрошлом году. Слыхала, небось?
   – А почему он Кривая Нога? – спросила Жаккетта.
   – В молодости на выучку в Испанию шатался. В Толедо или еще куда. У мавров, говорят, три года сидел – там-то ему ногу и подрубили. Вот и пошло: Кривая Нога да Кривая Нога… Любит Жак людей пугать. Как начнет про всяких бесов рассказывать, какие в его роще живут и ему прислуживают, так хоть уши затыкай и беги куда подале. Потому-то без дела к нему в кузницу и калачом не заманишь. Управляющий вон какую обузу на тебя свалил и рад-радешенек. А ты не бойся. Крестик в руке зажми – Пречистая Дева в обиду не даст. Гляди-ка, вынимать пора!
   Румяные золотистые булочки остывали на столе, заполняя дразнящим душу запахом всю кухню. Опять крепко-накрепко закрыв дверь, Жаккетта с тетушкой Франсуазой с наслаждением угостились парой булочек за счет кузнеца.
   – Ты там своего итальянца поспрошай, пусть он мне амулет хороший для Аньес подыщет, – наказала тетушка Франсуаза, смахнув крошки с фартука в ладонь и отправив их в рот. – Горемыки вы мои… Почитай все, кто поедет, вернутся вскорости, только вы с Аньес при госпоже Жанне останетесь. Она за тряпками, ты за волосами смотреть. Так и будете, как ниточка с иголочкой!
* * *
   Кузница Кривой Ноги стояла совсем недалеко от замка, в густой дубовой рощице.
   «Странно, – думала Жаккетта, пробираясь по узкой тропинке. – Другие кузни на дорогах ставят, на перекрестках. Чтобы люди мимо не прошли. А этот как будто нарочно от людей хоронится!»
   Подходя ближе к кузнице, она сморщилась: в нос ударил едкий, очень неприятный запах.
   Кузнец, нестарый еще, но уже весьма потрепанный годами сутулый мужчина с тяжелым взглядом и громадными узловатыми руками, ждал ее на тропке, буровя исподлобья блекло-карими глазами.
   «Святая Агнесса, спаси и сохрани! – заранее взмолилась Жаккетта. – Не дай в обиду, от мессира Марчелло-то еле живая хожу!»
   – Булочки принесла? – глухим голосом спросил кузнец. – Что так поздно?
   – Только спеклись, господин Жак. А чего это тут воняет? – с ходу задала Жаккетта интересующий ее вопрос.
   – Сейчас узнаешь. Пошли! – хромая на кривую ногу, кузнец направился в обход кузницы на зады своего «хуторка».
   Там, среди могучих дубов, стоял большой, низкий, мрачный сарай.
   Под деревьями было прохладно, и Жаккетта с удовольствием бы скинула башмаки и босиком пошлепала по прошлогодней листве. Но, в противовес красоте рощи, мерзкий запах становился все сильнее и сильнее, даже глаза стало пощипывать от такой вони.
   – Заходи.
   Кузнец отворил ветхую дверь сарая, и волна смрада чуть не сбила Жаккетту с ног.
   Отрицательно замотав головой, она, вся сморщившись, схватила конец фартука и зажала им нос. Чуть-чуть полегчало.
   – Да не бойся ты, дура деревенская! – глухо захохотал Кривая Нога и закашлялся. – Это мой домашний дьявол смердит. Он мне по хозяйству помогает, приказы мои исполняет. Я его крепко держу, не выскочит. Пошли!
   Схватив за плетеную ручку, он втащил упирающуюся Жаккетту вместе с корзиной в сарай.
* * *
   Когда глаза привыкли к полумраку, Жаккетта с ужасом различила в глубине сарая черного клочкастого козла в железной клетке.
   Клетка была приподнята над землей на опорах, а под ее мелкосетчатым полом стоял большой чан, откуда и воняло так невыносимо. Рядом с клеткой на помосте лежала куча папоротника, которую козел, просунув точеную морду сквозь прутья, лениво жевал.
   Увидев непрошеных гостей, он презрительно осмотрел их янтарными глазами. Коротко, но противно мемекнул и, потеряв к ним всякий интерес, решил справить малую нужду. Пенистая струя полилась сквозь сетку прямо в чан.
   – Поняла, дуреха? Вот он, мой помощничек. Хорош? А теперь сюда глянь! – Кривая Нога ткнул пальцем в другой угол.
   Жаккетта развернулась и, заметив еще одну клетку с чем-то живым и темным, завизжала во весь голос и, выпустив корзину, сломя голову понеслась к выходу.
   Цепкая железная лапа кузнеца безо всяких видимых усилий поймала ее за юбку, вторая впилась в плечо и вернула на прежнее место.
   – Пусти, ирод! – визжала Жаккетта. – Набил чертями весь сарай, колдун проклятый!
   – Говорю же, не бойся, клуша толстомясая! Это не черт, а человек!
   Жаккетта недоверчиво глянула в страшный угол.
   Действительно, из тесной клетки на нее уставились большие лупастые глаза с яркими белыми белками. Постепенно она различила отдельные части тела: голову, руки, ноги – и разобрала, что в крохотную узкую клетку втиснут чернокожий человек. Клетка же для него настолько мала, что незнакомец может в ней только лежать, почти не шевелясь.
   – Вот этому булочки носить будешь. Принесешь, корзину рядом ставь, вон, где кувшин с водой, чтобы он дотянуться смог. И свободна. Поняла? – Убедившись, что девушка больше не вырывается, кузнец отпустил ее.
   – Да!
   Жаккетта подняла уроненную корзинку, поставила ее вплотную к клетке и со всех ног кинулась к выходу.
   Позади опять раздался переходящий в кашель глухой смех кузнеца.
* * *
   – Господи, пресвятые угодники! – бормотала Жаккетта на бегу, несясь подальше от сарая. – Свихнуться можно! Козлы, черные люди, все в клетках, вонища адская! Нипочем больше не пойду, пусть запорют!
   Ей казалось, что она от пяток до макушки насквозь пропиталась вонью сарая.
   «Так в замок идти нельзя!» – решила Жаккетта, остановилась и огляделась.
   Но тут стало понятно, что она побежала не по той тропинке и теперь находится в незнакомом месте.
   В глубине рощи бил родничок и, спеша к опушке, превращался в небольшую речку. Найдя подходящий омут, Жаккетта скинула с себя всю одежду и принялась яростно ее полоскать в проточной воде.
   Потом, разложив на солнечном пригорке платье, рубашку и фартук для просушки, с наслаждением погрузилась сама в холодную воду.
   Несколько раз окунувшись с головой, Жаккетта, стоя по грудь в воде, перекинула копну волос на лицо и принялась яростно тереть их друг об друга, чтобы противный запах начисто смылся.
   «Эх, мыла нет!» – пожалела она, жулькая темные пряди.
   Вдруг рядом с ней в ручей плюхнулась какая-то крупная фигура, подняв тучи брызг.
   Ничего толком не видя из-за завесы волос, Жаккетта решила, что это дьявол вырвался из кузнецова сарая и примчался по ее душу. В испуге она дернулась обратно на берег, поскользнулась на мокром камешке, опрокинулась обратно в воду и захлебнулась…
* * *
   …Очнулась Жаккетта грудью на чьем-то мокром колене. А увесистый кулак молотил ее по спине, выгоняя воду, которая ручьем лилась изо рта и носа.
   – Ты чего, совсем сдурела? – раздался отлично знакомый голос. – Утопла бы счас, как курица!
   – Привет, Жерар! – прохрипела Жаккетта.
   – Ну, слава Богу, очухалась! – Рука Жерара перестала дубасить ее спину, переместилась чуть пониже и принялась оглаживать пухлые выпуклости. – А то у меня душа в пятки ушла, думал, утопилась.
   – Кончай мой зад уминать, это тебе не подушка! – потребовала Жаккетта, сползла с гостеприимного колена и уселась на пригорок.
   Ее чуть подташнивало. В голове шумело, и перед глазами маячили какие-то оранжевые круги.
   Нащупав свою влажную рубашку, Жаккетта, морщась, натянула ее и спросила своего предпоследнего (перед уходом в замок) сердечного друга:
   – Ты чего тут ошиваешься?
   – Да я ведь в молотобойцах у Кривой Ноги!
   Жерар с сожалением смотрел, как она одевается:
   – Уже с полгода, почитай. Я тебя сразу увидел, когда ты пришла. Тоже удивился, что ты теперь в замке живешь. Думал, поболтаем, как от корзины избавишься. Да только ты вылетела из сарая как ошпаренная и совсем не той дорожкой побежала. Я за тобой пошел. Смотрю, такая справная девица в ручье голышом сидит. Кто же тут удержится? Вот и сиганул к тебе. А помнишь наш сеновал? Я как из деревни ушел, так с месяц тебя каждую ночь видел. А чё ты так испугалась?
   – Испугаешься тут! – Жаккетту опять затрясло от пережитого. – Этот кузнец твой сам дьявол и есть! И козел его, и этот черный в клетке – кругом нечистая сила! Я так и подумала, когда ты плюхнулся, что кто-то из них за мной пришел, в преисподнюю уволочь!
   Жерар загоготал во всю глотку, колотя кулаками по коленям. Отсмеявшись, он снисходительно объяснил:
   – Оно, конечно, дело непривычное. Особенно для женской породы. Никакие это не черти, просто господин Жак подшутить над дурачьем любит. Козел взаправдашний, хоть и хитрый, скотина!
   – Ну да! – не поверила и обиделась Жаккетта. – А за каким он тогда в клетке сидит и в чан мочится? Пасся бы себе на травке…
   – Это секрет! – сделал важное лицо Жерар. – Но тебе, так и быть, скажу. Все равно ты в этом ни черта не соображаешь! Видала, он один папоротник жрет? Ничем другим не кормим. А потом в его моче господин Жак мечи закаливает, поэтому они такие крепкие да острые. Да и люди боятся – прям как ты! – а значит, уважают. Господин Жак в обиду себя не даст!
   – А черный страшила в клетке? Врет он, таких людей нету!
   Жаккетта натянула почти просохшее платье и пальцами пыталась распутать волосы.
   – Темнота! Это нубиец. Народ такой, по ту сторону Средиземного моря живет. Нехристи, одним словом, поганые. Господин дю Пиллон захотел меч. Не хуже дамасского, чтобы легко мог и шелковый платок разрубать, и бревно толстенное. А такой меч без нубийца не сделаешь.
   – Что, вместо козла мочиться заставите?! – фыркнула Жаккетта. – А сами не можете?
   – Не ехидничай! Нужен нубиец – и все тут! Господин дю Пиллон вот этого у пиратов в Марселе купил. Теперь он будет в клетке сидеть, чтобы шелохнуться не мог, и булки жрать, которые ты носишь. Недельки через две-три он, знамо дело, зажиреет, как боров. И когда луна полная будет, господин Жак выкует длинный меч для господина дю Пиллона и закалит его в теле нубийца.
   – Как это? – не могла сообразить Жаккетта.
   – Как, как! – Жерара возмутила чисто женская непонятливость. – Вонзит ему раскаленный клинок в брюхо да распорет до горла. И все дела. Вот тогда толк от меча будет! Ты чего засобиралась? Давай еще посидим, дом вспомним!
   – Да нет, я пошла! Если опоздаю, крика не оберешься: меня ведь куаферскому делу учат!
   Жаккетта поспешно нацепила фартук и поднялась:
   – Проводи меня до опушки, а то я все равно боюсь!
   – Пойдем… – с сожалением поднялся с травки Жерар. – Хорошо, сегодня денек свободный выдался, а так я с утра до вечера из кузницы не вылажу.
   Он догнал Жаккетту и приобнял за плечи.
   – Ты-то сейчас свободна или уже дружком там у себя в замке обзавелась?
   – Занята, занята! – смахнула его руку Жаккетта.
   Возобновление прежних отношений с Жераром ее совсем не прельщало.
   – И ревнивый – страсть! Коли дознается, голову открутит. Так что извини…
* * *
   Весь остаток дня Жаккетта ходила как в тумане. Ее то бросало в жар, то начинал бить озноб. К вечеру ей стало так плохо, что тетушка Франсуаза, потрогав лоб Жаккетты, сказала:
   – Э-э, дочка, да у тебя лихорадка! Ложись-ка ты в кровать да пропотей хорошенько. Аньес тебе травяное питье даст, хорошо хворь выгоняет. А булочки этому ироду я сама отнесу.
   Жаккетта с радостью легла, надеясь забыться во сне. Но и сон не принес ей облегчения.
   Стоило опустить веки – и перед глазами опять вставал страшный сарай и черный козел. И клетка с черным человеком в углу. А потом Жаккетта сама оказывалась черным человеком, и Жерар выводил ее на лысую поляну при мертвом свете полной луны. Заведя ей руки за спину, заставлял опуститься на колени. Угрюмый кузнец хромал к ней с пылающим мечом в руке и, глухо хохоча, с размаху вонзал меч в ее живот.
   Жаккетта слабо помнила, что спит, но не могла проснуться, истошно кричала и видела, как ее дымящаяся горячая кровь заливает неживую темно-серебряную траву…
   Встревоженная Аньес сильно трясла ее за плечи, вытаскивая из кошмара, и давала целебное питье.
   Послушно выпив, Жаккетта опять обмякала и погружалась в жаркое забытье.
   И опять перед глазами вставал сарай, и она сидела в той тесной клетке, сжатая со всех сторон острыми гранеными прутьями, и не могла шевельнуться. Клочкастый козел, гремя копытами, скакал по железной сетке и уплетал румяные булочки…
   Потом в маленьком окошке под самой крышей показывался полный лик луны, и при ее свете Жаккетта видела, что вместо рогов у козла раскаленные, брызгающие искрами клинки.
   Ехидно улыбаясь и мемекая, козел выскакивал из клетки и, опустив голову, шел на нее, а за стеной сарая смеялся и кашлял кузнец…
   Захлебнувшись криком, Жаккетта опять просыпалась, разбуженная испуганной Аньес. Опять пила. И, не в силах сопротивляться смыкающему веки забытью, опять опускалась на дно липкой, зыбучей трясины сновидений.
   И опять все повторялось заново с тошнотворным постоянством. Но теперь душа Жаккетты раздваивалась и одна половинка, порхая в воздухе, наблюдала, как ее, Жаккетту, ведут на заклание. А вторая в ужасе металась по телу, чувствуя в горле раскаленный добела клинок. И тут же первая половина видела радостное лицо Жерара за Жаккеттиной спиной.
   Пытаясь как-то спастись, Жаккетта бросалась бежать. Но ноги, точно налитые свинцом, не отрывались от земли. Она падала в острую стальную траву, и опять над ней висела улыбающаяся полная луна, а уши резал кашель кузнеца и хохот Жерара…
   Чувствуя, что еще немного – и ее сердце лопнет от ужаса, Жаккетта из последних сил приподняла голову к луне и закричала: «Пресвятая Дева Мария, спаси-и-и!..» – и резко, точно выдернутая за шиворот из кровавого омута, проснулась и села на постели.
   В окошко ласково светил тоненький серп месяца, мерцали звезды, трещали цикады, и пахло теплой ночью.
   Напротив, на своей кровати тихонько посапывала умаявшаяся Аньес.
   Жаккетта дрожащей рукой нашарила в изголовье кувшин и долго-долго пила, наслаждаясь безопасной тишиной.
   Она душой чувствовала, что Дева Мария незримо стоит за ее плечом, и ощущала ее прохладную ладонь на своей макушке.
   Вдруг с руки Богоматери в ее голову разноцветной змейкой скользнула какая-то мысль и начала крутиться там колечком. Жаккетта решила, что это очень важная мысль и надо поймать ее за зеленый хвостик и понять.
   Наконец ей это удалось, и все стало просто и ясно.
   «Даже ради самого лучшего в мире меча нельзя распарывать людей от живота до горла!»
   Словно какой-то тугой обруч, больно стягивающий голову, лопнул от этой мысли, и Жаккетта почувствовала чудесную легкость и покой во всем теле. Теперь она знала, что ей надо сделать.
   Успокоенная своим открытием, Жаккетта допила кувшин до дна и уже безбоязненно легла в постель. Лишь только ее голова коснулась подушки, как она провалилась в глубокий, лишенный всяких сновидений сон.
   Проснувшаяся на рассвете Аньес подошла к Жаккетте и, потрогав ее лоб, с удивлением обнаружила, что он прохладный.
   Лихорадка прошла.

Глава XII

   Теперь каждое утро и вечер Жаккетта ходила к кузнецу с новым чувством.
   Почти без страха оставляла возле клетки с нубийцем полную корзину и забирала пустую, стараясь не попадаться на глаза ни кузнецу, ни его подмастерьям.
   Страх к козлу она загнала на самое дно души и, проходя мимо его вонючего обиталища, демонстративно разжимала и показывала рогатому ладонь, где (по совету тетушки Франсуазы) лежал серебряный крестик. Козел равнодушно смотрел и на Жаккетту, и на крест, жевал себе папоротник и делал свое мокрое дело.
* * *
   – Эх! Говорил бы ты по-нашему! – как-то раз вздохнула безнадежно Жаккетта, обращаясь к пленнику.
   – Я мало-мало говорить! – внезапно отозвался нубиец, вращая глазами.
   – Ой, мама! – от неожиданности отскочила Жаккетта. – Помру я в этом сарае от разрыва сердца! А чего молчал?
   – Зачем говорить? Все враги… Все ненавидят Абдуллу, я понимаю! – печальный голос нубийца был высокого, но приятного тембра.
   – Ну и молодец, что понимаешь! Лежи смирно, я тебе помогу.
   Жаккетту так обрадовала эта неожиданная возможность общаться с черным человеком, очень упрощавшая дело, что она даже осмелилась протянуть руку и пальцем потрогать его плечо.
   – Ничего, вроде людское!..
   – Зачем поможешь? Я – чужой для тебя… – безнадежно ответил нубиец.
   – Затем! – отрезала Жаккетта. – Моду взяли некоторые здешние в людей, как в поросят, ножи тыкать. Лопай булочки и жди. Я скоро чего-нибудь надумаю. Не пропадешь!
   – Ты чудной! Я враг. Я – чужая вера. Я – другой кожа. Зачем для тебя беда? – нубиец с непониманием и жалостью глядел на девушку.
   – Дева Мария велела! – чуть гордясь собой и своей миссией, сообщила Жаккетта. – Сам ты чудик! Его спасают, и он же недоволен! Ну пока, до вечера.
   Уходя, она внимательно осмотрела клетку со всех сторон и убедилась, что та сделана на совесть.
* * *
   В замке дела шли своим чередом. Понемногу паковались вещи, на конюшне тщательно готовили экипажи к долгому путешествию.
   Теперь, утром возвратясь из кузницы, Жаккетта отмывалась в прачечной и спешила наверх, где под строгим руководством мессира Марчелло укладывала волосы госпоже Изабелле, госпоже Жанне и госпоже Беатрисе.
   Дамы млели от удовольствия, видя, какие чудесные прически возникают на их головах под ловкими руками Жаккетты. А камеристки во все глаза наблюдали, на кого чаще бросает взгляды мессир Марчелло: на баронессу или свою ученицу.
   Прошла уже неделя, а Жаккетта никак не могла придумать, как же ей вызволить бедолагу из клетки. Перед глазами маячила картина, как она, обливаясь потом, пилит громадной пилой прутья решетки или дужку замка. Но где взять такую пилу и долго ли ей придется пилить, Жаккетта не знала.
   Она набралась смелости и сходила в замковую кузницу, благо сломался замок ее сундучка. Увидев там, как долго перепиливал мальчишка-ученик тонюсенький пруток, Жаккетта расстроилась.
   «Нет, это не то! – решила она. – Хоть я, хоть сам нубиец – провозимся до Рождества. А ему через неделю-другую уже брюхо вспорют и кишки выпустят. Ключ нужен!»
* * *
   Проклятый ключ камнем сидел у Жаккетты в голове, когда она в очередной раз подходила к кузнице. На тропинке стоял Жерар с охапкой папоротника в руках.
   – Привет, Жерар! – радостно поздоровалась она, но мысленно напомнила своей заступнице: «Святая Агнесса, огради и защити!»
   – Приветик! – расплылся тот в улыбке. – Пошли, я как раз козлу продовольствие несу.
   – А чего ты? – полюбопытствовала Жаккетта.
   – Да я же новенький, да чужой вдобавок. Вот и валят мне на плечи всякую дрянь. Козлу папоротник таскать, орешки убирать… – он показал большое кольцо, где болталось два ключа.
   – И за нубийцем орешки убираешь? – хихикнула в рукав Жаккетта.
   – Ну да, ты меня уже совсем за человека не считаешь?! Загордилась там, в своем замке! Я его вывожу пару раз до кустов – и все дела!
   – А он не сбежит?
   – Зачем? С такой черной образиной ему податься некуда: в любой деревне за черта примут и сразу камнями забьют.
   – Это хорошо. А то я всегда боюсь, что он вырвется. Все-таки он дьявол, что бы вы там с кузнецом ни говорили. Раз уж ты к козлу, то и булочки этому отдай! Я тебя здесь подожду.
   Жаккетта уселась на бревнышко у сарая и продолжала болтать с Жераром через открытую дверь.
   – Ладно, я еще как-то к этой вони притерпелась, не так в нос шибает. А как в замок прихожу, так с мылом каждый раз отмываюсь. И платье меняю, как к госпоже Жанне в покои идти. Скоро, наверное, дырки на себе протру… Такая чистая теперь хожу – страсть!
   – Да ну?! – несказанно удивился Жерар. – Каждый день два раза мыться – да это же все здоровье уйдет! А я вони и не чувствую уже. Притерпелся. Слушай, а нубиец-то толстеет на глазах!
   – Еще бы! Знаешь, сколько яиц, сметаны да сахару тетушка Франсуаза в тесто вбивает? Как на Пасху! Угостись булочкой – язык проглотишь! Меня бы так кормили!
   – Ты сама как булочка! Слушай, и вправду вкусно! Вот так всегда: всякую нехристь булками ублажают, а честный работяга серые лепешки ест!
   – Но зато и распарывать тебя не будут!
   – Это точно. – Жерар выставил Жаккетте пустую корзинку и занялся уборкой козлиной клетки.
   – А чего болтают, – спросил он, сметая с сетки помет, – будто графини в дальние края намылились? Ой! Вот паскуда рогатая, бодается, сволочь!
   – Ты его крести, – мудро советовала снаружи Жаккетта.
   – Какое крести! Его надо крестом промеж рогов двинуть, тогда враз Святым Духом проникнется! – заорал разозленный наскоками козла Жерар.
   – Не богохульствуй! – одернула его набожная Жаккетта. – Лучше вон палку возьми!
   – Помоги, раз такая умная! – злился бывший кавалер, пытаясь добраться до дальнего угла клетки, где лежала солидная куча орешков, которую зловредный козел решил почему-то защищать до последнего.
   – Еще чего! Чтобы я к дьяволу подошла! Твой кузнец с ним целуется, пусть он и подходит! – отрезала Жаккетта.
   Нубиец равнодушно лежал в своей клетке, меланхолично жевал осточертевшие булочки и в перепалку не встревал.
   Наконец Жерар отбил у рогатого его драгоценный навоз и с облегчением закрыл клетку.
   – Легче с быком управиться! – вздохнул он и поплелся к выгребной яме.
   Вывалив содержимое ведра, он уже куда более веселый вернулся к скучающей на бревнышке Жаккетте.
   – А чего сарай без замка? – спросила она, нехотя вставая. – Вдруг сопрут что?
   – А что тут красть? – удивился Жерар. – Только козел да чернокожий заперты. Кому такое хозяйство нужно? Пошли провожу. Только ключи повешаю.
   Они дошли до кузницы, и Жаккетта увидела, как Жерар с порога вешает кольцо с ключами на гвоздь где-то у входа. В глубине кузницы мускулистые молотобойцы ахали громадными молотами по железяке, лежащей на наковальне. Жак Кривая Нога, вцепившись клещами в край железки, поворачивал ее под ударами и что-то командовал. По лицам и телам, отливающим в свете горна кирпично-красными тонами, тек пот.
   – Так правда уезжаете или врут? – возвратился к столь грубо прерванной козлом теме Жерар, подхватывая Жаккеттину пустую корзину.
   – Уезжаем, – подтвердила Жаккетта. – Госпожа Жанна решила в Бретани жениха искать. Там, говорят, они попородистей и побогаче, чем наши.
   – А ты тоже едешь или останешься?
   Жерар опять, как при первой встрече, якобы машинально положил свободную руку на Жаккеттино плечо.
   Ради пользы дела Жаккетта решила пока не обращать на этот жест внимания, полагаясь на защиту святой Агнессы и близость опушки рощи.
   – Обязательно поеду! Я ведь госпоже Жанне волосы укладываю. Способней меня среди камеристок нету! – похвасталась она. – Так что я теперь везде с ней. А ты домой скоро собираешься?
   – Да, может, в воскресенье пойду. Отцу мотыгу отнесу – сам ковал!
   – Здорово! Я тебе узелок дам, моим занесешь. Сегодня вечером и отдам.
   – Сегодня не получится. – Жерар, не выпуская корзины из рук, почесал в затылке и еще сильней обнял Жаккетту. – Господин кюре решетку привез чинить – до ночи провозимся.
   Роща кончилась. Жерар с сожалением выпустил из-под руки Жаккетту.
   – Ну ладно, тогда завтра занесу! – Жаккетта забрала свою корзинку и заторопилась домой.
* * *
   К вечеру наползли нежданные тучи и разразилась сильная гроза.
   – Христианское ли дело, по такой погоде невесть куда девчонку гнать? – риторически спрашивала тетушка Франсуаза затылок господина Шевро, который грелся у очага с полной кружкой в руках. – Вообще полный срам: как проклятая, два раза тесто заводи, булки пеки – ни днем, ни ночью покоя нет. Где такое видано – два раза в день сдобу печь? Что, один нельзя? И главное, зачем?! Дьяволу в пасть. Расскажи-ка, Жаккетта, кому ты корзины с моей стряпней таскаешь!
   – У кузнеца в сарае два черта сидят! – наверное, в пятнадцатый раз, но от этого не менее охотно, чем в первый, начала просвещать всех присутствующих Жаккетта. – Один – вылитый козел, второй – навроде человека, но оба черные, как закопченный котел! Булками кузнец того, который как человек, ублажает. Я без креста и молитвы в этот проклятый сарай и не вхожу. Знала бы заранее, что к дьяволу пошлете, господин Шевро, нипочем бы не согласилась!
   – Обе дуры! – не снизошел до пререканий с женщинами управляющий. – Если человек монетой платит, так хоть пять раз в день печь будете, ежели понадобится! А ваши россказни про дьявола – глупая ерунда! Сколько черных козлов по дворам – и все черти? Жак просто попугал вас, чтобы любопытные бабские носы не совались по чужим углам. А про черного человека то вообще не ваше дело! И нечего глупые языки распускать. Булки готовы? Так иди, девочка, иди. Плащ возьми да корзину получше закутай, чтобы стряпня не дай Бог не промокла. А ты, дорогуша, и так не размокнешь, не сахарная!
* * *
   Выбравшись за крепостную стену, Жаккетта подставила разгоряченное кухонным чадом лицо тугим прохладным струям.
   «Не иначе Пресвятая Дева знак подает! – подумала она. – Сейчас надо нубийца вытаскивать!»
   Бурым стожком сена в большом, до пят, плаще подобралась Жаккетта к приоткрытым дверям кузницы и затаилась в кустах, гадая, как же ей взять ключ со стены.
   Кривая Нога и подмастерья возились у кованой церковной ограды, крепя завитушки и фигурные кресты. Подобраться поближе незамеченной не было никакой возможности.
   «Так и простою здесь до скончания века!» – уныло подумала Жаккетта, чувствуя, как промокает спина.
   Но на ее счастье, с крыльца дома неуклюже спустилась необъятная кузнецова служанка и неторопливо поплыла к кузнице. Встав на пороге руки в боки, она зычно крикнула:
   – Жрать идите!
   Кузнецы охотно оставили работу и, как утята за матушкой уткой, потянулись за гром-бабой к жилому дому.
   Убедившись, что за последним голодным закрылась дверь, Жаккетта выбралась из кустарника и метнулась к кузнице. Кольцо с ключами спокойненько висело на том же гвозде, куда утром его поместил Жерар.
   Схватив ключи, Жаккетта заспешила к сараю.
   – Ну все, Абдулла, кончилось твое заточение! – радостно сообщила она, открывая клетку.
   Но нубиец выбираться не спешил.
   – Над каждой земной тварью Аллах установил фатум. Судьба. Мой судьба – умереть в твой страна. Этот место! – сообщил он в ответ.
   – Ну и дурак! – возмутилась Жаккетта. – Твой судьба – убежать из этот место! Тьфу, язык сломаешь! Говорю тебе, Дева Мария велела тебя освободить, значит, твоя судьба – бежать! Чего артачишься?! С Аллахом твоим она договориться! Не видишь, даже грозу послала! А где это видано, в такое-то время гроза! В том году ни дождичка за все лето! Смотри, рассердится на тебя, дурака безмозглого, что ее волю не исполняешь и бежать не хочешь!
   В подтверждение ее слов ослепительная молния ударила в могучий дуб рядом с сараем.
   От ужасного грохота заложило уши, и Жаккетте показалось, что она оглохла. Закрыв лицо руками, она замерла на месте, чувствуя, что какая-то странная, но сильная боль пронзила ступню.
   Когда стало тихо и слух вернулся, Жаккетта убрала ладони с лица и увидела, что нубиец лежит зажмурившись и заткнув уши. А земляной пол сарая взрыт глубокой бороздой, идущей снаружи, из-под стены.
   Траншея прошла рядом с ногой Жаккетты и, не доходя до помоста с козлом, оканчивалась небольшой воронкой.
   – Вот видишь?! А я что говорила! Уже злится!
   Жаккетта сама со злости топнула больной ногой и чуть не закричала.
   – Из-за тебя и мне досталось – ступня вся горит! Вылазь, а не то побью!
   Нубиец не решился дальше спорить ни с разгневанной Пресвятой Девой, ни с разъяренной от боли Жаккеттой и покорно, хоть и неохотно, вылез из своей тюрьмы.
   – Теперь помоги!
   Жаккетта скинула тяжелый мокрый плащ и сняла холщовый передник.
   – Лезем на помост, козла ловить будем! – объяснила она нубийцу.
   Тот равнодушно кивал головой, двигаясь, как вареная рыба.
   Забравшись на помост и открыв клетку, Жаккетта ловко и привычно набросила фартук козлу на рога так, чтобы он прикрыл морду.
   – Тащи его вниз! – приказала она.
   Отъевшийся на свежих сдобных булках Абдулла довольно легко поднял козла и снес с помоста.
   – Засовывай в свою! – как заправский полководец с холма или капитан с мостика, командовала сверху Жаккетта, замыкая бывшее обиталище рогатого.
   Затем она, прихрамывая, слезла с помоста и, подойдя к клетке, сдернула передник с острых рогов.
   Козел недоуменно осматривал новое жилище.
   Закрыв и этот замок, Жаккетта оглядела дело рук своих и осталась очень довольна.
   – Пошли! – дернула она безвольно привалившегося к стенке Абдуллу.
* * *
   Выбравшись из сарая, беглецы увидели, что молния ударила в соседний дуб, винтом прошлась от его макушки до середины, врезаясь в древесную плоть. А на середине ствола точно гигантским топором палача отсекла от великана хороший кусок и от корней расползлась во все стороны змеистыми траншеями. (Одна такая борозда и прошла как раз под сараем, задев разрядом ступню Жаккетты.)
   – Стой тут!
   Бросив Абдуллу на тропе, Жаккетта заспешила обратно к кузнице, молясь, чтобы кузнецы еще ели.
   Там действительно было пусто, работники все еще наслаждались ужином. Повесив кольцо на прежнее место, Жаккетта с облегчением перевела дух. Пока все шло нормально.
   Вернувшись к нубийцу, она повела его к опушке рощи.
   Дождь по-прежнему хлестал землю косыми струями, и ни одна живая душа, кроме беглецов, на свежий воздух не рвалась, предпочитая сидеть в каком-нибудь укрытии.
   Добравшись до опушки, Жаккетта свернула с тропки в кусты, где она оставила корзину.
* * *
   Замороченный событиями сегодняшнего вечера, Абдулла понял это так, что его освобождение закончилось.
   Безнадежно глядя на залитые дождем в серой вечерней дымке поля и мокрый, темной горой возвышающийся замок, он сказал:
   – Спасибо-о… Я свободный?.. Я пошел…
   И, ссутулившись, грустно побрел вдоль опушки в никуда, загребая землю босыми ногами.
   – Э-эй! Ты куда? – всполошилась Жаккетта. – Сбрендил от счастья?
   Подобрав плащ и юбки, она кинулась за нубийцем.
   Догнав беглеца, схватила его за руку и, как маленького, привела опять на тропу.
   – Держи! – Жаккетта сердито вручила нубийцу корзину. – У тебя, видать, мозги жиром заплыли от булок! Сейчас мы идем в замок. Там я тебя схороню до поры. Чего ты все боишься? Тебя же Святая Дева опекает! Мне бы такую заступницу… Пошли!
* * *
   В прежние, буйные и бурные на войны и стычки годы такой фокус, как проведение в замок незнакомца, Жаккетте вряд ли бы удался.
   Но сейчас времена были мирные и дураков торчать под дождем среди охранников замка не было. Поэтому никто и не заметил, как в наступающей темноте две фигуры, одна низенькая и прихрамывающая, другая в лохмотьях и с корзиной, через боковую калитку попали прямо в замковый сад.
   – Сейчас я тебя на кладбище отведу, – толковала Абдулле Жаккетта. – Ты там в графском склепе схоронишься. Несколько дней пересидишь пока… От голода не помрешь – вон булок сколько! Сразу не сжирай, теперь такого богатства не будет. А потом я приду и тебя перепрячу. Понял?
   – Ага… – кивнул нубиец.
   Кладбище и склеп в качестве убежища его полностью устроили.
   В большом склепе, где покоилось пока только тело мертвого графа, мужа мадам Изабеллы и отца Жанны, было даже уютно. Жаккетта выложила на каменную плиту булочки, закрыла корзину и критически осмотрела забившегося в уголок насквозь мокрого Абдуллу.
   – Да… Так ты ночь не пересидишь! – решила она. – Ладно. Сейчас я на кухню быстро, потом госпожу Жанну ко сну расплетать. А потом тебе кое-какого тряпья принесу. Потерпи немного!
   Забежав на кухню и оставив там корзину, Жаккетта понеслась мыться и переодеваться.
   Когда она, уже свежевымытая, надевала чистое платье, за ней забежала нервная Шарлотта: из-за дождя Жанна решила лечь пораньше и Аньес уже раздевала ее.
   Пришлось снова бегом мчаться наверх. Разобрав дневную прическу, Жаккетта расчесала и заплела волосы госпожи в косу, а затем шепнула Аньес:
   – Пойду помолюсь святой Агнессе! – и исчезла.
   Спустившись опять в прачечную, Жаккетта в каморке для грязного белья отыскала пару ветхих дерюжек и свернула их в тугой узел. Спрятав его под плащом, она пошла к склепу.
* * *
   Абдулла лежал в той же позе, в какой Жаккетта его оставила, и клацал зубами от холода.
   Постелив одну дерюжку на землю, Жаккетта заставила нубийца перелечь и прикрыла его второй дерюгой. Затем, для большего комфорта, накинула на образовавшуюся дрожащую кучку грязного тряпья еще и роскошный алый бархатный покров с вышитыми вензелями и белыми единорогами рода де Монпезá с графского гроба.
   Постепенно Абдулла согрелся и, тяжело вздыхая, заснул.
   Жаккетта подоткнула со всех сторон необычное покрывало, чтобы нубийцу было еще теплей, и пошла в часовню, где от души поблагодарила и Пресвятую Деву, и святую Агнессу за отличное руководство.
   Дева Мария, молитвенно сложившая тонкие руки, и святая Агнесса, прижавшая к груди белого ягненка, ласково смотрели со своих высоких постаментов мраморными глазами на смешную толстушку, стоящую перед ними на коленях в лужице набежавшей с плаща воды.
* * *
   Жаккетта думала, что после таких богатых на беготню событий всю ночь не сможет спать и будет мучиться от боли в раненой ноге.
   Ничего подобного! Во время бега по лестницам боль утихла. И только Жаккетта донесла голову до подушки, как провалилась в глубокий сон, да такой крепкий, что утром Аньес с трудом ее разбудила.
   Зевая во весь рот, Жаккетта спускалась к кухне и прикидывала, как бы, придя в сарай, погромче завизжать, изображая испуг. Да так, чтобы у всех, находящихся в роще, уши бы полопались! А главное, чтобы до печенок проняло Кривую Ногу!
   И надо же – первым, кого она увидела, был господин Джекоб Смит собственной персоной.
   Он, словно провинившийся школяр, с убитым видом сидел у стола, зажав мозолистые руки между коленями.
   А над ним, как строгий учитель или безжалостный королевский судья, возвышалась чем-то очень довольная тетушка Франсуаза.
   Сбоку примостился полусонный управляющий, комкающий в руках ночной колпак и время от времени ошарашенно моргающий редкими ресницами.
   Из посудомоечного закутка выглядывали любопытные лица кухонной прислуги.
   – Радуйся, дочка! – скрестив руки на груди, возвестила тетушка Франсуаза. – Не придется теперь тебе дьяволу булки таскать!
   – А чего? – Жаккетту удивило и встревожило раннее появление кузнеца в замке.
   Тот открыл было рот, но тетушка Франсуаза убийственным взглядом пригвоздила его к скамье и ядовито пояснила:
   – Погостил он у господина Жака, отъелся на нашей стряпне да к другим дуракам в гости отправился! Правда, где он еще таких дурней найдет, чтобы булки ему корзинами таскали? Чай, в преисподней его так не ублажали, как здесь! А может, Жак, ты его чем обидел? Молился хоть иногда Господу? Или на шабаши не ходил?
   – Ну что ты несешь, Франсуаза?! – кузнец потерял весь свой гонор и тихим хриплым голосом оправдывался. – Никакой это не черт!.. То есть я думал, что не черт, а он на самом деле черт, но я же не знал!
   – Погодите, господин Смит! – управляющий запутался в чертях и нечертях. – Расскажите все по порядку, что там у вас стряслось!
   – Господин дю Пиллон привез мне сарацина черного, которого он у пиратов купил. Для важного дела привез, не просто так. Этот черный сидел в клетке, в сарае, и козел там сидел…
   – И оба черные! – подхватил господин Шевро, вспомнив рассказ Жаккетты. – Ну и что?
   – А то, что сегодня утром пошел я в сарай, а черный исчез! И козел в его клетке сидит! И обе клетки закрыты честь по чести, и замки целы!
   – А ключи? – поинтересовался управляющий.
   – И ключи на месте, в кузнице висят, как обычно…
   – Да и зачем черту ключи?! – радостно подхватила тетушка Франсуаза. – Когда он сквозь стены только так сигает?! И нечего врать нам в глаза, отпираться, что, мол, не знал, не ведал! Кто Жаккетту этим чертом пугал?! Скажи, дочка!
   – Да вы же сами, господин кузнец, говорили, что черт у вас домашний и заперт крепко! – охотно подлила масла в огонь Жаккетта. – Черный человек с булок растолстел, вот вашему дьяволу и приглянулся… Тому, поди, надоело один папоротник жрать, вот он черного-то и слопал!
   – Дуры вы темные! – на остатках былого гонора попытался огрызнуться кузнец.
   Но доказательства его неправоты были налицо (сам же и рассказал), поэтому тетушка Франсуаза даже не обиделась, а с превосходством в голосе победно отчеканила:
   – А коли мы дуры, чего приперся? Иди-ка подобру-поздорову, мил человек, нечего нам лапшу на уши вешать! У нас черти из запертых клеток не сбегают!
   На втоптанного в грязь кузнеца было страшно смотреть. Казалось, его сейчас хватит удар или он разрыдается в голос.
   Видя такое горе, сердобольная тетушка Франсуаза немного отмякла и, пожалев бедолагу, налила ему для успокоения солидную кружечку.
   – Гордыня твоя, Жак, тебя и погубила! – толковала она кузнецу. – Возомнил себя выше Господа, над людьми потешался, козла за дьявола выдавал – вот Господь от тебя и отвернулся. А дьявол сразу углядел твою червоточину и шасть прямиком в козла или в черного – уж и не знаю в кого, может, и в обоих. Покайся, грехи отмоли, службу отслужи, кузницу святой водой от нечисти очисти – и живи, как все люди, добрым, веселым католиком!
   – Да не за христианским напутствием я пришел! – забубнил из-за кружки малость оживший кузнец. – Дьявол он или человек, вы все-таки посматривайте – может, попадется. А мне, господин Шевро, свинья теперь позарез нужна!
   – Ну что ты за человек, Жак! – всплеснула руками тетушка Франсуаза. – Неужто не образумишься?! То козел, то свинья – так и мудришь, так и мудришь! Воистину, горбатого могила исправит!
   – Раз сарацина нет, без свиньи не обойтись! – не желая раскрывать тайн ремесла, глухо и непонятно объяснил кузнец.
   Господин Шевро быстро сообразил, что это дельце можно выгодно провернуть, поэтому грозно обвел опухшими глазами кухню, погрозил всем кулаком и, прихватив флягу с кружками, сказал:
   – Пойдемте, господин Смит, потолкуем спокойненько у меня!
* * *
   – Какая вы, тетушка Франсуаза, смелая! – восхищенно сказала Жаккетта, когда за управляющим и кузнецом закрылась дверь. – Так хорошо с этим грубияном говорили! Всю правду ему в глаза высказали, да так складно! А господин Шевро одно заладил: «Господин Смит, да господин Смит».
   – Может, для кого Кривая Нога и «господин Смит», – хмыкнула тетушка Франсуаза. – А только с той поры, как тридцать лет назад мы с ним в кустах целовались, так он для меня Жаком и остался, ирод колченогий! И тогда он надо мной не верховодил, а уж сейчас и подавно!
* * *
   Через день вся округа доподлинно знала, что же произошло в кузнецовой роще: Кривая Нога давно спутался с дьяволом, который управлялся за него по хозяйству.
   До поры до времени кузнец и дьявол ладили. Но Кривая Нога вошел во вкус легкой жизни, и одного рогатого ему показалось мало.
   Недолго думая, он обзавелся и вторым. Да, видать, хилого сторговал, потому что принялся его наилучшей стряпней прямо с графиньского стола откармливать.
   Первому черту показалось обидным, что новичка булками потчуют, он и решил поквитаться.
   Дождался грозы – и давай выяснять, кто главней! Вон, когда молнии били – это черти на огненных хлыстах сражались.
   Но первый силы свои не рассчитал. Второй-то на сдобе отъелся и давай его мутузить. Пришлось первому бежать.
   Скользнул змеей вокруг дуба – а второй его и настигни! В дуб загнал, исхлестал и в клетку свою (для пущего позора) запер.
   Сам же в преисподнюю подался – перед другими бесами хвалиться!
   «А коли не верите – подите посмотрите, как черти у сарая по земле когтями скребли и дуб пополам развалили!»
   Маловеров не находилось.
   Желающих впустую тратить собственное здоровье и рисковать конечностями, чтобы вернуть кузнецу сбежавшую нечистую силу, тоже не нашлось.
   Больше ради порядка стражники обошли замок, лениво тыкая копьями в темные углы. На кладбище никто, конечно же, не заглянул: всем известно, что никакой дьявол по доброй воле у часовни прятаться не будет. Что он, совсем чокнутый?
   На всякий случай окропили жилые покои святой водой и на том успокоились.
   Пусть кузнец волнуется, раз такой непорядок в хозяйстве завел. Так ему, злыдню ехидному, и надо!
   Некоторые (на голову бойкие) так даже загордились чуток: в каких еще землях услышишь, что местный кузнец двух чертей дома держал, а они передрались, по лбу его треснули и удрали!
   Не одну полную кружку первоклассного вина можно таким рассказом честно заработать…
   Опять же уважение кругом. Особенно если небрежно упомянешь, что помогал нечистую силу искать.
   И даже застукали их, голубчиков, в старом овине. Но хитрые черти начали кидать в кюре прелую солому и, пользуясь суматохой, выскочили через дыру в ветхой крыше…

Глава XIII

   Важные новости разлетаются быстрее перелетных птиц.
   Уже вся Гиень знала, что графини де Монпезá вот-вот покинут родные края и отправятся в дождливый Ренн.
   Спеша засвидетельствовать свое почтение и пожелать счастливого путешествия, со всех концов небольшими группками опять потянулись гости.
   Первыми, как обычно, нарисовались де Ришары, дю Пиллон и несколько ближних мелких дворян.
   Впавшая было в тоску перед непонятным будущим, мадам Изабелла несколько воспрянула духом, и небольшое общество принялось развлекать себя, чем возможно в такое жаркое время.
   Из-за этой гостевой суматохи Жаккетта никак не могла попасть в склеп, где несчастный нубиец уже третьи сутки сидел на диете из засохших булок.
* * *
   Вот и сегодня: вместо того чтобы разбрестись по комнатам и спокойно подремать при закрытых окнах, общество решило предаться одному из самых прекрасных искусств – музицированию.
   Расклад музыкантов вышел такой: мадам Изабелла играла через пень-колоду (что поделать, трудное детство), мадам Беатриса не отличалась ни слухом, ни голосом, шевалье дю Пиллон наизусть помнил только непристойные, разухабистые песенки, чета де Ришаров тоже особыми талантами в этой области не блистала, а уж обо всех остальных гостях и вышеперечисленного сказать было нельзя!
   Поэтому все они охотно остались слушателями, предоставив молодежи показывать свое умение.
* * *
   Жанна села за столик, на котором стоял маленький, отделанный перламутром и слоновой костью клавикорд. Рене расположилась рядом, с лютней в руках. И девушки приятным дуэтом (в монастыре умели вбивать в будущих дам основы хороших манер) начали концерт.
   Теплый, живой тембр клавикорда и серебристое звучание лютни хорошо гармонировали с небольшими, но красиво окрашенными голосами девушек, унося слушателей в романтические дали.
   Пасторали[29] сменялись меланхоличными серенами[30] и грустными альбами[31]. Элегии перемежались балладами и сирвентами[32] прошлых веков, и все присутствующие млели от удовольствия.
   Камеристки примостились позади гостей, около дверей, и тоже наслаждались пением.
   Все, кроме Жаккетты. Она, сидя на низеньком табурете и изобразив полное внимание, пыталась думать.

   С непривычки дело шло довольно туго, но Жаккетта не сдавалась. Поняв, что упрямая голова словами думать не хочет, она заставила себя рисовать в мозгу картинки возможных событий.
* * *
   Думала же Жаккетта о том, куда девать нубийца и как его кормить.
   Сначала возникла довольно интересная картина: Абдулла сидит в конюшне и увлеченно жует овес и сено.
   Но Жаккетта, изругав на все корки свою глупую голову, решительно ее стерла.
   Вторая картина была пореалистичней: Абдулла сидит в кладовой и жует аппетитный окорок. За продуктами к праздничному ужину входят тетушка Франсуаза, повара и управляющий…
   Вторая картина Жаккетте тоже не понравилась.
   Картина третья перенесла нубийца в их (Жаккетты и Аньес) комнату: Абдулла сидит под Жаккеттиной кроватью и жует Жаккеттин же обед. Входит Аньес, заглядывает под кровать и падает замертво при виде сбежавшего от кузнеца дьявола. Жаккетта, плача, стоит над свежей могилой подруги…
   Картина четвертая засунула несчастного нубийца в потайной ход под башней.
   Жаккетта с корзинкой съестного тычется во все закоулки, напрочь забыв верную дорогу в тех лабиринтах, и в конце концов натыкается на труп истощенного, умершего от голода Абдуллы…
   Бедная Жаккеттина голова так измучилась, выдавая различные ужасы, что стала трещать по всем швам.
   «Да ну его! – отказалась от дальнейших раздумий Жаккетта, уставшая от видений. – Пусть сидит в склепе, чай граф его не покусает! А молиться в часовне святой Агнессе я каждый день могу, когда время есть. Кто мне запретит?»
* * *
   Медленно возвращаясь в реальный мир, она услышала последний куплет элегии Ричарда Львиное Сердце, который проникновенно пела Жанна:
Напрасно помощи ищу, темницей скрытый,
Друзьями я богат, но их рука закрыта,
И без ответа жалобу свою
Пою…
Как сон, проходят дни. Уходят в вечность годы…
Но разве некогда, во дни былой свободы,
Повсюду, где к войне лишь кликнуть клич могу,
В Анжу, Нормандии, на готском берегу,
Могли ли вы найти смиренного вассала,
Кому б моя рука в защите отказала?
А я покинут!.. В мрачной тесноте тюрьмы
Я видел, как прошли две грустные зимы,
Моля о помощи друзей, темницей скрытый…
Друзьями я богат, но их рука закрыта,
И без ответа жалобу свою
Пою…[33]

   – Вот-вот! – тихонько пробурчала Жаккетта, совсем забыв, где находится. – Друзей полна коробка, а поди монетку выпроси! Сидит, бедолага, и поет с горя. Холодный и голодный – только петь и остается…
   Сидевшие впереди господа услышали ее резюме и чуть не покатились со смеху, смазав торжественный финал.
* * *
   – И поэтому я решила, что двор герцога Франсуа мне подходит!
   Жанна с Рене в наступающих сумерках гуляли по саду, рассказывая друг другу последние новости.
   – Я сейчас хочу такое важное дело успеть! Представляешь, как будет красиво, если мои камеристки, лакей и кучер будут одеты в парадные платья моих цветов? – взахлеб рассказывала Жанна.
   – Это будет великолепно! – охотно согласилась Рене. – Мало кто в наших местах может себе такое позволить. А какого фасона?
   – Вот я уже несколько дней и думаю. Ну, лакею с кучером обыкновенный. Ми-парти не хочу. Говорят, при королевском дворе никто уже не носит, но это не важно. Главное – для камеристок подобрать. Я кое-что придумала: само платье темно-лазоревое, а камиза[34] под него тончайшего белого полотна. Лиф впереди шнурованный золоченым шнуром…
   – А рукава какие?
   Девушки даже остановились, обсуждая захватывающую тему.
   – Наверное, разрезные вдоль. И удобно им будет, и красиво. Один большой разрез от плеча через локоть до кисти и несколько маленьких по бокам от него в верхней части, чтобы рубашка выглядывала. И тоже шнуром отделанные. Вот вырез горловины какой сделать?
   – О! Сделай квадратный! Мы в Бордо ездили, для приданого тканей взять. Я там говорила с женой суконщика, а они недавно из Флоренции вернулись, так вот она рассказала, что там все спереди поголовно носят квадратное декольте! Треугольных и в помине нет, только на спине и остались…
   Сначала плавно-дугообразная бровь Жанны несколько приподнялась при упоминании Рене своего приданого (неужели и она рассчитывает выйти замуж в ближайшие пять лет?), но секунду спустя Жанна осознала всю важность сообщения.
   – Что ты говоришь! Правда, квадратное? Я так и знала!.. А наши уцепились за свои треугольные, не отцепишь! Вот так всегда: все самое важное узнаю в последний момент! Приеду теперь в Ренн дура дурой! Все платья с треугольными декольте!
   Жанна в полном расстройстве опустилась на скамью.
   – Да не расстраивайся ты так! Где Флоренция, а где Бретань? Там еще дольше, чем у нас, будут по старинке одеваться! Никто, наверное, о квадратных и не слышал, – утешала ее Рене. – Кое-что тебе Аньес прямо там перешьет, что-то закажешь – и все будет в порядке!..
* * *
   Мимо них серой мышкой прошмыгнула Жаккетта, торопясь в склеп к голодному Абдулле.
   – А ты куда? – грозно остановила ее обозленная на весь мир Жанна.
   Жаккетта замерла, нехотя развернулась, изобразила подобие реверанса и, предельно честно и правдиво глядя широко открытыми глазами в лицо своей хозяйки, сказала:
   – Я иду в кладбищенскую часовню, госпожа Жанна!
   – А наша церковь тебя почему не устраивает? – нахмурилась та, чувствуя в словах служанки некий подвох.
   – Так ведь там нету святой Агнессы? – искренне удивилась Жаккетта.
   – Как это нет? – вмешалась Рене.
   – Да нету, и все! – Возмущенная непонятливостью дам, Жаккетта насупилась, как бычок, и принялась объяснять: – Тут, в часовне, она с барашком стоит на каменюке, а там нету. Я все обсмотрела – ни ее, ни барашка!
   – В церкви все святые незримо присутствуют, даже если их статуй там нет! – попыталась объяснить Рене, но Жаккетта стояла на своем:
   – Но тут-то она стоит. И барашек при ней! А там ее не видно, может, она ушла куда по делам, или обедает?..
   – Иди куда шла! – рявкнула Жанна, схватившись за виски.
   А когда обрадованная Жаккетта припустила по дорожке, Жанна, глядя ей вслед, простонала:
   – Приеду к герцогскому двору в платье с немодным вырезом, да еще с этой неотесанной дурой в камеристках! Боже, за что мне это наказание?!
   – Не говори так! – Рене сладко вспомнила, какой дивный «Флорентийский каскад» был на ее голове в тот день. – Зато руки золотые, а в паре с Аньес на нее никто и внимания не обратит. А почему она с узелком молиться пошла? Что она, барашка святой Агнессы кормит?
   – Тогда уж нечистую силу кузнеца! – махнула рукой Жанна, поднимаясь со скамьи.
   Она и не подозревала, как близко к истине была ее шутка.
* * *
   Стоя у ограды кладбища, Жаккетта с тревогой ждала, что будет делать дальше госпожа Жанна. Убедившись, что девушки, метя шлейфами дорожку, удалились, она пошла в часовню и там хорошенько помолилась святой Агнессе, благодаря ее за отведение чуть не случившейся беды. Потом спустилась в склеп.
   – Привет! – поздоровалась Жаккетта с нубийцем, завернутым, как в кокон, во все тот же многострадальный покров с гроба: от тесаных камней склепа тянуло холодной сыростью.
   Стараниями хозяйственной Жаккетты мрачно-торжественный склеп превратился в довольно уютную холостяцкую берлогу на два спальных места, самое удобное из которых (по праву хозяина) занимал покойный граф.
   – Здравствуй! Я тебя давно слышу. Ты был не один? – встревоженно спросил Абдулла.
   Постепенно он смирился с навязанной ему ролью беглеца и начал питать слабенькую надежду на то, что эта странная девица с помощью девы Мариам, мамы пророка Исы, действительно сможет его спасти.
   – Да, еле отвязалась. Госпожа Жанна с госпожой Рене по саду шастали. И охота им подолы о траву марать? Привязались – куда идешь да зачем, еле отстали.
   В склеп отдаленно донесся звук рога к вечерней трапезе.
   – Не бойся, они ужинать пошли. На вот, лепешек поешь!
   Изголодавшийся и давно сбросивший наетый на булках жирок Абдулла выпростал из нагромождения алых складок смуглую руку, пристроил на коленях миску и стопку лепешек и с жадностью накинулся на еду.
   – Ты потерпи чуток. Скоро отсюда уедем. Из Бретани-то тебя легче будет на корабль определить. Там о твоем бегстве не знают.
   Жаккетта присела на ступеньки и, подперев щеку, смотрела на жующего нубийца.
   – Никакой капитан меня не возьмет – золото нужен! – вздохнул Абдулла, выскребая последним кусочком лепешки остатки «гасконского масла». – А золото нет. Ах, сколько золото я имел дома… Много!
   – Расскажи немного про себя, про свою страну… – попросила Жаккетта.
   Абдулла мечтательно закрыл глаза и, покачивая головой из стороны в сторону, начал говорить:
   – О!.. Мой страна так далеко… Так далеко… Вы говорите, я нубиец… Это правда и неправда… Для вас – я нубиец, для себя – я шиллук. Давно, когда я быть маленький, по нашему стране тек Господин Река. Мы сажали овощи и пасли скот, имели золото, железо… О-о!.. Как хорошо!.. Потом… Потом был война… Мама-папа убили… Я, брат, сестра – много штука – продали… Я попал в дом моего Господина… Получил имя Абдулла… Научился верить в Аллаха… Был верный раб для Господина…
   – А что за Господин?
   Жаккетта уже привыкла к речи нубийца и легко ее понимала.
   – Нельзя! Господин – это Господин! – благоговейно ответил Абдулла.
   – Ладно. Нельзя так нельзя. Мне с ним детей не крестить! – отмахнулась Жаккетта. – А у тебя семья есть? Жена, дети?
   – Я не имей жена, дети. Я евнух. Мой семья – Господин! – открыл глаза Абдулла.
   С таким словом Жаккетта еще никогда не сталкивалась.
   – А что это евнух? – заинтересовалась она. – Навроде наших монахов, что ли?
   – Детки не имей, с жена не спи: чик-чик копье для любовь отрезай! – объяснил нубиец. – Ваш папа, который в Рим живет, много такой мальчик имеет: большой хор. Поют тоненько… О-о!
   – Ой! – поразилась Жаккетта. – Бедны-ы-ый!.. Плохо, небось, поди? А?
   – Хорошо… – пожал алыми, в графских вензелях плечами Абдулла. – Привык давно, еще совсем мальчик был, когда сделай из меня евнух.
   – Неужто совсем отрезали? – допытывалась неугомонная Жаккетта. – Под самый корень?
   – Нет, все как у человека, только с женой спать не моги! – лаконично описал свое состояние Абдулла.
   – А домой, к своему народу ты не хочешь?
   Жаккетте было так жалко нубийца, что она твердо решила принести ему в следующий раз что-нибудь особенно вкусненькое. Надо же, как человеку не повезло: и родителей в войну убили, и женщин любить не может, и в плен попал, чуть мечом пополам не распластали, да и дальше неизвестно что будет. Вот беда-то!
   – Мой народ после тот война ушел совсем другой место. Я не знаю куда. Теперь я чужой!
   Абдулла поплотней закутался в нагробный покров и зевнул.
   – Ты иди. Пора!
   – Господи, времени-то сколько прошло? – опомнилась Жаккетта и вскочила. – Ладно, завтра попытаюсь прийти. Спи, Абдулла!
* * *
   Мало-помалу отъезд становился все ближе.
   Главной фигурой в замке стал мессир Ламори: мадам Изабелла категорически отказывалась трогаться с места, пока домашний астролог не сообщит наиболее благоприятную дату для начала путешествия.
   Мессир Марчелло, не споря, прихватил Жаккетту (как он объяснил, «для варки нужных ингредиентов метафизической композиции анализа небесных сфер и светил» – все рты так и раскрыли) и заперся с ней на трое суток в своей башне, оставив дамские головы на произвол судьбы.
   Но, несмотря на ропот плохо причесанных неумелыми камеристками дам, мадам Изабелла была тверда как гранит и готова была грудью лечь на порог, но не дать оторвать мастера от наиглавнейшего дела!
* * *
   Три дня и две ночи у астролога и Жаккетты ушли, естественно, на пылкую любовь.
   Мессир Марчелло развернул во всю ширь свой неукротимый итальянский темперамент и проявлял такие чудеса нежности, изобретательности и фантазии, что Жаккетта только диву давалась, открывая все новые нюансы возможностей приятного времяпровождения с противоположным полом. Наверное, в башне не осталось местечка, где бы мессир Марчелло не любил Жаккетту.
   В перерывах они подкрепляли силы изысканными яствами с графского стола и итальянец смешил Жаккетту, рассказывая ей разные байки из жизни во Флоренции, Генуе, Падуе и других городах своей родины.
* * *
   На исходе третьего вечера мессир Ламори нехотя оторвался от Жаккетты и, сварганив в камине какую-то адскую смесь из трав и вина, полез в толстенный пыльный манускрипт.
   Прочитав пару страниц, итальянец захлопнул том, зажал его под мышкой, другой рукой обнял Жаккетту за талию и со словами:
   – Давай-ка, малышка, поглядим на звезды! – направился в такой теплой компании на смотровую площадку башни.
   Но к жуткому разочарованию мессира Ламори, именно в эту роковую ночь небо затянулось тучками.
   Жаккетта чуть хмыкнула, вспомнив, какие яркие звезды были вчера и позавчера, когда она, совершенно обнаженная, лежала на спине в объятиях астролога и наблюдала, как покачивается Млечный Путь.
   – Да… – почесал в затылке мессир Марчелло. – Надо было тебя вчера сверху пристроить. – Может быть, что и разглядел бы… Не учел! Ну ладно, так напишу!
   Прежним манером он спустился обратно, держа одной рукой книгу, другой Жаккетту.
   – Свари, Cara mia, что-нибудь поесть… – попросил мессир Марчелло, нехотя водружая себя за стол. – Черт, голова трещит, сил нет! Принеси-ка вон тот платок…
   Туго повязав больную голову, астролог на секунду задумался…
   – Поскольку Солнце, находясь под влиянием Юпитера, проходя меж рогов Козерога, попадает в левую чашу Весов, это указывает на наступление периода, благоприятного для… – начал он бойко строчить заказанный гороскоп. – Cara mia, так госпожа Жанна за мужем в Бретань собралась?
   – Да, там она найдет себе равного, – подтвердила Жаккетта, колдуя над горшком с похлебкой, куда она сложила все, что смогла найти после их трехдневной осады: кусочек копченой свиной грудинки, четыре морковки, пару луковиц, репку, несколько горстей фасоли.
   Похлебка уже начала закипать, распространяя сытный аромат, а Жаккетта принялась лущить в подол гороховые стручки, намереваясь закинуть в варево и зеленый горошек, чтобы уж ничего не пропало зря.
   Мессир Марчелло втянул крупным носом запах и одобрительно заметил:
   – Вкусно пахнет! А госпожа Изабелла как?
   – Чего ей в какую-то Бретань рваться, не она ведь девица на выданье! Да тем более от нового дружка… – простодушно раскрыла сердечные тайны графини Жаккетта.
   – Ага, теперь понятно…
   Мессир Марчелло бросил перо на стол, нимало не обращая внимания на то, что чернила капают на скатерть, и принялся рассуждать вслух.
   – Госпожа Жанна обладает столь твердым характером, что даже если все светила ополчатся против нее, мужа она себе отвоюет. На месте бретонцев я не стал бы испытывать судьбу и ввергать герцогство в пучину бедствий, а быстренько сосватал бы ей подходящего супруга… А что касается госпожи Изабеллы – если уж она ехать не хочет, никакой самый благоприятный в астрологическом плане день не убережет ее от несчастий и разочарований. Поэтому выехать можно в любое время… А ты, малышка, когда хочешь?
   Жаккетта с ответом не торопилась. Она прикинула и так и этак, вспомнила, что надо будет как-то прятать в обозе Абдуллу, и, ссыпая из подола горох в булькающую похлебку, сказала:
   – По мне, так лучше где-то в новолуние или сразу после него.
   – Cara mia! Да ты прирожденный астролог! – воскликнул довольный итальянец. – Эти дни можно прекрасно обосновать, и я уже вижу, какая славная речь получается! Иди ко мне! С этими дурацкими расчетами я уже два часа не испытывал дивного чувства блаженства, лаская тебя! Сейчас мы наверстаем чуть было не упущенное навсегда время любви, а потом отдадим должное твоему аппетитному супу!
* * *
   – …Двигаться в путь следует в первый день нового лунного месяца, ибо как тоненький серп превращается в полную луну, так и хрупкие замыслы и мечты с каждым днем наливаются силой и обретают плоть творения. Рожденным под знаком Кентавра этот день сулит исполнение всех их надежд и чаяний, если они не убоятся временных преград и смело будут их преодолевать и если Юпитер не вступит в тень Водолея. Родившимся под знаком Скорпиона он сулит долгое путешествие со многими встречами. Но родившимся под знаком Девы еще до Рождества надлежит вернуться под отчую крышу, иначе звезды лишат их своего благорасположения! – с пафосом закончил свой доклад великолепный, хоть и невыспавшийся мессир Ламори.
   Заказчики были в полном восторге.
   Жанна поняла, что звезды ей помогают, мадам Изабелла – что надо как можно скорей вернуться домой, шевалье дю Пиллон – что разлука с дамой сердца будет не очень долгой. Мадам Изабелла принялась гадать, кого же из знакомых она увидит в Ренне, а остальные просто наслаждались красивой и ученой речью астролога. Успех гороскопа был налицо.
   До отъезда остались считаные дни…

Глава XIV

   Хотя путешествовать с удобствами любят все, в силу ряда причин не всем это удается.
   Мессир Ламори был редким исключением, поэтому ему удалось выторговать для себя и своего имущества целую половину громадного, громоздкого рыдвана, вторую часть которого занимали сундуки и кофры с гардеробами и туалетными принадлежностями графинь.
   Это сошло ему с рук потому, что мадам Изабелла брала с собой не только камеристок, повара, лакеев – в общем, целый штат обслуги, но и личного куафера и астролога, намереваясь ни на секунду не выпадать из-под благосклонного расположения светил. Так что мессир Марчелло мог ставить условия.
   Упаковывать повозку пришлось Жаккетте: никого другого итальянец и близко бы не подпустил к своим склянкам, книгам и коробкам. (Да и никто не рвался таскать чародейские штучки: себе дороже!)
   Жаккетте пришлось выполнить двойную работу.
   Сначала они с Аньес наилучшим образом размещали сундуки с платьями мадам Изабеллы и Жанны. Размещали так, чтобы даже в дороге можно было сменить туалет согласно желаниям графинь. Они начали после полудня и провозились с этим трудным делом почти до вечера. Изредка подбегала посмотреть, как идет дело, Маргарита, остальные камеристки в покоях упаковывали все, что бралось в дорогу, и тоже почти не отдыхали.
   Наконец все уложили и счастливая Аньес отправилась собирать собственные пожитки. А повозку вместе с Жаккеттой откатили к башне итальянца.
   В гордом одиночестве она принялась вносить и складывать в задней половине экипажа бесчисленное количество мешков, коробок и коробочек с атрибутами как причесочного, так и астрологического дела.
   Сам мессир Ламори был затребован в господские покои, дабы после вечернего прощального пира развлечь благородное общество ученой беседой о роли светил на судьбу человека. А после беседы (в частном порядке) просветить мадам Беатрису в вопросе, чем отличается любовь астролога от любви куафера.
   Жаккетту это очень устраивало – теперь она могла без помех осуществить свой план.
* * *
   …На безлунном небе поблескивали только крохотные звездочки, когда две темные фигуры в плащах неторопливо прошли к повозке…

   Жаккетта разместила нубийца в узком промежутке между ящиками с утварью графинь и коробками мессира Ламори – на некоем подобии нейтральной полосы, которую она предусмотрительно оставила, загружая повозку.
   Замуровав Абдуллу в багаже, как в крепостной стене, Жаккетта проверила, можно ли общаться с узником через небольшую дыру между ящиками. Как оказалось, вполне. Конечно, окорок или кувшин с вином безнадежно бы застряли, но звук, воздух и пища небольшими порциями проходили беспрепятственно.
   Упаковав нубийца, Жаккетта принялась пристраивать на ноги туфли мадам Изабеллы, которые та носила в ранней юности. (Чтобы придать юной Изабелле величавость и модный рост, подошва на туфлях была в ладонь толщиной.)
   Теперь Жаккетта была ростом с Аньес. Накинув плащ, она покинула повозку, оставив Абдуллу заниматься важными вещами: выпиливать в деревянном полу отверстие для отправления естественных нужд и думать о судьбе и жизни.
   Она медленно проковыляла через большой двор и с облегчением проскользнула за дверь черного хода. Сбросив там натершие ногу «котурны», Жаккетта быстро поднялась в свою комнату, где оставила плащ Аньес. Сама Аньес в это время была у матери и получала последние ценные наставления и амулеты на все случаи жизни.
   Почти неразличимая в ночи новолуния в темно-сером платье, Жаккетта по стеночке прокралась обратно в повозку. Надев уже свой собственный плащ, она пошла по второму разу тем же путем.
   Около кухни ей встретился Большой Пьер, который ласково заметил:
   – А что это вы с Аньес от повозки поврозь идете? Так дружно в ту сторону шли – и на тебе! Поссорились, что ли? И плащи понацепили, в такую-то теплую ночь!
   – Да ты что, Большой Пьер! – засмеялась Жаккетта. – Просто у меня работы побольше: я ведь вещи и мессира Ламори укладываю. Мы весь день надрывались, пропотели все, вот и в плащах. А ну как продует, это на дорогу-то глядючи? Аньес хорошо, она сейчас свое соберет – спать можно. А я перехвачу чего-нибудь пожевать и опять туда пойду. Управиться бы за ночь… Знаешь, сколько барахла еще надо погрузить?! Даже кресло!..
   – А чего сам итальянец отлынивает?! Почему ты надрываешься, а не он? – возмутился Большой Пьер.
   – Он господ звездами развлекает! – объяснила Жаккетта. – А ведь трогаться-то завтра.
   – Давай-ка я тебе помогу. Не девичье это дело – мебеля таскать! – предложил Большой Пьер.
   – Помоги! – обрадовалась Жаккетта.
   Ее и в самом деле не прельщало перетаскивать в одиночку тяжеленное черное кресло.
   – Сейчас я поем и пойдем!
   Большой Пьер значительно облегчил работы Жаккетте. Он перетащил все, что осталось. Поэтому, когда появился мессир Марчелло, раздраженно потирая солидный укус на шее, нанесенный зверски страстной баронессой, укладка вещей была почти закончена.
   (Сначала Жаккетта немного побаивалась, что нубиец обнаружится, но Абдулла сидел в своем убежище тихо, как застенчивая моль.)
   Мессир Марчелло придирчиво осмотрел результаты их труда. В благодарность за помощь вытащил из винного погребка в подземелье башни холодный кувшинчик вина, который они тут же, на травке, с удовольствием распили. А потом прогнал помощников спать, заявив, что грубую черновую работу они сделали, а теперь он по-настоящему, как надо, заново уложит весь багаж.
   Жаккетта совсем не тревожилась: сил мессира Ламори на то, чтобы разрушить возведенную ею баррикаду, защищающую нубийца, явно не хватит.
   Поэтому она спокойно побрела досыпать краткую ночь, смутно понимая, что надо бы погрустить перед отъездом из родных мест, но чувствуя, что сон сильнее грусти…

Часть вторая
Бретань

Глава I

   Утренняя месса была короткой. Большую часть в ней занимало напутствие путешествующим.
   Сразу же после мессы большой караван экипажей покинул цитадель рода де Монпезá.
* * *
   В ту минуту, когда окованные задние колеса последнего экипажа с грохотом съехали с подвесного моста, гордо реющий над донжоном флажок с единорогом упал, возвещая, что сеньора (а в данном случае, сеньоры) нет в замке.
* * *
   Караван получился очень впечатляющим.
   Первым ехал неуклюжий, но вместительный дормез, запряженный шестеркой лошадей, не отличавшийся особой красотой, но достаточно комфортный. Его короб был, как колыбель, подвешен к шасси и не боялся мелких дорожных выбоин.
   В дормезе находился салон благородных дам. Проводить графинь, благо это было по дороге к родным поместьям, собрались и дю Пиллон, и тетушка Аделаида, и семейство де Ришар, и господин д’Онэ. Всем им хватило места с удобством разместиться в экипаже.
   Следом ехала повозка с кухонными припасами и утварью. В ней же сидели слуги, чтобы по первому требованию примчаться к господскому дормезу, тем более скорость обоза была такова, что быстро идущий человек мог вполне его обогнать. Как и у остальных хозяйственных колымаг, кузов повозки был поставлен прямо на оси, так что сидевших в ней славно потряхивало.
   За ней катила фура с бочками лучшего вина.
   За вином, четвертой по счету, была повозка с платьями графинь, принадлежностями куаферного и звездочетского ремесла, итальянцем, Жаккеттой и потайным пассажиром Абдуллой.
   А за ними следовали прогулочная карета из приданого Жанны, экипаж баронессы и дорожные колымаги гостей.
   Солидную процессию охранял хорошо вооруженный копьями и арбалетами отряд под предводительством Большого Пьера, способный дать отпор любому посягательству на жизнь и имущество путешествующих дам.
* * *
   …Когда Жанна в окошечко дормеза увидела, как постепенно уменьшаются башни и крыши замка, у нее защемило, затосковало сердце, постылой и враждебной стала далекая дождливая Бретань. Захотелось никуда не ехать, а остаться дома, выйти замуж за этого дурака и сердцееда де Риберака и жить, как все, размеренной, скучной жизнью…
   Но только замок исчез за поворотом, сердце тут же забыло прежнюю печаль и устремилось к будущим блестящим высотам.
* * *
   В каждой повозке зарождалась своя дорожная атмосфера.
   В дормезе, в продолжение вчерашнего разговора, мессир Марчелло развлекал общество беседой о магических науках.
   – Существует великое множество наук, или, точнее сказать, искусств, позволяющих так или иначе пронзать взором толщи времени! – рассуждал он, подкрепляя свои слова энергичными жестами. – Таковы, к примеру, онирократия – искусство толкования сновидений; хиромантия – искусство предсказывания характера и судьбы по ладони; физиогномия – искусство делать то же самое по голове и лицу. Помимо этих больших искусств есть множество более мелких: гадание на картах, искание кладов и воды посредством магического прута, угадывание вора и места украденных вещей с помощью бобов… Но королевой этого царства является астрология!
   – И все они отдают ересью и очень близко стоят к дьявольским козням! – поджала тонкие губы тетушка Аделаида, разобиженная тем, что в прошлый приезд маг не нашел времени, чтобы в долг составить для нее гороскоп.
   – Что вы, госпожа Аделаида! – замахал руками итальянец. – Конечно, нельзя отрицать, что существуют колдовские науки, напрямую связанные с дьяволом и всяческой нечистью, несущие людям зло, – но то черная магия. А все те искусства, которые я назвал, причисляют к белым, ведь даже отцы церкви советуются с астрологами, а самые знаменитые толкователи снов – библейские патриархи Иосиф и Даниил!
   Библейских патриархов и отцов церкви тетушке Аделаиде крыть было нечем, и она замолкла, недобро поблескивая острыми глазками из своего кресла, как крыса из норки.
   – А откуда появилась астрология? – поинтересовалась мадам Изабелла.
   – О! Астрология родилась в незапамятные времена. На равнинах Халдеи ее тайнами владели маги-звездочеты, которые потом принесли свои знания в Египет. Из Египта астрология попала в Древний Рим, где завоевала умы и сердца просвещенных людей. Тогда это было искусство для немногих избранных, отмеченных печатью Божией. Чтобы постигнуть его азы, нужно было отдать много лет усердным занятиям, и только самые высокомудрые мужи достигали заветных высот. Ими-то, в сочувствие и помощь нам, грешным, были составлены звездные таблицы, благодаря которым из этого таинственного источника смогли испить знаний и простые смертные, как ваш покорный слуга!
   – А-а!.. Все это ерунда! Россказни для ублажения женских особ! – отрезал скептик и прагматик господин д’Онэ. – Господь наделил человека свободной душой, и я чихаю, потому что мне так хочется, а не потому, что этот ваш Козерог пощекотал рогами Деву!
   Дамы прыснули от такого приземленного истолкования загадочной науки, а мессир Ламори, нимало не смущаясь, отпарировал:
   – Но и отрицать влияние звезд на судьбы людей нельзя. Учеными мужами давно доказано, что важнейшие события, кои случились со дня сотворения мира, произошли благодаря особому положению светил в тот момент. Смешно не верить, что соединение Сатурна и Юпитера в созвездии Тельца, которое происходит раз в девятьсот шестьдесят лет, сопровождается величайшими событиями. Ведь именно в эти года родились Моисей, Александр Македонский и Магомет. А не произойди соединение Марса с Меркурием в созвездии Рыб, не случился бы и Великий Потоп!
   – Ах, мессир Ламори! – кокетливо заметила баронесса. – Почему же вы, человек, наделенный столь глубокими знаниями и умениями, прозябаете на берегу Атлантики, не ища положения, которое, конечно же, больше соответствует вашим достоинствам!
   Мадам Изабелла нахмурилась: мало того что эта хитрая бестия Беатриса крутит шашни с ее итальянцем, отрывая его от важных дел, так она его еще и переманить вздумала! «ПРОЗЯБАЕТ»! Надо же ляпнуть такое! Ну змея-я-а!
   Мессир Марчелло секунду помолчал, а потом задумчиво сказал:
   – Еще в ранней молодости я узнал о поучительнейшей истории моего земляка Чекко из Асколи, и этот рассказ, запав в мою юную душу, уберег меня от многих жизненных невзгод. Если благородное общество позволит, я поведаю эту историю…
   – Конечно, конечно! – раздалось со всех сторон.
   – Дело было так. Будучи еще совсем молодым человеком, Чекко достиг таких высот знания, что приобрел славу первого астролога своего времени. Но ему было мало… Гордыня заполонила его сердце, и он захотел, чтобы мир признал его не больше и не меньше, как величайшим астрологом со времен Птолемея. Знатнейшие мужи удостоили его своим расположением. Он сделался придворным астрологом Карла Калабрийского, сына неаполитанского короля. Но не ценя великих милостей, которые ему оказывали сильные мира сего, Чекко был надменен, самонадеян и насмешлив до крайности. Конечно же, с такими талантами он не долго продержался при дворе. После ухода с должности придворного астролога Чекко перебрался в Болонью, где решил удивить ученый мир, и написал толкования на знаменитую книгу «Сфера» маэстро Сакрабоско. В своих «Толкованиях» он осмелился утверждать, что с помощью чар при нужном сочетании светил можно заставить злых духов совершать чудеса. Сим постулатом очень заинтересовалась святая инквизиция и привлекла автора к суду. Чекко отделался легким испугом: его заставили отречься от всех заблуждений и выдать астрологические книги. Но вместо того чтобы опомниться и жить спокойно, а главное, тихо, он покидает Болонью, перебирается во Флоренцию (которой тогда правил его давний покровитель Карл Калабрийский) и, как ни в чем не бывало, принимается за старое. Когда войска Людовика Баварского вошли в Италию, Чекко предсказал, что Людовик займет Рим и будет там коронован. Не надо быть провидцем, чтобы понять, что без последствий такое заявление не останется. Флорентийская инквизиция арестовала Чекко, пытала. Его судили и сожгли.
   – Коли уж он был таким великим звездочетом, что же он по звездам не узнал свою судьбу? – хмыкнул господин д’Онэ.
   – Увы… Незнание собственной судьбы – удел всех астрологов, – вздохнул мессир Марчелло. – И именно поэтому я в большей степени полагаюсь на куаферское ремесло, нежели на астрологию. И предпочитаю украшать прелестные головки наших дам, находясь под щедрым, теплым, заботливым крылом моей благородной патронессы госпожи Изабеллы. И не хочу иной участи!
   Встрепенувшаяся графиня победно посмотрела на баронессу и, лучась довольством, предложила устроить прощальный пикник.
* * *
   Во второй повозке центром компании стала Аньес – непревзойденная рассказчица страшных историй про нечистую силу и прочие чудеса.
   При полном внимании затаивших дыхание слушателей Аньес рассказывала:
   – Поспорили как-то в одном монастыре два монаха. Вконец разругались и разошлись в разные стороны. Один монах пошел в лес. Идет себе, идет… Вдруг видит странного человека. Борода черная, лицо неприятное, глазами так и зыркает. И платье у него, значит, до полу. Но монах расстроенный был и всего этого не заметил. «Куда идешь?» – спросил он. Человек сказал, что он упал с лошади и теперь, значит, ищет ее. Пошли они дальше вместе. Идут – а на пути река. Монах решил разуться, чтобы перебрести реку, но странный человек сказал: «Не надо, я перенесу тебя!» Монах-то был доверчивый и, значит, залез ему на спину. Человек вошел в воду. А чтоб одежду не замочить, полы приподнял… Монах сидит себе на спине у незнакомца и ничего плохого не думает. Посмотрел вниз – а у того человека вместо ног копыта козлиные! (Слушатели ахнули.) Монах, значит, сильно испугался… Схватился за крест и давай читать молитву. Дьявол услышал святые слова и забрыкался, словно необъезженный конь. Скинул монаха в воду и поскакал прочь! А по пути он повалил громадный дуб, так что все ветки на нем переломались!..
   Аньес немного перевела дух.
   – А однажды один человек пошел по делам в соседнюю деревню. По пути он, значит, встретил всадника. «Давай подвезу!» – говорит. Человек с радостью забрался позади всадника на коня. Но только он, значит, ухватился за всадника, тот исчез совсем! А конь заржал, взвился в воздух и полетел, как птица! Человек давай кричать от страха не своим голосом, а конь под ним поднялся выше деревьев и сбросил седока на землю! Человек так расшибся, что только проходившие день спустя люди и спасли его: на носилках домой унесли!
* * *
   В третьей повозке булькало вино в бочках.
* * *
   В четвертой Жаккетта кормила Абдуллу, пользуясь отсутствием мессира Марчелло.
   Медленно крутились большие, в пять ободов окованные колеса. Легкий ветерок колыхал парусиновую крышу…
   Покончив с едой, Жаккетта вытащила из поясного кошелька тщательно завернутую в кусочек кожи рубиновую шпильку баронессы, которую заблаговременно изъяла перед поездкой из тайничка.
   – Посмотри, Абдулла! Может, этой штуки хватит, чтобы тебя взяли на корабль? – передала она шпильку нубийцу.
   Благодаря парусиновой крыше даже в застенке Абдуллы было достаточно света. Нубиец развернул кожу и долго рассматривал изящную безделушку.
   – Пожалуй, хватить… Рубин хороший… Где ты взять? Украсть? Вдруг тебя поймать? – отозвался он.
   – Да нет, Абдулла. Это одна дама оставила, которая к мессиру Марчелло таскается. Их у нее целая пригоршня, про эту она и забыла давно.
   – У потаскуха не может быть такой дорогой вещь. Она тоже украсть! – убежденно сообщил Абдулла.
   – Да нет, ты меня не понял! Она богатая и знатная, просто спит с мессиром! – уточнила Жаккетта.
   – Значит, он потаскуха? Шпилька у женщина за любовь берет? – не унимался Абдулла.
   – Да нет! – вконец запуталась Жаккетта. – Никто не потаскуха, просто баронесса потеряла эту шпильку в башне, а я нашла, а она думает, что потеряла в пруду. Ты меня совсем уморил! Скажи лучше, как ты в плен попал.
   – Я плыть по делу для Господин на корабль… Нападать пират. Я сражаться. Он накинуть сеть – я добыча. Продать другой пират. Тот пират привезти в Марсель. В Марсель рыцарь из отсюда узнать: я – нубиец. Купить. Я думать – я будет слуга. Рыцарь посадить я в клетка на убой. Странно… Глупо убивать дорогой раб… Зачем?..
   – Меч в тебе закалить. Вишь, только нубийцы для этого дела подходят да свиньи! – просветила его Жаккетта. – Слышишь, вроде останавливаемся?.. Сиди тихо, я побегу узнаю.
* * *
   На второй день гости оставили караван и разъехались по своим усадьбам.
   Мстительная мадам Изабелла, до глубины души оскорбленная попыткой подруги переманить мессира Ламори, твердо решила всеми силами препятствовать их свиданиям, чтобы пресечь повторные попытки увода, и заказала мастеру составить свой гороскоп на ближайшие три месяца с подробными указаниями, какие платья и драгоценности в какой день надевать.
   Итальянца это вполне устраивало: помимо значительной материальной выгоды, сопутствующей заказу, были и другие причины. Он и сам не хотел всю дорогу бесплодно созерцать прелести дам, не имея возможности поразвлечься, а предпочитал с комфортом ехать в своей половине повозки, попивая винцо и общаясь с Жаккеттой.
* * *
   Предоставленная самой себе, баронесса, скуки ради, решила сделать исторический экскурс в недавнее прошлое Франции и опытной рукой сорвать все покровы с грязных делишек королевской семьи.
   Теперь из колыхающегося дормеза с утра до вечера раздавался резкий голос госпожи Беатрисы:
   – …И что самое интересное, они этого даже не скрывают. Вселенская Паутина прилюдно заявлял, что его бабка была первой потаскушкой королевства и он не знает имени своего деда! Каково?! Хотя это чистая правда!.. Вы и эту историю не слышали? Нет?! Ну, ничего! Я вам расскажу подлинные события, без тени вымысла.
   Когда Карла VI женили на Изабелле Баварской, королевская чета очень недолго жила в относительном согласии, плодя наследников короны. Молодая королева достаточно быстро показала свой нрав и свой характер, так что за ней намертво закрепилось имя Изабо. Прямой намек на то, что только настоящие дамы имеют право носить полное имя, а не какие-то там подстилки, будь они хоть королевской крови… Изабо быстренько закрутила амурные истории со многими людьми своего двора, не обойдя вниманием и младшего брата короля, красавца Луи Орлеанского.
   Уж на что Карл был дурак, но и он заметил, какие рога у него наросли! Он приказал сбить с королевской колыбели свой герб и отселился с какой-то служаночкой подальше от гулящей жены. Так что Карл VII родился под черно-белыми ромбами герба баварского дома, королевских лилий там и в помине не было!
   Одни говорят, что его отцом был Луи Орлеанский. И это было бы неплохо, все-таки королевская кровь. Но другие (довольно здраво) замечают, что Изабо, наверное, и сама не знала, кто же из любовников отец ее ребенка. Ведь тогда, в Блуа в двадцатом году, она открыто признала Карла незаконнорожденным, но отца его так и не назвала. А это, согласитесь, говорит о многом. Ну, если говорить о предполагаемом прадеде нынешнего короля, Луи Орлеанском, то этот вообще отличался темпераментом жеребца и изрядной долей бесстыдства. Это надо же додуматься, отдать своего бастарда на воспитание собственной жене! Ну, вы понимаете, что я говорю о красавчике Дюнуа…
   Мадам Изабелла в такт рассказу и колыханиям дормеза кивала головой, охотно слушая разоблачения баронессы и радуясь, что подложила ей хорошую свинью.
   Жанна краем уха цепко выхватывала нужные ей факты, пропуская едкие комментарии мадам Беатрисы, и параллельно размышляла, в каком платье совершить первый выход.
* * *
   Во второй повозке неутомимая Аньес продолжала вчерашнюю эпопею:
   – Один человек из Риберака приехал в Бордо к своей родне погостить. И вот как-то ночью сидит он у окна и слышит, что кто-то зовет на помощь. Он, значит, кинулся туда и видит: какого-то юношу волочет страшная, вся косматая образина! Человек схватил юношу и, значит, стал тянуть в свою сторону. А на улице темно, только луна светит, и нет, кроме них, никого… Образина была жутко сильная и почти затянула их в полуразрушенный дом, темный совсем. Человек перепугался до смерти и давай громко молитвы творить! Косматое чудовище как завоет – и исчезло! А парень, которого он спас, рассказал, что он плохо относился к своим родителям, а сегодня так им нагрубил, что они выгнали его из дома. Только он очутился на улице, как эта тварь накинулась на него и потащила куда-то, наверняка в преисподнюю! А в одной деревне жила девушка…
* * *
   В третьей повозке булькало вино.
* * *
   В четвертой мессир Марчелло учил Жаккетту играть в карты и хохотал над ее ошибками. Жаккетта уже проиграла Африку, французскую корону, право на торговлю в городе Марселе, три горшка супа, пять поцелуев и глиняную кружку.
   Абдулла в своем узилище меланхолично грыз морковку.
* * *
   Через несколько дней дорожный быт вошел в колею и стал более-менее привычным.
   Из дормеза неслось:
   – И именно с того момента обострилась вражда между королевской семьей и Орлеанской ветвью Валуа. Законным претендентом на корону должен был стать Карл Орлеанский, сын Луи, а никак не бастард Изабо Баварской! О! Это понимали все заинтересованные стороны. И тут страшную глупость совершила Англия. Англичане решили как можно дольше задерживать на своем сыром острове герцога Орлеанского, чтобы у французов не возникало соблазна объединиться вокруг законного наследника трона. Карл сидел пленником в Лондоне, писал с горя баллады и серены, а партия дофина не дремала. Заправляла всем его теща, Иоланта Анжуйская, которой мало было своих четырех корон. Она спала и видела свою дочь на французском престоле. Но тут, дорогие мои, дело (как ни странно) осложнил сам дофин. К его чести надо сказать, он страшно терзался тайнами своего происхождения и не чувствовал за собой морального права быть королем. А кто мог разрешить эту дилемму? Только Господь Бог. И вот, будто по заказу, нарисовалась посланница Божия, некая Дева Жанна… Крестьяночка из забытой Богом деревни. Но облеченная Господом высокой миссией спасти несчастную Францию от англичан и дать ей, Франции, короля в лице дофина. С чем она, Жанна, блистательно справилась, пройдя с шайкой своих головорезов почти половину страны.
   

notes

Примечания

1

   Мадам де Сент-Оле права: по тем временам это странное повышение в должности. Даже в школьном учебнике истории Средних веков отмечено, что сыновья мелкопоместных дворян отправлялись в юном возрасте ко двору сеньора, чтобы получить там соответствующее их сословному положению воспитание. Они становились поначалу пажами, вертясь в основном на женской половине и прислуживая знатным дамам. По мере возмужания, где-то в 15–16 лет, они поднимались на ступень выше и становились оруженосцами, сопровождая своего господина в походах, войнах и на турнирах. Только после того, как оруженосец доказывал свою доблесть, отвагу и умение, его посвящали в рыцари. Но овдовевшая мадам Изабелла не могла держать в замке оруженосца: он должен был или сделаться рыцарем и отправиться домой, или перейти к другому сеньору, чтобы завершить свое «обучение». Поэтому красавчику Роберу пришлось стать великовозрастным пажом при госпоже.

2

   Фьеф – вотчина, наследственное владение.

3

   Кюре (от лат. curae – заботиться) – священник, возглавляющий религиозный округ, общину католической церкви.

4

   Жонглер – в Средние века это слово, помимо известного значения, обозначало вообще артистов.

5

   Донжон – главная башня замка. Обычно самая старая, так как в раннее Средневековье донжон и был замком.

6

   Эннэн, или эннен, или генин – в Средние века: женский головной убор знати в виде конуса, достигавшего высоты 70 см.

7

   За день, до начала ристалищных боев, участники выставляли свои щиты с гербами и шлемы для всеобщего обозрения в зале.

8

   В замках к трапезе призывали звуком рога или трубы.

9

   Перевод В. Дынник.

10

   Кансона, или канцона – песня-посвящение Прекрасной Даме.

11

   Фаблио – средневековый народный рассказ, новелла.

12

   В средневековой Франции вдовствующие королевы носили траурные одежды белого цвета. (Белый цвет у многих народов изначально считался цветом траура.) Это продолжалось вплоть до вдовства Анны Бретонской, которая впервые надела черное траурное платье.

13

   Агнесса Сорель – знаменитая красавица XV века. Любовница Карла VII, имевшая на него большое влияние.

14

   Joute – поединок (фр.).

15

   Черный Принц – принц Эдуард, сын английского короля Эдуарда III. В начальный период Столетней войны был английским правителем в Аквитании. Прозван Черным за цвет своих доспехов вороненой стали.

16

   «Открытый круг» – собственно, так и переводится слово «кароль».

17

   Консты – концы шаперона (головного убора мужчин в виде тюрбана), спадающие на плечо.

18

   Эстампи – старинный танец. Танцевался на балах парами и тройками (кавалер и две дамы).

19

   Пуату – провинция во Франции, к северу от Гиени. Столица – город Пуатье.

20

   Ми-парти – двухцветная одежда, разделение цветов по вертикали. Классический пример ми-парти – знаменитые средневековые обтягивающие штаны-чулки, одна штанина красная, другая белая.

21

   Куафер – парикмахер (фр.).

22

   Герцог Шарль – Карл Смелый.

23

   «Вселенская Паутина» – именно таким, говорят, было прозвище Людовика XI.

24

   Генеральные Штаты – сословно-представительное учреждение во Франции в XV–XVIII вв. На нем заседали депутаты от дворянства, духовенства и городов, обычно созывались королем для одобрения некоторых аспектов внутренней (чаще всего) и внешней политики.

25

   Аррасский договор – в 1482 году был подписан мирный договор по окончании войны между Максимилианом Австрийским и Людовиком XI.

26

   Лига Общественного Блага. Ее организовали в семидесятые годы пятнадцатого века герцог Бургундский Карл Смелый и герцог Бретонский Франсуа II. Главным лозунгом Лиги было «Уничтожение налогов и защита народных интересов!». (Понимать буквально его не следует!) Многие города и области поддержали этот союз (вплоть до части Парижа). Умный и хитрый политик Людовик XI сумел вбить клин между союзниками и расправился с ними по частям.

27

   Считая, что алмазы приносят счастье, удачу и победу в сражениях, Карл Смелый, помимо всемирно известного алмаза «Санси», постоянно носил с собой мешочек с отборными алмазами. Когда он погиб при Нанси, победители-швейцарцы сняли с его тела этот мешочек. Они решили проверить камни и, перепутав твердость с прочностью, расколотили громадное состояние в алмазную пыль. На том и успокоились.

28

   Еще одна Лига, созданная примерно теми же лицами. Вообще-то, этих лиг во Франции было пруд пруди и названия у них были схожими, шаблонными. Различались только года существования. Данная Лига организована Людовиком Орлеанским примерно в 1484 году. Ее деятельность то затихала, то вновь активизировалась.

29

   Пастораль – идиллическая песня.

30

   Серена – меланхолическая вечерняя песня с обращением к возлюбленной.

31

   Альба – утренняя песня о расставании влюбленных.

32

   Сирвента – политическая публицистика в стихах и песнях.

33

   Цит. по кн.: Добиаш-Рождественская О. А. Крестом и мечом. М., 1991.

34

   Камиза – нижняя рубашка.
Купить и читать книгу за 152 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать