Назад

Купить и читать книгу за 152 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Принцесса лилий (сборник)

   Придворные интриги, рыцарские турниры и гарем восточного шейха остались позади! Все, о чем мечтает надменная герцогиня де Барруа, – вернуться в Аквитанию вместе со своей верной служанкой. Но красота девушек представляет опасность для них самих. Благородный виконт, вызвавшийся им в провожатые, заманивает их в свой замок. В этом «дворце Синей Бороды» одна из них впервые влюбится, а вторая получит весточку от своего милого. Удастся ли двум храбрым мужчинам вырвать прекрасных дам из лап сластолюбца?
   В сборник вошли третья и четвертая книги цикла Юлии Галаниной «Аквитанки» – «Волчий замок» и «Принцесса лилий».


Юлия Галанина Принцесса лилий (сборник)

   © Галанина Ю., 2012
   © Jon Paul, обложка, 2013
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2013
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2013
   Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Дорогие читатели!

   Перед вами – продолжение истории отважных аквитанок Жанны и Жаккетты, героинь опубликованных ранее романов «Бретонская колдунья» и «Лев пустыни».
   Их приключения не закончились. Им ведь выпало жить в интереснейшую, великолепную эпоху, пришедшуюся как раз на то время, когда на смену Средневековью пришло Возрождение.
   Заканчиваются темные века.
   Уже и корабли Колумба – «Пинта», «Нинья» и «Святая Мария» – вот-вот отправятся к неизведанным берегам Америки, но еще не угас отблеск самого роскошного воплощения Средневековья, Бургундского дома – до сих пор потрясающего наше воображение своей историей, богатством, изысканной и вычурной модой. Пламенеющая готика – вот что сразу вспоминается, когда речь заходит о Бургундии. Противостояние герцога Карла и короля Людовика. Сверкающий бриллиант на герцогской шпаге.
   Идут в Европе бесконечные войны.
   В Англии отбушевала война Белой и Алой розы. На престол взошел Генрих Тюдор, основатель новой династии. Правление его внучки Елизаветы назовут потом золотым веком.
   Теснимые Фердинандом и Изабеллой, правителями Кастилии и Арагона, мавры отступают с Иберийского полуострова, уходят в Африку, завершается тысячелетняя история, очень непростая история Реконкисты. И уже началось зловещее шествие инквизиции, возглавленной в 1483 году Торквемадой…
   И в это же самое время Ватикан – цитадель католичества – заново открывает для себя очарование языческого Рима, того самого, что был побежден христианством и, казалось бы, канул в Лету. Вспыхивает увлечение античной скульптурой, античной мифологией. Италия бурлит. Все самое лучшее сосредоточено в ее городах. Венеция, Генуя, Флоренция, Пиза, Милан соревнуются между собой в роскоши, покровительстве художникам, скульпторам, поэтам.
   Эта роскошь влечет к себе соседей Италии, она – лакомый кусок для всех.
   Франция, разоренная и униженная после Столетней войны, неуклонно крепнет, могущество ее растет. Цепкие руки Людовика XI прибрали множество земель, он оставил юному сыну сильное и богатое государство.
   Но это мы с вами знаем сейчас, что конец пятнадцатого века и начало шестнадцатого – перелом эпох.
   А живущие тогда ничего этого не знали, просто радовались и грустили, занимались повседневными делами, любили и ненавидели. Как мы с вами сейчас.
   Аквитанок побросало по Средиземному морю изрядно, но каждое настоящее путешествие завершается дорогой домой.
   Туда, где тебя любят и ждут.
   И дорогой к себе – а это едва ли не самая трудная из дорог, которую приходится пройти.
   И начинается этот путь с первого шага. С решения, принятого на стене, усыпанной алыми маками.

   Юлия Галанина

Книга третья
Волчий замок

Часть первая
Вечный город

   Бежит на юг, поворачивает на север,
   Кружит, кружит на бегу своем ветер,
   И на круги свои возвращается ветер…
Екклесиаст, гл. 1, стрф. 6

Глава I

   Рим. Вечный Рим. Рим, куда ведут все дороги.
   В том месте, где проулок дель Гротте выходит на площадь Цветущее Поле, в скромной, но приличной гостинице остановились две молодые женщины.
   Красивая и знатная, судя по манерам, дама в синем платье и ее закутанная в белое арабское покрывало камеристка. Они были без свиты и дорожных сундуков.
   Ну и что? Веселый город Рим видел на своих улицах и не таких гостей…
   Путешественницы разместились в отведенной комнате на последнем этаже и теперь каждое утро садились у высоких полукруглых окон. Дама в синем вышивала, девица в платье цвета дубовой коры просто глазела по сторонам…
* * *
   …Жаккетта смотрела из окна скромной гостиницы на мириады куполов, колоколен и крыш. Город, конечно, поражал воображение, но с другой стороны казался чересчур настоящим. Реальная грязь на улицах, много разрушенных зданий. Разве таким должен быть город с титулом Вечный?
   На самом-то деле Жаккетте просто не верилось, что она сейчас находится в том же самом месте, где живет наместник Бога на земле. В самом обычном, хоть и необычном городе. Неужели он тоже может смотреть сейчас из окна и видеть то же самое, что видит и она, Жаккетта? Странно и чудно…
   Это был тот редкий случай, когда Жаккетта бездельничала, а Жанна работала в поте лица. Она спешно заканчивала вышивать лик Девы Марии, намереваясь поднести его Папе Римскому на аудиенции, которой еще надо было добиться.
   В Риме они были уже третий день…
* * *
   Путешествие от Родоса до Италии оказалось прямым и спокойным.
   Словно какая-то сила, одобряя принятое Жанной на крепостной стене Родоса решение, протянула невидимую путеводную нить до Рима, по которой они без приключений добрались до Вечного города.
   Жанна размышляла.
   Такое, казалось бы, нехитрое дело, начатое в Триполи, в доме черного евнуха, чтобы не так скучно тянулись дни осады, – вышить разноцветной шерстью кусочек полотна, – постепенно вылилось в сложное, грандиозное дело, потребовавшее колоссальных затрат умственной энергии.
   А все почему?
   Потому что только глупцы дарят Папе Римскому что-то просто так.
   Люди разумные подносят дар, который ненавязчиво, но постоянно напоминал бы о дарителе.
   Иначе зачем тратиться на подарок? У наместника Бога на земле и так все есть…
   Примерно такие мысли витали в голове Жанны, когда она заканчивала покрывало Святой Девы.
   Ради такого великого замысла пришлось потратиться на большие прямоугольные пяльцы. Умелец одной из лавочек поблизости туго и равномерно натянул на них ткань.
   Маленькие пяльцы из дома нубийца Жанна тут же отдала Жаккетте, всей душой веря, что после этого титанического труда больше в своей жизни ни одной строчки не сделает.
   В новых пяльцах вид у дамского рукоделия стал весьма внушительным. Жанна даже удивилась, насколько хорошо все получилось. Монашенки, наставницы монастыря Святой Урсулы, воспитывавшие капризную наследницу графства де Монпезá, умели учить даже вопреки желаниям учениц.
   Фигура Девы была готова. Оставалось решить, как увековечить себя.
   Жаль, что ни времени, ни свободного места на полотне не оставалось для трогательной картинки «Видение Пречистой Заступницы графине де Монпеза, несчастной узнице свирепого султана».
   Просто сердце кровью обливается, когда подумаешь, как бы мило все смотрелось! Увы, придется обозначить свое присутствие лишь гербом и девизом, труд тоже немаленький.
   Жанна вздохнула и принялась вдевать новую нить.
   Сначала, в первый день, она попыталась было приставить к вышиванию и Жаккетту, но та в кои-то веки сумела сообразить, что бывают вещи, которые лучше не знать и не уметь. Разоблачить мерзавку Жанне не удалось, пришлось все делать самой.
   Герб славного рода де Монпезá… Как там его блазонировали[1]?
   «В поле небесного цвета серебряный единорог».
   Как же все хорошо друг к другу подходит:
   небесно-голубой цвет – символ целомудрия, честности, верности и безупречности;
   серебро из добродетелей означает чистоту, надежду, невинность и правдивость, а из мирских свойств – благородство, откровенность, белизну;
   единорог же вообще самый выразительный символ силы, чистоты и целомудрия.
   Не герб – картинка!
   И что самое приятное, все эти качества просто букетом собрались в ней, Жанне, даже странно, что все так сошлось!
   Жанна растроганно вздохнула и принялась наметывать контур герба.
   «Удобно, что женщинам не надо изображать тарч, можно ограничиться одним ромбом, да и шлем вышивать не придется[2]. Хотя, с другой стороны, обидно – половина красоты герба теряется. Несправедливо это.
   Надо еще подумать, каким образом герб покойного мужа присоединить. Можно просто присоединить его к отцовскому гербу с правой стороны.
   Можно поместить его в рассеченный щит на правую половину, а можно вышить герб герцога де Барруа поверх отцовского герба в центре, в маленьком ромбе. Но не хочется единорога портить.
   Вышью отдельным гербом справа».
   И Жанна рядом с ромбом решительно наметила треугольник. Но бывают моменты, когда решительность ни к чему. Игла уколола палец.
   Жанна ойкнула и бросила шитье. Торжественного настроения как не бывало. Опять забурлила злость на камеристку – ну где это видано, чтобы девица из деревни не умела вышивать?
   – Жаккетта! – прижимая к пальцу платок, резко сказала Жанна. – Объясни мне, будь так добра, чем ты занималась дома до того, как попала в замок?
   Жаккетта сразу поняла, что госпоже опять неймется приобщить ее к вышиванию, поэтому она осторожно ответила:
   – Родителям по хозяйству помогала.
   – И в чем заключалась твоя помощь? – вкрадчиво спросила Жанна.
   – Дом убирала, с братьями нянчилась, в коровнике да в курятнике работала… – на всякий случай не стала врать Жаккетта.
   Жанна поморщилась.
   – Неужели ты ни разу иголки в руках не держала?
   – Нет! – раскрыв пошире глаза, сказала Жаккетта. – У нас платья старшая сестра штопала. Мне и некогда было – в коровнике вечно дел невпроворот!
   – Я очень удивляюсь выбору моей матушки! – в сердцах бросила Жанна. – И как это она тебя в коровнике разглядела? Нашла место, где горничную единственной дочери брать!
   – Госпожа Изабелла меня не в коровнике разглядела! – обиделась Жаккетта. – Она меня на празднике святого Жака заметила, я ей на подол наступила. Случайно…
   – Ну-у, теперь я ничему не удивляюсь. Матушка взяла тебя с тайной надеждой, что ты и у меня по шлейфу гулять станешь, как по площади! – фыркнула Жанна. – Ей почему-то не нравились фасоны и расцветки моих платьев. Завидовала, я так думаю!
   Боль в пальце утихла, Жанна успокоилась и опять принялась за вышивку.
   Пробивала острая игла полотно. День клонился к вечеру.
   Жанна думала, что уже завтра надо идти в папскую канцелярию. А страшно. Страшно идти, но и бежать некуда…
   Жаккетта продолжала смотреть на необъятный, по ее меркам, город.
   «Вот ты какой, Рим! – удивлялась она. – Ты здесь, и я здесь, вот странно! И куда только судьба не забросит!»
   Жанна затянула последний узелок. Вышитое полотно было готово.
   – Завтра с утра мы идем в канцелярию! – громко и резко сказала она, прогоняя свои страхи. – И сделай милость, отлепись наконец от окна!

Глава II

   Поход в любую канцелярию, где нет знакомого лица, или записки от влиятельной персоны, или хорошей смазки колесиков любого дела в виде золотых кружочков, неизбежно превращается в тягучую, нудную процедуру.
   Жанна никаких иллюзий на этот счет не питала и после первого посещения резиденции Его Святейшества даже не расстроилась.
   В конце концов, из всего можно извлечь пользу. Пусть медленно вращаются зубчатые колеса церковно-чиновничьей машины – если это происходит в Риме, то можно и подождать. Вышивка, слава богу, закончена, а Великий город не даст скучать.
   Сегодня же вечером надо принять ванну и смыть пыль, осевшую на нее, Жанну, за то время, пока она надрывалась за пяльцами. И достать из своего надежного хранилища – нижней юбки, где зашиты драгоценности, какое-нибудь новое украшение. Ведь в каждом монахе спрятан мужчина, иначе римские матроны не были бы так вызывающе красиво одеты!
* * *
   В то же утро, когда Жанна первый раз посетила владения папы, у Жаккетты произошла встреча, о которой госпожа не узнала.
   …Когда они поднялись на Ватиканский холм, Жанна, повинуясь внезапному порыву, решила исповедоваться и направилась в базилику Святого Петра[3], построенную, по преданию, на месте гибели апостола.
   Жаккетта осталась на площади перед церковью.
   Ее пугало обилие кругом лиц духовного звания, спешащих по делам или просто прогуливающихся. И пристальные взгляды в ее сторону.
   Чувствуя смущение, страх и неловкость, Жаккетта, как в броню, машинально закуталась в свое белое арабское покрывало с головой, оставив только щелку для одного глаза, как учила ее госпожа Фатима.
   Она даже не сообразила, что именно восточное покрывало и заставляло прохожих выделять ее из толпы.
   В это время из ворот Ватиканской резиденции папы выехала кавалькада всадников, спешащих на соколиную охоту.
   На руках у охотников, вцепившись в специальные перчатки, сидели невозмутимые соколы. Их маленькие головы были покрыты расшитыми колпачками.
   Восточные одежды всадников поражали разноцветьем, как и роскошное убранство их коней.
   Главный в кавалькаде – невысокий упитанный мужчина в светлых одеждах и тюрбане – сидел в седле с царским достоинством. Лицо его было надменно и непроницаемо.
   Открыв рот, Жаккетта смотрела на их приближение. Она дала бы голову на отсечение, что это мусульмане: турки или арабы. Но в Ватикане? В столице христианского мира?! Без оцепления стражи с мечами наголо?
   Главный всадник смотрел вперед, но видел ли он дорогу? А может, он видел вместо Рима другой город, не менее большой и великолепный?
   Конь нес его затверженным маршрутом, и люди расступались перед ним, шепча друг другу, что раз уж этот человек даже перед наместником Бога на земле не склонил коленей, лишь поцеловал его в плечо при первой встрече, лучше убраться с его пути подобру-поздорову.
   Вдруг всадник на секунду отвел свой неподвижный, нацеленный на холку коня взгляд: в его поле зрения попала женская фигурка в белом, с узорной каймой, покрывале.
   К изумлению свиты, он повернул коня.
   Жаккетта, оцепенев, смотрела, как надвигается на нее громадный конь и с его высоты взирает на нее надменный господин.
   Остановив коня так, что Жаккетта оказалась стоящей около правого стремени, всадник что-то отрывисто спросил Жаккетту.
   – Извините, господин, я не понимаю! – виновато сказала Жаккетта и откинула с головы покрывало.
   Разочарование промелькнуло на лице всадника, когда он увидел ее синеглазое лицо.
   – Дитя, но почему на тебе эта одежда, это покрывало? – сказал он по-французски. С акцентом, но правильно. Было видно, что ему пришлось много говорить на французском языке.
   – Мы с госпожой плыли по морю, нас захватили пираты и продали в Африке, в Триполи. Там я попала в гарем шейха Али Мухаммед ибн Мухаммед ибн Али ибн Хилаль Зу-с-сайфайн, – объяснила Жаккетта, подняв голову и смотря в глаза господину. – Шейх звал меня Хабль аль-Лулу.
   – Ты говоришь, шейх Али? – вдруг лицо всадника немного оживилось. С него спала ледяная неподвижность. – Сын шейха Мухаммеда ибн Али ибн Мухаммед ибн Хилаль? Я знавал его, мы встречались в Багдаде! Где они сейчас? Я давным-давно не получал известий о них. Почему ты здесь? Тебя выкупили?
   – Шейх не отдал бы меня ни за какие деньги! – чуть-чуть возмутилась Жаккетта. – Он любил меня, и я любила его… Но шейх Мухаммед был убит берберами зената.
   – Да примет его бессмертную душу великий Аллах, да раскроются перед ним ворота рая, пусть легко минует он лезвие аль-Сираха и смоет печаль своих земных забот в струях аль-Кавсара! – пробормотал всадник. – Продолжай, дитя, хотя новости твои горьки, как полынь.
   «Слаще им не быть…» – подумала Жаккетта и продолжила:
   – Шейх Али боролся за то, чтобы вернуть утраченную со смертью отца власть. Он ушел из пустыни в свою усадьбу в Триполи и там собирал своих воинов, искал союзников, занимал золото у пиратов. Но когда он уже собирался идти обратно в пески и начинать войну, враги напали на усадьбу и убили его. В живых осталось совсем немного людей, я и моя госпожа в том числе. Нам удалось вернуться сюда.
   – Мир его праху, значит, только у вод Кавсара суждено нам встретиться вновь! Он умер, как подобает мужчине, в бою.
   – Господин, а кто вы? – не удержалась Жаккетта, испугавшись, что, узнав все про шейха, всадник отъедет, так и оставшись загадкой.
   – Здесь меня зовут принц Джем, – невесело улыбнулся всадник. – Ты слышала мое имя?
   Жаккетта кивнула.
   Так, значит, вот он какой, младший сын султана Баязета, который, чтобы не быть убитым братом, нынешним турецким султаном, с помощью госпитальеров бежал в Европу и теперь живет здесь, мусульманин в христианском мире, как пленник в золотой клетке, как пугало, которым западные владыки стращают его старшего брата.
   Принц Джем задумчиво смотрел в лицо бывшей Хабль аль-Лулу.
   Жаккетта открыто смотрела в лицо принцу.
   Вокруг шумела равнодушная римская толпа. Только свита, застыв в отдалении, молча ждала.
   – Скажи, – внезапно спросил принц Джем, – ты бы хотела видеть своего шейха сейчас здесь, на моем месте?
   Жаккетта отвела синие глаза от его лица, окинула взглядом площадь. Прикрыла веки и вызвала образ господина, каким он запомнился ей.
   …Шейх Али жил борьбой, свободой и властью. Для него и Триполи-то был тесной клеткой, откуда он рвался в пустыню, навстречу палящему солнцу и красному морю песков. Там для него была жизнь… И опять память воскресила зарево над усадьбой, догорающий черный шатер Господина и мертвого шейха, сжимающего шамшир, рядом с трупом своей борзой…
   Жаккетта открыла глаза и подняла их на принца.
   – Нет, господин… – тихо сказала она. – Там он умер быстро, наслаждаясь битвой. На этой земле он умирал бы постепенно, день за днем, час за часом. Для него это было бы хуже смерти. Я рада, что не вижу его здесь. Извините…
   Принц Джем опять заледенел лицом и тронул коня.
   – Да хранит тебя Аллах! – сказал он на прощание.
   И когда Жаккетта отступила в сторонку, чтобы не мешать встрепенувшейся свите, принц обернулся к ней.
   – Ты права, глупая девочка, шейх Али счастливее меня! – бросил он и больше уже не оборачивался.
* * *
   Жаккетта не стала провожать взглядом всадников. Ей захотелось уйти с площади.
   Она повернулась и пошла в базилику к госпоже.
   На створках огромных металлических дверей в верхней их трети были изображены большие фигуры Девы и Спасителя, восседающих на троне. Средние части занимали изображения святого Петра и святого Павла, а внизу изображались сцены казней апостолов.
   Жаккетта, стараясь глядеть только на Богоматерь, внушающую ей наибольшее доверие среди всех изображенных строгих лиц, быстро приблизилась к двери и дернула кольцо ручки. Тяжелая створка неожиданно легко раскрылась, и Жаккетта проскользнула под своды базилики.
   Впопыхах она прищемила край покрывала. Боясь привлечь внимание своей возней, неуместной под сводами храма, она присела на корточки и принялась высвобождать покрывало.
   На глаза ей попалась сценка, изображенная внизу створки, сразу примирившая ее с дверью: восседая на осле, куда-то ехал во главе процессии человечек, наверное мастер, а за ним тянулись его помощники, каждый со своим орудием, кто с зубилом, кто с молотком.
   Освободив покрывало, Жаккетта встала и повернулась.
   Размеры базилики и убранство поразили ее. Но рассмотреть поподробнее богатство церкви она не успела – к выходу уже шла Жанна, получившая отпущение грехов и теперь такая же непорочная, как и Святая Дева.
   – Ну вот, дай мне, Господи, сил пройти этот путь! – выдохнула Жанна. – Пойдем, нам пора.
* * *
   Вечером уже успевшая впасть в грех зависти к красоте и богатству нарядов римских дам Жанна занялась своей нижней юбкой, пока Жаккетта приводила в порядок ее платье.
   Появлялись на свет ожерелья, сережки, браслеты. Мягко отсвечивали красным, синим и зеленым в пламени свечи украшавшие их камни.
   Жанна, представляя, как утрет она нос местным красавицам, расслабилась и совсем упустила из виду, что в гостинице и стены имеют уши, а любопытный глаз щелку всегда найдет.
   Внимательный глаз в проеме замочной скважины с интересом разглядывал, как обычная нижняя юбка открывается в необычном свете, становясь источником хорошего состояния.
   Жанна выбрала украшения и велела Жаккетте зашить оставшиеся обратно.
   Наступила ночь.
   После полуночи Жаккетта проснулась, то ли от шороха, то ли от шуршания. И обострившимся от чувства опасности зрением увидела, как по темной комнате движется к выходу темный человек. И что-то уносит.
   Не успев спросонья сильно испугаться, Жаккетта резко бросилась к нему и уцепилась за то, что он утаскивал.
   – Госпожа, юбка!!! – завизжала она, обеими руками вцепляясь в ткань.
   Ночной вор уже открыл дверь и выскочил в темный коридор, вытаскивая туда же добычу с прицепившейся к ней Жаккеттой.
   Но тут подоспела Жанна и тоже мертвой хваткой ухватила свою собственность.
   Вор в коридоре тянул юбку к себе, девицы в комнате к себе.
   Время шло.
   Ярость Жанны и тяжесть Жаккетты потихоньку перевешивали.
   Вор решил активизироваться и перехватить юбку поближе к ее середине. И Жаккетта рядом со своей рукой увидела чужую волосатую кисть.
   Она поступила совершенно естественно по своим понятиям: нагнулась и изо всех сил укусила наглого похитителя нижней юбки.
   Коварно укушенный вор от неожиданности выпустил добычу и предпочел ретироваться.
   Жанна и Жаккетта грохнулись на пол.
   – Ты держи обеими руками, а я свечу зажгу! – скомандовала Жанна.
   Жаккетта кивнула и, сидя на полу, крепко держала драгоценную юбку, чуть было не покинувшую их навсегда.
   Пережить в компании с ней путешествие на корабле, пиратский плен, гарем, осаду, опять пиратский корабль, синюю лодку, Кипр, галеру, Родос, еще одну галеру – и в Риме лишиться ее навсегда? Ну уж фигушки!
   Жанна, ругаясь, как моряк, грохотала чем-то у столика.
   – Может, надо хозяина гостиницы позвать? – предложила Жаккетта.
   Судя по шуму и все усиливающейся крепости выражений, госпожа вполне могла прокопошиться до рассвета.
   – А кто поручится, что он не в сговоре с этим мошенником? – Жанна уронила очередной предмет.
   – Тогда городскую стражу! – предложила другой вариант Жаккетта.
   – И что ты им скажешь? Нижнюю юбку, мол, украсть хотели? – прошипела Жанна. – Счастье еще, что он приготовленные на сегодня украшения не нашел. Я их под подушку положила. Нет уж, никого звать не надо, сами разберемся. Вот только свечу зажгу.
   Жаккетте надоело сидеть на полу и ждать света. Она поднялась и, не выпуская юбки, подошла к Жанне.
   – Давайте я. А вы держите.
   Жанна с облегчением вцепилась в юбку, и Жаккетта смогла запалить огонь.
   – Быстро одеваемся! – скомандовала Жанна. – Сидим до утра, а как рассветет, съезжаем из этой помойки! Если сегодня он просто пришел, то завтра сначала головы нам отрежет, а потом юбку заберет. Где твой нож?
   Остаток ночи они просидели на краю Жанниной кровати, забаррикадировав дверь столиком.
   Вор не появился.

Глава III

   Когда розовый рассвет за окнами стал золотым, девицы покинули гостиницу.
   На прощание Жанна наградила зевающего хозяина гостиницы таким убийственным взглядом, что, будь он не хозяином гостиницы, а трепетным юношей в начале жизненного пути, у него осталось бы чувство собственной неполноценности на всю последующую жизнь.
   Хозяин же только от души зевнул.
* * *
   Зажимая под мышкой свою вышитую картину, Жанна яростно шагала по римским улочкам просто неприличными для дамы быстрыми шагами.
   Следом неслась нагруженная дорожными мешками Жаккетта, не поспевая за набравшей скорость госпожой.
   Она поминутно оглядывалась, проверяя, не преследует ли их ночной злодей. Если ночной злодей их и преследовал, заметить это Жаккетте не удалось, ибо идущие позади них люди все как один имели незлодейские лица. Словно сговорились. И забинтованной руки ни у кого не было.
   И вообще в этот час на улицах было немноголюдно.
   Отмахав несколько кварталов, невыспавшаяся Жанна притомилась и пошла медленнее.
   Навстречу им шествовало лицо духовного звания.
   В лице невысокого, немолодого человека в сутане. Довольно плешивого и носатого. Шнурки его лиловой шляпы, висящей за спиной, были украшены тремя красными кисточками.
   «Кто-то из протонотариев[4]! – мелькнуло в голове у Жанны. – И лицо чуть знакомо, кажется, я видела его в коридоре канцелярии».
   – Доброе утро, дочь моя! – на чистейшем французском приветствовал ее протонотарий. – Куда вы спешите в столь ранний час?
   Обращение его было вполне светским.
   Жанна поспешно сунула Жаккетте вышивку и сказала:
   – Утро доброе, святой отец! Мы ищем новую гостиницу. В старой меня пытались обокрасть.
   – О времена! – сокрушенно воскликнул протонотарий. – В Святом Городе пытаются посягнуть на имущество и жизнь паломницы! Куда же катимся?
   Жанна в тон ему вздохнула.
   – Прекрасная синьора! – вдруг просветлел лицом плешивый протонотарий. – Не сочтите мои слова за дерзость, но я бы не рекомендовал вам связываться с гостиницами. Они кишат опасностями и насекомыми в постелях.
   – Но мне надо где-то жить. Пока я добьюсь аудиенции у Его Святейшества, пройдет немалый срок… – мягко напомнила церковному чиновнику Жанна.
   – Я мог бы порекомендовать вам прекрасную квартиру. В соседнем доме с тем, где я снимаю жилье, почтенная чета булочников сдает комнаты на втором этаже. Они в высшей степени порядочные люди и берут за квартиру недорого. Это значительно ближе к резиденции Его Святейшества, чем ваша прежняя обитель.
   Жанна растерялась.
   С одной стороны, в городе бывают миллионы паломников, и у всех свои беды, с чего бы это протонотарию озаботиться именно их судьбами?
   Но с другой стороны отдельное жилье, без гостиничной толкотни, шума и гама. И свежие булочки по утрам…
   Булочки по утрам решили дело.
   – Буду очень вам признательна за помощь, – сказала она.
   Протонотарий смиренно поклонился.
   Жаккетта с восторгом увидела, как зазолотилась под утренним солнцем его плешь.
* * *
   Квартирка была прелестна, а хозяева, кажется, только и делали, что терпеливо ждали, когда же им окажет честь своим визитом графиня де Монпезá.
   Окна двух комнат на втором этаже и отдельная лестница выходили во внутренний дворик, ухоженный, заросший зеленью, с радостно журчащим фонтаном. Среди зелени живописно выглядывали мраморные обломки колонн и фрагменты статуй.
   – Дворик обихожен моими скромными усилиями, – заметил удивленный взгляд Жанны протонотарий. – Видите, вон та дверь напротив ведет в мои покои, и я сразу же договорился с владельцами, что устрою дворик по собственному вкусу. В бытность мою секретарем у кардинала Риарио я помогал ему в собирании коллекции древних статуй и, поступив на службу в канцелярию Его Святейшества, решил создать в этом дворике крохотный кусочек того великолепия, которое царило в садах Его Преосвященства. Разрешите откланяться, я покидаю вас. Настоятельно рекомендую вам отдохнуть, у вас такие усталые глаза.
   Жанна охотно согласилась с рекомендацией. Она очень хотела спать.
   Лиловая шляпа исчезла за дверью, и старая лестница даже не скрипнула под шагами протонотария.
   Жаккетта недоверчиво глядела в окно.
   «Что-то у этого господина через слово рекомендую, да рекомендую! – подумала она. – Нужно сходить осмотреть дворик. Надо же додуматься, обломков в зелень накидать!»
   Жанна прилегла, а Жаккетта спустилась во двор.
   Журчал фонтанчик, виноградные лозы заплетали подпорки, образуя беседки. Было тихо и сонно. Тянуло ароматом свежей сдобы. Солнце пробивалось сквозь листья.
   Жаккетта вздохнула. Все хорошо, а душа не лежит.
* * *
   До Ватиканского холма теперь действительно было рукой подать.
   И протонотарий частенько сопровождал их туда. Разумеется, совершенно случайно. Чаще всего они встречались на перекресточке, куда выходили обе улочки – та, на которой стоял дом булочника, и та, на которой стоял дом протонотария.
   Главным достоинством его внешности оставалась плешь. Остальные черты лица были мелкими и какими-то невзрачными. Ничего не бросалось в глаза, все было мягким и бесцветным. И ростом он был не выше Жаккетты.
   Жанне было даже немного жалко церковного чиновника. Хорошо, что он избрал своей стезей духовное поприще, в светском костюме он совершенно не имел бы успеха у дам.
   Протонотарий щедро знакомил их с достопримечательностями Латерана[5].
   – Не спешите, госпожа Жанна, – мягко увещевал он. – Город Льва не исчезнет, даже если вы немного задержитесь. Ведь мы проходим под стенами, построенными еще в одиннадцатом веке от Рождества Христова. Их возвел папа Лев Четвертый, потому-то и зовут город за стенами его именем.
   – Они весьма толстые, – заметила Жанна, вступая под арку ворот. – Толще стен моего замка.
   – Конечно! – подтвердил протонотарий. – Ведь они соединяют резиденцию папы с замком святого Ангела. В случае опасности по верху стен повозка умчит папу под прикрытие бастионов замка. Вас еще не отправляли во дворец Новой Канцелярии?
   – Нет, – удивилась Жанна. – Пока все, связанное с моим прошением, делается внутри Ватикана.
   – Возможно, вам и не придется его посещать, он находится довольно далеко. Если попадете туда, обратите на него внимание.
   – А что интересного в этом дворце? Почему возникла нужда в еще одном здании для канцелярии? Неужели такая масса работы?
   – Суть не в этом, просто в одну из ночей племянник Его Святейшества проиграл племяннику тогдашнего папы Сикста Четвертого шестьдесят тысяч скуди. Эти деньги выигравший кардинал Риарио и отдал на возведение нового дворца для канцелярии, чтобы облегчить труды бедных канцеляристов. Вот так в Риме появляются дворцы…
   Они прошли ворота и свернули направо, к фонтанчику. Там протонотарий покинул девушек, спеша по своим делам, а Жанна с Жаккеттой остались, чтобы попить удивительно вкусной воды.
   Начался еще один день ожидания…
* * *
   В следующий раз протонотарий нагнал их на обратном пути из Ватикана.
   В отличие от Жанны, у него был хороший день, и протонотарий излучал благодушие.
   – Я вижу, госпожа Жанна, – шутливо заметил он, – что вы большая поклонница пеших прогулок. Вы упорно не пользуетесь экипажем?
   Жанна не пользовалась экипажем исключительно из соображений экономии, но протонотарию она, конечно же, назвала другую причину:
   – Я думаю, что по этому городу нужно ходить пешком. А вы, отче, как я вижу, тоже отдаете предпочтение пешим прогулкам?
   – О да, смирение, смирение и еще раз смирение… – благостно улыбнулся протонотарий. – Что толку, если в тщете и суете я буду проноситься по улицам Рима? Никчемная гордость, тщеславие и прочие пороки… «Терпеливый лучше гордеца», так что решил я, недостойный божьей милости, утруждать свои стопы, спасая душу.
   – А почему вы перешли с должности секретаря кардинала Риарио в службы Его Святейшества? – невинно спросила Жанна. – Я совсем не разбираюсь в церковной иерархии…
   – К сожалению, земные тяготы не отпускают даже нас, слуг божьих… – пространно и непонятно объяснил протонотарий.
   Потом помолчал и неизвестно почему решил объяснить все подробнее:
   – Видите ли, госпожа Жанна, если бы можно было выбирать, я бы, конечно, предпочел остаться секретарем Его Преосвященства. Я и мой господин были не только духовно едины, но к тому же являлись (и, естественно, являемся) земляками. Я тоже из Генуи. В силу этих причин я имел счастье заносить на бумагу мысли и осуществлять замыслы кардинала, как никто другой. Я был рядом с ним с самого начала его посвящения в сан, когда ему привезли эту радостную весть и кардинальскую шапку прямо в Пизанский университет, где Рафаэлло Риарио изучал каноническое право. По воле дяди кардинала, Его Святейшества Сикста Четвертого, мы проводили политику Святого Престола в итальянских землях, участвовали в переговорах, а случалось, и в заговорах, но с единственной целью заставить государей чтить Святую Церковь так, как она того заслуживает. Нашим жизням порой даже угрожала смертельная опасность, во Флоренции мы как-то попали в такой водоворот, что не чаяли остаться живыми. Но, увы, после смерти Его Святейшества неблагодарная чернь забыла все благодеяния, которыми он ее осыпал, а силы, всегда пользующиеся всякой нестабильностью в государстве для мятежа, вывели плебс на улицы…
   Всех, кто имел отношение к дому Риарио, старались убить, генуэзцев грабили. Ожили слова пророка Иеремии:
   Безжалостно поглотил Господь Иаковлевы жилища,
   Ниспроверг в своем гневе укрепления Иудеи,
   Царя ее и князей осквернил, швырнул на землю,
   Во гневе своем срубил Он рог Израиля,
   Отвел назад десницу пред лицом супостата,
   Возжег в Иакове пламя, что все кругом пожирает.

   Скалят пасть на нас все враги наши,
   Удел наш – страх и яма, опустошение и погибель.
   Из глаз текут слез потоки из-за гибели моего народа.

   Воистину было так, как сказано Соломоном: «Видел я рабов на конях и князей, шагавших пешком, как рабы». В те дни мы только и уповали, что:
   Копающий яму в нее упадет,
   И проломившего стену укусит змея.

   Разбивающий камни о них ушибется
   И колющему дрова от них угроза[6].

   И решил я тогда, вторя мудрейшему, что лучше покоя на одну ладонь, чем полные горсти тщеты и ловли ветра. Понемногу все устоялось, и волею обстоятельств я перешел на службу нынешнему папе Иннокентию Восьмому.
   – Да, – вздохнула Жанна. – То, что вам довелось пережить, очень трагично. Когда рушится установленный порядок и наступает мятежный хаос, жизни людей становятся совсем дешевыми…
   – О, госпожа Жанна, – удивился протонотарий. – Вы не только очаровательная, но и удивительно умная женщина! Похоже, подобное и вам приходилось переживать?
   – Да, к сожалению, – подтвердила Жанна. – Я бы хотела этого не знать, но пережитое не зачеркнешь. А почему вы собираете обломки старых статуй? Разве они достойны внимания служителя церкви?
   – Церковь не оставляет без внимания ничего, что находится под солнцем, – заметил протонотарий. – А что касается собирания античных древностей, то и к этому, как ко многому другому, меня приохотил кардинал Риарио. Он отдавался сему занятию страстно и самозабвенно.
   – Но ведь их делали язычники? – коварно спросила Жанна.
   – Его Преосвященство считал, что Господь наш в своей непостижимой милости посылал Дух Божий и на этих бедных язычников, дабы руки их могли создавать подобную красоту…
   – А меня удивил ваш рассказ о новом здании канцелярии… – заметила Жанна. – Я думала, кардиналы не должны играть в карты…
   – Милая госпожа Жанна, – снисходительно осклабился протонотарий. – Вы руководствуетесь простодушными принципами мирян: мол, беги от греха и грехи тебя не догонят. Но разве это не есть проявление гордыни? Как же ты можешь знать, победил ли ты искус, ежели даже не прикоснешься к нему? И разве не высшая победа святого духа над дьяволом в том, что деньги, выигранные в презренной игре, пошли на благое дело во славу Церкви? Только так можно бороться с лукавым, давая ему бой на его же поле! Поэтому пастырь, пасущий души, не должен бежать мирских занятий. Нет, он должен по мере сил принимать в них участие, дабы внутри, в гуще событий направлять свою паству по пути истинному!
   «То-то у папы Иннокентия Восьмого столько внебрачных детей…» – ехидно подумала Жанна.
   Они подошли к перекрестку около дома булочника на одной улице и дома протонотария на другой.
   Мимо медленно проехала повозка, запряженная громадными волами. На повозке были закреплены бочки.
   – Знаете, госпожа Жанна, – сказал протонотарий. – Когда я вижу этих симпатичных животных, сразу вспоминаю папу Мартина Пятого.
   Жанна уже собиралась свернуть на свою улочку, но остановилась и удивленно спросила:
   – Почему?
   – Вы не знаете историю его похорон? – постно поинтересовался протонотарий.
   – Нет.
   – Видите ли, знаменитый своей добротой папа Мартин Пятый, чувствуя, что скоро Господь призовет его, распорядился относительно своих похорон так: «Поставьте гроб с моим телом, – сказал он приближенным, – на простую повозку, запряженную четырьмя волами. Пусть они влекут ее туда, куда хотят. Где волы остановятся, там и похороните меня». И когда пришел день его смерти, все выполнили по его воле. По этим улочкам покатилась повозка без возницы, запряженная волами, а люди шли в отдалении. Долго волы возили тело папы по Риму, но в конце концов достигли Сан-Джованни-ин-Латерано. И только приблизились они к церкви, как двери сами собой распахнулись и зазвонили колокола на звоннице. Волы вовлекли повозку под своды храма, приблизились к алтарю и опустились на колени. И все поняли, что воля Божия вела их и направляла, указывая место успокоения бренных останков его вернейшего и преданнейшего слуги.
   – Это так трогательно! – промокнула платочком сухие глаза Жанна и ступила на свою улочку.
* * *
   Сначала Жанна воспринимала свои каждодневные хождения по ватиканским коридорам с юмором, потом в ней начало нарастать глухое раздражение.
   Никаких видимых препятствий не было, но долгожданная аудиенция продолжала оставаться где-то в туманной дали.
   Дело тянулось, тянулось и тянулось.
   И конца-краю этому не было видно.
   Сопоставив все факты и хорошенько поразмыслив, Жанна пришла к выводу, что главным препятствием на пути встречи ее с папой является не кто иной, как милейший протонотарий.
   Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что к чему: плешивое духовное лицо сделало все, что было в его силах, чтобы затормозить Жаннино дело, и теперь спокойно ждет, чтобы она, Жанна, обратилась за помощью к своему благодетелю. Он охотно поможет в обмен на…
   Вот стервятник! Плешивый, а туда же! Был бы он хоть чуточку менее плешивым…
   А положение-то очень серьезное. Аудиенция нужна как воздух!
   Жанна вспомнила мрачное, строгое здание инквизиции на площади Навона, и холодок пополз по спине.
   Но ярость начинает клокотать в душе, как подумаешь, что эта плешивая мартышка со своими любезными улыбочками загнала ее, Жанну, в западню.
   Позади тянет смолистым дымом высокого инквизиционного костра, а впереди сияют ворота спасения. Но ключ от них в руках у протонотария, который невозмутимо ждет…
   Наверное, в этой уютной квартирке, сдаваемой почтенной четой булочников, побывал не один десяток дам-паломниц, желающих увидеть Папу Римского. Но раньше им приходилось сводить знакомство с телесными достоинствами плешивого святоши, да упадет кирпич на его плешь!
* * *
   Жанна металась по комнате, пытаясь что-нибудь придумать.
   Ничего не получалось.
   Как ни крути, а при любом раскладе протонотарий неприступным бастионом закрывал доступ к папе. Стеной, которую не обойдешь, не объедешь!
   Ну должен же быть какой-нибудь выход! Нельзя сдаваться без борьбы! Нужно думать!
   От раздумий, как обычно, разболелась голова.
   – Жаккетта, собирайся! Мы идем в город! – приказала Жанна, отодвинув на время все думы в сторону.
   Жанна не знала, куда пойдет, но ноги безошибочно привели ее на древнюю улочку Коронари, знаменитую множеством лавок.
   Летнее солнце дышало жаром, и было так приятно то нырять в прохладный полумрак лавочек, то опять подставлять себя его горячему оку.
   С горя Жанна накупила множество мелочей, поднимающих настроение.
   Гребни, шпильки, платочек, обшитый знаменитым венецианским кружевом, венецианские же шелковые чулки, новые ароматические шарики помандер и прочее, прочее, прочее…
   Постепенно на душе стало легче, опять захотелось слегка улыбаться, проходя мимо римских кавалеров.
   Жанна вышла из очередной лавочки и, поджидая отставшую с покупками Жаккетту, оглядела улочку в поисках следующей.
   И вдруг увидела, как по римской улице Коронари невозмутимо шествует баронесса де Шатонуар.
   Великолепная, непотопляемая ни при каких обстоятельствах мадам Беатриса, тоже находящаяся в инквизиционном розыске по обвинению в колдовстве и отправке своих мужей на тот свет ускоренным способом!
   Мадам Беатриса шла с таким видом, словно Вечный город был захудалой дальней деревушкой, которой она оказала великую милость и честь своим присутствием.
* * *
   И первыми словами, которыми встретила мадам Беатриса Жанну на улочке Рима после долгой разлуки и стольких событий в жизни обеих, были:
   – Здравствуй, моя дорогая! Ты прелестно выглядишь! Представляешь, всюду только и говорят, что нижние юбки теперь будут на жестком каркасе! Каково?!
   Остановившись у входа в лавочку и нимало не смущаясь тем, что намертво загораживает в нее вход, мадам Беатриса продолжила:
   – А ведь все тянется еще с шестидесятых годов, когда распутница Хуана Португальская придумала себе подобное платье, чтобы скрыть очень интересное положение. Только она не додумалась спрятать обручи под платьем, а приказала нашить их поверх. Тогда эта идея не вызвала одобрения. Но сейчас испанки как с ума сошли – опять вытащили ее на свет божий, но обручи пришивают на нижнюю юбку – она и встает колоколом. Говорят, так они подчеркивают тонкость своих талий. Вот уж не одобряю! Талия – либо она есть, либо ее нет, и незачем пыль в глаза пускать, если фигура не та. Ты, моя девочка, надеюсь, еще такой юбкой не обзавелась?
   Мадам Беатриса пронзила взглядом, словно копьем, Жаннины юбки.
   – Так ты, я вижу, нахваталась идей у венецианских модниц? Нижняя юбка с утолщенными складками по талии? Верно? Ах, молодежь, все-то они на лету хватают!
   – Здравствуйте, госпожа Беатриса! – улыбнулась Жанна. – Очень рада вас видеть! Какими судьбами вы в Риме?
   Баронесса на секунду задумалась.
   – Скажи мне, моя девочка, когда мы с тобой виделись в последний раз, а то я как-то запамятовала и не могу сообразить, с какого момента тебе начать рассказывать?
* * *
   Вообще-то, в последний раз Жанна видела мадам Беатрису у себя в Аквитанском отеле, как раз в тот период, когда умер герцог Бретонский и армии принцев, домогающихся руки наследницы герцогства Анны Бретонской, держали оборону против французских королевских войск, больше интригуя между собой, чем сражаясь с общим противником.
   Вынужденная на что-то решаться, Анна Бретонская, почти не имеющая собственных сил, в большой тайне дала свое согласие на брак Максимилиану Австрийскому.
   Находясь (как обычно, проездом) в Ренне, госпожа Беатриса очень ловко выведала у Жанны, на ком же остановила свой выбор юная герцогиня.
   После чего отправилась в Нант, второй город Бретани по значению после Ренна, осажденный королевскими войсками, который оборонял один из женихов, Ален д’Альбре, и поделилась с ним интересной новостью. Обиженный экс-жених тут же сдал город королю.
   У Жанны были все основания думать, что все это мадам Беатриса делала по указанию регентши Французского королевства, старшей сестры короля мадам де Боже.
   Баронесса очень легко меняла свои политические ориентиры и привязанности…
* * *
   Но Жанна не стала вспоминать ту встречу, а просто сказала:
   – Последние известия о вас я получила от своего земляка, который теперь работает помощником инквизитора в Ренне. Он сказал, что родственники ваших мужей обвинили вас в колдовстве и вы в розыске. Я страшно за вас волновалась и переживала. Мне вскоре пришлось покинуть Европу, и я больше полугода ничего не знаю, никаких новостей.
   – А-а, дорогая, все это пустяки! – небрежно отмахнулась баронесса. – Я всегда говорила: это дурачье, которое зубами держится за земли, по закону принадлежащие мне, способно на любую пакость. Только пользы им от своих подлостей никакой. Ты думаешь, я стала дожидаться, пока какой-нибудь воняющий козлом не хуже тамплиера доминиканец станет бесноваться в моем присутствии и обвинять меня бог знает в чем? Слава Господу, я не первый день живу на этом свете! Я тут же поехала сюда, в Рим, бросилась в ноги его Святейшеству и объяснила все как есть! И трех дней после моего пожертвования на нужды борьбы с неверными не прошло, как все уладилось. Ты знаешь, Папа Римский о-очень интересный мужчина…
   – Вам всегда так легко все удается… – вздохнула Жанна. – А я вот никак не могу попасть на прием. Толкусь в канцелярии…
   – Девочка моя! – воздела руки к небу баронесса. – Да в своем ли ты уме?! Ну кто же действует через канцелярию? Это пристало бюргерам и простолюдинам! Слава богу, мы – дамы, и дамы неплохих фамилий. Я добилась аудиенции, обратившись за содействием к госпоже Катанеи, та попросила своего друга, кардинала Борджиа, а тот организовал мою встречу с папой, причем в неофициальной обстановке. Но обо всем этом позже, если надо, мы все устроим! А ты, кстати, слышала, какой страшный процесс был в Ренне?
   У Жанны ослабли ноги.
   – Да, краем уха. Практически ничего. Я уехала в самом начале… – тихо сказала она.
   – Так ты ничего не знаешь? – обрадовалась баронесса, похоже знавшая все про всех. – В городе арестовали колдунью. Очень известную в Бретани колдунью Мефрэ. Ее пытали, а затем торжественно сожгли на площади перед собором. А по ее показаниям арестовали очень много людей – весь Ренн втихомолку ходил к ней за снадобьями. Кто-то откупился и отделался не так тяжко, а кого-то и костер не миновал. Первую арестовали госпожу де Круа, ты должна ее знать.
   Жанна еле кивнула.
   – Ну вот, она теперь в монастыре под строгим надзором, замаливает грехи… – довольно сообщила мадам Беатриса. – А за ней взяли еще ряд лиц.
   Баронесса скороговоркой перечислила арестованных.
   – Но не всех же взяли, кто-то, наверное, объявлен в розыск… – выдавливая из себя слова, с усилием сказала Жанна.
   – Может быть, но я перечислила тебе тех, кого она назвала.
   – Неужели всех? – сказала Жанна еле слышно.
   – Да-да, дорогая, ты же знаешь, какая у меня память на имена и цифры! – воскликнула баронесса. – Вот слушай еще раз!
   Гордясь собой, баронесса еще раз перечислила названных колдуньей.
   Имени Жанны в этом перечне не было.
   Не было!!!
   – Сейчас, говорят, страсти улеглись. Так всегда бывает, поверь мне. Сначала шум, гам, костры пылают, затем тишина. Девочка моя, ты белая как полотно, что с тобой?!
   – У меня голова болит! – со слезами пролепетала Жанна. – С утра. Я, наверное, вернусь сейчас на квартиру и лягу. Жду вас завтра.
   – Ну, хорошо, моя девочка! – согласилась баронесса. – Ты действительно что-то неважно выглядишь. Сейчас ложись, а утром я тебя навещу. По какому адресу ты остановилась?
   Слуга баронессы поймал экипаж для Жанны.
   Она с помощью Жаккетты забралась вовнутрь и прислонилась виском к стенке.
   – Отвезите нас на какую-нибудь набережную, – сказала вознице Жанна, чувствуя, что хочет побыть у воды.
   Ехали в тишине.
   Молчала Жанна. Молчала и слышавшая весь разговор от слова до слова Жаккетта.
* * *
   Наконец пахнуло водной свежестью, правда, с легким налетом какой-то затхлости.
   Велев вознице подождать, Жанна пошла к Тибру. Тихо струились его воды. Деревья, стоявшие на берегу, купали в струях свои ветви.
   Не обращая внимания на то, что намокнут башмаки и юбки, Жанна прямо в платье вошла по колено в воду.
   Странные чувства, противоположные друг другу, переполняли ее.
   С одной стороны она чувствовала, что от громадного облегчения сейчас взлетит над землей, лопнули наконец те цепи, что смертным ужасом сковывали ее. Словно воды Тибра смывали, уносили в море видение возможного костра. Было так хорошо, что даже страшно: казалось, в любой момент душа покинет тело и вспорхнет.
   Но с другой стороны почему-то было невыносимо обидно!
   Получалось, все напрасно?
   Бегство, пираты, гарем, предательство Марина, лишения и опасности? Женская блажь толкнула ее на край земли? А никакой опасности не было? И сейчас она, Жанна, могла благополучно жить в Ренне, в своем Аквитанском отеле, никого не боясь и ни от кого не скрываясь? И не глотать глиняную пыль Триполи, не нюхать рыбную вонь пиратского трюма?
   И никогда не узнать холодного недоумения в глазах Марина, когда он утром увидел ее на сладкой земле Кипра?!
   Всего этого не было бы! Ни унижений, ни страданий!
   Почему Мефрэ не назвала ее, Жанну?! Ведь никого не пропустила!!! Почему?!!
   Жанне, наверное, было бы еще обиднее, узнай она, какой мелочи обязана жизнью.
   Это знала Жаккетта и молчала.
   Перед ее глазами стоял вечер накануне отъезда бретонского двора в Нант. Вечер, когда Жанна послала ее за своими сережками к ювелиру.
   Получилось, что простое детское правило – на добро отвечать добром – спасло им жизнь.
   В тот вечер в лавке ювелира была и колдунья Мефрэ. Им вместе пришлось на обратном пути отбивать нападение, а потом убегать от грабителей.
   Не желая этого, боясь колдуньи, но повинуясь неосознанному, древнему инстинкту, что нельзя бросать человека в беде, Жаккетта вместе с Большим Пьером довела Мефрэ до дома. Не раскрыв ее тайны и не бросив на полпути на верную гибель.
   И колдунья отплатила ей тем же. Не специально. Не напоказ. Просто когда изломанная пыткой, она вышептывала разбитыми губами имена людей, покупавших у нее снадобья и зелья, она не назвала имени Жанны, хотя назвала всех остальных.
   И подарила жизнь…
   Жаккетте было очень стыдно. Потому что суеверный страх перед колдуньей остался. И презрительный взгляд Мефрэ сейчас бы не смягчился.
* * *
   Постояв в прохладной воде, Жанна постепенно пришла в себя и осознала, что теперь она свободна и независима.
   И огонек мстительной радости загорелся в ее глазах.

Глава IV

   Вернувшись на квартиру, Жанна приказала Жаккетте высушить платье и привести его в порядок, а сама в одной рубашке, с распущенными волосами, заняла наблюдательный пункт у окна.
   Ближе к вечеру внизу сверкнула плешь протонотария.
   Громкоголосые грузчики, нанятые на одном из рынков, под его руководством устанавливали во дворике среди зелени очередной беломраморный обломок, купленный протонотарием у добывателей древностей.
   Протонотарий заметил сидящую у окна прелестную в своем русалочьем облике Жанну и приветствовал ее поклоном.
   Она склонила голову в ответ и, загадочно улыбаясь, отправилась одеваться.
   – Возьми пяльцы с вышивкой! – приказала Жанна Жаккетте. – Подожди, когда я с этой плешивой плесенью поднимусь к нему, тогда тоже поднимайся, только тихо, и жди за дверью.
   Жаккетта кивнула.
   Одетая, словно на прием, Жанна выпорхнула во дворик с выражением озабоченности на лице.
   – Ах, святой отец, у меня к вам громадная просьба, – с мольбой глядя на протонотария, сказала она.
   Протонотарий встрепенулся.
   – Минуточку, госпожа Жанна! – сказал он. – Разрешите, я разберусь с людьми, и тогда мы обсудим вашу проблему.
   Жанна вздохнула и покорно кивнула.
   Моментально выпроводив рабочих, протонотарий сказал:
   – Позвольте пригласить вас в мою келью. Там разговаривать, я думаю, будет куда удобнее.
   – Конечно… – печально улыбнулась Жанна.
* * *
   Келья оказалась хорошо обставленным покоем. Ничего монашеского в ней и с фонарем отыскать было нельзя.
   Протонотарий прикрыл ставни, чтобы солнце, как объяснил он, не мешало, и налил два бокала вина.
   – Я слушаю вас, госпожа Жанна! – удовлетворенно сказал он.
   Присев на краешек кресла так, чтобы поясница слегка выгнулась и грудь приподнялась, Жанна держала в обеих ладонях бокал и, глядя в его гранатовые глубины, медленно говорила, изредка поднимая просящий взгляд на собеседника.
   – Вы знаете, святой отец, я в Риме уже столько времени, а мои дела в канцелярии совсем не двигаются…
   – Терпение, дитя мое, терпение. Господь воздает терпеливым, – ободряюще улыбнулся протонотарий. – Ибо сказано не нами: «Всему свой час, и время всякому делу под небесами…»
   – Я терплю-терплю… – надула губы Жанна. – А аудиенции все нет и нет!
   Она отпила из бокала.
   – Не расстраивайтесь, прекрасная Жанна! – прожурчал, словно ручеек, протонотарий. – Давайте ваш бокал, я налью еще. Кьянти чудо как хорош. Мне прислали его из Сиены.
   Жанна протянула протонотарию бокал в ладонях, тот осторожно его принял. Руки у святого отца были холодными и мокрыми.
   – Кьянти это местность? – подняла брови Жанна.
   – Да, – кивнул протонотарий. – Это цепь холмов между Флоренцией и Сиеной.
   Жанна приняла полный бокал и пригубила. Потом потупилась и вздохнула.
   – Еще раз говорю, не расстраивайтесь. Вы правильно сделали, что пришли за помощью… – голос у протонотария стал бархатным-бархатным. – Еще в Екклесиасте начертано: «Вдвоем быть лучше, чем одному, ведь двоим есть плата добрая за труды их…»
   Протонотарий не один в этом мире читал Екклесиаст.
   Жанна тоже туда заглядывала и прекрасно помнила, что за этими мудрыми строчками далее следуют и такие: «Да и если двое лежат – тепло им; одному же – как согреться?»
   Намек более чем прозрачный…
   Она услышала скрип за дверью. Не иначе как Жаккетта переминалась с ноги на ногу.
   – Но я, право, не знаю… – уронила Жанна и вздохнула еще печальнее. Всей грудью.
   Лучик солнца, пробившийся сквозь щели ставень, попал на сапфировое ожерелье.
   Протонотарий мягко встал и неслышно переместился поближе.
   Встав напротив Жанны, он, проникновенно глядя ей в глаза, сказал:
   – Не стесняйтесь, выскажите вашу просьбу, и вам станет легче. Груз забот сразу уменьшится, если вы разделите его с другом…
   – А-а вы часто видите Его Святейшество? – чуть с нажимом в голосе произнесла Жанна и чуть-чуть отодвинулась.
   – О да! – утвердительно склонил голову и улыбнулся протонотарий. – Почти каждый день sanctissimus pater вызывает меня для подготовки тех или иных важнейших документов. Я смогу вам помочь, говорите.
   И он сел рядом с девушкой.
   – О, вы так добры… – на секунду опустила веки Жанна, а потом широко раскрыла глаза и, глядя в лицо протонотарию, затараторила:
   – Я в Риме довольно долго, но добиться аудиенции никак не получается, я все понимаю, у Его Святейшества ведь масса дел, весь христианский мир держится его молитвами, а что я по сравнению с его заботами? Песчинка. Поэтому я решила не дожидаться аудиенции, дела зовут меня домой, и к вам у меня громадная просьба: передайте, пожалуйста, Его Святейшеству этот дар от меня. Жаккетта, заноси!!!
   Распахнутая крепким ударом ноги дверь растворилась, и вошла Жаккетта с перекошенным от старательности лицом, неся вышивку на вытянутых руках, как икону во время крестного хода.
   Не давая протонотарию опомниться, Жанна продолжала частить:
   – Этот лик я вышивала в плену, в гареме арабского шейха, и моей заветной мечтой было поднести его Папе Римскому в благодарность Святой Деве за чудесное спасение. Передайте, пожалуйста, эту вышивку Его Святейшеству как скромный дар от графини Монпезá, которая заочно припадает к его стопам.
   Вручив свое рукоделие опешившему протонотарию, Жанна гордо вышла.

Глава V

   Утром за Жанной заехала баронесса де Шатонуар, которая с порога заявила, что Жанна просто обязана осмотреть Рим под ее чутким руководством.
   Жанна охотно согласилась. Со вчерашнего вечера и Вечный город виделся совершенно другим, веселым и жизнерадостным.
   Дамы устроились в экипаже и неспешно направились к Капитолию, с которого, по мнению мадам де Шатонуар, следовало начать осмотр.
   Сегодня баронесса не была расположена говорить, она больше спрашивала.
   Слово за слово, Жанна поведала ей обо всех событиях вплоть до того момента, когда пиратская «Козочка» унесла их от берегов Африки. Поведала почти не приукрашивая, без вранья.
   Но вот про то, что было дальше, ей рассказывать совсем не хотелось…
   Мадам Беатрису было не провести.
   Она недаром хвалилась своей великолепной памятью: то, что Жанна любила Марина Фальера, и то, что Фальер был киприотом, баронесса прекрасно помнила.
   – Ну и что же было дальше? – неумолимо спросила она.
   – А потом один пират доставил нас на Кипр… – неохотно сказала Жанна. – Уж лучше бы не доставлял… – вырвалось у нее помимо воли.
   – Марин принял тебя не так, как ты рассчитывала? – тут же спросила баронесса.
   Жанна прекрасно знала, что для мадам Беатрисы нет ничего святого, что дама она весьма прожженная и в разговоре с ней нельзя распускать язык, а тем более открывать душу.
   Но сейчас ей так хотелось хоть с кем-то поделиться горем (ведь не с Жаккеттой же?!), что она расплакалась и сквозь слезы сказала:
   – Он меня совсем не ждал! И чуть ли не испугался, когда я появилась там, около его ободранной башни! У него прямо на лице читалось: быстрее отвести меня в гостиницу, быстрее уложить в постель, как следует попользоваться, посадить обратно в лодку и с облегчением помахать вслед рукой. Даже когда меня шейху продавали, я себя так гадко не чувствовала! Словно я – девка из харчевни, с которой приятно провести ночь, но в обществе появиться нельзя! Ненавижу!!!
   Мадам Беатриса редко была искренней. Но сейчас она обняла Жанну за плечи и грустно сказала:
   – Бедная моя, глупая девочка! Никто ведь, кроме тебя, не виноват в этом…
   – Ну почему?! – всхлипнула Жанна.
   – Разве твой Марин обещал тебе что-нибудь?
   – Обещал, что разлука разобьет его сердце, что скоро вернется, что сделает меня королевой Кипра в своем сердце, – упрямо перечислила Жанна.
   – Разве это обещания? – усмехнулась баронесса. – Он лишь галантно распрощался с тобой, как и подобает учтивому кавалеру. Девочка моя, это же такие прописные истины! В Ренне твой Марин был вырвавшимся на волю с родного острова молодым холостым человеком. И весь мир казался ему восхитительным, все было легко, да еще такая красивая дама рядом… Это был его праздник, дома же ждали будни. Он ведь не обещал сделать тебя королевой своей башни? А обещать Кипр, который ему не принадлежит, это не обещать ничего. Его семье не нужен брак сына с дамой, чьи владения за семью морями и за которой не стоит влиятельное семейство. Родители наверняка подыскали рядом хороший кусок земли, который входит в приданое какой-нибудь местной простушки. А в таких прелестных замкнутых уголках, как Кипр, даже кусты имеют уши и языки. Ведь ты же сама все это знаешь, и не хуже меня…
   – Знаю… – всхлипнула Жанна.
   – Вот он и принял тебя соответственно. И хочется, и колется, – подытожила баронесса. – Почему же ты решила, что он должен встретить тебя иначе? Никто из вас никому ничего не должен.
   – Но я же любила его, я же верила ему!.. – тихо сказала Жанна и про себя добавила:
   «Я ведь бежала от смертельной опасности к человеку, который был для меня всем! Ну к кому же мне еще было бежать? За чью спину прятаться?»
   – Тебе было плохо, и ты кинулась под его крыло? – угадала баронесса. – Девочка моя, ты выбрала не те крылья. Ты ведь перепутала свою любовь и любовь к тебе. Вот покойный герцог де Барруа принял бы тебя, какой бы ты к нему ни явилась… И те мальчики, что из-за любви к тебе получали увечья на турнирах, стараясь хоть чем-то заслужить твой благосклонный взгляд, сделали бы тебя королевой своих крохотных владений, защищая от всего мира, пусть бы самые могущественные владыки ополчились против них. Даже барон де Риберак, которого ты ткнула в лужу, как кутенка, укрыл бы тебя, грози тебе беда, потому что он истинный рыцарь и любитель дам, что не мешает ему быть грубияном, гулякой и транжиром!
   Баронесса опять пришла в веселое расположение духа и закончила:
   – А ты, моя девочка, ослепленная собственной любовью, поверила венецианцу! Ведь Фальеры – это венецианская фамилия. Да они сами себе не доверяют! Слышала, как они избирали дожа?
   – Нет, – вытерла последние слезы Жанна.
   – Ну так слушай. Двести с лишком лет назад они сделали это так: Большой Совет выделил из своего состава тридцать человек. Эти тридцать человек среди себя выбрали девять. Девятеро избрали сорок электоров среди членов Совета и вне его. Сорок выделили двенадцать, двенадцать избрали сорок пять. Сорок пять выделили одиннадцать, а одиннадцать выбрали сорок одного человека, которые и избрали дожа. Каково? И после этого ты летишь на Кипр к отпрыску венецианской фамилии. Просто прелестно! – с удовольствием сказала баронесса.
   – И как вы помните подобную чушь? – поразилась Жанна. – Я и повторить-то не смогу.
   – А я помню, – улыбнулась баронесса. – С детства. Твоя матушка, когда мы вместе воспитывались в монастыре, тоже удивлялась моей памяти. Слезы высохли, давай смотреть на город!
* * *
   Маршрут, который выбрала баронесса для показа Рима, был причудлив и довольно извилист.
   Это был Вечный город с точки зрения мадам Беатрисы. Показное благочестие перемешалось здесь с ненасытным интересом ко всему выдающемуся, скандальному и внешне эффектному.
   Для начала экипаж баронессы прибыл на Капитолийский холм, самый невысокий из семи.
   Мадам Беатриса величественным жестом показала одно из зданий.
   – Смотри, это дворец Сенаторов. Здесь заседают люди, которые считают, что правят городом наравне с папой. В Италии все-таки странные нравы. Какие-то республики, сенаты, советы… Давай-ка выйдем из экипажа и обойдем этот дворец, с той стороны есть неплохое место, откуда открывается интересный вид.
   Дамы обошли здание дворца Сенаторов.
   – Смотри, эта низина, сплошь в развалинах и заболоченных лужах, называется Форум. А холмы, что окружают ее, помимо Капитолия, на котором мы стоим, Палатин, Эсквилин и Квиринал. Как видишь, ничего особенного, но все римляне, словно сговорившись, первым делом тащат вас сюда. «Это центр Рима, отсюда начинается Рим!» – твердят они. – Если бы так начинались наши города, то подумать страшно, чем бы они заканчивались! – Уничтожив морально Форум буквально тремя фразами, баронесса сочла свою миссию выполненной и повела Жанну обратно к экипажу.
   Но на полпути она передумала и направилась к лестнице, ведущей в церковь.
   – Чуть не забыла, надо обязательно посетить храм Санта-Мария-ин-Арачели. Там находится часовенка с прахом святой Елены. Честно признаться, я ей завидую. Легко попасть в святые, если ты мать императора. Стоит съездить в Палестину, со всеми удобствами, полагающимися по сану, отыскать там реликвии, благо деньги есть, – и готово! Посмотрела бы я, как бы святая Елена свершила все это, имей она мой годовой доход!.. А церковь эта больше напоминает публичное место. Римский сенат здесь устраивает ассамблеи, дискуссии да разные заседания, словно других мест в округе нет, обязательно надо в храме ораторствовать! Давай только на минутку заглянем, боюсь, там опять о чем-нибудь спорят!
   Едкие комментарии мадам Беатрисы не мешали Жанне наслаждаться ни видом Форума, ни красивой ажурной часовенкой над урной с прахом святой Елены в храме, ни замечательными фресками, изображающими разные фрагменты жизни святого Бернардина.
   – Госпожа Беатриса, – спросила Жанна, когда они вышли из церкви. – Говорят, где-то здесь были заточены в тюрьму апостолы Петр и Павел? Мы увидим это место?
   – Вот уж не думала, что тебя привлечет дыра в земле! – пожала плечами баронесса. – Но если хочешь, давай посмотрим. Только надо спуститься. Это Мамертинская тюрьма на Форуме. Но ломать ноги на здешних лестницах я не согласна. Садись в экипаж.
   Экипаж баронессы спустился с Капитолийского холма.
   Баронесса подвела Жанну к темному провалу, который оказался входом в тюрьму. Оттуда тянуло сыростью.
   – И ты хочешь спуститься? – поинтересовалась баронесса. – Я – нет!
   – Мне тоже что-то не хочется, – призналась Жанна. – Но стоять у входа и не спуститься в Мамертинскую тюрьму?
   – А что, ты обязана там побывать? – возмутилась баронесса. – Ты всегда можешь сказать, как поразил тебя вход в тюрьму, где томились святые апостолы. И это будет чистой правдой. А про то, как она выглядит изнутри, тебе с удовольствием расскажет любой достаточно молодой монах, проходящий поблизости, стоит лишь попросить его с улыбкой. Поехали лучше дальше.
   – Хорошо, вы меня убедили, – согласилась Жанна.
* * *
   Экипаж опять покатил по римским улицам.
   – Видишь ту церквушку? – показала баронесса. – Это церковь Санта-Франческа-Романа. Ты представить себе не можешь, что творится здесь девятого марта. Вся площадь забита лошадьми, коровами, буйволами. Все это добро мычит, лягается, поднимает тучи пыли и оставляет груды навоза. Просто кошмар!
   – Святая Франческа покровительствует животным? – угадала Жанна.
   – Конечно. Вот их и гонят сюда в день ее рождения для благословения. Что тут делается – не описать!
   Внезапно (для Жанны) экипаж выехал на площадь, и перед глазами возникла громадная трехпроемная арка. А рядом возносились ввысь огромные, подавляющие своей величиной, странные руины. Три арочных пояса и глухой четвертый наверху. Мрамор и травертин, кирпичи и туф. Буйные заросли, облепившие старые стены.
   – Что это? – вырвалось у завороженной Жанны.
   – А-а, это… Триумфальная арка Константина, – пояснила баронесса. – Здесь этих арок повсюду – не счесть. Как только кто-нибудь из полководцев или императоров одерживал какую-нибудь победу, римляне тут же, просто наперегонки, мчались строить ему триумфальную арку…
   – Ну а руины? – перебила Жанна баронессу.
   – Это Колизей. Говорят, что раньше здесь был театр. Представления, развлечения. Сейчас отсюда весь Рим берет камни на постройку домов. Очень удобно. А в развалинах бродяги устроили себе массу укрытий, так что появляться здесь без сопровождения небезопасно. Да и незачем – ведь ты, как я думаю, не собираешься заниматься постройкой дома в Риме? Хватит смотреть на никчемные руины, поехали, я покажу тебе очень и очень интересное место.
   Очень и очень интересным местом оказалась обычная улочка с небольшой часовенкой, посвященной Богоматери. Но именно в этом месте баронесса оживилась, как не оживлялась ни при виде Колизея, ни при виде Форума.
   – Говорят, что именно на этом месте папесса Иоанна разродилась во время крестного хода.
   – Я ничего об этом не слышала, – осторожно сказала Жанна.
   – О папессе Иоанне? – с надеждой спросила баронесса. – Да это же известная на весь мир история! Вот слушай. Эта дама, точнее девица, была соблазнена неким монахом и вместе с ним бежала из родного дома. Монах был о себе очень высокого мнения и собирался стать папой. Поэтому он решил набираться ума в заведениях, где готовят богословов. Девица любопытства ради составляла ему компанию, переодетая в мужское платье. Дела у парочки шли неплохо, и девица ничем не уступала своим соученикам, но тут, на беду, ее кавалер умер. Она не стала возвращаться домой, а продолжала учебу и стала известным богословом. Все считали ее мужчиной, кроме того, с кем делила она ложе. И когда умер папа Лев Четвертый, решили, что самым достойным его преемником будет она. Девица стала папой Иоанном, и никто даже не подозревал, что она женщина. Но ее угораздило забеременеть и разродиться именно во время процессии.
   Баронесса всем своим видом показывала, что, будь она на месте папессы, уж таких глупых промахов ни за что не допустила бы.
   – Был страшный скандал, и дело дошло до того, что кандидата в первосвященники стали проверять на специальном кресле с дырой, чтобы наглядно убедиться в его мужских статях. Слава богу, современным папам этого не требуется. К моменту избрания у них обычно такое количество незаконнорожденных детей, что их мужской силе завидуют светские кавалеры.
   – Все это напоминает обычную байку, – заметила Жанна.
   – Да ты что! – возмутилась баронесса. – Это чистая правда. Даже процессии идут по соседней улочке! А если бы не история с папессой, что мешало бы им двигаться по этой?
   Сраженная железной логикой мадам Беатрисы, Жанна не стала спорить дальше.
   Их экипаж тронулся.
   – А сейчас мы отправимся на холм Эсквилин, – пояснила довольная тем, что убедила Жанну, баронесса. – Должна же ты взглянуть на древнейшую церковь Рима. Самое интересное в храме Сан-Вито – камень, на котором древним христианским мученикам секли головы. Просто мурашки по коже бегут, как представишь все это! Право, какие страшные были тогда времена!
   Жанна кисло подумала, что в сегодняшнем Риме христианам точно так же секут головы на плахах на многочисленных площадях и это почему-то никого не ужасает.
* * *
   Экипаж прибыл на место, дамы вышли.
   Баронесса дрожащей рукой указала на невзрачный камень.
   Жанна сделала скорбное лицо, осматривая святыню.
   Никаких эмоций камень у нее не вызывал. Только почему-то вертелась мысль, что рубить головы на деревянной плахе значительно удобнее – меньше тупится лезвие.
   Какой дурак приспособил камень для подобных целей?
   Спохватившись, что подобные мысли больше подходят для рыжего, не верящего ни в черта, ни в Бога пирата, чем для нее, слава богу, примерной католички, Жанна быстро одернула себя и отошла от камня.
   Прямо к церкви примыкала древняя арка.
   – Это арка Гальена, – пояснила баронесса. – Ворота в город во времена язычников. Представляешь, каким небольшим был Рим, если этот холм считался окраиной? А теперь нам предстоит увидеть самое главное украшение этого холма – базилику Санта-Мария Маджоре. Больше ее по размерам церквей, посвященных Богоматери, в Риме нет!
   Похоже, это было главным достоинством храма в глазах благочестивой мадам де Шатонуар.
* * *
   Базилика венчала Эсквилин.
   Горели под солнцем многоцветные торжественные мозаики на ее фасаде. Окруженный ангелами Христос посылал людям свое благословение.
   Жанне страстно захотелось побыть здесь одной, чтобы душа согрелась от соприкосновения с божественной красотой, посвященной Деве.
   Она решила, что непременно придет сюда еще раз, без баронессы.
   – Базилику построили на деньги одного богатого римского синьора больше тысячи лет назад, – напомнила, что она рядом, мадам Беатриса. – Он, бедолага, хотел употребить все свое состояние на богоугодные дела, только никак не мог решить, на какие именно. Маялся и маялся и взмолился к Богоматери, прося осенить его, послать знак. Дева явилась к нему во сне в ночь с четвертый на пятый день августа, и повелела выстроить храм на том месте, где завтра выпадет снег. Синьор, понятно, решил, что сошел с ума. Но Пресвятая не забыла явиться во сне и папе, сообщив, что снег утром выпадет на холме Эсквилин. Утром папа прихватил синьора и опрометью кинулся сюда. А Эсквилин был весь в снегу. Папа тростью нарисовал на белой от снега земле контуры храма и велел приступать к работе. Видишь, в нижнем ряду мозаик изображены эти события. Вон из той ложи папа благословляет толпу во время праздников. А в день чуда через отверстие в потолке на головы верующих летят белые лепестки цветов. Говорят, это незабываемо! Я обязательно приду сюда в пятый день августа. Пойдем вовнутрь.
   Внутри храм был тоже богато украшен мозаиками. Мозаичные полы переходили в мозаичные стены. Центральный неф был украшен галереей из античных цельномраморных колонн, а над колоннами снова шли мозаичные панели.
   Жанна смотрела по сторонам.
   …Короновал Богоматерь Сын Божий, пели ангельские хоры, жили своей жизнью ветхозаветные герои, рождался и рос маленький Иисус…
   Баронесса подвела Жанну к пятому порфировому кругу на полу.
   – Вот здесь лежит прах того благочестивого синьора и его супруги.
   – Достойное место, – заметила Жанна и незаметно поморщилась: баронесса, даже не подозревая, своими фразами беспощадно выбивала ее из торжественно-задумчивого настроения.
   Ни остатки яслей Христа, ни икона Богородицы «Салус Попули Романи», написанная самим евангелистом Лукой, не вызвали теперь приподнятого состояния души.
   – А почему икона так называется? – спросила Жанна для того, чтобы что-то спросить.
   – Дарующая здоровье народу римскому? – подхватила баронесса. – Да потому что в 590 году в Риме свирепствовала чума. И папа Григорий Двоеслов, причисленный потом к лику святых, держа в руках эту икону, стал обходить город крестным ходом. И вступив на мост, ведущий к замку, он увидел ангела, который вкладывал меч в ножны. Поэтому-то замок и назвали замком Святого Ангела, а икона получила имя «Салус Попули Романи». Теперь к ней за помощью обращаются во время всяких напастей, черных смертей и моровых язв. Пойдем, дорогая, на площадь, у нас мало времени.
   Спускаясь по ступеням церковной лестницы к экипажу, баронесса сказала:
   – На этих ступенях служители церкви жгут книги, объявленные еретическими. А лет так сто пятьдесят назад здесь же римский плебс короновал Кола ди Риенцо. Ну того проходимца, сына булочника или трактирщика, считавшего себя бастардом императорской крови. Надо отдать ему должное – заваруха вышла отменная. А давай-ка сейчас отправимся к замку Святого Ангела! Должна же ты посмотреть на это место, раз уж видела икону!
   Жанна молча кивнула.

Глава VI

   …Пользуясь тем, что госпожа уехала осматривать Рим, Жаккетта решила тоже устроить себе небольшой праздник и выбралась побродить по близлежащим улочкам.
   Ей хотелось просто присмотреться к Вечному городу, без спешки и суеты, не мечась вместе с госпожой Жанной от Ватикана к новому зданию канцелярии или прочесывая лавчонки.
   Сегодня Жаккетта решила быть сама себе госпожа.
   Она прошла пару кварталов, глазея по сторонам и чувствуя себя свободной и счастливой. Как здорово идти, не зная куда!
   Миновала маленький, но шумный рынок, зашла в пару церквушек, попавшихся на пути.
   Мимо промчалась стайка громкоголосых римских мальчишек, которые верещали на все лады:
   – Магателли, магателли, магателли!
   В этих выкриках было такое восторженное ожидание чуда, что Жаккетта подобрала юбки и припустила вслед за мальчишечьей ватагой, рассчитывая непременно узнать, что же это за «магателли».
   Чудо, к восторгу Жаккетты, состоялось.
   На крохотной площади, образованной слиянием двух улочек и украшенной невысоко выступающей над землей у стены одного из домов древней статуей, настолько помятой колесом времени, что уже нельзя было разобрать, мужчина это или женщина, – на этой площади два кукольника давали музыкальное кукольное представление.
   На землю была положена толстая, гладко оструганная доска, с одной стороны которой был воткнут в просверленное отверстие колышек. К колышку одним концом была привязана веревка. На веревку были нанизаны три фигурки, одна женская и две мужские. Второй конец веревки обвязывал ногу пожилого кукольника, который играл на волынке и дергал ногой.
   И все, этого оказалось достаточно, чтобы куклы жили.
   Они танцевали, размахивали руками, качали головками. Помощник кукольника, мальчишка чуть постарше тех пострелят, что сейчас присев на корточки и раскрыв рты смотрели на танцующих кукол, пел красивую песенку, размахивая руками в такт музыке и прыжкам кукол.
   Люди, столпившиеся вокруг уличных актеров, тихонько подпевали ему.
   Жаккетта стояла около доски с танцующими куклами и восторженно глядела на их представление до последнего, пока кукольники не собрались уходить.
   Каждый раз, когда мальчишка обходил с шапкой зрителей, она честно кидала в нее монетку, и это тоже было удовольствием: наблюдать, как падает маленький медный кружочек в подставленный колпак и звякает там о другие монетки.
   Но вот пожилой кукольник снял с веревки кукол, вынул колышек из доски, намотал на колышек веревочку и убрал весь свой крохотный театрик в мешок.
   Мальчишки, вместе с Жаккеттой смотревшие представление до конца, жалобно загудели.
   Кукольник что-то им сказал, отчего мальчишки расхохотались и, сорвавшись с места, унеслись, как стайка воробьев.
   Кукольник с улыбкой вскинул мешок за спину. Проходя мимо Жаккетты, он потрепал ее по щеке.
   Его мальчишка, прижимая в груди обмякшую волынку, вприпрыжку поспешил вслед за хозяином.
* * *
   На площади остались только непонятная статуя и застывшая, все еще переживающая представление Жаккетта.
   Из оцепенения Жаккетту вывел запах жареной на добром оливковом масле рыбы, непременно щедро приправленной свежей зеленью и спрыснутой лимонным соком.
   Жаккетта потянулась в ту сторону, откуда ветерок принес этот запах, уже зная, на что истратит последнюю мелочь.
   Статуя осталась в недолгом, по ее меркам, одиночестве. Завтра около нее все повторится – и представление уличных актеров, и народ. Как всегда. Статуя-то знала, кто она на самом деле. Это у людского племени память короткая.
* * *
   Замок Святого Ангела – тяжелый, круглый, замкнутый – дышал неприступностью. Он был сам по себе, как бы его не называли, мавзолеем ли Адриана, замком ли Святого Ангела.
   Во времена империи ее владыки находили в нем вечный покой.
   Затем он стал форпостом слабеющего под натиском новых племен города, чьи потоки разбивались о его неприступную, облицованную мрамором грудь.
   Потом мавзолей стал крепостью, где спасались уже не от внешних врагов, а от внутренних усобиц.
   Побывал он и в роли тюрьмы, и в роли плахи.
   Все это время мавзолей Адриана смотрел на породивший его Город с изрядной долей цинизма. Со дня возведения произошло много событий. Сменилось имя, сменилось назначение…
   Чем он только не был, осталось сыграть лишь роль общественной бани. Тут поневоле станешь циником, перепробовав столько ремесел.
   Мог ли представить Публий Элий Адриан, возводя за городом усыпальницу для себя и своих близких, что так все повернется? Для места упокоения мавзолей вел уж слишком оживленную жизнь.
   Из всех невечных вещей быстрее всего уходят в Лету как раз те, что имеют претензию на вечность…
   Люди, возводившие его стены, тщеславно возносили на парапеты статуи в назидание потомкам. Потомки назидания не поняли и безмятежно скидывали статуи на головы врагов.
* * *
   – А вот этот мост был построен вместе с замком! – Баронесса утвердилась на мосту Святого Ангела. – Но тридцать девять лет назад он обрушился – такие толпы паломников сновали по нему туда-сюда. Что поделать, юбилейный год. После того как под напором толпы лавчонки по краям моста рухнули вместе с перилами, решили больше ничего на нем не городить и не украшать. Видишь, только статуи Петра и Павла стоят. Поехали, дорогая, не будем здесь задерживаться, незачем совершенно.
   Экипаж поехал по относительно широкой и чистой улице.
   Стоящие по обе ее стороны дома отличались красотой и добротностью и вполне могли претендовать на звание дворцов.
   – Это улица Джулия. Здесь любят селиться флорентийцы, большая часть домов принадлежит им, – пояснила баронесса. – Они считают свою Флоренцию центром вселенной, а Рим, по их мнению, слишком тесен и грязен.
   – Ой, а это место я знаю. Это же площадь Цветущее Поле! – удивилась Жанна. – Вон в той гостинице, около проулка дель Гротте, мы и жили, пока какой-то негодяй не попытался нас обокрасть.
   – Да-да, милочка! – подтвердила баронесса. – И надо сказать, что новый дворец Канцелярии здесь просто на расстоянии шага, гораздо ближе, чем от квартиры протонотария. Так что еще неизвестно, какие удобства вы приобрели, перебравшись туда. В этом районе имеют дома дамы известного поведения, но высокого полета. А уж они нос по ветру держат! Район очень неплохой. Видишь вон ту гостиницу?
   Жанна кивнула.
   – Ее владелица – донна Ваноцца Катанеи. Помнишь, я тебе говорила? О-очень известная дама. От кардинала Борджиа у нее четверо прелестных ребятишек, и Его Преосвященство очень заботится о своих чадах. Я тоже подумываю, не приобрести ли мне гостиницу на бойкой улице. Это куда выгоднее, чем хилые доходы с наших земель. Многие благородные синьоры владеют в Риме подобными заведениями, и деньги рекой текут к ним.
   – Ну что же! – заметила Жанна. – Помните пьесу, что давали актеры в нашем замке? Если уж принцесса, прекрасная Родамна, легко стала хозяйкой гостиницы, то нам об этом подумать тоже не грех.
   – Ах, моя девочка, как ты меня понимаешь! – растрогалась баронесса. – Но что в этой площади нехорошего, так то, что тут слишком часто горят костры с еретиками и свистит топор по шеям преступников. Я бы не стала жить рядом с таким местом – время от времени на это зрелище можно посмотреть, но когда казнят слишком часто, это приедается. И кроме того, от толпы зевак всегда остается столько мусора!
   Экипаж двигался дальше. Они ехали по узким улочкам.
   – Посмотри, дорогая, по сторонам, – сказала мадам Беатриса.
   Жанна посмотрела и направо, и налево, но кроме теснящихся друг к другу узких домиков и откровенных каморок ничего достойного внимания не увидела.
   – Улица Темных Лавок, – пояснила баронесса. – Видишь, эти лавчонки настолько малы, что окон у них практически нет. Весь свет идет через открытую дверь. А в таких каморочках, римляне зовут их пеналами, принимают клиентов девицы. Сейчас мы объедем еврейское гетто, заезжать туда не стоит, и я покажу тебе рыбный рынок.
   Скоро действительно стал слышен шум рынка. Запахло рыбой.
   – Эти хитрецы неплохо устроились… – заметила баронесса. – Ловят рыбу в Тибре и тут же продают ее на лотках. Здесь можно купить отличных щук на паштет. А видишь в стене церкви камень с изображением рыбы и делениями? Каждую выловленную рыбку прикладывают к нему. Если рыба мала, ее должны отпустить обратно. А если так крупна, что выходит за мерки, то ее голова отправляется в уху господам консерваторам на Капитолии. Ты не хочешь перекусить? Здесь есть довольно приличное заведение, где кормят рыбными блюдами.
   Экипаж остановился у «приличного заведения», и дамы отправились пробовать его кухню.
   – Я вот размышляю, куда же тебя еще свозить… – задумчиво сказала баронесса, расправившись с нежнейшими рыбными котлетками под миндальным соусом. – Хочешь посмотреть храм СантаМария-ин-Трастевере? Он стоит на месте, где забил источник благовонного масла. И как я подозреваю, построен как раз на доходы от продажи оного. Там рядышком есть церковь Сан-Каллисто, она знаменита колодцем, куда сбросили папу Каллиста… Или поедем на площадь Святого Франциска Ассизского?
   Жанне было абсолютно все равно.
   – Я уважаю младших братьев[7], – сказала она. – Поехали на площадь.
   К этому моменту Жанна поняла, что переполнилась римскими достопримечательностями до ушей и ничего не хочет, кроме как очутиться в уютной постели, свернуться клубочком и поспать.
   Через некоторое время они добрались до площади Святого Франциска.
   Центр ее венчала античная колонна с крестом наверху.
   – Видишь церквушку? – Баронесса показала на скромную церковь. – Это храм Сан-Франческо-а-Рипа, его построили сразу же после того, как Франциск был канонизирован. Именно здесь он останавливался, когда был в Риме. Он, конечно, был необычайной святости человек, один камень вместо подушки чего стоил! Но как подумаешь, что он имел и мог иметь и на что променял… Святой человек!
   Жанна так и не поняла, что хотела сказать баронесса. Но ей почему-то показалось, что мадам де Шатонуар совсем не одобрила поступок молодого наследника богатого купца из Ареццо, променявшего обеспеченную жизнь на отшельничество, нищету и странствия по свету босиком.
   Экипаж покинул площадь Святого Франциска.
   – Видишь то здание с мозаикой? Где по бокам Спасителя белый и черный рабы? – спросила баронесса. – Это госпиталь тринитариев. В плену ты не пыталась связаться с ними? Ведь они как раз занимаются освобождением христиан из мусульманского плена.
   – У меня была одна возможность… – неохотно сказала Жанна. – Но не было доверия к человеку, который предложил отнести им письмо. Да и выкуп за меня запросили бы ой-ой-ой! Ведь там я считалась французской принцессой.
   – Вообще-то ты прекрасно справилась и без тринитариев, – заметила баронесса. – Давай я покажу тебе еще одну церквушку, и мы поедем домой – эти рыбные блюда только раздразнили меня.
   Экипаж остановился около подножия холма. Ради последней достопримечательности дамы вышли на свежий воздух.
   – Этот холм зовется Целий. Видишь те крутые ступеньки и храм, к которому они ведут? Это церковь Сан-Грегорио-Маньо. Еще один чудак. Когда его избрали на папский престол, он сбежал ото всех и спрятался в лесной пещере. А зачем, спрашивается? Ведь все равно нашли! И пришлось ему, как миленькому, принять тиару. Против судьбы не уйдешь!
   Этими словами баронесса завершила свой обзор римских достопримечательностей и повезла вздохнувшую с облегчением Жанну обратно.
   Наревевшаяся, наглядевшаяся и, наконец, наевшаяся рыбы Жанна тихо дремала в экипаже, даже не чувствуя тряски.

Глава VII

   Жанна прочно попала в водоворот, как обычно бурлящий вокруг баронессы де Шатонуар.
   Мадам Беатриса не могла жить, не участвуя в заговорах и комплотах, лигах и коалициях.
   Спокойная жизнь была не ее уделом, и Рим энергичная баронесса презрительно обзывала болотом. (Хотя бы потому, что в силу недостаточно долгого пребывания здесь баронесса не была вхожа в высшие круги и в местных интригах не участвовала.) Хотя Жанна и не сомневалась, что мадам Беатриса методично и неотступно штурмует гостиные и залы римской знати.
   Пока же, в отсутствие подходящего заговора, баронесса вплотную занялась Жанной.
   Не слушая никаких возражений, она перевезла ее с квартиры четы булочников к себе.
   Жанна была довольна переездом. Последние дни под ее окнами регулярно маячила плешь протонотария, который не то питал еще какие-то надежды, не то намекал, что квартирку пора освобождать для новой паломницы, и Жанна боролась с острым желанием открыть окно и плюнуть сверху.
* * *
   – Девочка моя, я все понимаю, последнее время тебе было нелегко, – первым делом заявила мадам Беатриса, – но такое платье одобрить никак нельзя! Да оно подходит лишь для добродетельной старой девы! Если бы во время аудиенции у Его Святейшества на мне было что-то подобное, родственники моего покойного супруга уже бы праздновали победу!
   – В моих нарядах сейчас щеголяет какой-нибудь выводок шлюх в портовом кабачке.
   – Но ведь жизнь не остановилась! – возмутилась баронесса. – Кстати, а что ты собираешься делать дальше?
   – Сначала вернусь в Аквитанию, в Монпезá, – сказала Жанна. – Немного передохну и поеду в Ренн. Кстати, что сейчас творится в герцогстве?
   – Да ничего не творится! – отмахнулась баронесса. – Максимилиан считает малютку Анну Бретонскую своей женой, но по-прежнему так и не смог добраться до ее кровати через королевские заслоны. Анна де Боже, госпожа регентша, их брак не признает и зажала герцогство в тиски своих армий. Скука! Не это тебя сейчас должно волновать.
   – Как не это, а что же?! – поразилась Жанна.
   – А что же?! – передразнила ее баронесса. – И это говоришь ты, знатная красивая дама! Мне не нравятся твои планы на ближайшее будущее.
   – А что в них плохого?
   – Как что? – Баронесса даже топнула. – От твоих слов прямо веет благочестием и покоем. Твои дела столь блестящи, что ты отказываешься от всех великолепных возможностей, предоставляемых Римом, и пускаешься в одинокое путешествие по глухим углам за собственный счет?
   – Извините, госпожа Беатриса! – Жанна на мгновение прикрыла глаза. – Я сегодня плохо соображаю и не могу взять в толк, о каких возможностях вы говорите? Пока я лишь поняла, что вам не нравятся ни мое платье, ни мои планы.
   – Ладно, моя дорогая! – смилостивилась баронесса. – Продолжим наш разговор завтра. Я думаю, что, отдохнув как следует, ты придешь в себя.
* * *
   Ночью Жанна не спала. Она слушала ночные шорохи дома, звуки за окном и думала над словами баронессы.
   События последних месяцев выбили ее, Жанну, из привычного общества, из привычной жизни. Она и правда немного подзабыла то, что раньше казалось таким важным.
   Надо вспоминать. Теперь она не беглянка.
   Под утро Жанна заснула, и ей снились турниры в Аквитании и Бретани, балы и охоты. И сложная, захватывающая круговерть придворной жизни.
* * *
   Видимо, баронесса досыта насиделась в Риме без приключений.
   Не откладывая в долгий ящик, она принялась с размахом устраивать судьбу Жанны.
   Первым делом баронесса сказала:
   – Мы идем покупать тебе платье. Возьмешь у меня взаймы необходимую сумму, твоя матушка вернет мне ее осенью. Ты хорошо отдохнула? Теперь-то ты согласна, что путешествовать в великолепном платье в компании достойных людей, не тратя из собственных средств ни экю, значительно удобнее, чем трястись в наемном экипаже в вызывающем жалость одеянии, да еще подвергаться в каждой придорожной гостинице множеству опасностей?
   Жанна невозмутимо кивнула.
   Мадам Беатриса хочет одолжить ей денег под матушкину отдачу? Ради бога.
   У мадам Беатрисы есть планы, как отправиться Жанне из Рима? Посмотрим.
   А платье еще никому не мешало, разве только Еве в раю.
* * *
   Баронесса знала все заслуживающие внимания римские лавочки и могла провести по ним с завязанными глазами.
   Время только-только приблизилось к полуденному отдыху, а Жанна уже мерила в прохладных покоях мадам Беатрисы новое платье великолепного венецианского бархата.
   Оно тоже было синим, глубокого сине-фиолетового цвета. Этот темный, строгий цвет смягчали и оживляли многочисленные разрезы широких рукавов, скрепленные золотыми застежками и выпускавшие на волю волны белой рубашки.
   Золотая же, как и застежки, отделка служила границей, ограждающей кружевное обрамление выреза от ночной темноты бархата.
   Нежное, ажурное кружево оттеняло розовую кожу, словно помещая плечи, шею и грудь в великолепнейшую раму.
   Жанне даже показалось странным, что еще вчера прежнее скромное платье ее устраивало. Баронесса была права: она, Жанна, действительно была не в себе!
   – Ну вот, моя дорогая! – заявила мадам Беатриса. – Только в таком наряде и имеет смысл сбегать из сарацинского плена! А иначе незачем людям и на глаза показываться!
   – В плену у меня было платье не хуже, – призналась Жанна. – Просто сил смотреть на него уже не было, после того, что я в нем пережила.
   – Значит, я не ошиблась! – торжествующе воскликнула баронесса. – А то я уже начала тревожиться. У меня просто в голове не укладывалось, что ты могла вынести невзгоды, свалившиеся на тебя, в таком убогом виде! Пусть все эти лицемеры утверждают, что, мол, красота не нуждается в украшениях, мы-то знаем, что нуждается, да еще как! Кстати, вечером мы приглашены. А сейчас самое время отдохнуть.
   Жанна пожелала мадам Беатрисе приятного отдыха и вернулась к зеркалу, чтобы еще раз осмотреть себя. И только тут заметила, что лицо Жаккетты сегодня выглядит очень своеобразно.
   Левый глаз камеристки «украшал» громадный, пламенеющий фурункул.
   – Ты специально?! – прошипела Жанна.
   – Чего специально? – не поняла Жаккетта.
   – Когда никуда идти не надо было, так хоть бы царапина у тебя появилась, а как в кои-то веки надо в обществе показаться, ты уже наготове с окривевшей физиономией! – разозлилась Жанна. – Опять я буду без служанки, словно горожанка последняя!
   – Я же не нарочно его себе посадила! – возмутилась Жаккетта. – Чирей – он не спрашивает, когда ему появиться!
   Жанна прозлилась весь день до вечера, но злись – не злись, а изменить ничего было нельзя.
   В результате Жаккетта осталась лежать дома с примочкой на глазу, а дамы отправились на прием с одной камеристкой на двоих.
   Но как оказалось позже, чирей Жаккетте на глаз посадила рука Судьбы.
* * *
   Было бы даже странно, если бы Жанна не произвела в новом обществе фурора. И отнюдь не благодаря новому платью, хотя и не без его помощи.
   Слишком уж красива была Жанна, слишком экзотические приключения выпали на ее долю, и слишком долго не была она на таких приемах, чтобы не стать центром внимания.
   История прекрасной Жанны, которую она сама скромно поведала миру, грозила превратиться в легенду.
   Там было все: захват пиратами и продажа в гарем к лютому шейху. Отказ отважной красавицы от любовных притязаний дикаря, томление в темнице, вышивание при колеблющемся огоньке тоненькой свечи лика Пресвятой Девы.
   Дерзкий побег, подкуп пиратского капитана, корабль, посланный шейхом вдогонку с приказом убить всех, кроме золотоволосой беглянки. Галера родосцев, идущая с Кипра на свой остров-крепость. Бой храбрых госпитальеров с мусульманским кораблем и суровый седой монах-капитан, покрывающий Жанну своим черным боевым плащом, чтобы посланники шейха не узнали ее по золотому платью.
   И наконец, Рим, где Жанна передает в дар Его Святейшеству икону, вышитую в плену.
   Жанна и сама не знала, зачем она нагромоздила столько вранья, слегка припудренного правдой…
   Может быть, из чувства злости – все эти довольные рожи вокруг жили в свое удовольствие, когда она глотала пыль в усадьбе шейха и набивала синяки в маленькой лодке.
   А может, еще по каким причинам.
   Но самое обидное было то, что память, словно в насмешку, стала подсовывать настоящие картины этого долгого путешествия.
   И ничего поделать Жанна не могла, хоть и пыталась прогнать ненужные, досадные воспоминания.
   Все было напрасно.
   Лица стоящих вокруг людей исчезали, и она видела вместо них себя и Жаккетту, мечущихся в глиняном муравейнике Триполи. И страшного, разъяренного нубийца, вносящего в дом бесчувственную Жаккетту.
   Снова видела зарево над усадьбой, и просторный двор, над которым пронеслась смерть. И оцепеневшую Жаккетту, застывшую у иссеченного тела шейха. Ее шейха. Видела неподвижного, словно статуя, нубийца. А она, Жанна, опять лишняя, никому не нужная, и всем наплевать, что она графиня и красавица, господи, да что же это такое, что за мир дикий!
   Врывалось в сознание, тесня неприятные воспоминания, громкое восклицание какого-нибудь гостя либо женский смех, но мгновение спустя опять безжалостно вставал перед глазами ливийский Триполи, маленький дом нубийца, обложенный со всех сторон врагами шейха.
   И опять она в чужой войне, в чужой беде, всем чужая и лишняя!
   И только милостью камеристки, которая в простоте душевной даже не поняла, что они поменялись там, в том ужасном мире, местами, милостью простодушной, доверчивой, глупой, как пень, Жаккетты она смогла выбраться из этого ада и добраться до Кипра.
   До Кипра, где ее, Жанну, никто не ждал!
   Где она опять была ненужной и лишней!!!
   Что не сделали месяцы гарема в Триполи, легко совершили слова любимого человека…
   К Жанне приблизилась дама, одетая с некоей претензией, рассыпающая во все стороны любезные улыбки, но взгляд которой оставался внимательным и каким-то болезненно-жадным. Дама спросила:
   – А почему же вы, прелестное дитя, не отправились к Сицилии? Ведь это куда ближе?
   – Так получилось, – медленно, чуть не по слогам сказала Жанна. – Корабль пиратов уходил от погони, и даже на Кипр я попала лишь благодаря случаю. Во время этого плавания я отнюдь не была уверена, что не меняю гарем в Триполи на гарем в Стамбуле.
   Лицо дамы вдруг расплылось и стало нечетким. Сквозь него просвечивала пыльная дорога вдоль побережья лазурного моря, рощи кипарисов и группки алеппской сосны, виноградники по левую руку от дороги и одинокая башня неподалеку.
   Жанна не хотела видеть эту дорогу, даже внушающая безотчетное опасение дама показалась более приятной.
   Она опустила глаза и вдруг увидела вместо нового бархатного подола вызывающе блеснувшую золотом парчу того, утопленного в ярости платья.
   Жанна вздрогнула.
   Краешком сознания она твердо знала, что все это чушь, подол темный, синий и память играет с ней в злую игру.
   Но уже, невзирая на доводы разума, вставало перед глазами, заполняя весь мир, невыносимо прекрасное, словно чеканное лицо Марина.
   И его голос с холодным удивлением спросил:
   – Жанна?
   В разгар веселого вечера, находясь в центре внимания восхищенной компании, Жанна неожиданно потеряла сознание и рухнула на мозаичный пол.
* * *
   Баронесса де Шатонуар была в полном восторге.
   Такого эффектного финала появления в свете прекрасной графини даже нарочно нельзя было придумать. Ну а обморок – дело житейское. Главное – как он для дела пригодится!
* * *
   Под испуганное и восторженное перешептывание собравшихся Жанну унесли.
   Лекарь, вызванный хозяином праздника, привел Жанну в чувство и прописал полный покой в течение нескольких дней.
   Баронесса де Шатонуар увезла Жанну, а легенда о чудесном спасении прекрасной графини принялась распространяться по Риму и окрестностям из ртов в уши.
* * *
   Мадам Беатриса была счастлива: вот теперь наконец-то она добилась желаемой цели и попала в те круги, о которых грезила. Ведь поток посетителей к лежащей в постели Жанне не прекращался.
   Как опытный ювелир, мадам Беатриса сортировала их по размеру и ценности, отсеивая влиятельных и нужных лиц и оставляя на долю прочих безупречно вежливое равнодушие.
   Среди посетителей затесался даже плешивый протонотарий, неизвестно какими путями узнавший об обмороке Жанны на вечере. Со сдержанной слезой в голосе он заверил Жанну, что уже вручил Его Святейшеству вышитый лик Пресвятой Девы.
   Правда, долго распространяться даже на эту тему беспощадная баронесса ему не дала. И безжалостно выпроводила протонотария за дверь, дав ему, как только дверь затворилась, исчерпывающую оценку:
   – Это в правление папы Сикста, когда семейство Риарио оккупировало все теплые места, он был лицом. Но сейчас, извините, времена другие.
   Жанна согласно кивнула.
   Баронесса села у ее изголовья и, поправляя подушки, сказала:
   – Девочка моя! Появилась прекрасная возможность добраться до Бретани. Один чванливый индюк, сидевший здесь больше года по каким-то загадочным делам королевства Французского, собирается в путь, и он от тебя без ума. Подумай…
   Жанну насторожили мурлыкающие нотки в голосе баронессы…
* * *
   Повинуясь указанию лекаря, Жанна отлеживалась в постели после обморока и обдумывала дальнейшие действия.
   Две вещи были ей ясны, как божий день.
   Вещь первая: ей, Жанне, совсем не хочется ехать в Монпезá, слушать там охи и ахи. Неминуемо застрянешь на всю зиму. Без толку потерянное время.
   Вещь вторая: мурлыкающие нотки в голосе баронессы прямо говорят, чем неминуемо придется расплачиваться за путешествие. Не хочется. А предложение заманчивое.
   И Жанна стала прикидывать, как же нужно себя вести, чтобы неизвестный пока покровитель держался подальше. В дороге это так сложно…
   Есть неплохой способ – падать в обмороки по поводу и без повода.
   Но, к сожалению, вечно больная девица утратит в глазах покровителя всякое очарование. Жалко… Если он действительно обладает каким-то влиянием при королевском дворе, то можно попытаться использовать его для возвращения конфискованных при отце земель. А там и поднять вопрос, почему она, законная вдова герцога Барруа, не имеет ни доходов, ни земель, достойных ее положения?
   Но для этого надо, чтобы покровитель сам зависел от нее, Жанны… Интересно чем?
   Какие-то смутные, пока неясные мысли зашевелились в ее голове.
   …Госпожа Беатриса вовсю использует сейчас ее, Жанну. Ее образ беглянки из гарема…
   И пока она извлекла из этого образа куда больше пользы, чем сама Жанна. Вот если бы точно так же быть немного в тени, пользуясь вниманием к кому-то другому.
   Кому? Что может быть интереснее истории попавшей в арабский плен графини?
   Мысли в голове Жанны бежали, обгоняя друг друга.
   Опять память стала подбрасывать непрошеные воспоминания. Дом Бибигюль, поставщицы девушек в гаремы. Девицы, ожидающие там своей участи. Усадьба шейха. Жаккетта, вся в звенящих цепочках, каждый вечер отправляющаяся в шатер к господину.
   А ведь шейх любил эту корову! И не он один… Интересно только, за что? Ведь ни рожи, ни кожи. (Жанна фыркнула.)
   Но фыркай – не фыркай, – одернула она себя, – а каким-то непостижимым образом Жаккетта нравится мужчинам.
   Вот оно! Ее вполне можно выставить в качестве приманки для покровителя. Помыть, приодеть, накрасить, раздеть… Экзотическая восточная сладость, рахат-лукум. Какое счастье, что из-за фурункула Жаккетту пришлось оставить дома и никто еще не знает о ее существовании!
   Представляя, как будет увиваться покровитель за загадочной звездой гарема, спасенной графиней де Монпезá, Жанна вдруг почувствовала себя очень доброй и заботливой.
   Вот повезло этой дуре с госпожой! Ни за что ни про что она, Жанна, введет ее в такое общество, о котором дремучая камеристка и мечтать не могла!
   Знатные кавалеры будут толпиться вокруг девицы, которая полжизни провела в коровнике.
   Ну как после этого не поразиться собственному благородству?!

Глава VIII

   Жаккетта упорно не хотела верить в собственное счастье. И отбрыкивалась от навязываемой роли изо всех сил.
   – Да не подхожу я, госпожа Жанна! Не умею я врать! – бубнила она, уставясь в пол.
   – Не лги! – шипела Жанна. – Знаю я тебя! Что ты упираешься, как упрямый осел! Тебе и говорить-то почти не придется: стой столбом да хлопай ресницами! Ты и так бóльшую часть времени только этим и занимаешься!
   – Да не могу я, госпожа Жанна, – заныла Жаккетта. – Вот истинный крест, не могу!
   – Раз я сказала, что можешь, значит, можешь! – окончательно взъярилась Жанна. – И не смей перечить! Будешь делать то, что велю!
   Жаккетта, надувшись, замолчала.
   На Жанну нахлынул прилив творческого настроения.
   Она медленно обошла кругом шмыгающую носом и роняющую слезы Жаккетту. Осмотрела ее от макушки до пяток и вынесла приговор:
   – Неплохо, неплохо… Интерес мужчин к тебе я понять все равно не могу, но кое-что сделать из тебя можно.
   Жанна еще раз, уже сознательно, вспомнила дом Бибигюль.
   – Давай-ка подкрасим тебе волосы арабской буро-зеленой гадостью… – решила она. – Как называется?
   – Хна-а… – всхлипнула Жаккетта.
   – Вот-вот. Говорят, они ею даже животы боевых коней красят. Странные представления о красоте!
* * *
   Жанна, полная решимости преобразить льющую слезы Жаккетту в блистательную звезду гарема, энергично взялась за абсолютно неизвестное для себя дело.
   Она разыскала в запасах Жаккетты (благоразумно припрятавшей в своем мешке массу полезных вещей, купленных еще на базарах Триполи госпожой Фатимой) порошок хны. Залила его кипятком.
   А когда краска была готова, безжалостно усадила на табурет ревущую в три ручья камеристку и принялась размашисто мазать ей голову бурой липкой кашицей.
   – Не строй из себя сиротку! – рычала Жанна, щедро уснащая хной Жаккетту, себя и пол на несколько шагов вокруг. – Врать она, видите ли, не умеет! А зачем тебе врать?! В гареме была? Была! Хабль аль-Лулу, красавица из красавиц! Помнишь, как твой мерзкий Абдулла меня заставлял коврики ткать? А? Вот и сейчас будешь!
   – Только не Хабль аль-Лулу! – взвыла Жаккетта. – Лучше сразу зарежьте!
   – Ах, какие мы чувствительные! – всплеснула измазанными перчатками баронессы Жанна, и во все стороны полетели кашеобразные комки. – Ладно, не переживай. Это имя с первого раза и не произнесешь, поэтому ты будешь Нарджис. Красиво, а?
   «Так только служанок в гаремах называют… – кисло подумала Жаккетта. – А я, слава богу, была любимой наложницей! И у Абдуллы его невольницу именно так звали. Сдается мне, именно поэтому вы, госпожа Жанна, это имя и запомнили…»
   Но промолчала, решив, что сейчас с госпожой лучше не спорить. Себе дороже.
   – Согласна? Вот и чудесно! – не произнесла, а пропела Жанна. – Вот и умница! Подставляй голову – сейчас краску смывать будем!
* * *
   Хну общими усилиями смыли, и, покрашенная твердой рукой Жанны, Жаккетта заблистала на весь белый свет ярко-оранжевыми ушами.
   Хна попалась отменного качества.
   Пламенеющий цвет пристал к ушам и шее Жаккетты крепко-накрепко, не поддаваясь ни лучшему мылу, ни трению щеткой.
   Хна сходила понемногу, с каждым мытьем становясь лишь чуть бледнее.
   Но это была не самая главная проблема.
   Превращение Жаккетты в Нарджис только началось…
* * *
   Баронесса де Шатонуар несколько удивилась затее Жанны, но препятствовать не стала, сказав, что, возможно, идея не лишена остроумия. Судя по всему, она была просто растеряна.
   Не обращая ни на что внимания, Жанна вбивала в голову Жаккетты созданную всего за полночи легенду Нарджис.
   – Ты – девушка из знатной и благородной семьи. Твои предки в дальнем родстве с моими, и я тебя в плену узнала по этому кольцу.
   Жанна стянула с пальца собственное кольцо и надела его Жаккетте.
   – Тебя еще в раннем детстве похитили пираты, когда ты с родителями плыла на корабле в Италию, предположим в Неаполь, – объясняла дальше Жанна. – Так что ты ребенком попала на Восток. Когда ты подросла, тебя продали в гарем шейха, где ты и была его любимой наложницей. В гареме мы встретились, и когда я бежала, ты бежала вместе со мной, чтобы наконец-то попасть на родину.
   – Но как же я всю жизнь прожила среди арабов, а по-ихнему не говорю? – слабо возмутилась Жаккетта.
   – Потому что тебя специально держали взаперти, чтобы ты не общалась с мусульманами, не выучила арабский и не убежала, – на ходу сочинила Жанна.
   Мадам Беатриса, скромно сидевшая в углу в креслице и рассеянно поигрывавшая зеркалом, вдруг сказала:
   – Девочка моя, воображения тебе не занимать, но твоя протеже слишком неотесанна. В любимую наложницу шейха верится охотно, но вот знатная девица из нее никакая. Деревня!
   – Не все сразу, госпожа Беатриса! – огрызнулась Жанна. – Я видела много дам, ведущих себя как принцессы крови, а на поверку частенько оказывалось, что у них и герба-то за душой приличного нет. А насчет Жаккетты я тоже иллюзий не питаю, придется учить ее манерам.
   – У тебя мало времени, – резонно заметила баронесса. – Господин, о котором я тебе говорила, уже через две недели тронется в путь, а ты даже еще его не видела. А стоит этой особе сказать при людях словечко вроде «по-ихнему» – и сразу весь результат насмарку. Подумай об этом.
   Но Жанна не хотела отступать.
   – Я подумала, – сказала она. – Вводим маленькое уточнение. Жаккетта, то есть Нарджис, неразумным ребенком попав в плен, была воспитана французской нянькой, старой крестьянкой из Гиени, и поэтому нельзя требовать от нее слишком многого.
   – А как крестьянка так удачно попала в плен? – поинтересовалась баронесса.
   – Когда совершала паломничество! – отрезала разозлившаяся Жанна.
   – Великолепно! – положила зеркальце на место баронесса. – Я бы до такого, пожалуй, и не додумалась. Ты сварила неплохой бульон. Правда, я не понимаю, зачем все эти сложности и потуги с фальшивой Нарджис, если господин маркиз дю Моншов де ла Грангренуйер де ла Жавель благоволит к тебе самой?
   Жанна лишь мило улыбнулась, не собираясь ничего объяснять. Лишь отметила, что вот и всплыло имя благодетеля.
   – Понимаю, понимаю… – улыбнулась в ответ еще шире баронесса. – У нас у всех бывают маленькие причуды. Но учти, к тебе у господина маркиза уже есть интерес, а вот таинственной Нарджис его еще надо заинтересовать.
   Жаккетта, слушая баронессу, про себя возмутилась:
   «Ах ты, кошелка старая! Все вы мните себя неотразимыми, а почему-то мессир Марчелло меня больше любил, чем тебя!»
   Видя, что дамы, занятые беседой, про нее подзабыли, она попыталась улизнуть из комнаты.
   Но Жанна (не иначе боковым зрением) увидела ее продвижение к двери и жестом заставила вернуться на место.
   Процесс шлифовки восточной красавицы Нарджис продолжился.
* * *
   Неожиданно для себя самой мадам Беатриса поняла, что стареет.
   И сказало ей об этом не зеркало, не шепоток за спиной.
   Нахальная и, на взгляд мадам Беатрисы, довольно нелепая идея взять и выставить камеристку красавицей Востока начала воплощаться в жизнь. Да еще как!
   Медово-приторная, как восточные сладости, история девочки из знатной семьи, попавшей в плен к пиратам, а затем к свирепым маврам, воспитанная старушкой-соплеменницей и ставшая повелительницей гарема грозного шейха, почему-то вызвала большой успех.
   Такой легковерности от римского общества баронесса никак не ожидала.
   Но летний зной, придавивший город к земле, вызвал некоторое оцепенение в политической и общественной жизни.
   Интриговать по такой жаре не было сил. Их оставалось лишь на то, чтобы сидеть у фонтанов и прудов в тени листвы, отложив все дела на попозже, когда жара спадет.
   Сплетничать стало почти не о чем, и подвернувшаяся история красавицы графини, сбежавшей из гарема и прихватившей с собой любимицу шейха, была принята охотно.
   Тем более что, оказывается, зоркие глаза замечали Жанну на улицах Рима в сопровождении девушки, с головой завернутой в белое арабское покрывало.
   Мадам Беатриса поняла, что постарела душой.
   Ведь лет двадцать назад она с легкостью закручивала еще и не такие интриги и ввязывалась в лихие авантюры. А теперь пришел опыт, но задор молодости ушел.
   Мадам Беатриса, как умная женщина, не стала долго грустить, а постаралась вспомнить о чем-нибудь приятном…
   Например, о том, что осенью она поедет в Гиень и завернет в замок Монпезá. И встретится с мессиром Марчелло.
* * *
   Жаккетта в который раз пожалела, что родилась на божий свет.
   Жанна взялась за нее не на шутку и лепила из камеристки подобие знатной дамы самым беспощадным образом.
   Для начала она практически лишила начинающую звезду гарема еды.
   По меркам Жаккетты – обрекла на голодную смерть.
   – У знатных дам таких толстых задниц не бывает! – безапелляционно заявила Жанна. – Будешь голодать, пока не похудеешь.
   – Я не похудею, у меня кость широкая! – слабо вякнула Жаккетта, которой сразу безумно захотелось есть.
   Жевать, жевать, жевать без остановки! Что угодно, лишь бы съедобное!!!
   Но предаваться мечтам об утраченной пище Жанна не дала.
   Оставив без внимания лепет камеристки, Жанна запустила в нее своим синим платьем, которое так раскритиковала баронесса.
   – Надевай!
   Жаккетта, закусив губу, стала натягивать платье госпожи на себя. Платье не натягивалось.
   Жаккетта, думая о несъеденных обедах, завтраках и ужинах, о матушкиных пирогах и булочках тетушки Франсуазы, о доброй госпоже Фатиме, которая сказочно кормила ее в своем домике, механически удвоила усилия.
   Платье сдалось, но облепило Жаккетту, как тисками. Даже полностью расшнурованное, оно было безнадежно узким и длинным.
   Жанна в это время что-то искала в своем новом ларце.
   – Надела? – спросила она, не оборачиваясь. – Пройдись!
   Жаккетта добросовестно, не за страх, а за совесть, шагнула.
   Платье лопнуло на спине и на бедрах.
   Услышав треск материи, Жанна оглядела переминающуюся с ноги на ногу Жаккетту, окончившее на ней в муках свой земной путь платье и, вздохнув, сказала:
   – Ладно, снимай…
   Задача выстругать из Жаккетты обольстительную восточную красавицу вдруг показалась ей очень и очень тяжелой.
* * *
   После такого угрожающего поворота событий Жаккетта всерьез обеспокоилась собственным здоровьем и решила бороться за жизнь.
   Ночью, когда весь дом отошел ко сну, она тихонько встала и бесшумно оделась.
   На цыпочках прокралась мимо спящей Жанны, раскрыла окно – и была такова!
* * *
   В веселом городе Риме было много местечек, где всякий разный люд веселился до утра, как желала душа и мог кошелек.
   В одну такую харчевню и ворвалась ураганом крепко сбитая девица в коричневом платье, причесанная так, что волосы плотно закрывали уши и шею.
   Один из компании гудящих здесь второй день студиозусов двинулся к ней, намереваясь пригласить к своему столу.
   Но девица лишь зыркнула синим глазом и легонько двинула плечом, даже не замедляя шага. Нетвердо стоящий на ногах кавалер отлетел в сторону, как от удара.
   Девица уселась за свободный столик, всем своим видом показывая, что без драки это место не уступит и вообще советует близко не подходить.
   Это было интересно, и гости заведения стали посматривать в ее сторону. А посмотреть стоило.
   Где при помощи энергичных жестов, где – отдельными словами, отдаленно напоминающими итальянские, Жаккетта быстро договорилась со служанкой, и на столе перед ней стали возникать долгожданные кушанья.
   Даже скромных средств хватило на похлебку, жаркое и рыбный паштет. И маленький кувшинчик вина тоже.
   Жаккетта работала челюстями без малейших остановок. И похлебка, и жаркое и паштет очень недолго задержались на столе. Посуда из-под них блистала ослепительной чистотой.
   …Сметя все со стола, Жаккетта мрачно оглядела сидящих в харчевне, сыто рыгнула и такой же ураганной походкой удалилась.
* * *
   Забираться обратно оказалось сложнее, чем покинуть дом. Ноги пытались съезжать с завитушек и узких карнизов. Лишний шум был крайне опасен, и в любую минуту на улице могли появиться прохожие, однозначно истолковавшие бы маневры Жаккетты на стене дома.
   Но зато довольно урчал сытый живот, хотелось сладко поспать.
   И жить было куда веселее!
* * *
   Ночной поход в харчевню очень поддержал Жаккетту и морально, и физически.
   Но пускать на самотек проблему своего питания и зависеть от случайностей ночных вылазок она не собиралась.
   Заботясь о себе, Жаккетта встала пораньше, пока и Жанна, и баронесса смотрели приятные утренние сны. Действуя, как заправский неуловимый ассасин Горного Старца, она осмотрела все апартаменты госпожи де Шатонуар и в лабиринтах соединяющих этажи лестниц нашла то, что искала: неприметный, но вместительный закуток.
   Из нижней юбки госпожи Жаккетта выпорола несколько зашитых лично для себя на черный день монет, рассуждая, что день-то пришел – чернее некуда.
* * *
   Когда знатные дамы изволили проснуться, излучающая безмятежность Жаккетта уже была дома. Она, как добрая католичка, успела сходить на утреннюю мессу.
   А в новом тайнике лежал месячный запас продовольствия.
* * *
   День сменялся новым днем, а Жаккетта почти не худела.
   – Я тебя вообще на хлеб и воду посажу! – злилась Жанна, измеряя ее грудь, талию и бедра.
   – Ну я же говорила вам, что кость у меня широкая! – обидчиво оправдывалась Жаккетта.
   Жанна только морщилась.
   И без этого проблем хватало. Восточный костюм Жаккетты был слишком легким для наступающей осени. Красные шелковые шальвары и футляры для груди были одеждой для очень важных случаев, а повседневное платье, по мнению Жанны, больше подходило для выпаса коров, чем для соблазнения мужчин.
   Пришлось потратиться на пару достаточно изысканных нарядов для новоиспеченной Нарджис. Одно предназначалось для дороги, другое – для визитов.
   А ведь эти деньги, между прочим, можно было истратить на себя…
   Оранжевые уши Жаккетты без боя тоже не сдавались. Теперь их цвет стал значительно ближе к нормальному, можно было прикрыть их прической, но если, не дай бог, кусочек уха выглядывал наружу, то просто поражал жизнерадостным оттенком.
* * *
   В глубине души Жанна была уже не рада, что заварила всю эту кутерьму: Жаккетта не умела ходить, как ходят дамы, не умела стоять, не умела смотреть. А уж когда рот раскрывала, так хоть уши затыкай и беги! В общем, дама еще та…
   – Ну что ты голову задрала?! – шипела Жанна, гоняя Жаккетту по комнате в попытках научить манерам. – Опусти сейчас же! Что у тебя, шея не гнется? Где ты видела даму с задранным подбородком?! Это же неприлично!!!
   – Вам легко говорить! – огрызалась Жаккетта. – Вы и ваши дамы высокие. А я нет!
   – Будешь туфли на толстой подошве носить! – пригрозила Жанна. – Ну что ты, когда идешь, с таким телячьим восторгом по сторонам смотришь, словно вчера на свет родилась!
   – А куда же смотреть?! – возмутилась Жаккетта.
   – Никуда не смотреть! – взвизгнула разозлившаяся Жанна. – Настоящая дама по сторонам так откровенно не глазеет! Веки ее полуопущены, взгляд задумчив! Поняла, табуретка бестолковая?!
   – А у госпожи Фатимы лучше было! Она меня кормила хорошо и сказки на ночь рассказывала! – неожиданно заметила Жаккетта, в которой начали просыпаться замашки примадонны.
   Ведь кем ее госпожа Жанна заменить сможет? Никем!
   – Пошла с глаз моих! – рявкнула окончательно потерявшая терпение Жанна.
   Держа голову склоненной, веки полуопущенными и все равно бросая выразительные взгляды по сторонам, Жаккетта ушла.
   Теперь она каждую ночь неслышно выбиралась на лестницу и, сидя на ступеньке, принималась есть, стараясь громко при этом не чавкать.
* * *
   Помимо прочих важных качеств, легкая сутулость настоящей дамы у Жаккетты, конечно, отсутствовала. Напрочь!
   Жаккетта голая стояла в центре зала, и ее твердые, словно яблоки, упругие крестьянские груди вызывающе торчали вперед. Грудь идеалу дамы, как не трудно понять, тоже не соответствовала…
   Тонкая Жанна в одной просвечивающей рубашке стояла рядом, словно шедевр[8], и отличалась от Жаккетты, как небо от земли.
   – Госпожа Беатриса, я не могу! – со слезами говорила она баронессе. – Ну посмотрите на ее вымя! Где ж такое видано? Я ее уже который день кормлю по чуть-чуть, а она все такая же толстая! (Повернись задом, корова!) Видите?
   – Да-а-а! – заревела в три ручья съевшая за неделю месячный запас еды Жаккетта. – Это я с голоду пухну! Уже ноги не носят! Скоро совсем помру и закопаете меня здесь, в чужой земле! Я стараюсь-стараюсь, а вам все не так! А мое дело – волосы укладывать, а не знатных дам изображать! И вовсе я не толстая! Вот когда у госпожи Фатимы жила, была толстая, и все были довольны, никто слова худого поперек не говорил!
   – Да оставь ты ее в покое! – вдруг дала неожиданный совет баронесса.
   – Как оставь? – возмутилась Жанна. – Ее же нельзя людям показать!
   – Вот так и оставь! – твердо сказала баронесса, осмотревшая Жаккетту сквозь редкую штучку «очки» со всех сторон. – Все равно этих мужчин не поймешь! Будет какой-нибудь кавалер нежно смотреть тебе в глаза и сочинять сонеты о тонкой талии и легкой походке – не задумываясь, скажешь, что его идеал – неземная фея. Дамы, наслушавшись его виршей, начинают голодом себя морить, лишь бы понравиться красавцу, а потом выясняется, что он в это время какой-нибудь кухарке, которая в дверь только боком входит, троих детей уже сделал. Так что пусть твоя Нарджис такой и остается. Шейху она нравилась?
   – Нравилась… – мрачно сказала Жанна.
   – Значит, и здешним понравится. Мужчины одинаковы.
   Жанна с сомнением посмотрела на баронессу, недоверчиво оглядела Жаккетту и вздохнула.
   – Одевайся, выдра толстозадая! Буду учить тебя хорошим манерам. Запомни: настоящая дама никогда не ругается, а выражается изящно и приятно! Поняла?
* * *
   Жанна была знатной дамой с рождения, а поскольку талант учить других у нее блистательно отсутствовал, то она и представить не могла всех сложностей, с которыми столкнулась Жаккетта. И только злилась, когда та робко пыталась что-то узнать.
   Поэтому Жаккетта решила самостоятельно выяснить, что же такое знатная дама и как ее правильно изображать.
   Она крепко подумала, вспомнила всех знатных дам, каких знала, и составила для себя «КодексЗнатнойДамы»:

   • знатная дама всегда плотно зашнурована, поэтому дышать глубоко она не может, значит и обмороки – дело обычное;

   • знатная дама ругается только дома, в обществе ей этого делать нельзя;

   • ходит знатная дама мелким шагом, смотрит на кончики своих пальцев, которые поддерживают подол. Голову при этом нужно склонять чуть набок и глаза на собеседника поднимать с таким усилием, словно ресницы у тебя неподъемные;
   • знатная дама при людях пользуется вилкой, пальцем вылавливать мясо из соуса ей нельзя – вот жалость!

   • когда всем весело, знатная дама не имеет права засмеяться по-человечески. Она может лишь кисло улыбаться, бедняга;

   • поколотить врага знатная дама тоже не может. Особенно на людях. Надо травить ядом;

   • знатной даме с другими знатными дамами надо держать ухо востро: раз ругаться нельзя, надо еще сто раз подумать, что тебе сказали – похвалили или оскорбили в лицо;

   • опять же из-за того, что прямыми словами все обозначать запрещено, кавалер знатную даму в постель укладывает окольными путями. И пока он про турниры любви да про охоты на куропаток не упомянет, лучше не соглашаться. И пусть сначала все свои чувства и мысли в письменном виде изложит, желательно в стихах. Под окном страдать ему тоже полагается. Это приятно – значит, есть в положении знатной дамы кое-какие преимущества;

   • знатная дама просто обязана иметь злого, ревнивого супруга и пылкого, верного любовника. Любить собственного мужа крайне неприлично. В особом случае можно, но никому чужому про такой грех говорить нельзя. Да-а, немного жаль такого бедолагу, но поскольку каждый пылкий и верный любовник одной дамы является в то же время злым и ревнивым супругом другой, то все в порядке;

   • знатная дама может не помнить точного количества своих детей – все равно найдется кому подсчитать. Главное – помнить, каким кормилицам они отданы;
   • знатная дама не должна оставлять без работы своего духовника, а значит, грехов должно быть много, ничего не попишешь;

   • знатная дама должна назубок помнить своих родственников, настоящих и придуманных, и тыкать ими всем в глаза по поводу и без повода.

   А не зная таких тонкостей, в знатные дамы и соваться нечего – сразу разоблачат!

Глава IX

   Но даже до зубов вооруженная собственноручно составленным «Кодексом Знатной Дамы», Жаккетта отчаянно боялась.
   Ведь госпожа Фатима любовно и тщательно готовила из нее настоящую восточную женщину, способную посоперничать с любой гаремной красавицей.
   А Жанна и не собиралась сделать из нее настоящую знатную даму, она просто на скорую руку придавала камеристке видимость особы относительно благородных кровей.
   Жаккетта поняла это так, что хозяйка больше рассчитывает запудрить господам мозги, плетя всякие небылицы о загадочной Нарджис, чем полагаясь на ее, Жаккетты, таланты.
   Жаккетта и боялась, и злилась: в случае чего госпожа-то отопрется, ей не привыкать. Только для чего ей все это надо, интересно знать? Не к добру, ой не к добру затеяла весь маскарад госпожа Жанна.
   Веселее от таких мыслей Жаккетте не стало, и она впала в совсем траурное настроение.
   Особенно когда узнала, что первый выход в роли Нарджис предстоит сделать сегодня вечером.
   – Ну вот, наконец-то у тебя нормальное выражение лица, – заметила Жанна, глядя на перекошенную от страха физиономию камеристки.
   У Жаккетты даже кивнуть в ответ сил не было.
   Трясущимися руками она натянула новое платье, сделала себе прическу, накинула свое белое покрывало.
   Обихаживать дам пришлось служанке госпожи Беатрисы. Жанна хотела, чтобы она одела и причесала Жаккетту, но та с ужасом отказалась, не представляя, как чужой человек будет хлопотать вокруг нее.
   «Началось…» – с ужасом думала она.
* * *
   Карета доставила трех дам к небольшому трехэтажному особнячку на улице Джулия. Окна его были озарены теплым светом, звуки музыки были слышны издалека.
   Мадам Беатриса и Жанна, подпирая Жаккетту с двух сторон, словно конвоиры узника, ввели ее в первый дом, где никто ведать не ведал о существовании камеристки графини де Монпезá, но скоро все должны были узнать загадочную красавицу Востока Нарджис…
   Будь воля Жаккетты, она так бы и простояла все время у входа. Но Жанна с баронессой настойчиво увлекали ее вперед.
   Жаккетта переставляла негнущиеся ноги и тоскливо думала, как же хорошо жилось ей раньше. Если бы она была на этом вечере в прежнем качестве прислуги, уж тогда бы не растерялась.
   Глаза мадам Беатрисы весело искрились. Ей было любопытно, произойдет сегодня скандал или нет. И как справится служанка с новой ролью.
   Жанна была надменно спокойна и равнодушна. Казалось, она вообще в этой компании случайно.
   Через несколько мгновений Жаккетта немного освоилась.
   Никто не тыкал в ее сторону пальцем и не кричал: «Да это же камеристка!»
   Хотя глазели со всех сторон.
   Жаккетта уверяла себя, что все смотрят на госпожу Жанну, а на нее и смотреть незачем, кому нужно…
   Баронесса улыбалась и раскланивалась направо и налево, и при этом умудрялась тихонько говорить:
   – Хорошо, милая, не трясись, хорошо.
   Но стоило Жаккетте чуть-чуть расслабиться, тут же не замедлила возникнуть первая опасность.
   К дамам приблизился человек в кардинальском одеянии.
   «Ничего странного… – старалась успокоить себя Жаккетта. – Это же Рим, тут кардиналов больше, чем на замковой кухне кастрюль. Подошел и ладно, может, отойдет…»
   Но после безобидной беседы с дамами кардинал ласково спросил ее:
   – А как нашей юной гостье, почти всю жизнь проведшей за морем, понравился Рим?
   У Жаккетты от страха пот рекой потек по спине.
   Она тихо и ровно сказала:
   – Рим красивый город, – надеясь, что этот исчерпывающий ответ закончит их беседу.
   – Ты, дитя, наверное, никогда еще не видела столько храмов божьих? – не унимался кардинал. – Богомерзкие мечети вытеснили их в тех землях, где ты жила.
   «Вот прицепился!» – обозлилась Жаккетта.
   – Да, я не видела раньше столько храмов. Они больше похожи на творения ангелов, чем на работу людей, – с трудом, но справилась Жаккетта и с более длинной фразой.
   – Наверное, нелегко быть христианкой в мусульманских землях? – продолжал допрос кардинал. – Просто удивительно, что твой шейх не обратил тебя в ислам.
   «Да отвяжись ты!» – Жаккетте стало тоскливо.
   Похоже, кардинал собрался пытать ее до Страшного суда.
   – Я католичка, – только и вымолвила Жаккетта.
   Жанна пришла ей на помощь.
   – Да, Ваше Высокопреосвященство, сохранить верность истиной вере в тех краях нелегко, но Господь не оставляет своих чад и в мусульманском плену. Госпожа Нарджис никогда не забывала свою веру и не расставалась с крестиком, подаренным ей матушкой.
   Жаккетта неохотно предъявила кардиналу крест.
   Подарок нубийца Абдуллы вызвал восхищение у всех, находившихся поблизости. Правда, баронессе показалось, что центральный рубин креста формой, цветом и размером как-то очень ей знаком.
   А Жанна довольно отметила, что Его Высокопреосвященство, приговаривая:
   – Действительно, чудо! Какой теплый розовый цвет, какая округлость форм! – смотрит совсем не на восхитительный розовый жемчуг креста, безумно дорогой сорт «Золотая роза», нет, его взгляд точнехонько нацелен на полуобнаженную грудь Жаккетты, еле умещающуюся в тесном для нее корсаже.
   Глаза у Его Высокопреосвященства стали добрыми и ласковыми. А взгляд очень заботливым. Неся на лице печать высоких дум, Его Высокопреосвященство удалился.
   Вечер продолжался, и от полной безнадежности Жаккетта неожиданно сделала небольшое открытие, немного облегчившее ей жизнь. Оказывается, когда уж совсем невмоготу, можно не отвечать на некоторые вопросы. Нужно лишь улыбнуться в ответ или печально вздохнуть.
   Окрыленная открытием, Жаккетта улыбалась и вздыхала направо и налево. И постепенно забыла про свои страхи.
   Освоившись, она уже начала осторожно поглядывать по сторонам, соображая, когда же гостей будут кормить. Такой вечер да без трапезы? Быть не может!
   Баронесса отделилась от Жанны с Жаккеттой и вела у красивой мраморной статуи оживленные переговоры с господином, одетым в роскошные, но мрачноватые одежды.
   Это и был маркиз дю Моншов шевалье де ла Грангренуйер де ла Жавель, благодетель, покровительствующий сбегающим из гаремов красавицам.
   То, что к очаровательной госпоже Жанне присоединилась не менее очаровательная госпожа Нарджис, привело его просто в телячий восторг, и он дал рыцарский обет баронессе лично ввести обеих беглянок в Аквитанский отель графини де Монпезá в Ренне.
   Таким образом наиважнейшее дело было изящно улажено и Жанна получила возможность добраться до дома.
   В это время гостей, к радости Жаккетты, пригласили к столам.
   На длинных дубовых столах, освещенных армией белых восковых свечей, важно расположившись на снежных скатертях, лежали все дары земель и морей щедрой Италии.
   Безопасность гостей хранило «змеиное дерево» работы нюренбергских мастеров. (По поверьям, его присутствие на столе защищало пирующих от ядов.)
   Жаккетте «змеиное дерево» показалось чудом из чудес: из позолоченного холмика поднимался вверх дивный цветок. В центре его серебряной чаши, образованной лепестками и чашелистиками, сидела Дева Мария с Младенцем. Золотом блестели ее одежды и волосы. Покой Пресвятой Девы охранял у подножия цветка святой Георгий, поражавший змия. С другой стороны подножия мирно спал библейский старец. А с каждого лепестка цветка свисала подвеска со змеиным зубом.
   Это было прекрасное зрелище, но сама трапеза разочаровала Жаккетту до слез.
   Мало того, что еды на столах могло бы быть и побольше, так еще стоящий за спиной слуга лез явно не в свое дело, накладывая те кушанья и в том количестве, что сам считал нужным.
   На мнение госпожи Нарджис ему было откровенно начихать.
   Жаккетте стало понятно, почему лица знатных дам печальные. Немудрено, при таких-то порядках!
   А тут еще ко всему прочему выяснилось, что с соседями по столу надлежит вести вежливую беседу…
   Это не поев-то как следует!!!
   Окончательно потеряв робкую надежду на то, что жизнь начнет понемногу налаживаться, Жаккетта мрачно вооружилась вилкой и приступила к еде. Даже факт, что сосед слева говорил только по-итальянски, не утешил ее.
   Коварная вилка была в заговоре со слугой и все норовила промахнуться мимо намеченного кусочка.
   Сосед справа заметил страдания Жаккетты и мягко спросил:
   – Не сочтите за дерзость, госпожа Нарджис, но, видимо, при дворах мусульманских владык вилка не в почете? А чем же там едят?
   – Кинжалом! – отрезала обиженная на весь мир Жаккетта.
   Жанна, хоть и сидела не рядом, услышала диалог и бросила на нее очень выразительный взгляд.
   – Многие кушанья принято есть просто руками, – решила не злить госпожу Жаккетта. – А после еды руки омывают водой, в которую добавляют лепестки роз. Мой господин любил, чтобы ему воду подавали с ломтиками лимона.
   – Безумно интересно! – с непонятным энтузиазмом воскликнул сосед справа. – Сколько народов – столько обычаев. Разрешите, милая госпожа Нарджис, если так можно выразиться, поставить вам руку.
   У Жаккетты чуть не вырвалось категорическое: «Еще чего!» Но госпожа бдила, и пришлось терпеть приставалу.
   Он завладел ее кулачком, сжимающим вилку, разжал его и вложил коварный инструмент заново. Затем, не выпуская ладони Жаккетты из своей руки, принялся показывать, как удобнее цеплять кусочки мяса и овощей.
   Сидящие поблизости кавалеры посматривали на эту идиллию с плохо скрываемой завистью.
   – Видите, как прекрасно пошло у нас дело? – обрадовался сосед справа. – У вас очень музыкальные руки, вы, наверное, прекрасно играете на восточных инструментах.
   – К сожалению, нет, – вздохнула Жаккетта, печально глядя на недосягаемую пищу на тарелке.
   Что толку, что галантный кавалер научил вилку правильно держать, поесть-то все равно не дает!
   – Поскольку девушка, которая играет на арабской лютне, должна еще и петь, – объяснила она, сама поражаясь, откуда появились в ее голове такие правильные слова, – то меня играть и петь не учили. Я танцевала для Господина любовные танцы перед тем, как он шел на женскую половину исполнять долг мужчины перед своими наложницами. Это позволяло ему быть на высоте.
   В последних фразах, видимо, было что-то не так, потому что сидящие в пределах слышимости мужчины как-то заинтересованно замерли. Дамы же, наоборот, очень неодобрительно встрепенулись.
   Кавалер Жаккетты тоже насторожился и даже ослабил захват ее правой руки.
   Воспользовавшись моментом, Жаккетта решительно вонзила вилку в мясо и засунула долгожданную еду в рот, клянясь в душе проглотить этот кусочек, даже если черти его из зубов будут рвать.
   Жанна с легким ужасом смотрела на выходки своей Нарджис.
   – Вам нравилось это занятие? – осторожно спросил сосед справа.
   – Это интереснее, чем ткать коврики, – безмятежно ответила неторопливо прожевавшая мясо Жаккетта.
   Кавалер не нашелся что ответить, и Жаккетта получила возможность немного поесть.
   Пока она ела, сосед справа немного пришел в себя и спросил:
   – А вы видели, очаровательная госпожа Нарджис, местные состязания, именуемые багордо?
   – Увы, я не видела, – печально вздохнула Жаккетта.
   – Тогда льщу себя надеждой, что увижу вас и госпожу де Монпезá завтра среди зрителей этого дивного зрелища.
   Жаккетта улыбнулась.
* * *
   Вечером того же дня посланник маркграфства Бранденбургского при папском дворе заносил в дневник впечатления дня:
   «На вечере, данном господином и госпожой N, я имел удовольствие видеть дам, о которых столь много говорят теперь в здешнем обществе. Даже у самого черствого душой человека история бедствий в арабском плену отважной графини де Монпезá не может не вызвать сострадания и восхищения ее мужеством. Не менее трогательна судьба госпожи Нарджис, которая сегодня впервые появилась на публике. Французское дитя, воспитанное в мусульманской стране и взращенное для утех шейха, превратилось в очаровательнейшую девушку, в которой пленительно соединились лучшие качества восточных и западных прелестниц. Грация госпожи Нарджис бесподобна и неподражаема. Лишь девушка, с детства воспитанная на Востоке, способна придавать своим движениям столько прелести. Лань, серна, газель – вот слова, которые сам выговаривает восхищенный язык. Манеры госпожи Нарджис просты и безыскусны, как и подобает отпрыску благородного рода. Даже мусульманский плен не смог затушевать в ней то, что дается чистой кровью. А воспитание, полученное в условиях, увы, далеких от надлежащих ей по происхождению, придало поведению госпожи Нарджис легкую пикантность и непередаваемое очарование. Она положительно обворожила римское общество. В число поклонников госпожи Нарджис записался и скромный автор этих строк!»

Глава X

   Жанна тоже получила приглашение на багордо.
   Но в отличие от Жаккетты она знала, что это такое.
   Следующим днем они, конечно же, оказались в числе зрителей состязания. Там собрались практически все участники вчерашнего вечера.
* * *
   Багордо проводилось за городом, слева от Апиевой дороги. Великолепным ориентиром, указывающим на место его проведения, была громада башни Цецилии Метеллы – толстая, круглая махина, украшенная лишь резным мраморным фризом и фигурными, словно ласточкин хвост, зубцами.
   Мраморный фриз, точно девичий пояс, был надет на башню с рождения, когда она не была еще баронским бастионом, а служила усыпальницей Цецилии, дочери римского полководца Метелла.
   В двенадцатом веке очередной ее хозяин снабдил башню хвостатыми зубцами, недвусмысленно давая понять, что является приверженцем партии гибеллинов и готов стоять за германского императора горой. Что на этот счет думали сегодняшние ее владельцы, знали немногие. Века раздоров приучили людей не афишировать свои пристрастия и убеждения.
   Рядом с башней лежало большое пустое пространство.
   Во времена древних римлян это был цирк Максенция, на котором проходили конные состязания. Постепенно толстый слой земли покрыл арену, виднелась лишь каменная гряда, разделявшая ее пополам, да обелиск в центре гряды.
   Вот вдоль этой гряды и было проложено поле для участников.
* * *
   Под ободряющие крики публики великолепные всадники один за другим неслись во весь опор.
   Они были без лат и соперничали друг с другом яркими роскошными одеждами. Вились за спинами короткие, пышно украшенные плащи, развевались кудри.
   Все вооружение участника составлял легкий щит и специальное копье без наконечника.
   Каждый всадник, прикрываясь щитом и наклонив копье к земле, несся на коне, показывая все свое умение ездить легко и красиво.
   В конце пути возникал массивный, прорвавший своим крутым боком земную кору, валун.
   Всадник на скаку ломал об него копье. Летели обломки копий, торжествовали зрители.
   Не успевал один участник достичь конца поля, как в его начале уже появлялся следующий.
   Багордо походило на разноцветную праздничную карусель. Настроение и у всадников, и у жизнерадостной римской публики было солнечным и радостным.
   – Да, это не похоже на наши турниры… – задумчиво сказала Жанна. – Совсем не похоже. Но как прекрасно…
   – Согласна, – легко подтвердила баронесса. – Радость в чистом виде. Смотри, сюда спешат твои вчерашние кавалеры. Подождем их?
   – Нет, не стоит. Ничего нового они не добавят, – отказалась Жанна. – А наша бесподобная Нарджис, боюсь, опять что-нибудь ляпнет.
   И дамы удалились.
   Для Жанны и Жаккетты это был последний день в Риме. Они покидали римскую карусель.
* * *
   …Отправиться из Рима на все четыре стороны можно знаменитыми римскими дорогами.
   Даже не на четыре стороны, а на двадцать девять, ибо двадцать девять дорог выходят из ворот Сервиевой стены, опоясывающей Рим.
   В Геную, родину того генуэзского купца, что так мило скрасил Жанне путешествие от Родоса до Кипра, попадают Аврелиевой дорогой.
   Аврелиева дорога доводит путника до приморья, от которого отступают, подбирая лапы, как кошка, боящаяся воды, величественные Альпы. А там, вступив на Домициеву дорогу, огибающую Генуэзский залив Лигурийского моря, можно достичь мест, близ которых уже чувствуется дыхание Аквитании.
   А можно устремиться на север Кассиевой дорогой, вечно полной паломников из французских и германских земель. Этот путь ведет через Ареццо, Луку и Пизу.
   Самой старой римской дорогой считается Аппиева; она соединяет Рим с Капуей.
   Она, как и другие поперечные дороги – Салариева, Тибуртинская, Валериева, – подбегающие к различным гаваням Адриатики, служит связью центра с морем.
   Римляне строили свои пути на совесть. Через каждые пять-шесть миль (во всяком случае у больших городов) для пешеходов были устроены каменные скамьи.
   Через восемнадцать-двадцать миль были сделаны каменные ступеньки для всадников. Они совпадают с древними короткими станциями – mutationes.
   Через более длительные промежутки были устроены большие станции – mansiones.
   Все было сделано для того, чтобы по империи можно было двигаться быстро и удобно.
   Даже лихие времена и лихие народы, пронесшиеся над Западом за века после гибели античного мира, оказались почти бессильны перед римскими дорогами.
   Прямые и прочные, они пересекли своими лентами горные и равнинные области Европы.
   На сотни миль тянутся пути, по которым ранее двигались легионы и когорты, обозы и гонцы, а теперь топчут их паломники и бродящий по дорогам люд, едут купцы, посольства, армии крупных и мелких государств.
   Дороги живут…
* * *
   Пришло утро отъезда.
   Рим привык ко многому, но даже его невозмутимых жителей поразил экипаж, который подал благодетель Жанны и Жаккетты к апартаментам баронессы.
   И размерами, и удобством он больше напоминал домик, по недоразумению поставленный на колеса. Колымаге матушки Жанны для дальних путешествий, которой она так гордилась, было до этого монстра далеко.
   После прощальных слез и вздохов девицы загрузились в поданный экипаж, который неспешно потянулся прочь из Рима.
   Баронесса махала шарфиком с балкона.
* * *
   Вереница экипажей и повозок удалялась по Аврелиевой дороге прочь от Рима.
   Они ехали мимо кипарисов и беломраморных надгробий, оставляя позади раскинувшийся на холмах Вечный город.
   Ярко светило солнце, трещали в пыльной траве кузнечики.
   Обоз покровителя двигался медленно, максимально соблюдая чувство собственного достоинства.
   Неторопливо миновали лежащий слева акведук Траяна, исправно подающий воду в резервуары и фонтаны, оставили позади церковь и катакомбы Святого Панкратия.
   Любезный благодетель специально отправил человека справиться у дам, не хотят ли они посетить храм и могилу святого.
   Жанна отказалась наотрез.
   Ведь, по преданиям, человека, солгавшего на могиле святого Панкратия, ждет неминуемая смерть.
   Так зачем же лишний раз рисковать и лезть на рожон?
   И катакомбы Сан-Панкрацио остались позади.
* * *
   Из всех транспортных средств в их долгом путешествии из Аквитанского отеля этот экипаж был самым удобным и роскошным. Внутри было просто и уютно, так что можно было прекрасно жить, даже не ощущая, что находишься в дороге.
   Когда пейзаж за окном окончательно приобрел сельские черты, Жанна велела Жаккетте переодеться в восточные одежды, включая все цепочки и браслеты. Покровитель мог нагрянуть в любую минуту, и звезда гарема Нарджис должна была быть в полной боевой готовности.
   Она как в воду глядела.
   Не успела Жаккетта прицепить последнюю сережку, как благодетель нарисовался с визитом, дабы убедиться, что дамы разместились и обустроились на новом месте.
   – Мое почтение, милые дамы! Приношу вам свои извинения за невольные неудобства и тряску. Строители дорог почему-то совсем не думают, что по ним придется ездить не только грубым солдатам, но и нежным красавицам!
   – Ах, что вы, господин маркиз, нам очень удобно! – не сказала, а пропела Жанна. – Ваш экипаж в несколько раз больше той комнаты в Триполи, где мне пришлось провести множество неприятных часов. А госпожа Нарджис вообще поражена. В Ливии ей приходилось ездить в палатке на спине верблюда, а это куда менее удобный вид транспорта.
   – Неужели? – впился взглядом в Жаккетту благодетель.
   Восточный костюм ей очень шел, что было заметно по блеску глаз благодетеля.
   – Да, шейх брал меня на охоты! – легко придала множественное число единственному событию Жаккетта. – Сначала ездить на верблюде немножко страшно, он кажется таким высоким. И тело устает. После поездок управляющий гаремом специально разминал меня.
   Заинтересованный благодетель был не прочь услышать, как именно и где разминал невольницу шейха евнух.
   Но в планы Жанны это не входило.
   – Да, езда на верблюде для цивилизованного человека очень утомительна, – вмешалась она. – Варварский вид передвижения… И эти пески кругом. Как меня радуют наши пейзажи за окном!
   – Римские виды великолепны! – согласился разочарованный благодетель. – А скоро мы сделаем длительную остановку на вилле одного моего друга. Там мы окончательно подготовимся к дальнейшему путешествию, а я познакомлю вас с господами, в обществе которого оно пройдет. Аврелиева дорога лишь начало нашего пути, скоро мы с нее свернем.
   – Мы будем очень рады возможности еще немножко подышать римским воздухом, – улыбнулась Жанна. – Надеюсь, вы, господин маркиз, и ваши друзья не станут возражать, если госпожа Нарджис будет присутствовать в восточном наряде? Она очень привыкла к нему.
   – Мы будем только рады! – заверил благодетель. – Это очень приятное для глаз зрелище.
   Изящно (насколько это позволял ход и размер экипажа) раскланявшись, благодетель удалился.
   Жанна и Жаккетта перевели дух.

Глава XI

   До виллы оказалось совсем недалеко. Она пряталась от солнца в тени деревьев и скромно обещала все блага мира.
   Для знакомства со спутниками благодетеля Жанна собирала Жаккетту тщательнее, чем на первый выход.
   Красные шелковые шальвары, индийские деревянные, украшенные узорами футляры для грудей, прозрачные покрывала и сафьяновые шлепанцы с загнутыми носами – все, что лежало в ожидании нужного часа в дорожном мешке еще с усадьбы шейха, все это теперь снова блистало на Жаккетте.
   Хорошо знакомый наряд для особых случаев, подаренный ей госпожой Фатимой, вселил в Жаккетту уверенность и спокойствие. Эту роль она знала наизусть.
   Наконец пришла пора выходить.
   Жанну очень порадовало отсутствие женщин в дорожной свите благодетеля: некому будет шипеть за спиной и закатывать глаза при неизбежных выходках Нарджис.
   Среди будущих попутчиков оказалось много знакомых лиц. Жаккетта с удивлением увидела здесь и соседа справа по столу на вечере, когда состоялся ее первый выход в свет.
   Только теперь она разглядела его как следует, ведь во время трапезы все ее внимание занимали непослушная вилка да выражение лица госпожи Жанны.
   Первое, что бросалось в глаза при взгляде на соседа справа, – длинные, ухоженные, неземной красоты кудри. А во всем остальном человек как человек. Разве что глаза глубоко посажены.
   Сосед справа оказался виконтом.
   Было еще несколько дворян, громкими титулами они не отличались, по большей части это были простые владельцы замков.
   Кроме них благодетель, как официальное должностное лицо, имел секретаря, несколько чиновников, исполняющих его поручения, и писца. Все эти лица, кроме секретаря, который неотлучно сопровождал хозяина, ехали в одном экипаже, образуя что-то вроде штаба и канцелярии в одном лице.
   Жанна еще раз порадовалась своей светлой голове: от Жаккетты пользы в качестве Нарджис было явно больше, чем в качестве камеристки.
   Но благодетель заметил отсутствие камеристок у дам и предложил нанять прямо здесь, пока Рим рядом.
   Вот этого Жанне было совсем не нужно.
   – Ничего, дорогой господин маркиз, мы привыкли к лишениям! – заверила она. – Мы столько терпели, потерпим еще. Хорошую камеристку быстро нанять невозможно, а от плохой будет одна головная боль. Дождемся Ренна. В конце концов Господь призывает нас к смирению…
   – Ну, если вы настаиваете, дорогая госпожа Жанна… – с неохотой отказался от этой мысли благодетель, – то я вынужден подчиниться. Как вы находите наше скромное общество?
   – О, оно великолепно! Я думаю, что наше путешествие пройдет очень приятно и интересно. В окружении таких галантных кавалеров иного быть не может.
   Пока они обменивались взаимными любезностями, Жаккетта невозмутимо принимала комплименты в свой адрес со всех сторон.
   Между делом зашел разговор об охоте. Благодетель вспомнил утренний визит к дамам и попросил госпожу Нарджис рассказать, как охотятся в Северной Африке.
   Жаккетта с удовольствием поведала об охоте шейха.
   – У Господина было много борзых собак, но одну из них он любил больше всех. В жаркие дни для нее на крышу выносили ложе и устраивали над ним навес, чтобы она могла спокойно отдыхать. А если было совсем душно, невольники обмахивали ее опахалами. Кормили Зухру финиками, смешанными с верблюжьим молоком, чтобы бег ее был быстрым, а хватка стальной.
   – Мы тоже любим своих собак, – заметил один из кавалеров. – Но на балконах они у нас еще не прохлаждаются и вееров не имеют.
   – И что вы хотите этим сказать? – заметил виконт. – То, что нам до них далеко?
   – Господин виконт, всем известна ваша несколько странная страсть к Востоку, – с легким вызовом, но очень сдержанно сказал кавалер. – Поэтому я не буду с вами спорить.
   Жаккетта ждала большего.
   Поединка или, на худой конец, ссоры.
   Слишком язвительным был тон виконта, и стремительное отступление кавалера удивило Жаккетту.
   «А сосед справа – штучка непростая», – мельком подумала она и продолжила рассказывать:
   – Охотиться Господин выезжал в припустынные земли. Там много антилоп и другой дичи. Его люди разбивали лагерь и устанавливали для нас шатры.
   – Страсть к шатрам у арабов просто поразительна! – вклинилась в ее рассказ Жанна. – Сам шейх очень не любил домá. Так и жил в простом черном шатре во дворе своего дворца, словно привратник.
   Раздался дружный смех.
   Жаккетта нахмурилась.
   С госпожи спроса никакого, Господин ее не замечал, вот она и злится, до сих пор не успокоилась, но как смеют эти люди смеяться над привычками шейха Али? Он жил так, как считал нужным, и не этим надушенным щеголям его осмеивать!
   Она тихо, но отчетливо сказала:
   – Господин делал это для того, чтобы тело не изнеживалось под крышей и всегда было готово к сражениям и походам. Он считал, что домашний уют – удел купцов и евнухов, а мужчине позорно лежать на мягком ковре, пока живы его враги.
   Что-то было в ее голосе, отчего смех резко стих.
   – А охотились Господин и его свита на верблюдах. В песках так удобнее, – спокойно продолжала рассказывать Жаккетта. – Управляющий гаремом говорил мне, что такая охота хороша еще, когда вместо собак используют ручных пардусов[9]. Они тоже отлично берут дичь.
   Виконт внимательно смотрел на Жаккетту.
   – Судя по вашим речам, вы, дорогая госпожа Нарджис, относились к вашему господину очень даже неплохо. В рассказах графини де Монпезá он предстает совершенно другим, – негромко заметил он.
   «Так и он ко мне неплохо относился…» – чуть не вырвалось у Жаккетты. Но она упрямо решила улыбаться и все.
   Виконт ждал ответа. Не дождавшись, он требовательно спросил:
   – Так почему же вы сбежали?
   – Я христианка! – отрезала Жаккетта.
   Ее начал пугать этот человек с его неприятными вопросами.
   Для себя Жаккетта решила всеми силами держаться от виконта подальше.
   К счастью, подоспел подвыпивший благодетель:
   – Прелестнейшая госпожа Нарджис, откройте нам, пожалуйста, главный секрет Востока. Сколько женщин может быть в гареме у мусульманина?
   – У уважаемого человека и гарем солидный! – засмеялась Жаккетта. – Столько, сколько он сможет.
   – И могут?! – заговорщическим шепотом спросил благодетель.
   – Могут, – подтвердила Жаккетта. – А если не могут, то есть специальное зелье довада.
   Жанна поняла, что невозможная Нарджис опять вышла за самые широкие рамки приличной беседы и кавалеры, того и гляди, начнут записывать с ее слов рецепт.
   – Дорогой господин маркиз! – сказала она, мягко вцепившись Жаккетте в локоть. – Я думаю, нам пора удалиться на покой.
   – Очень жаль! – по-детски обиделся благодетель. – Общение с вами бесподобно! А вы, дорогая госпожа Нарджис, такой умный собеседник, что я просто поражен!
   – Доброй вам ночи, господа! – распрощалась с обществом Жанна и беспощадно повела Жаккетту к выходу.
   Жаккетта надулась.
   Она только-только вошла во вкус общения с благородными кавалерами, оказывается, они немногим отличаются от обычных людей, да и костюм ее оценили по достоинству, на госпожу Жанну вполовину меньше смотрели, веселье понемногу началось, и вот нá тебе!
   Из вредности она сделала вид, что запнулась, и стряхнула с ноги шлепанец.
   По мраморному полу он проскользил, как кораблик по волнам, и отлетел от хозяйки на приличное расстояние.
   Жаккетта замерла, подняв босую ногу. И вопросительно посмотрела на мужчин.
   Кавалеры всем скопом кинулись к одинокой туфельке, остановившейся прямо в центре мозаичного круга. Такими кругами был украшен весь пол, выполненный в стиле косматеско.
   Победила молодость, и наиболее проворный кавалер удостоился неземного счастья надеть туфельку на очаровательную ножку пленительной Нарджис.
   Жаккетта поблагодарила его поклоном головы и улыбкой.
   Жанна тоже ласково улыбалась, думая, что за дверью придушит мерзавку с ее отвратительными красными тапками.
   – Пойдем, дорогая! – сказала она.
   – Одну минуточку! – неожиданно вмешался виконт. – Разрешите, прекрасные дамы, преподнести вам небольшой подарок. Путь впереди предстоит долгий, в горах всегда холодно, а ваши наряды слишком воздушны. Примите, пожалуйста, эти шубки, они согреют вас в альпийских снегах!
   Слуги виконта внесли на подносах бархатные, подбитые мехом куницы одежды. Широкие рукава и отложные воротники были украшены меховыми отворотами.
   – Я от имени всех присутствующих здесь кавалеров выражаю надежду, что под защитой теплой шубки госпожа Нарджис всегда будет радовать нас своим великолепным, просто сказочным нарядом!
   Кавалеры были полностью с ним солидарны.
* * *
   Утром Жанна с приятным удивлением узнала, что ее гардероб, как и гардероб Жаккетты, пополнился по крайней мере еще пятью меховыми накидками и специальной рысью полостью, чтобы дамы могли закрывать ножки.
   И теперь, как бы они ни старались, смерть от холода им не грозит.
* * *
   Жаккетта же сделала свои выводы из вчерашнего.
   Оказывается, одежда способна творить чудеса. То, что никогда не простилось бы ей, будь она в обычном платье, не только сошло с рук, но и вызвало бурю восхищения, а всему причиной восточный наряд.
   И самое главное, оказывается, советы госпожи Фатимы универсальны. Прекрасно действуют как на Востоке, так и на Западе.
   Только непонятно, почему она, Жаккетта, в последнее время совсем перестала молиться святой Екатерине.
   Наверное, потому, что все так запуталось и перепуталось. Шейх погиб. Рыжий пират неизвестно где, и тоже неясно, жив ли он.
   А у них с госпожой все дорога и дорога, и то, что было вчера, уже не будет никогда.
   «Ладно! – решила не ломать себе голову Жаккетта. – Доберемся до Ренна, а там посмотрим!»

Глава XII

   Караван господина дю Моншов де ла Грангренуйер де ла Жавель начал долгий путь во Францию.
   Ранг благодетеля и, соответственно, размах путешествия позволяли путникам не делать остановок на постоялых дворах с их скученностью и дороговизной.
   Маршрут маркиза был отлажен, на ночлег останавливались либо в монастырях или знакомых поместьях, либо ночевали в экипажах.
   Как-то утром Жанну и Жаккетту навестил секретарь благодетеля, довольно унылого вида человек. Он предложил Жанне прогулку верхом.
   Жанна засиделась в экипаже, поэтому с удовольствием согласилась, хотя и немного удивилась.
   Она заняла место в седле подведенного секретарем скакуна, и они пустились вскачь по дороге, оставив далеко позади неторопливо тянущиеся повозки.
   Как только Жанна исчезла, в экипаж золотым дождем просочился благодетель.
   – Приветствую вас, драгоценная госпожа Нарджис! – припал он к руке Жаккетты.
   – Доброе утро, господин бла… маркиз! – без строгого надзора Жанны Жаккетта чуть не сделала с маху ляп.
   Благодетель ничего не заметил.
   – Госпожа Нарджис, общение с вами для меня драгоценно! – затянул он хвалебную песнь. – Ваша простота и искренность просто бесподобны! Во многих дамах кокетство и жеманство настолько закрывают их истинную душу, что можно бесконечно вести с ними беседы, но разговор будет пустым и никчемным, словно жужжание шмеля. Ваши же слова всегда отличаются глубоким смыслом, и из бесед с вами мне открывается совершенно новый мир…
   «Куда он клонит? – не могла понять Жаккетта. – Про турниры любви не говорит, значит, в постель пока не тянет. А что ему тогда надо? Непонятно. Неужели ничего не надо? Да быть такого не может!»
   – Помните, давеча вы рассказывали о каком-то таинственном зелье? – наконец дошел до сути дела маркиз.
   «Ага! – обрадовалась Жаккетта. – Вот в чем дело!»
   – Но, к сожалению, беседа наша прервалась… – благодетель грустно-грустно вздохнул.
   – Я говорила о любовном зелье довада… – не стала страдать забывчивостью Жаккетта.
   – Вот-вот! – тут же воспрянул духом благодетель. – Знаете, госпожа Нарджис, хотя государственные дела отнимают у меня много времени, свободные от служения отечеству часы я посвящаю одной маленькой слабости…
   «Пью любовные зелья, а потом проверяю их действие на девицах из числа прислуги!» – подумала плохо воспитанная, нетактичная Жаккетта.
   – …коллекционированию разных диковин. В моей коллекции есть и различные снадобья с Востока. Я бы очень хотел дополнить свое собрание и любовным зельем довада. Расскажите мне про него, умоляю!
   – Вообще-то, это страшный секрет! – серьезно сказала Жаккетта. – Но вам, дорогой господин маркиз, я расскажу. Опасайтесь подделок, любовное зелье довада весьма редкое и очень дорогое!
   Маркиз достал оправленную в тисненную золотом кожу записную книжицу и приготовился записывать прицепленным к ней же на золотой цепочке серебряным карандашиком.
   – Среди непроходимых песков Сахары… – как заправский менестрель, начала Жаккетта, – лежат соленые озера.
   – О-зе-ра, – старательно записал благодетель.
   – На берегах этих озер живет народ довада. Это чернокожие люди, но верят они в Аллаха, считают себя арабами, потомками какого-то Ауна.
   – какого-то Ауна… – аккуратно занес благодетель в свои анналы и это.
   – Люди довада ловят в этих озерах ма-аленьких рачков.
   – …рачков.
   Видимо, писать сам, не прибегая к услугам писца, благодетель не очень умел, потому что сильно старался.
   – Потом этих рачков они сушат, измельчают, добавляют особые травы. Этот порошок как раз и есть любовное зелье довада. Потом арабские купцы приводят к озерам караваны осликов и покупают у довада это зелье.
   Благодетель записал последнее слово и с явным облегчением закрыл книжицу.
   – И сильное это зелье? – спросил он.
   – Не знаю, господин! – пожала плечами Жаккетта. – Но мой господин как-то раз захотел доказать женщинам своего гарема, что он помнит о них. Весь день он вызывал их к себе в шатер, и ни одна не смогла бы пожаловаться Аллаху, что господин ею пренебрег. А когда женщины закончились и господин выполнил свой долг перед гаремом, он вызвал, как обычно, меня, и я не заметила, чтобы он устал.
   Поскольку Жанна в беседах с благодетелем значительно преувеличила количество женщин в гареме шейха Али, то внутреннему взору маркиза представилась длинная, уходящая за горизонт вереница закутанных в покрывала красавиц, поочередно исчезающих в черном шатре.
   Желание приобрести чудесное зелье окрепло в благодетеле еще сильнее.
   – А в вашем собрании есть амулеты? – в свою очередь спросила Жаккетта, решив попрактиковаться в беседе с кавалером.
   – О, множество! – воскликнул благодетель. – Есть и мусульманские. Ведь мусульмане, как я понял, тоже боятся проделок дьявола.
   – Не дьявола, а джиннов, – поправила Жаккетта. – Их там много, куда больше наших чертей.
   – Да? – удивился благодетель. – И амулеты помогают против них?
   – Не всегда. Госпожа Фатима, которая готовила меня в гарем, сама умела вызывать джиннов и засовывать их в голову слуги.
   – Простите, госпожа Нарджис, я не понял. Куда засовывать?
   – В голову, – объяснила Жаккетта. – Джинн вошел в голову Масрура и начал говорить его устами. Госпожа хотела узнать, что творится в доме ее врага. Но там был свой джинн, и он не пустил джинна госпожи.
   – Так эта госпожа – ведьма! – воскликнул благодетель.
   «Ну вы скажете!» – чуть не вырвалось у Жаккетты, но она вовремя спохватилась, что знатные дамы говорят не так.
   – Вы не правы. Госпожа Фатима очень уважаемая женщина. Там все уважаемые люди умеют вызывать джиннов. Берут досточку и рисуют на ней фигурку с хвостиком. А потом читают заклинание и джинн приходит. Госпожа Фатима рассказывала, что у них джинны и дворцы строят, и людей по воздуху носят, и клады добывают. Только я ни одного построенного джинном дворца не видела, – честно сказала Жаккетта. – Они, наверное, в Багдаде их строят. А я дальше Триполи не была.
   – Неужели вы, дорогая госпожа Нарджис, за годы пребывания там не научились вызывать джиннов? – улыбнулся благодетель.
   – Я пыталась, – простодушно созналась Жаккетта. – Лампу чуть до дыр не протерла. Но мусульманские джинны христианам не показываются.
   – А ваш господин верил в джиннов?
   – Шейх? – переспросила Жаккетта.
   Благодетель кивнул.
   – Шейх верил в свой шамшир. У него и прозвище было: Обладатель Двух Мечей. Господин маркиз, а если наш рыцарь и арабский воин столкнутся, кто победит?
   Благодетель даже растерялся от такого неожиданного вопроса.
   – А почему вы спрашиваете, милая госпожа Нарджис?
   – Не знаю… – развела ладошки Жаккетта. – Просто вспомнила, как на моих глазах Господин одним взмахом снес человеку голову, словно дыню пополам разрубил.
   – И я не знаю, – признался благодетель. – Все решает каждый отдельный поединок. Ведь смешно сравнивать, к примеру, благородного рыцаря и простого лучника. Но при определенных обстоятельствах конница бессильна против этого оружия простонародья, как случилось при Креси. А вы, госпожа Нарджис, раз уж разговор у нас зашел об оружии, какое считаете самым сильным?
   – Подлость и предательство, – не задумываясь, сказала Жаккетта. – Вспомните ассасинов.
   – Я не устаю вам поражаться… – заметил благодетель.
   – Я и сама себе поражаюсь! – засмеялась Жаккетта.
   – Так что же я должен вспомнить?
   – Люди Старца Горы убивали безнаказанно по всему Востоку. Даже один из правителей наших крестоносных государств был убит ими. А все потому, что действовали они из-за угла.
   Жаккетта говорила и радовалась, что благодаря долгим беседам с рыжим пиратом на лодке может теперь порассказать много интересного.
   Но тут беседе пришел конец: возвращалась с верховой прогулки Жанна, о чем благодетеля предупредил слуга.
   – Прошу прощения, госпожа Нарджис, – откланялся благодетель. – Разрешите, я вас покину. Боюсь, госпожа Жанна не одобрит моего здесь присутствия, узнав о цели моего визита.
   – Я не скажу, зачем вы приходили, – успокоила благодетеля Жаккетта.
   Благодетель, прижимая к груди книжицу с драгоценными сведениями, испарился.
   Жанна, довольная прогулкой, даже не заметила, что в ее отсутствие в экипаже кто-то побывал.
* * *
   На следующий день на конную прогулку выбрались практически все.
   Поодаль от остальных ехал сам благодетель и прямо на ходу диктовал секретарю государственной важности письмо.
   Бедный секретарь колыхался в седле, проявляя нечеловеческие чудеса ловкости при письме, и с грустью думал, разберет ли он потом свои же каракули, когда на привале придется переписывать все заново.
   Благодетель же совмещал несколько дел не хуже Цезаря. Он диктовал письмо и наблюдал за развлечениями своей свиты.
   Развлечение было королевским: госпожу Нарджис учили ездить верхом.
   Всадники разделились на две неравные группы.
   Жанна и виконт ехали отдельно, о чем-то беседуя. От этой пары веяло скукой и спокойствием, и никаких сюрпризов их совместная прогулка не обещала.
   Зато полное отсутствие спокойствия и сюрпризы на каждом шагу демонстрировала вторая группа.
   Ее центром была госпожа Нарджис, которая с круглыми, не то от страха, не от восторга, глазами сидела на лошади, отчаянно вцепившись в переднюю луку седла.
   Остальные кавалеры теснились вокруг неопытной всадницы, наперебой давая советы и бдительно охраняя безопасность так и норовившей соскользнуть с седла госпожи Нарджис. Один из них держал повод.
   При малейшем отклонении своего меланхоличного скакуна от поросячьего шага госпожа Нарджис взвизгивала так, что Жанна резко вздрагивала и натягивала повод.
   Кавалеры приходили в полную боевую готовность и напрягались, готовые в любой момент поймать драгоценную всадницу, если она, не дай бог, слетит.
   Госпожа Нарджис благодарила их ослепительной улыбкой и через минуту взвизгивала опять, не давая окружающим расслабиться.
   Но кроме Жанны, никто раздражения не испытывал.
   Кавалеры плавились от удовольствия, знакомя звезду гарема с правилами верховой езды.
   – Прекрасно, прекрасно! – только и слышалось со всех сторон. – Вы божественно сидите в седле, госпожа Нарджис!!! Просто великолепно!
   «Ослепли вы там все, что ли? – злилась про себя Жанна, слушая за спиной комплименты Жаккетте. – Она же в седле сидит, как корова!»
   Но то, что видела Жанна, никто не замечал.
   – Еще немного, и вы, дорогая госпожа Нарджис, станете отменной наездницей! У вас прирожденное чувство всадницы, немного практики – и вы затмите всех!
* * *
   Наконец испытание для нервов Жанны завершилось и загадочную звезду гарема торжественно водворили в экипаж.
   – Ну что вы скажете, дорогая госпожа Нарджис, – спросил Жаккетту шевалье Анри, тот самый, что держал ее повод. – Можно ли сравнить благородную верховую езду с дикой тряской на горбатом чудовище, именуемом верблюдом?
   Жаккетта выглянула в окошко, надменно осмотрела всю компанию и холодно сказала:
   – У нас, на Востоке, во время езды на верблюде Аллах посылает в голову всаднику дивные стихи, настолько ровен и ритмичен шаг благородного животного. А на этой трясучей, скользкой лошади я и «Отче наш»-то забыла, а про стихи уж вообще молчу!
   «Ну и нахалка! – окончательно разозлилась Жанна. – У нас, на Востоке! Вот и делай после этого людям добро! А виконт тоже хорош! Не кавалер, а тюфяк какой-то! Что с ним еду, что без него бы ехала – разницы никакой! Все кругом – гады ползучие!»
* * *
   Во время этой необычной прогулки благодетеля увлекла новая идея.
   – Дорогая госпожа графиня, – обратился он к Жанне. – Вы не будете возражать, если я предложу вам и госпоже Нарджис попозировать несколько сеансов искусному флорентийскому художнику? Я настолько восхищен вашей красотой, что хочу приложить все усилия, чтобы запечатлеть ее на полотне кистью мастера.
   Жанна немного растерялась. Предложение было заманчивым, но неожиданным.
   – Это задержит нас в пути… – сказала она. – А ведь вас ждут при дворе…
   – Подождут! – отмахнулся благодетель. – Соглашайтесь, прелестная Жанна! Это не займет много времени, мастер сделает лишь наброски, мы совсем не будем ждать окончания картины, мне ее привезут позже. Соглашайтесь, я вас умоляю!
   – Вам невозможно отказать! – улыбнулась Жанна. – Мы согласны.
   Когда она вернулась в свой экипаж, Жаккетта встретила ее интересным сообщением.
   – Госпожа Жанна, – заявила она. – Пока вы беседовали с маркизом, сначала пришел господин Жан, потом господин Анри, потом господин Шарль. И все они предлагали мне руку и сердце.
   – Все понятно! – хмыкнула Жанна. – Ты так визжала в их компании, что со стороны казалось, будто бы тебя насилуют. Ну и после этого, как порядочные люди, они решили сделать из тебя честную женщину.
* * *
   Жанна была совсем не против того, чтобы ее нарисовали.
   Вот только интересно, какому художнику собрался заказывать картину благодетель? Из флорентийских художников Жанне был известен только Боттичелли. Марин восторженно отзывался о нем и его работах и называл Сандро Боттичелли своим другом…
   Ну уж если он друг Марину Фальеру, то ей, Жанне, он тогда злейший враг!!!
   Вот бы посмотреть на его «Мадонну с гранатом», на которую она, Жанна, говорят, похожа… Ну хоть бы одним глазком!
   Обидно, что и Жаккетту тоже нарисуют. Вот уж незачем! Только время и краски зря переводить. Далась им эта госпожа Нарджис…
   Как вспомнишь, что сама ее придумала, так тошно становится: права была госпожа Беатриса, ничегошеньки мужчины в настоящей красоте не понимают! Им хоть корову в юбку наряди – все одно с восторгом примут. Какая досада…
* * *
   Благодетель рассеял опасения Жанны.
   – Нет, госпожа графиня, я хочу заказать картину не мессиру Алессандро Филипепи по прозвище Боттичелли, а мэтру Доменико ди Томмазо, более известному как Гирландайо. Спору нет, Боттичелли хороший художник, но работы мастера Гирландайо нравятся мне куда больше.
   – Почему? – тут же спросила Жанна.
   Благодетель задумался.
   – Мэтр Доменико пишет куда более величаво, – наконец сказал он. – В его полотнах если уж женщина стоит, то она стоит. И все так солидно и величественно. А у Сандро нет в фигурах устойчивости. Кажется – сейчас сорвется с места и взлетит. Люди не должны летать, они не ангелы! Как вы думаете, госпожа Жанна?
   – Я не видела ни работ мастера Боттичелли, ни работ мастера Гирландайо, – осторожно сказала Жанна. – Поэтому не могу судить.
   – Да и характер у маэстро Боттичелли под стать его картинам… – продолжал размышлять вслух благодетель. – Он такого же неустойчивого нрава. Боттичелли чересчур склонен к шуткам и подковыркам, разве это подобает солидному человеку, флорентийскому гражданину?
   Благодетель достал платок и промокнул лоб.
   – Госпожа Жанна, я пережил много государей, многие люди, рядом с которыми я начинал свой жизненный путь, казнены по монаршей воле либо умерли в опале. Часто это было за дело, а еще чаще по навету. И я вам скажу – шутки и зубоскальства до добра не доведут. А вот если ведешь себя осторожно, слова говоришь осмотрительно и часто исповедуешься, не позволяя грехам отяготить твою душу больше, чем подобает доброму христианину, – вот тогда ты проживешь жизнь спокойную и мирную, насколько это возможно в наше полное войн время.
   Он еще раз вытер лоб платком.
   – А Сандро, о котором мы ведем речь, человек не только беспокойный, но и непредсказуемый. Взять хотя бы эту историю, о которой долго судачили: по соседству с домом Боттичелли поселился некий ткач и наполнил свой дом станками сообразно своему ремеслу. В работе они издавали ужасный грохот и стук, так, что, говорят, дом Сандро трясся от основания и до крыши. Боттичелли просил ткача сделать что-нибудь, чтобы не было такого грохота и тряски, ибо ни работать, ни жить в его доме стало нельзя. Но сей ткач говорил, что в своем жилище он волен делать все, что ему заблагорассудится. Что бы сделал нормальный гражданин в этом случае? Он подал бы жалобу на соседа, затеял бы с ним тяжбу, и все свершилось бы, как полагается. А что сделал Сандро?
   – Стал в ответ грохотать чем-нибудь у себя дома? – предположила Жанна.
   – Нет! – взмахнул рукой благодетель. – Он, представьте себе, взгромоздил на ограду, разделяющую его дом и дом ткача, громадный камень. Да так неустойчиво, что от малейшего сотрясения этот камень мог упасть, проломить крышу дома ткача, его потолок и сломать станки. Перепуганный ткач прибежал к Боттичелли, но тот ему ответил, что в своем доме он тоже волен делать все, что ему заблагорассудится.
   Жанна засмеялась.
   – Нет, мастер Гирландайо не таков! Как работы его строго выдержаны в духе лучших творений флорентийских мастеров, так и сам мастер отличается постоянством нрава, скромностью и богобоязненностью. Хотя, припоминаю, была и с ним одна история… Госпожа Жанна, я не надоел вам со своими разговорами?
   – О нет, господин маркиз! – запротестовала Жанна. – Ничто так не скрашивает дорогу, как интересная беседа!
   Благодетель продолжал.
   – Это произошло после возвращения мастера Доменико из Рима, где он трудился над росписью капеллы по заказу папы Сикста Четвертого. Он проявил себя столь искусным художником, что один из уважаемых флорентийцев, живущих в Риме, если мне не изменяет память, мессир Франческо Торнабуони, – а это знатный и славный род, ведь жена знаменитейшего покровителя искусств, правителя Флоренции Лоренцо деи Медичи, донна Лукреция, как раз из рода Торнабуони, – ну так вот, господин Франческо, восхищенный талантами мастера, порекомендовал Доменико своему родственнику, господину Джованни.
   У господина Джованни был прекрасный заказ для мастера Гирландайо, но дело осложнялось вот чем: господин Джованни хотел увековечить свое имя, расписав капеллу Санта-Мария-Новелла, что находится в монастыре братьев проповедников.
   Из-за плохой крыши над сводом старая роспись была уничтожена дождями. Но патронат над капеллой принадлежал семейству Риччи. Риччи средств на восстановление капеллы не имели, но и уступать эту работу никому не желали, чтобы не потерять право патроната и право помещения там своего герба.
   Господин Джованни с жаром взялся за преодоление этого препятствия и после долгих переговоров договорился с семейством Риччи, что помимо всех расходов на роспись он выплатит им определенную сумму и поместит герб Риччи на самое почетное место, какое только есть в капелле.
   Был составлен подробнейший договор с изложением всех условий, и мастер Доменико приступил к работе. Господин Джованни заказал ему заново написать фрески с теми же историями, что были изображены там раньше.
   Над капеллой мастер Гирландайо трудился четыре года и наконец исполнил все наилучшим образом. В картины из жизни Богоматери и евангелистов он искусно ввел фигуры своих учителей, знакомых и других достойных этой чести людей. Не забыл он, конечно, написать и господина Джованни, и его уважаемую супругу.
   Перед капеллой на столбах он по заказу господина Джованни сделал большие каменные гербы семейств Торнабуони и Торнаквинчи. В арке он поместил гербы фамилий, ответвившихся от названного семейства. А в самой капелле поставил великолепнейший табернакль для святых даров. На фронтоне этого табернакля он и поместил щиток с гербом Риччи, но величиной этот щиток был в четверть локтя!
   – Неужели? – засмеялась Жанна.
   – И когда капеллу открыли, госпожа Жанна, то Риччи явились одними из первых и стали разыскивать свой герб. Но не обнаружили его и отправились в Совет восьми, размахивая договором. Но призванный к ответу господин Джованни заявил, что все сделано как раз в точном соответствии с договором и герб помещен на почетнейшем месте, какое только может быть, – подле святых даров. А то, что его не видно, – так в договоре размеры герба не оговаривались. Магистрат решил, что условия договора соблюдены, и повелел оставить все как есть. Но! – поднял палец благодетель – Заметьте, дорогая госпожа Жанна, что всю эту затею мастер Гирландайо проделал по строгому согласованию с господином Джованни и сей поступок был скорее всего замышлен самим Торнабуони и лишь блистательно исполнен Гирландайо!
   Благодетель закончил сравнение двух художников, но, видимо, эта тема затронула какие-то струны в его душе, потому что он помолчал, а потом добавил:
   – И еще, госпожа Жанна, я никак не могу одобрить пристрастие мастера Боттичелли к языческим богам. Конечно, новые времена несут в себе изменение нравов, и то, о чем наши деды даже помыслить не могли, теперь представляется вполне естественным, но все же мне кажется, что, если ограничиться изображением христианских святых, Господа нашего Иисуса Христа и Пречистой Девы, никакого худа, кроме пользы, не будет. А какие-то Венеры, Флоры, Бореи, Марсы и прочие новомодные персоны – все это от лукавого, высокому искусству они не нужны.
* * *
   Характер благодетеля после этой беседы стал Жанне намного понятнее.
   «В сущности, – разочарованно подумала она, – можно было и не городить огород с превращением Жаккетты в Нарджис. С маркизом вполне можно договориться и так. Немного перестраховалась».
   Не подозревающий о ее думах благодетель заявил:
   – Я безумно рад, дорогая госпожа Жанна, что ваш божественный облик и милый образ госпожи Нарджис мастер Доменико запечатлеет на полотне!
   – Я тоже рада, – склонила голову Жанна.
   Но ей почему-то страстно захотелось, чтобы ее нарисовал сумасброд Боттичелли…

Глава XIII

   Они добрались до Флоренции. И, не откладывая дела в долгий ящик, направились сразу к художнику.
   Мастерская Доменико Гирландайо Жанну разочаровала. Там было тесно. Помимо самого мастера находилось большое количество подмастерьев, постоянно приходили и уходили люди.
   Сам художник выглядел усталым. Чувствовалось, что вся эта суета вокруг утомляет его и он с гораздо большей охотой находился бы сейчас в каком-нибудь храме, спокойно занимаясь росписью стен. Мастер Доменико казался старше своих сорока лет.
   Жанне не понравилась та быстрота, с какой художник сделал ее карандашный набросок на картоне.
   «Из уважения хотя бы к моему титулу, – раздосадованно думала она, – мог бы рисовать и помедленней».
   А вот Жаккетту, по мнению Жанны, рисовать можно было в два раза быстрее. Там и изображать-то нечего!
   Но скорость работы как раз очень понравилась благодетелю – он не хотел задерживаться во Флоренции надолго, надо было спешить до осенней непогоды.
   Поэтому убедившись, что одного сеанса мастеру вполне хватило, он с радостью двинулся в путь.
   Жанна и Жаккетта толком так и не увидели Флоренцию, лишь из окна экипажа они мельком заметили красоту ее домов и улиц. Жанна не замедлила мягко попрекнуть этим благодетеля.
   Все общество собралось в его экипаже, развлекаясь беседой.
   Отсутствовал только виконт – оказывается, он счел задержку во Флоренции слишком длительной и поехал вперед один, спеша домой по каким-то только ему известным делам. Его отсутствие настроения никому не испортило.
   Но Жанна была огорчена, что не увидела город Флоры во всем его великолепии.
   – Увы… – вздохнула она. – Флоренцию мы так и не узнали…
   – Моя вина! – охотно согласился благодетель. – Надеюсь, мы еще побываем здесь и я искуплю свой грех, познакомив вас со всеми достойными внимания местами этого дивного города.
   Жанну удивило слово «мы». Похоже, благодетель свое дальнейшее будущее видит и в их обществе? Или просто вежливая фраза, не обещающая ничего конкретного?

Глава XIV

   После Флоренции их путь продолжался очень размеренно.
   В предгорье зарядили дожди и стало очень стыло.
   Экипажи медленно тянулись по мокрой дороге, упорно приближаясь к первому перевалу.
   Противостояния и столкновения итальянских городов и государств, беспорядки и открытые военные действия проходили мимо них, не затрагивая экипажи благодетеля благодаря его статусу и хорошей охране.
   Жанна почти все время или спала, или полудумала-полудремала под теплой меховой полостью. Мысли были ровными, как и их путешествие, спокойными и домашними.
   За пеленой дождя таким далеким и нереальным казалось все прошлое… И слепящий солнечный Триполи, и зеленый Кипр, и летний яркий Рим.
   Целыми днями Жанна представляла, как вернется в Бретань, в свой Аквитанский отель и заново займется его устройством.
   Обтянет другой тканью стены спальни… Закажет в монастыре новое покрывало…
   Купит шкаф с расписными створками, их привозят из Брюгге: тамошние художники славно расписывают картинами столешницы, шкафы, сундуки…
   И новые бокалы на тонких ножках с пузатыми бочками…
   И подушечку для преклонения коленей в церкви… Пусть будет красного бархата, с вышивкой из золотой тесьмы. И новые домашние туфли, мягкие и теплые.
   Да, надо не забыть подновить сиденья в карете, они уже немного потерлись! И заставить этих нерадивых лентяев вычистить двор, чтобы ни соринки не было.
   А сколько украшений за это дикое путешествие пришлось продать – ужас! И новые гребни для волос тоже необходимы…
* * *
   Дождь снаружи лил и лил. Стучал по крыше экипажа, сырость норовила забраться в любую щелку и вытеснить тепло.
   Веки у Жанны сами собой опускались, и она засыпала.
   Во сне перед ней вставали, как настоящие, новые домашние туфли, и бокалы, и гребни для волос.
* * *
   Жаккетте нравилось, что идет дождь.
   Даже не так. Ей нравилось, что дождь идет, а она едет. В тепле, под крышей и может слушать шум дождя.
   А если придет охота выбраться из теплого укрытия, откинуть с окна плотную кожаную шторку, то можно смотреть, как проплывают мимо блестящие мокрые деревья и кусты, как нахохлились в седлах, закутавшись в непромокаемые валяные плащи, бедолаги-копейщики, покачиваются, стряхивают с усов дождевые капли и ждут не дождутся привала. Дождь идет, привал далеко. Ходит по рукам фляжка с крепким вином, так и греются.
   А когда нос замерзнет, то можно опять нырнуть в свое гнездышко, собранное из всех меховых одежек, что подарили, и других теплых вещей, и там сидеть тихо-тихо, слушая дождь.
   Скоро Италия совсем кончится, пойдут швейцарские кантоны, Франш-Конте, Франция…
   Добраться бы до холодов домой, в Аквитанский отель.
   Что там, интересно, поделывают друзья?
   Большой Пьер, наверное, по вечерам так и ходит в харчевню к своей хозяйке. Аньес, может быть, даже родила. Ведь скоро год, как она, Жаккетта, с госпожой Жанной шастают по всему миру. Интересно, приучили друзья за этот год бретонскую кухарку Филиппу класть в еду хоть немного перца и чеснока? Конечно, немного – по аквитанским меркам…
   При упоминании еды желудок Жаккетты сразу встрепенулся в радостном предвкушении.
   Жаккетта заерзала в своем гнезде, пытаясь убедить свое тело, что до трапезы еще далеко и госпожа спит, – надо вести себя тихо.
* * *
   От шуршания Жаккетты Жанна проснулась, и опять мысли потекли неспешно, словно тугой мед.
   Благодетель обещал разузнать при дворе, как там обстоят дела с опальным графством Монпезá.
   Может быть, удастся снять опалу и вернуть конфискованные земли. Хотя что об этом думать – пока война между Бретанью и Францией не кончится, никто даже палец о палец не ударит. Благодетелю хорошо быть веселым и уверенным – на такой должности он и при королевском дворе незаменимый кирпич, и при герцогском всегда желанный гость. Но ведь трусоват…
   Может быть, пойти с ним на сделку?
   Обменять Жаккетту на королевский указ о восстановлении графства в прежних границах и возвращении его владельцам всех прав и привилегий?
   Благодетель от госпожи Нарджис в полном восторге, похоже, хочет удочерить.
   Да на здоровье! Но не даром…
   В конце концов, на эту звезду Востока было столько вполне официальных затрат со стороны ее, Жанны. Чего стоят только два платья!
   И опять глаза закрывались, дождь убаюкивал, меха грели.
   Мимолетно проносилась мысль: «А каково сейчас тем, кто снаружи? Тем, кто мокнет на дороге, прячется под деревьями или спешит добрести до какого-нибудь укрытия?»
   Но эта мысль проскакивала лишь для того, чтобы еще уютнее стало под полостью, еще слаще пришли сны.
* * *
   А Жаккетта окончательно проголодалась. Поборовшись с собой немножко, она мудро решила пойти на компромисс. И подкрепиться чем-нибудь, чтобы дотянуть до нормальной еды.
   Уверенными движениями она разворошила новый ящик с разными мелочами и безошибочно наткнулась на мешочек с засахаренными фруктами, что презентовали ей во Флоренции.
   Кусочек за кусочком – и скоро весь мешочек был съеден. Теперь Жаккетте было тепло и спокойно. Она поудобнее расположила накидки и шубки и тоже заснула.

Часть вторая
Волчий замок

Глава I

   Даже самое длительное путешествие имеет окончание.
   Альпы, Швейцария, большая часть французских земель остались позади.
   Обоз благодетеля уже пересек Луару и углубился в лесные массивы прибретонских земель.
   До столицы Бретонского герцогства оставалось совсем немного.
* * *
   …Жанна проснулась оттого, что экипаж стоял и кругом царила тишина.
   «На привал не похоже! – подумала, зевая, она. – Наверное, впереди что-то…»
   Было еще рано.
   От утреннего холода, сочившегося в щели экипажа, слипались веки.
   «Хорошо, хоть дождя нет…» – подумала Жанна и опять заснула.
* * *
   Второй раз Жанна проснулась далеко за полдень.
   За окошком экипажа щебетали птицы, в щелки между шторками бил солнечный свет. В его полосе плясали свой бесконечный танец пылинки.
   Напротив сидела на ложе Жаккетта и терла спросонья глаза.
   – Как-то странно снаружи… – сказала она.
   – Как странно? – не поняла Жанна.
   – А вы послушайте…
   Жанна прислушалась и поняла, что удивило Жаккетту.
   Не было тех привычных звуков, что сопровождали их все путешествие и к которым они настолько привыкли, что даже не замечали. Но теперь их отсутствие резало слух. Не было фырканья лошадей, легкого переступания копыт, скрипов и стуков.
   Жанне стало немного неприятно.
   – Переспали мы, вот и мерещится всякая чушь! – резко и громко сказала она, прогоняя тишину. – Вставай!
   Жаккетта встала и принялась одевать Жанну.
   Жанна нарочно не торопилась, всячески оттягивая выход из экипажа.
   Погода поменялась. Поднялся ветер, и солнце спряталось. За стенкой глухо шумели деревья.
   Одетая Жанна выжидала, пока приведет себя в порядок Жаккетта.
   Та оделась, как подобает госпоже Нарджис, и вопросительно уставилась на Жанну.
   Дальше тянуть время было нельзя. Жанна поднялась и открыла дверцу экипажа.
* * *
   …На обочине дороги росли чахлые, заморенные ромашки.
   По ее сторонам, приступая почти вплотную, стояли старые темные ели.
   Дорога петляла по ельнику, и оба ее конца скрывались совсем рядом за лапчатыми угрюмыми конусами.
   Экипаж Жанны и Жаккетты одиноко стоял на этой непонятной дороге. Ни лошадей, ни людей, ни других повозок рядом не было…
* * *
   У Жанны стало зябко на сердце.
   Особенно пугала тишина вокруг. Похоже, что лес тянулся во все стороны на многие лье.
   Жаккетта тоже выбралась на дорогу. Обошла экипаж кругом.
   – Может, у нас поломка какая-нибудь? – сказала она. – А впереди постоялый двор большой? Они нас оставили на время, а сейчас со свежими лошадьми вернутся?
   – Где впереди? – мягко поинтересовалась Жанна.
   Экипаж стоял поперек дороги, и следов колес ни с той, ни с другой стороны не было.
   Складывалось страшноватое впечатление, что экипаж перенесли по воздуху и здесь поставили.
   – А какая разница где? – мудро сказала Жаккетта. – Пешком же мы не пойдем? Так что давайте поедим для начала.
   И она стала разводить костерок.
   Когда на собранных Жаккеттой сучьях заплясали огоньки, Жанна очнулась от оцепенения и подошла к огню. С ним стало легче на душе, огонь почему-то вселил уверенность, пообещал защиту.
   Разогревать на костре было особо нечего, да и не в чем.
   Жаккетта закончила есть первая и ворошила палочкой угли, поглядывая по сторонам.
   Жанна смотрела на носки своих башмаков, выглядывающих из-под юбки.
   А солнце уже скатывалось за ели.
   – Там запад, – сказала Жаккетта и бросила веточку в огонь.
   Она встала и вышла на дорогу.
   – Далеко не уходи… – попросила Жанна.
   – Я рядом! – пообещала Жаккетта.
   Она прошла по дороге немного вперед и назад, внимательно присматриваясь к колеям, и, возвратившись, сказала:
   – Мы приехали оттуда.
   – Ну и что? – вздохнула Жанна. – Мы же все равно не знаем, где находимся… Где-то между Луарой и Виленом.
   – Завтра с утра, если благодетель не вернется, пешком пойдем обратно, откуда приехали. Другого выхода нет… – сказала Жаккетта.
   – А будет оно? Завтра? – бросила Жанна.
   Ели по бокам дороги давили на нее, казалось, они с Жаккеттой сидят на дне ущелья.
   Темнело. И темнело быстро…
   Девушки забрались обратно в экипаж, готовясь провести тягостную ночь.
   На столике Жаккетта зажгла одинокую свечу. Она стояла в широкой металлической плошке.
   Жанна плотно задернула все шторки и туго завязала их завязки.
   За гранью света темнота была совсем черной, а рука Жанны, когда она подносила ее к огоньку, – молочно-розовой, опаловой, и казалось, просвечивала насквозь.
   Они выспались днем, и сон теперь совершенно не шел.
   А вот липкий страх, наоборот, начал выползать из всех углов и щелей и подбираться ближе, намереваясь намертво прилипнуть к душе.
   Жанна молчала, молчала и Жаккетта.
   Тишина становилась вязкой, и было невыносимо страшно.
   И тут уши Жанны уловили слабый звук. Она вздрогнула всем телом. Источник звука был пока далеко, но, похоже, приближался.
   Выли волки.
   Этот вой прорвал вязкую тишину, и Жанна почувствовала, как увеличивается внутри нее, заполняя все, огненный ком ужаса.
   – Жаккетта, я боюсь! – всхлипнула она, вцепляясь в руку камеристки. – Я сейчас умру!
   Жаккетте тоже было очень страшно. И самое обидное, что никакого оружия под рукой: хлипкий кинжал, да и только.
   – Жаккетта, Жаккетта! – вдруг затормошила ее Жанна. – Они придут сюда, непременно придут, я знаю! Нам нельзя здесь оставаться!!!
   Словно в подтверждение ее слов вой стал заметно громче.
   – А куда же мы денемся? – резонно заметила Жаккетта. – Здесь хоть какие-то стены.
   Жанна резко вскочила и, не выпуская ладонь Жаккетты, потянула камеристку к выходу.
   – Давай заберемся на дерево! – лепетала она. – Скорее, скорее!
   – Не думаю, что нам это удастся… – мрачно заметила Жаккетта, увлекаемая Жанной.
   Но что-то делать было легче, чем просто сидеть.
* * *
   Снаружи было не так уж темно.
   Светила почти полная луна, и ели отбрасывали резкие тени.
   Жанне стало немного легче. Она, не раздумывая, кинулась к раскидистой громадине неподалеку.
   Не будь ель такая большая и старая, им не удалось бы подняться на нее и на пару локтей. Дамские платья не самая удобная одежда для лазания по деревьям.
   Но крона этой ели была не такая плотная, ветви отстояли друг от друга на довольно приличном расстоянии, да и хвоя внизу была уже не свежая зеленая, а серая, легко осыпающаяся.
   Страх придал сил, и, оставляя на сучьях клочки юбки, Жанна забралась достаточно высоко. Во всяком случае, никто четвероногий, не лазающий по деревьям, добраться бы теперь до нее не смог.
   Внизу пыхтела поднимающаяся вслед за Жанной Жаккетта.
   То ли она была испугана меньше, то ли более толстая попа не давала ей так быстро взлетать от ветки к ветке, но она затратила на подъем в два раза больше времени.
   Внизу, на перечерченной еловыми тенями дороге стоял брошенный ими экипаж. Свечу они не погасили, и теплый янтарный свет пробивался из щелей.
   Жанна с приоткрытым ртом и расширенными глазами вслушивалась в завывание.
   – А вдруг это оборотни? – шепнула она.
   – Вы умеете подбодрить! – отозвалась Жаккетта.
   Она жалела, что впопыхах не надела перчаток и руки теперь у нее в смоле и чешуйках коры, да еще ссажены кое-где о сучки. А уж сколько набилось за шиворот иголок – не сосчитать! И колются, Аллах бы их побрал!
   Жанна прижалась щекой к смолистому, шершавому стволу.
   В отличие от Жаккетты она не чувствовала ничего – ни содранных рук, ни хвои в волосах и платье. Зато слышала, как стучит собственное сердце.
   Лицо ее горело, на щеках выступил странный пот. А руки закоченели…
   Сколько они провели на дереве – было непонятно. Время остановилось.
   Очень скоро стало холодно и тело затекло от сидения на ветке.
   Но Жанна была полна решимости дождаться рассвета.
   – Госпожа Жанна! – внезапно сказала Жаккетта. – Огонь приближается!
   Жанна вздрогнула и посмотрела в ту сторону, куда показывала Жаккетта. Там двигались огоньки.
   Сначала она ничего не поняла, но потом стало видно, что с факелами в руках по дороге скачут всадники в сопровождении своры. Собаки не перелаивались, как обычно, а молчали.
   Жанна и Жаккетта, словно испуганные птицы, замерли на своей ели, чувствуя еще больший страх, чем когда услышали вой.
   Всадники окружили брошенный экипаж. Один из них соскочил и распахнул дверцу.
   – Тут пусто!
   – Что за черт? Свеча горит? Собак спусти.
   Спустили со сворки собак. Собаки, конечно же, сразу подвели всадников к ели.
   Жанна вцепилась в ствол и постаралась сделаться незаметной, невидимой, слиться с корой. Жаккетта была с ней солидарна.
   Спешившись, всадники подошли к дереву.
   Жанна зажмурилась.
   – Госпожа Жанна, госпожа Нарджис! – донеслось снизу. – Вы живы?
   Жаккетте показался знакомым голос спрашивающего.
   – Господин виконт, это вы? – недоверчиво спросила она.
   – Да я, с моими людьми! Спускайтесь, я отвезу вас в более безопасное место, чем эта ель! – крикнул снизу виконт.
   – Я не могу спуститься… – шепнула Жанна.
   – Госпожа Жанна не может! – крикнула вниз Жаккетта. – И я, похоже, тоже…
* * *
   Объединенными усилиями нескольких человек девиц сняли с дерева.
   Жанна к этому моменту еле стояла на ногах.
   Жаккетта держалась, всеми силами делая вид, что ночное лазанье по елкам – занятие для нее вполне привычное.
   Ее поразил блеск глаз виконта в неровном, рвущемся свете факелов.
   – Едем! – приказал он своему маленькому отряду.
* * *
   «Почему их факелы так чадят?» – кисло думала на скаку Жаккетта, вцепившись в ремень всадника, который ее вез.
   Ехать было неприятно, везде кололось.
   «И приспичило же госпоже на елку залезть, не могла другое дерево поискать. Такое чувство, что даже в попе иголки! Могу изображать ежа на представлении».
   Ельник кончился, пошел более приятный, широколиственный лес.
   По нему они ехали довольно долго, но лес кончился и впереди вырвался из земли небольшой скалистый массив. На этой скале, как на постаменте, утвердился замок. К нему вела извилистая дорога, заканчивающаяся у рва.
   Подъемный мост сразу поднялся, чуть ли не за копытами последнего скакуна.
   Они проскакали под сводами толстой надвратной башни, затем узкой площадью между двумя рядами угрюмых зданий.
   Через новые ворота попали на открытое пространство, по правую руку был разбит фруктовый сад. Обогнули стену, за которой стояла круглая башня-донжон. Новая стена.
   Опять миновали ворота и мостик надо рвом, проходящим внутри замка.
   Еще одна надвратная башня и, наконец, замкнутая, вымощенная плитами площадь непонятной формы, образованная вплотную сомкнутыми зданиями, сходящимися друг к другу под прямыми или острыми углами. Кое-где цепь зданий соединяли квадратные башни.
   Всадники остановились у неприметного входа.
   Измученные, исколотые хвоей, растрепанные и расцарапанные, испачканные в липкой смоле девицы поднялись вслед за виконтом по узенькой лестнице и очутились в маленькой сводчатой комнате.
   – Спокойной ночи, дамы! – виконт вручил Жаккетте свечу и, не говоря больше ни слова, удалился.
   Первое и единственное, что увидела Жанна, – была кровать. Она, не раздеваясь, рухнула на нее.
   Жаккетта пыталась выдрать из волос иголки и прочую труху, но руки, да и ноги, утомленные лазаньем по елкам, отказывались повиноваться.
   Тогда Жаккетта провела быстрый осмотр комнаты. Столик, зеркало, два скромных креслица.
   Кровать была только одна, зато широкая. Поэтому Жаккетта без церемоний забралась на нее, улеглась рядом с госпожой и уснула.

Глава II

   День был холодным и серым.
   Жанна проснулась оттого, что ее что-то немилосердно кололо под левой лопаткой.
   Недовольно морщась, она разлепила припухшие веки. Рядом посапывала Жаккетта.
   Жанна сделала попытку спихнуть ее с кровати на пол. Жаккетта лишь лениво отмахнулась во сне.
   Жанна попыталась опять, но под лопаткой закололо совсем нестерпимо.
   Жанна поняла, что ей придется встать, а Жаккетта будет спать. Обидно, но деваться некуда. Поэтому она оставила попытки спихнуть камеристку и рывком села.
   Хвоя так набилась в платье, что достать все хвоинки никак не удавалось. Пришлось раздеться.
   Жанна трясла платье и злилась.
   «Ну очень интересно получается! Ехали, ехали, все было прекрасно и нá тебе – куда-то делся благодетель со своим обозом. Совершенно одни очутились в каком-то жутком лесу. Хорошо, хоть виконт подвернулся. Значит, он живет здесь? И быстро же он добрался до дома, надо было с ним ехать, а не с благодетелем».
   В рубашку иголки тоже набились.
   Жанна сняла и ее и хорошенько встряхнула. Хвоинки дождиком посыпались на пол.
   Страстно захотелось забраться в ванну, смыть липкий ночной страх.
   На кровати зашевелилась Жаккетта.
   – Вставай, чудовище! – потребовала Жанна. – Всякий страх потеряла!
   – А чего? – более изысканного выражения голова Жаккетты спросонок никак не выдавала.
   – Ничего! – отрезала Жанна. – Вставай, говорю, а не то хуже будет!
* * *
   Жаккетта нехотя поднялась и первым делом подошла к окну.
   Как оказалось, сделала она это совершенно напрасно – из окна открывался прекрасный вид на крепостную стену.
   Крепостная стена была добротной, ничего не скажешь. И по-своему красивой. Однако Жаккетта ожидала увидеть что-нибудь менее монолитное.
   Но смотреть в комнату, на надутую госпожу, хотелось еще меньше, чем на каменную кладку, и Жаккетта, уставившись в окно, принялась выбирать мусор из волос.
   Жанна, надув губы, сама, без помощи камеристки, надевала рубашку и готовилась залиться слезами жалости к себе.
   Жуткая обида на весь мир переполняла ее.
   «Ну в самом деле, что это такое: как земли конфисковывать – у нашей семьи, инквизиция цеплялась тоже ко мне, и нижнюю юбку чуть в Риме не украли, а рыжий пират, сволочь, наврал – сколько ни мазали кожу салом, все равно обветрилась! На локте ссадина, волосы в смоле, а эта корова у окна даже не шевелится! И вообще никому никакого дела!»
   В дверь постучали.
   Вошел слуга, поклонился и сказал:
   – Господин виконт желает вам доброго утра и приглашает вас, госпожа графиня, и вас, госпожа Нарджис, разделить с ним утреннюю трапезу. Девушка, которая оденет вас к завтраку, сейчас подойдет. Господин виконт заранее просит прощения, но она немая.
   – Бедняжка! – всхлипнула расчувствовавшаяся Жанна. – Передайте виконту, что мы с радостью разделим с ним завтрак.
   Вслед за слугой явилась обещанная немая девушка и первым делом показала жестами, что надо пройти в соседнюю комнату. Жанна и Жаккетта даже не заметили указанную дверь, терявшуюся на фоне пестрой шпалеры.
   Как оказалось, за дверью в небольшой комнате находились две сидячие ванны с горячей водой.
   Жанна раздумала рыдать и забралась в ванну.
* * *
   Девицы с интересом рассматривали неожиданного спасителя, узнавая и не узнавая спутника по путешествию до Флоренции.
   Высокий. Довольно узкоплечий и при этом широкобедрый. Это обстоятельство умело скрадывалось широкими рукавами одежды и обтягивающими штанами.
   Относительно прямой нос, карие глаза, прямые брови, бледный рот, тяжелый подбородок виконта по отдельности были вполне нормальны, но вместе составляли не очень приятное сочетание, не было в нем гармонии.
   Но зато украшали его, придавая облику что-то от сказочного принца или сэра Ланселота, возлюбленного королевы Гвиневеры, длинные, до плеч, вьющиеся, с золотой искрой волосы.
   Одет виконт был щеголевато, под стать своим кудрям. Его темно-зеленый жакет с широкими, просто богатырскими плечами, был заткан золотыми узорами. Узкие черные штаны-шоссы на правом бедре были тоже украшены золотой вышивкой. В таком костюме виконт вполне мог не ограничиваться скромным завтраком с дамами, а смело отправляться на прием к королю.
* * *
   За завтраком виконт просто источал радушие.
   – Боже, я глазам не поверил, – уверял он девиц, – когда увидел на дороге знакомый экипаж, да еще совершенно одинокий, без людей и лошадей. И это в наших-то краях! Да я сам, хозяин этих мест, не рискую ездить по здешним дорогам без сопровождения полсотни вооруженных людей! Разбой захлестывает округу. Война Бретани и Франции разорила многих, и на большую дорогу выходят деревнями. Да и волки расплодились – ужас какой-то! Говорят, они специально теперь следуют за армиями в надежде попировать на полях сражений!
   Жанну передернуло, и она опустила вилку. Виконт легко улыбнулся.
   Жаккетта охотно кивнула, не прекращая жевать.
   Проглотив кусочек, она сказала:
   – Вы совершенно правы, господин виконт! Волки там соперничают с воронами. А тех хлебом не корми, дай у трупа глаза выклевать!
   Теперь вилку опустил почему-то сам виконт, и улыбка сползла с его лица.
   Не обращая внимания на наступившую тишину, Жаккетта с аппетитом уничтожала содержимое тарелки.
   – Дорогой виконт, вы нас спасли! – сделав над собой усилие, сказала Жанна. – Но как вы думаете, почему мы оказались здесь?
   – Вы знаете, я теряюсь в догадках… – задумчиво произнес виконт. – Хотя… Нет, милые дамы, давайте не будем о том, что прошло. Я счастлив видеть вас здесь, и это главное.
   – А как называется ваш замок? – спросила Жанна.
   – О, самым банальным образом. Шатолу. С утра я послал людей за вашим экипажем, и скоро они его доставят.
   – А когда мы попадем в Ренн? – спросила Жаккетта, отодвигая тарелку.
   – Вы так рветесь в чужой город, госпожа Нарджис… – заметил виконт.
   – Да не рвусь я в чужой город, мне просто путешествовать надоело! – запротестовала Жаккетта.
   – А путешествовать, драгоценная госпожа Нарджис, вам и не придется! – улыбнулся виконт. – Видите ли, у меня есть маленькая слабость – пристрастие к Востоку. Поэтому вы, госпожа Нарджис и очаровательная госпожа Жанна, задержитесь здесь. Общими усилиями мы воссоздадим кусочек горячей, страстной Ливии в этих северных местах!
   Жанна поперхнулась.
   Жаккетта внимательно смотрела на виконта, стараясь понять, шутит ли он или говорит серьезно.
   – Когда я увидел вас в Риме, госпожа Нарджис, я понял, что сделаю вас гостьей своего замка.
   Жаккетта молча придвинула к себе отодвинутую было тарелку и положила еще еды.
   Жанна, онемевшая при словах виконта и звериным чутьем сообразившая, что ничего хорошего их здесь не ждет, вцепилась в последние слова виконта.
   – Ваше желание поближе узнать госпожу Нарджис вполне извинительно, – растянула она в деревянной улыбке губы. – Она покоряет на своем пути сердца. Ей ведь и вправду все равно куда ехать, Франция для нее пока чужая страна, но меня в Ренне, увы, ждут неотложные дела. Может быть, вы останетесь в обществе госпожи Нарджис, а я поеду домой?
   – Ну что вы, божественная госпожа Жанна! – В улыбке виконта было больше зубов, чем в улыбке Жанны. – Какой же гарем состоит из одной красавицы? Вы тоже разделите нашу компанию, и, уверяю вас, нам будет очень весело.
   Лицо Жанны окаменело.
   – Ваши рассказы о гареме настолько возбудили меня, что я позволил себе это маленькое происшествие, и две прекрасные жемчужины гарема наконец-то согреют ложе бедного холостяка.
   «Ну что, довертела попой?!» – прошипела сквозь стиснутые зубы Жанна.
   В ее шепоте было даже какое-то горькое удовлетворение, словно это не она придумала и воплотила в жизнь звезду Востока, загадочную красавицу Нарджис.
   – И большое ложе придется греть? – невозмутимо поинтересовалась Жаккетта, дожевывая грудку холодной утки.
* * *
   По счастью, виконт не собирался реализовывать свои планы сразу же после завтрака.
   – Увы, мои прекрасные пери, придется подождать, – сказал он. – Левое крыло здания скоро докончат отделывать в турецком стиле, и тогда прекрасная сказка Востока начнет воплощаться в жизнь. Уверяю вас, султан Константинополя позеленеет от зависти, узнав, какую жизнь мы начнем вести среди ковров и подносов с халвой! А пока любое ваше разумное желание для меня свято!
   «Он сумасшедший… – глядя в ясные глаза виконта, сообразила Жаккетта. – Как есть помешанный! То-то шевалье с ним тогда сталкиваться не захотел. С сумасшедшим кому надо? Вот попали!»
   – Благодарю вас за завтрак! – сказала она, видя, что от впавшей в какую-то нехорошую задумчивость Жанны толка не будет. – С вашего позволения мы удалимся. Ночь, проведенную в платье, набитом еловыми иглами, нельзя назвать спокойной. Очень хочется спать!
   «Вот, не хуже госпожи справилась! – довольно подумала Жаккетта. – Как по писаному!»
   – Отдыхайте! – не то разрешил, не то приказал виконт.
* * *
   – Да что ты несешь! – не верила Жанна. – Какой он полоумный, это ты с ума сошла, ей-богу!
   Они сидели в одних рубашках на кровати.
   Жаккетта расчесывала волосы, Жанна теребила кисть темно-вишневого балдахина.
   – Да не полоумный, – терпеливо объясняла Жаккетта. – А помешанный. Полоумный – это когда дурак дураком, ни говорить нормально, ни вести себя, как положено, не может. А помешанный – он все соображает, и поумнее нас с вами может быть, вот только на чем-нибудь упрется – и вот тут он точно ненормальный. Вот и виконт со своим Востоком. Такие ох какими опасными бывают! А вот интересно, не в родстве ли он с душегубом Жилем де Ре?
   – Это тебе интересно? – взвилась Жанна. – А как выбраться отсюда, тебе не интересно?! Что с нами здесь будет, тебе не интересно? Сегодня он решит, что он султан, а завтра, что палач?
   – Я все понимаю, госпожа Жанна… – вздохнула Жаккетта. – Но пока даже не представляю себе, как мы выберемся. Мы не то что округи, замка еще не знаем. А может быть, правду ему сказать? Что я никакая не госпожа Нарджис, а обыкновенная прислуга?
   – Ну уж нет! – взвизгнула Жанна. – Легко отделаться хочешь! Чтобы я одна отдувалась? Была госпожой Нарджис и будешь ею! И даже не думай увиливать!
   – Ну как скажете! – разочарованно протянула Жаккетта. – Я хотела как лучше! Давайте-ка и правда поспим. От всех этих катавасий у меня в голове жужжит…
   – Скоро у тебя зажужжит не только в голове! – мрачно напророчествовала Жанна, бросила трепать кисть, натянула одеяло до носа и с горя сразу уснула.
   Она в плену у сумасшедшего? Неизвестно в какой глуши?
   Ей, графине де Монпезá, приходится делить кровать с собственной служанкой?
   А-а, плевать! Все одно теперь по уши в помоях!
   Жаккетта неторопливо расчесала последнюю прядь. И легла с другого края кровати.
   Засыпая, она ехидно подумала: похоже, виконт начал готовить их к осуществлению своих затей.
   Сейчас они спят с госпожой вдвоем, а там, глядишь, придется и втроем…

Глава III

   Как показали последующие дни, виконт был очаровательным, милым в общении человеком, но почему-то вызывал лютый ужас у всей округи.
   Челядь его отличалась поголовной неразговорчивостью и всеми силами уклонялась от общения с появившимися в замке дамами.
* * *
   Гулять по замку Жанне и Жаккетте не воспрещалось.
   Виконт лично провел их по крепостной стене, показывая свои владения. Там было что посмотреть.
   Для начала они крытым переходом вышли на круглую сторожевую башню, врезанную в стену.
   До следующей башни, квадратной, вела крепостная стена с таким же дощатым навесом над зубцами. С левой стороны был утоптанный промежуток между стеной и зданием, справа, на небольшом расстоянии от стены, уходил вниз обрыв, сверху казавшийся совершенно неприступным.
   Они миновали квадратную башню и дальше прошли участок стены без навеса, упиравшийся в приземистую надвратную башню. Именно в этом месте резал территорию замка надвое солидный овраг-ров.
   Жаккетта узнала мостик, который видела ночью.
   Крепостная стена заполняла овраг словно плотина, и они перешли по ее верху на другую сторону. В этом месте навеса над стеной не было. Перейдя внутренний ров, они попали на территорию, примыкающую к единственным воротам.
   Эта часть замка выглядела старше, чем та, в которой они были вынуждены теперь жить.
   Две высокие башни возвышались там – одна на краю, противоположном тому месту, на котором они стояли, другая в центре. Здесь у виконта размещались различные службы и подсобные хозяйства, псовый двор, коровники и свинарники.
   Крепостная стена заворачивала под прямым углом налево, затем направо и приводила к воротам с подвесным мостом. Мост был поднят.
   Жанна внимательно смотрела по сторонам, но все ее попытки обнаружить второй выход к успеху не привели.
   «Мышеловка какая-то!» – подосадовала она.
   От подвесного моста полукруглый тугой изгиб стены привел их ко второму донжону. Вплотную к башне был пристроен коровник, возвышался сарай для хранения сена.
   Дальше шел сад.
   Стена в этом месте была поновее остальных и к тому же недавно ремонтировалась.
   С этого края овраг был не так заметен. Крепостная стена легко его перемахивала и приводила опять к дополнительным укреплениям сердца замка Шатолу.
   Основой сердца была цепь наглухо соединенных зданий.
   Жанне сверху их контуры напомнили застежку-фибулу, которой доблестные рыцари в прежние времена закрепляли плащ на левом плече.
   Внутрь «фибулы», на вымощенную площадь, можно было попасть через подходящую к внутреннему оврагу башню. А по периметру здания огибала толстая и высокая стена, отделявшая их не только от внешнего мира, но и от заовражной половины замка.
   – Видите те окна? – показал виконт. – Именно там и доделывают ваши апартаменты. Пойдемте, милые дамы, нам немного осталось пройти, и мы придем туда, откуда вышли.
   Жаккетта оглядывала дали, открывающиеся со стен замка.
   Кругом лежали леса, не было даже намеков на какие-то поселения рядом.
   Виконт поймал ее недоумевающий взгляд и улыбнулся:
   – Этот замок мои предки выстроили в качестве охотничьего домика. Кругом великолепные угодья, полные дичи.
   – А что они выстроили в качестве жилья? Город Париж? – кисло поинтересовалась Жанна, в душе которой шевельнулась зависть:
   «Вот ведь – безумец, но предки обеспечили, чем могли. А тут с нормальной головой и не знаешь, как на клочке земли выжить. И куда смотрит Бог?»
   – Драгоценная госпожа Жанна, – посмотрел на нее через плечо виконт, – не злитесь, злость вам не идет. Гораздо охотнее я буду созерцать на вашем лице сдерживаемую страсть. Вы ведь страстная женщина, хотя и сами себе в этом не признаетесь.
   «Придушить бы тебя, мерзавца!» – думала Жанна, и лицо ее выражало еле сдерживаемую страсть.
* * *
   Осмотр замка ничего утешительного не дал, и Жаккетта погрузилась в раздумья на предмет того, что же делать дальше.
   Подумав, она решила действовать в соответствии с так любимыми виконтом восточными традициями и попытаться отравить его ядом – грех, конечно, а кто без греха…
   Но загвоздка пока была в яде.
   Где среди северных лесов найдешь требуемых по рецепту Абдуллы крокодила, верблюда или, на худой конец, скорпиона? Луковиц нарцисса и требуемого к ним гашиша под рукой тоже не было.
   Ну и кроме самого яда не просматривалась возможность подложить его куда надо даже при наличии оного.
   Жаккетта прикидывала, не начать ли пропаганду так поразившего благодетеля любовного средства довада. И потребовать для его варки ингредиенты, из которых можно состряпать немудрящую, но надежную отраву.
   Она осторожно заикнулась о зелье, но попытка успеха не имела.
   – Очаровательная моя госпожа Нарджис, – заявил ей виконт. – Я восхищен вашей заботой о моем самочувствии, но поверьте, очень скоро я вам докажу, что мои возможности значительно превосходят ваши потребности.
   И пока Жаккетта пыталась понять эту фразу, виконт припечатал ее к стене поцелуем, который весьма напоминал укус. И ушел.
   Жаккетта долго вытирала губы подолом нижней юбки.
* * *
   А вытерев рот, она пошла к себе, надеясь там выреветься со злости в подушку.
   Но, войдя в комнату, она застала немую служанку, приставленную к ним виконтом, ковыряющейся в ее, Жаккетты, дорожном мешке.
   Надо заметить, что с самого начала они враждовали.
   Девушка подобострастно относилась к Жанне, но Жаккетту откровенно ненавидела.
   – Чувствует, что порода одна, вот и злится! – веселилась, глядя на них, Жанна. – Госпожой родиться надо!
   Жаккетту не очень волновало, какие чувства она вызывает у служанки, ненависть или любовь. Вольному воля. Но вот изучения собственных вещей она прощать не собиралась.
   Вместо рева в подушку Жаккетта отвела душу дракой с немой девицей, отшвырнув ее для начала от своих пожитков.
   Та с не меньшим удовольствием вцепилась залетной звезде Востока в волосы.
   Но Жаккетта питалась лучше, поэтому была устойчивей и напористей.
   Она выволокла служанку из комнаты и спустила с лестницы.
   – Еще заявишься – прибью! – пообещала Жаккетта и, уже больше не помышляя о реве, вернулась в комнату.
   «Как там госпожа Фатима учила? Нет плохих мужчин – есть глупые женщины? Найдем и на виконта управу, где наша не пропадала!»
* * *
   Виконт, в свою очередь, скучать пленницам не давал. Он вообще был образцом любезности и предупредительности. И со стороны казался радушным, широким душой хозяином, принимающим нежданно нагрянувших гостий.
   Дабы дамы не закисли в четырех стенах, ожидая, когда завершат отделку покоев в восточном стиле, виконт пригласил их на верховую прогулку.
   Жанна и Жаккетта согласились. Жанна охотно, Жаккетта с опаской. С лошадью найти такое же взаимопонимание, как с верблюдом, ей пока не удавалось.
   Сначала Жаккетта хотела отказаться, но Жанна безапелляционным тоном заявила:
   – Одевайся, госпожа Нарджис! Или ты собираешься отсюда пешком, подобрав юбки, сбегать? Ножки не сотрешь? Привыкай ездить верхом!
* * *
   Группа всадников выехала из замка через подвесной мост и углубилась в лес.
   Лес был смешанным – старые дубы, грабы, ясень. Тукал где-то на дереве дятел, Жаккетта заметила диких голубей.
   – Сезон охоты открыт! – крикнул виконт. – Мои люди держат своры наготове. Если погода установится, устроим великолепную охоту.
   – А что здесь водится? – спросила Жанна, придерживая коня.
   – Все! – гордо заявил виконт. – Раньше даже туры были, сейчас их, правда, стало куда меньше. Есть олени, кабаны, косули. Из хищников можно встретить, – нажал он на последнее слово, – медведя, волков. Водятся лисы, норки и куницы. Хорьки есть. Те шубки, кстати, что я вам подарил, сшиты из шкурок, добытых мной.
   – И вы всегда возите с собой меха на юг? – полюбопытствовала Жаккетта, напряженно сидящая на лошади.
   – Дорогая госпожа Нарджис, – процедил виконт. – Для дамы очень нехорошо не верить кавалеру на слово.
   – Трудно найти даму, которая не поверила бы вам, тем более в Шатолу! – не смолчала Жаккетта.
   Какой-то бес противоречия прямо вынуждал ее дерзить виконту. Особенно после того поцелуя. В своей табели о рангах, в которой Жаккетта расставляла своих мужчин по умению любить, виконт однозначно занял последнее место.
   Виконт не стал отвечать, и прогулка продолжалась.
* * *
   Прошло время, и много времени.
   Прогулка, по меркам Жаккетты, явно затянулась. Подбирались сумерки, а виконт и не думал поворачивать к замку.
   Скоро стало темно, но они продолжали двигаться лесными тропами, освещаемые светом факелов, которые держали люди виконта.
   

notes

Примечания

1

   Блазонировать – то есть описывать герб; слово произошло от обязанности герольдов при турнирах описывать герб, проверять и записывать дворянские права рыцарей.

2

   Тарч – треугольный щит, наиболее часто употреблявшийся в XIV–XV вв. во Франции для изображения герба. Но женские гербы помещались не на тарче, а в ромбе или овале. Кроме этого, поскольку щит и шлем – принадлежность человека военного, гербы дам шлемами не увенчивались.

3

   Знаменитый собор Святого Петра работы архитектора Бернини был еще не создан.

4

   Протонотарий – чиновник папской канцелярии высокого ранга.

5

   Рима.

6

   Как и эпиграф в начале книги, строки из Ветхого Завета цитируются по: Ветхий Завет / пер. И. М. Дьяконова, Л. Е. Когана при участии Л. В. Маневича. М.: Изд. РГГУ, 1999.

7

   Св. Франциск Ассизский основал орден францисканцев, которых так же называли миноритами – младшими братьями.

8

   Здесь слово шедевр (shef d-euvre) применено в средневековом понимании этого слова. После обучения подмастерье был обязан предоставить на суд цеховых мастеров свое лучшее изделие, специально сделанное, чтобы показать все умение и навыки претендующего на звание мастер.

9

   Пардус – гепард.
Купить и читать книгу за 152 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать