Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Нечаянная радость (сборник)

   Новая книга от автора православных бестселлеров «Мои посмертные приключения», «Утоли моя печали» и «Путь Кассандры». Юбилейный проект всенародно любимой писательницы. Самые светлые притчи Юлии Вознесенской.
   Церковь не зря считает уныние смертным грехом — даже в самые мрачные и трудные времена надо уметь радоваться жизни, быть благодарным Богу за Его величайший дар и хранить надежду. Эта книга – именно о таких людях, которые живут со светом в душе и дарят нечаянную радость себе и другим.


Юлия Вознесенская Нечаянная радость

   Рекомендовано к печати Издательским Советом Русской Православной Церкви.

РАБ БОЖИЙ ВЛАДЛЕН

На привокзальной площади

   История эта началась на окраине одного районного центра под вечер. Весенний был вечер. Торговая площадь возле станции пригородной электрички была покрыта мокрым тающим снегом. Но это была не та весна, когда бодро просыпается природа и радуются ей люди, – это была весна ранняя, стылая, серая и неприютная. Затоптанный людьми и разъезженный машинами снег на площади почти весь растаял, растекся по лужам и канавам; дотаивал он и между фанерными киосками, открывая нечаянному взгляду прохожих скопившиеся за зиму мерзости. Только под высокими платформами снег лежал толстым слоем и таять пока не собирался, он лишь осел под собственной тяжестью да покрылся грязной коркой.
   По этому черному почти снегу, согнувшись, бежал человек, волоча за собой костыли. В полутьме видны были расширенные от страха глаза под низко надвинутым беретом, но, судя по резвым движениям, это был молодой парень, и одет он был в камуфляжную форму, какую носят не только бывшие десантники или охранники, но и все, кому нравится.
   Пространство под платформой с одной стороны загораживала железная сетка и полоса кустов, а с другой – стоящая электричка. Беглец заметил в сетке небольшую дыру, а за ней узкую тропинку в кустах: не иначе лаз, проделанный бродячими собаками. Он бросился к собачьей дыре и попытался протиснуться в нее, но ему это никак не удавалось, и он побежал дальше, к концу платформы, к лестнице. Между бетонными плитами-ступенями светились длинные щели; парень встал на четвереньки и, вертя головой, тяжело и со свистом дыша, стал пристально вглядываться в просвет ступеней. Но, похоже, ничего хорошего он там для себя не углядел, а совсем даже наоборот…
   – Ёшкин корень! – выругался он и побежал обратно. Электричка коротко рявкнула деловитым баритоном и тронулась. Беглец замер и, щурясь, стал напряженно вглядываться в мелькающие просветы вагонов. Вновь заметив какую-то опасность, он охнул, развернулся и почти на четвереньках побежал обратно к собачьему лазу и на этот раз даже не стал примериваться, а с ходу начал яростно протискиваться в узкую дыру головой вперед, буквально ввинчиваясь в нее вертким телом. Но ему мешали костыли, да и плечи не пролазили, тогда он забросил костыли в дыру, развернулся и полез в нее задом.
   Тем временем электричка набрала ход и ушла. Под платформой резко посветлело, и тут стало видно, как у парня от ужаса внезапно расширились глаза – кто-то с той стороны ухватил его за ноги и неумолимо потащил через сетку. Он судорожно хватался за проволоку, но вдруг с отчаянным криком «М-а-а-ть!» задом наперед улетел в дыру.
   Вот таким нелепым и странным образом начинается знакомство с нашим героем, но мы в этом не виноваты – виновата, как всегда, жизнь.
   Пока беглец искал спасения под платформой, по площади, по лужам, не разбирая дороги, одной рукой подхватив подол рясы, к платформе бежал средних лет монах в скуфейке, черной стеганой куртке, с дорожной сумкой в руке и рюкзаком за плечами.
   – Поезд на двадцать сорок пять еще не ушел? – спросил он на бегу у тетки, сидящей возле фанерного ящика, на котором были разложены пакеты с квашеной капустой и солеными огурцами – нехитрый весенний товар.
   – А вот как раз отходит! – вежливо и даже чуть-чуть угодливо ответила тетка. – Огурчиков не надо для поста, батюшка?
   Но тот отмахнулся:
   – Свои едим!
   Не успел монах на поезд. Но огорчаться не стал, опоздал так опоздал, и, отпустив подол рясы и поправив сбившийся рюкзак, направился к киоскам – водички купить: бежал с тяжелым грузом, вспотел, пить захотелось. Миновал один киоск, другой… Везде стояли пестрые бутылки с какой-то ядовитой на взгляд жидкостью, а вот ни минералки, ни кваску не было.
   Так он шел себе да шел по краю площади, минуя один киоск за другим и рассеянно осматривая товар за плохо вымытыми стеклами, и вдруг заметил что-то необычное в просвете между киосками, встревожился, нахмурился и решительно шагнул в проход.
   На небольшой захламленной площадке между киосками трое мужчин восточной наружности молча и почти равнодушно, будто исполняя надоевшую работу, били ногами четвертого – того самого парня-беглеца в камуфляжке. Избиваемый съежился в позе эмбриона, прикрыв голову руками, и только повизгивал негромко и обреченно от особо болезненных ударов.
   – Остановитесь! Что же вы делаете, ироды?! – закричал, бросаясь к ним, монах.
   Восточные люди прервали избиение и уставились на него – кто это мешает им заниматься частным делом на своей территории? Один из них, явно старший в этой троице, поглядел на монаха мелкими черными глазками и скомандовал начальственным тоном:
   – Уходи, отец! Это дело тебя не касается!
   – Иди куда шел! – бросил второй, помоложе, злобный и тощий.
   – Да вы же убьете его!
   – Вор он! Их и положено убивать, – сказал свое слово и самый младший из троих, улыбаясь круглым, детским еще лицом. – Это у вас, у русских, вор должен сидеть в тюрьме, а у нас – в могиле лежать! Если у своих украл!
   Избиваемый, сообразив, что к нему явилась неожиданная помощь, поднял голову и неожиданно звонко возопил:
   – Да что я украл-то, ёшкин корень? Ты докажи! Я свое взял, зарабо… – и тут же получил от тощего тяжелым ботинком прямо по лицу. Вмиг вся храбрость с бунтаря слетела, и он снова заскулил, пряча лицо в грязную снежную подушку.
   Монах опустил тяжелую свою ношу прямо на снег и двумя-тремя большими шагами оказался возле парня: встал над ним, широко, крестом расставив руки, и твердо сказал:
   – А вот бить не дам!
   Он был решителен и растерян одновременно. Стоя с раскинутыми руками, он огляделся в поисках подмоги и защиты – и не увидел, конечно, ни того, ни другого. Это на площади, где толпа и суета, может, и нашелся бы смелый человек, а то и рачительный милиционер, и вмешался, но тут, в «ущелье» между ларьками, именно эти трое чувствовали себя хозяевами жизни. И тогда монах достал из-за пазухи золоченый крест, выставил его перед собой и с несколько неуместной торжественностью запел сильным баритоном:
   – Да воскреснет Бог и расточатся врази Его! Яко исчезает дым да исчезнут!
   Нашел себе защиту монах… Но она сработала! Восточные люди заоглядывались тревожно по сторонам: а ну как на громкий этот голос народ сбежится?
   – Да тихо ты, тихо! – рявкнул злой и тощий, угрожающе делая шаг к монаху.
   Но тот не убоялся и креста не опустил, а продолжал петь во весь голос:
   – Тако да погибнут грешницы от лица Божи-и-я, а праведницы да возвесел-я-я-тся!
   Старший удержал тощего за рукав. Русский монах-священник, да еще с крестом, а они – мусульмане. Народ же на электричку шел с работы усталый и от усталости раздраженный, в большинстве своем крепкого возраста. Подумав, старший сказал примиряюще:
   – Зачем кричишь, отец? Разве ты знаешь этого раба? – он презрительно кивнул на лежащего парня.
   «Раб» лежал, прикрывая лицо руками, но одним глазом подглядывал сквозь растопыренные грязные пальцы.
   – Не знаю я его, – перестав петь, твердо и даже грозно сказал монах, – но убивать не позволю!
   – А кто его убивает? – уже совсем мирно проговорил старший. – Мы его порядку учим, а не убиваем. Отдаст пять тысяч – и свободен.
   – Дрянь человек! – добавил тощий, злобно скалясь в сторону парня. – Кому такой раб нужен?
   – Если он тебе понравился – выкупай, – насмешливо предложил самый молодой «рабовладелец», – цена ему всего пять тысяч.
   – Пять тысяч, говорите? – протянул монах, сразу успокаиваясь. – Так бы и сказали. Ладно, посмотрю, наберется ли у меня столько.
   При этих словах все четверо, в том числе потерпевший, уставились на него с великим удивлением: вот уж этого никто из них не ожидал! А монах спокойно и деловито расстегнул надетую поверх рясы черную куртку и вынул из-за пазухи кошелек на толстом шнурке, одновременно пряча крест. Открыл кошелек, достал нетолстую пачку денег и принялся бережно их пересчитывать. Остальные молча наблюдали.
   – Это же надо, как раз пять тысяч! Божий знак, Его святая воля… Только мне еще до монастыря надо доехать. Сейчас посмотрю по карманам, может, наберу на билет, тогда все ваше.
   – Не мелочись, отец! – остановил его старший. – Давай четыре тысячи, а тысячу оставляем тебе на дорогу. Мы тоже добрые, если человек хороший. Но учти, товар ты взял порченый! Смотри, чтобы он у тебя эту последнюю тысячу не отобрал!
   – Не отберет, – спокойно сказал монах и, отделив пару бумажек, отдал деньги. Старший пересчитал их и аккуратно сложил в толстое портмоне.
   – Забирай! Теперь он твой раб, – сказал он монаху и властно кивнул соратникам: – Пошли отсюда!
   С удивительным для своего крупного тела проворством он скрылся-растворился в темных расщелинах между киосками, за ним следом исчезли и остальные.
   – Вот и ступайте себе… с Аллахом! – пробормотал монах и, наклонясь над лежащим, спросил участливо: – Идти-то можешь, раб Божий?
   – Куда идти? Зачем? – заволновался парень и вдруг вальяжно растянулся на затоптанном снегу: – Это ты, батюшка, иди куда шел! А я тут полежу, соберусь с силами… с мыслями то есть!
   – Ну и лежи себе, во славу Господню, собирайся с мыслями, – пожав плечами, ответил монах, – наверняка тебе есть о чем подумать. Только вредно это – на холодной земле лежать, еще простудишься вдобавок ко всему!
   – А меня простуда не берет! Ты иди, иди, батюшка, дальше я сам справлюсь, – и парень проворно сел на корточки.
   Монах разглядывал его, не торопясь уходить. Теперь ему было видно, что пострадавший еще совсем молод, лет двадцати пяти, не больше, хотя побитое лицо его уже успело опухнуть от побоев – а может, оно таким и прежде было от «хорошей жизни». Один глаз у парня совсем заплыл, отчего казался лукаво и недобро подмигивающим.
   – Ну, хочешь – оставайся, – наконец ответил монах, – а мне на электричку пора.
   – Ага, давай двигай, батя, кина больше не будет! – Парень завертел головой, явно что-то разыскивая на земле.
* * *
   Монах развернулся, снова вышел на площадь, купил все-таки бутылку минеральной воды и направился к переходу: билетные кассы были на другой стороне площади, разделенной надвое железнодорожными путями. Тут его настиг гудок подходящего товарного поезда и заставил остановиться. Он стоял, а между ним и другой стороной площади проходил длинный товарняк. Череда вагонов казалась бесконечной, монах одними губами шептал молитву: возможно, молился о спасении всех, заброшенных на рельсы этой суетной и нелегкой жизни…
   В проёме вагонов он видел мелькающий угол площади, окошечки касс и очередь к ним, остановки автобусов и маршруток и вдруг заметил, что неподалеку от касс стоят те самые трое и о чем-то совещаются. Товарняк прошел, но монах не стал переходить рельсы, а торопливо зашагал назад, на место происшествия.
   Парень все еще сидел на корточках и прикладывал к лицу снег.
   – Слушай, – прерывисто сказал ему запыхавшийся монах, опуская на снег сумку, – а эти-то… хозяева твои… они ведь не ушли! На той стороне площади стоят, ждут чего-то. Может, тебя поджидают? Давай я тебя от греха в милицию провожу…
   – От греха – да в милицию? Шутишь, батя! – зло усмехнулся парень и, кряхтя и постанывая, начал осторожно вставать, одновременно ощупывая бока. Увидел под ногами свой берет, нагнулся, подобрал, натянул на лоб. И только после этого пояснил: – Чтоб меня же еще и замели! Ты вот что… Тебя как зовут-то?
   – Меня? Иеромонах отец Агапит. А тебя?
   – Кто назвал, тот знает! Ты вот что, отец Агапит, ты давай проводи меня до автобусной остановки, ну и на автобус посади заодно, чтоб они опять не привязались. Лады?
   – Ладно. Пойдем, посажу, – кивнул иеромонах, снова берясь за сумку.
   – Где-то тут инструмент мой рабочий валялся… – озабоченно проговорил парень, обшаривая глазами пейзаж после битвы.
   Увидев валяющийся под стеной ларька костыль, он, радостно присвистнув, подобрал его, затем, несколько в стороне от первого, обнаружил и второй. Подхватив оба костыля под мышку, он деловито и скоро зашагал к проходу между киосками, нисколько при этом не хромая. Отец Агапит, в некотором заинтересованном недоумении, последовал за ним. Так, друг за дружкой, миновали они торговые задворки, перешли рельсы и вышли к кассам.
* * *
   Знакомая им троица тем временем переместилась к остановке маршрутного такси. Теперь они стояли вроде как в очереди, но чуть в стороне от нее и чего-то выжидали.
   – Точно, меня ждут. Следят, гады! – сказал парень.
   – Вот и мне почему-то так подумалось, – кивнул иеромонах.
   – Слышь, отец Агапит! А ты купи мне билет на электричку: я вроде как бы с тобой поеду, а там выйду через пару остановок и смоюсь!
   – А может, ты и вправду со мной поедешь?
   – Куда? – удивился парень.
   – Да в монастырь. Поживешь у нас трудником, отдохнешь от суеты мирской, поработаешь… Тем временем эти про тебя забудут.
   – Э, не-е, батя, такого разговору у нас не будет! Чего я там, в монастыре вашем, не видал? Еще и работать… Слушай, а сколько стоит билет до твоей станции?
   – Восемьдесят рублей.
   – А давай мы с тобой вот что сделаем – сэкономим!
   – Как это «сэкономим»?
   – Легко! Ты мне купишь билет не за восемьдесят, а за сорок рублей и разницу мне отдашь. Я с утра не ел, куплю себе шаурму… Так будет по справедливости, а? Экономика должна быть экономной!
   – Да? Ну ладно, пошли! – покладисто согласился с его экономикой иеромонах, и они пошли рядышком к кассам, провожаемые на расстоянии внимательными восточными глазами.
   – Знаешь, батя, может, я еще и двину с тобой в монастырь! – сказал парень, оглядываясь на них.
   – Это было бы очень правильное решение, – кивнул иеромонах.
* * *
   Отец Агапит стоял в очереди к кассе и думал: а разумно ли он поступает, зовя с собой в монастырь этого неудельного парня? Есть ли воля Божья на такой вот неожиданный поворот в его судьбе?
   А неподалеку, возле киоска, где торгуют шаурмой, стоял его подопечный и с жадностью уплетал купленный «на сэкономленные деньги» восточный «фастфуд». Он ел и поглядывал то на иеромонаха, то в сторону застопоривших возле остановки маршруток «восточных братьев».
   К парню подошел неопределимой породы замызганный бродячий пес, клочкастый и шелудивый, уселся тощим задом на снег и принялся умильно смотреть на шаурму, роняя слюни. Парень отвернулся. Пес, влекомый запахом мяса, тотчас поднялся, зашел с другой стороны и снова сел на снег. Парень покрутил головой и, куснув напоследок с запасом, воровски, с оглядкой сунул собачьему бомжу остатки своей шаурмы прямо в обслюнявленную пасть.
   Отец Агапит искоса наблюдал эту сцену. Тут подошла его очередь.
   – Один билет до Красногорска и один… – он еще раз оглянулся на парня (уже без шаурмы) и добавил: – И второй тоже до Красногорска!
   Пожилая кассирша бросила на него сердитый взгляд, хотела сказать что-нибудь вроде «Сами не знают, чего хотят!», но, увидев бородатого человека в скуфейке, передумала и подтолкнула к нему билеты и сдачу без комментариев.

В электричке

   В вагоне было не протолкнуться: народ разъезжался по домам после дня, проведенного в райцентре – кто на работе, кто по торговым или иным делам. Отец Агапит и парень с трудом втиснулись вместе с входящими в вагон и застряли возле дверей. Тут была только одна скамейка, и на ней уже сидели две женщины: одна пожилая, в толстом пуховом платке, вторая, помоложе, в большой меховой шапке, обе с объемистыми сумками на коленях. Завидев монаха, одна из них – та, что в платке, встала и вежливо тронула его за рукав:
   – Садитесь, пожалуйста, батюшка!
   Вторая, в меховой шапке, увидела инвалида с костылями под мышкой и тоже поднялась с места.
   – Садитесь, молодой человек! – сказала она со вздохом.
   Парень проворно плюхнулся на скамейку и пригласил отца Агапита:
   – Присаживайся, батя, в ногах правды нет! – Костыли он пристроил под скамейку.
   Отец Агапит туда же поставил свою сумку.
   Теперь они, неожиданные попутчики, сидели рядом и отдыхали, и, как ни странно, были чем-то похожи друг на друга: оба худощавые голубоглазые блондины, только у батюшки в придачу еще реденькая рыжеватая бородка и усы. Но выражение глаз у них было очень даже разное: у батюшки, который был явно намного старше, сохранились чистые очи наивного, но умного ребенка, а у парня были усталые глаза чуть придурошного, но крепко и долго битого жизнью взрослого пройдохи.
   Почти сразу вслед за последними пассажирами в двери вагона вошел молодой мужчина с большой клетчатой сумкой, которые в народе зовут «китайскими». Опустив ношу на пол, он высоким, неплохо поставленным голосом начал рекламировать свой товар:
   – Граждане пассажиры! Железнодорожная торговля желает вам счастливого пути и доброго здоровья и предлагает следующие товары: ручки с одноразовым стержнем, очень удобные, по цене пять рублей за штуку, десять рублей за три штуки! Средство от моли – три рубля пакет! Резинка для продержки – пять рублей десять метров! Носки полушерстяные, мужские и женские, всех размеров – двадцать рублей пара! Булавки – три рубля за десяток, пять рублей – два десятка!..
   Окончив демонстрацию товара, торговец со своей сумкой начал проталкивается по забитому людьми проходу, а у дверей на смену ему сразу же возникла девушка в белой куртке:
   – Пирожки горячие – с мясом и постные с капустой! Горячие пирожки по восемь рублей! – звонко кричала она. А за девушкой уже стоял наготове пожилой мужчина с пачкой дешевых журналов с кроссвордами.
   Побитому парню стало скучно без общения, и он начал выжидающе поглядывать на монаха, но тот, полуприкрыв глаза, то ли о чем-то думал, то ли молился про себя. И тогда парень начал разговор без приглашения, с места в карьер.
   – Ты вот, отец Агапит, удивляешься, наверно, как это я без денег оказался? А очень просто! Вот как откинулся я с зоны, меня свои же и обчистили прямо на вокзале: деньги унесли и справку об освобождении. Вот скажи, зачем им чужая справка?
   – Не знаю.
   – И я не знаю! – засмеялся парень. – А без документов куда? И денег нет, чтобы до своих доехать: семья у меня аж под Питером живет, на Ладоге.
   – Что ж ты не заработал себе на билет?
   – Пытался, да не сумел! – ухмыльнулся попутчик. – Да ты сам видел, чем моя работа закончилась! – и он засмеялся в голос. Отец Агапит покосился на него с удивлением, не понимая, чему тот радуется.
   Стоящая напротив женщина в меховой шапке прислушивалась к разговору, хмуря выщипанные брови: она уже начала догадываться, что инвалид, которому она уступила место, возможно, и липовый. А может, и монах – тоже! Но тут, к счастью для наших попутчиков, поезд начал замедлять ход, и женщина стала проталкиваться в тамбур. На большой станции многие пассажиры вышли из вагона вместе с раздосадованной теткой, а в вагоне стало не только просторнее, но и появились свободные места.
   – А давай-ка перейдем отсюда, батя, а то из тамбура дует.
   – Что же ты такое украл на целых пять тысяч? – спросил отец Агапит, когда они уселись на пустой скамейке в середине вагона.
   – А я и не крал, вот ведь какая штука-то, – пожал плечами парень. – Я на них работал, работал, да надоело мне и решил уйти. А они за камуфляжку и костыли пять тысяч потребовали. Где я им возьму пять тысяч? Они ж сами у меня все до копейки отбирали, работал за жилье и кормежку.
   – А зачем тебе костыли? Ты вон даже битый весьма резво передвигаешься.
   – Костыли нужны мне для работы, типа инструмент это мой! – парень был доволен, будто сказал невесть что остроумное.
   – Так ты побирался, что ли?
   – Ага! Под десантника косил.
   – Да какой из тебя десантник. Десантники побираться не станут, я их знаю…
   Тут в вагон с пением «Ламбады» ворвалась из тамбура целая толпа цыганят, зазвучали гармошка, гитара, какая-то дудка и бубен. Мальчишка с девчонкой лет по десяти двинулись по проходу, извиваясь в ламбаде, следом шагали певцы и музыканты постарше, а последними шли двое малышей с пластиковыми стаканчиками – один собирал деньги по левому ряду, другой по правому. Певец, пацаненок лет восьми, пронзительно верещал:
Завела, заворожила, в танце закружила ламбада,
от объятий твоих крепких закипает медленно кровь.
Все сумела, все простила, я забыла слово «Не надо»,
и в огне ламбады, как ножом по сердцу, любовь!

   Цыганята отплясали, отыграли, отпели и ушли в следующий вагон.
   – Есть хочешь? – спросил отец Агапит попутчика.
   – А то! Шаурма проскочила не заметил как!
   Иеромонах улыбнулся: наверное, вспомнил сцену с псом-попрошайкой. Он достал из портфеля полиэтиленовый пакет с завернутыми в бумагу бутербродами, протянул один парню, другой оставил себе, вполголоса помолился, перекрестил снедь и собрался есть. Парень, уже надкусивший бутерброд, пожевал и вдруг остановился, подозрительно на него глядя.
   – С чем это?
   – С икрой из зеленых помидоров, с чесночком.
   – То-то я чую: колбасой пахнет, а колбасы нет.
   – Ты про Великий пост слыхал?
   – Не-а… – нарочито безразлично, явно прикидываясь, протянул парень. – Не интересуюсь. А ничего, есть можно… Так ты, значит, в монастырь едешь, батя?
   – В Красногорский Свято-Никольский мужской монастырь.
   – Это где монахи живут?
   – Ну да.
   – А я думал, ты поп.
   – И монах, и священник – иеромонах.
   – Ты вот мне скажи, а монахи они что – святые?
   – Случается и такое, только очень редко. Но они стараются!
   – Так что ж, выходит, святых теперь совсем нет?
   – Наверное, есть. Только большинство святых давно умерли – это наши небесные покровители.
   – Вроде как спонсоры?
   – В духовном плане. У каждого человека есть свой небесный покровитель – святой, чье имя он носит.
   – Он что, при случае бабки подкинуть может? – пошутил парень.
   Отец Агапит на него покосился неодобрительно.
   – Святые за нас молятся Богу – это главное. Но и помощи в беде у них попросить тоже можно.
   – Ха! Это выходит, мне сам Ленин помогать должен. Вот не знал!
   – Почему Ленин?
   – Да потому, что я его имя ношу!
   – Так ты Владимир?
   – Нет, не угадал! – Парень откровенно торжествовал.
   Отец Агапит даже жевать перестал.
   – Так как же твое святое имя?
   – Владлен! Сокращенно от Владимир Ленин.
   – Ну, какое ж это «святое имя»! Хотя кому как… Так ты, выходит, и некрещеный?
   – У меня отец упертый коммуняка был, – вроде как даже с гордостью объявил Владлен, – он бы меня скорей убил, чем крестил.
   – Владлен… Надо же! – проговорил отец Агапит, внимательно глядя на Владлена, – а как тебя дома звали, ведь не полным же именем?
   – Мать и сестра Владиком звали, а друзья Владом.
   – Слушай, Влад, а поехали все-таки со мной в монастырь? У нас сейчас пятеро трудников работают, стройка идет большая. Заработаешь денег на дорогу и поедешь к сестренке не с пустыми руками.
   – Шутишь…
   – Я серьезно.
   – Надо подумать! – Владлен скомкал оставшуюся от бутерброда бумагу и, откинув оконную фрамугу, выбросил ее.
   – Ты зачем же мусор в окно бросаешь?
   – А чтоб в вагоне срач не разводить.
   – Снаружи, значит, можно?
   – Так снаружи – природа, а она ничья! Долго нам еще ехать?
   – Около часа.
   – Нормально! Покемарить успею.
   – Спи. Я тоже подремлю. Если контролер придет – буди.

Встреча с коллегами

   Вдоль узкой желтоватой линии заката терпеливо бежала трудолюбивая электричка. В синеющем вечернем воздухе не видно было загаженной пассажирским мусором «ничьей природы» вдоль насыпи – только черный голый кустарник, под ним серый снег, а над ними уютная издали цепочка желтых окон электрички.
   Но и внутри вагона было тепло, тихо, сонно. Владлен, скрючившись и по-ребячьи сложив ладони между колен, лежал на лавке, отец Агапит посапывал, привалившись плечом и головой к оконной раме. И остальные пассажиры тоже привычно дремали: почти все они каждый вечер возвращались по домам усталые, измученные городом и работой, а в конце пути их ждали домашние заботы, жены, мужья, дети, хозяйство – опять круговерть! – вот они и пользовались передышкой.
* * *
   Владлену снился сон. Будто идет он на своих костылях по вагону, протягивая берет для подаяния, а пассажиры ласково улыбаются и бросают ему крупные радужные купюры, в основном почему-то иностранные – доллары, евро, украинские гривны… За ним идет молодая девушка с убогой шалью на голове. Она держит на руках укутанного краем шали ребенка; вообще-то это и не ребенок вовсе, а большой пупс, только в настоящей одежке.
   Девушка умильно и жалобно клянчит: «Граждане пассажиры! Простите нас, таких молодых, что мы просим помощи! Муж мой вернулся с чеченской войны инвалидом, я сижу с больным ребенком, работать некому: подайте кто сколько может!». – Пассажиры протягивают ей вместо денег розы, георгины, гладиолусы, в основном белые, и радостно ее поздравляют. Девушка скромно улыбается в ответ: «Спасибо… Спасибо… Благодарю вас!..» Шаль на ее голове как-то незаметно превращается в белую фату с цветами, пупс выглядывает из нее и тоже улыбается, только теперь это уже настоящий мальчик. Он тянет пухлые ручонки к Владлену и зовет его: «Папа! Папа!»…
   Владлен смотрел свой сон и, причмокивая, улыбался.
* * *
   Электричка плавно остановилась и замерла.
   Кто-то вышел, кто-то вошел… Двери затворились, поезд начал плавно отходить от платформы.
   – Следующая остановка Макаровка! – прозвучал равнодушный голос из репродуктора.
   Владлен открыл глаза, цветы и девушка с ребенком растаяли в тумане оборванного сновидения. Он досадливо поморщился, покрутил головой, потом внимательно посмотрел на спящего отца Агапита, осторожно спустил ноги на пол, наклонился и поднял батюшкин рюкзак, стоящий возле лавки.
   Рюкзак был тяжеленный, Владлену без помощи даже и на спину его бы не закинуть. Примерившись, он покачал головой и опустил рюкзак на место; попробовал на вес сумку, но и та оказалась не легче. Вздохнув, он достал из-под лавки свои костыли и, мягко, как индеец, ступая грязно-серыми растоптанными кроссовками, пошел к выходу из вагона. На ходу оглянувшись, насмешливо сделал иеромонаху ручкой и вышел в тамбур.
   Он не видел, как отец Агапит открыл глаза и, будто в ответ на глумливый жест Владлена, перекрестил его в спину.
   – Иди, иди уж, чадо… – проворчал иеромонах и достал из кармана куртки мобильный телефон. – Алло, Виктор?.. Бог благословит… Я к Макаровке подъезжаю, а в десять буду в Красногорске. Можешь меня встретить? Я в последнем вагоне еду. Кстати, трудника тебе везу! Только не знаю, довезу ли… Да, сложности есть… До встречи! – и он снова безмятежно задремал.
* * *
   Владлен в тамбуре приготовился к работе: приладил к рукам костыли, аккуратно натянул набок берет в тщетной попытке прикрыть фингал: в деле, к которому он готовился, главное было сразу произвести нужное впечатление. В следующий вагон он вошел уже на костылях, остановился и проникновенно начал:
   – Граждане пассажиры! Простите меня, что я, такой молодой, прошу у вас помощи. Только не у кого мне больше просить! Пострадал я за родину на чеченской войне, инвалидом стал, и оказался не нужен государству. Помогите, кто сколько может!
   Он стянул с головы берет и, неловко держа его рукой, опирающейся на костыль, пошел по проходу, заглядывая в глаза пассажирам. Большинство на него никак не реагировало, иные косились неодобрительно, заметив лиловое украшение под глазом, но некоторые сердобольные женщины все же бросали ему монеты и даже бумажные десятки. Владлен вышел в тамбур, деловито пересчитал деньги, сунул их в карман и снова надел берет. Прошел в следующий вагон… А по вагону, ему навстречу, с песней двигались трое мужиков в камуфляжках: впереди ковылял инвалид на костылях, второй шагал позади с гитарой, а третий шел за ними с беретом в руке и собирал деньги.
   Мужики были значительно старше и крупней Владлена. Они дружно и ладно пели:
А на войне как на войне,
а нам труднее там вдвойне.
Едва взошел над сопками рассвет,
мы не прощаемся ни с кем —
чужие слезы нам зачем? —
уходим в ночь, уходим в дождь, уходим в снег.

Батальонная разведка,
мы без дел скучаем редко,
что ни день – то снова поиск, снова бой.
Ты, сестричка в медсанбате,
не тревожься Бога ради,
мы до свадьбы доживем еще с тобой…

   Эти трое изображали «афганцев». Владлен тихонько присвистнул, бормотнул привычное «Ёшкин корень!», развернулся и побежал назад, в только что пройденный им вагон, подхватив под мышку костыли. Пассажиры, оживившись, бросали ему вслед удивленные и возмущенные взгляды, а некоторые даже и подходящие к случаю слова.
   Владлен ворвался в свой вагон и тут же сбавил скорость. Тихо, почти крадучись, подошел он к своему месту, сел и, стараясь не греметь, аккуратно спрятал костыли под лавку.
   Отец Агапит, не открывая глаз, спросил:
   – Не сбежал, Владик?
   – Да ты что, батюшка?! – деланно возмутился Владлен. – Ты меня выкупил, я теперь твой раб – куда ж я от тебя без спросу?
   – Ты раб Божий, а не мой! – с улыбкой, но очень серьезно ответил отец Агапит. – Мне-то зачем такой раб, подумай сам.
   – Ясен пень – Божий! – торопливо согласился Владлен, оглядываясь на двери вагона.
   Он улегся на скамейку и свернулся комочком. Отец Агапит вздохнул и вновь задремал.
* * *
   Но недолго удалось им пребывать в покое. С треском распахнулись двери, и в вагон вошли давешние «афганцы», а с ними черный и косматый цыган в мятой фуражке, невысокий, но по виду силы и крутизны немереной. Последним шел инвалид на костылях, вернее, с костылями, потому как нес их под мышкой. А за ними, в закрывающиеся уже двери, проскользнул еще и цыганенок, так душевно и истошно певший «Ламбаду» в начале пути.
   Владлен разом проснулся, будто его кто толкнул, и в ужасе уставился на вошедших.
   – Этот? – негромко спросил цыган.
   – Вроде он, – нерешительно ответил инвалид, – только тот на костылях был.
   Цыганенок нырнул под лавку и достал Владленовы костыли.
   – Вот они, костыли, Миша!
   – Ясно! – Цыган мрачно поглядел на иеромонаха. – А ты, значит, на монастырь собирал?
   Отец Агапит хотел что-то возразить, но Владлен толкнул его в бок: молчи мол, батя, а то хуже будет!
   – Не, Миша, монах на месте сидел! – заступился за отца Агапита цыганенок.
   – Цыц! – осадил его цыган. – А ты чей будешь? – как-то непонятно спросил он Владлена.
   Но Владлен его понял.
   – Дяди Саида, – белыми губами ответил он.
   – Так выходит, Саид и его братья по чужой ветке пошли?
   – Нет-нет, Миша, – испуганно затараторил Владлен, – дядя Саид никогда бы на такое не пошел! Это я сам для себя решил маленько денег собрать, к сеструхе ехать хочу. Только я не знал, что эта электричка твоя, думал – ничья.
   – Ничьих электричек не бывает. А этот, – кивнул цыган на монаха, – тоже Саида?
   – А этот и вовсе ни при чем, дядя Миша! Он настоящий монах, к себе в монастырь едет. Скажи ему, отец Агапит!
   Иеромонах кивнул, с мирным любопытством глядя на жуткого цыгана.
   – Если он сам по себе, так откуда ты его имя знаешь? А ну, ребята, поглядите, что у этого «монаха» в сумке и в торбе?
   Парни в камуфляжках открыли рюкзак и сумку и показали содержимое Мише: это оказались книги, по большей части большие, тяжелые, с золотыми крестами на обложках.
   – Закройте! – кривя черный рот, скомандовал Миша. – Выбросьте обоих на первой станции вместе с ихним барахлом. – Он вразвалку пошел к выходу, но в дверях полуобернулся и мрачно произнес:
   – Еще раз увижу на моей ветке, сегодня или через год, – живыми не уйдете.

На шоссе

   На голой, лишенной даже навеса и плохо освещенной платформе разъезда было пусто, а потому никто не наблюдал сцену выдворения отца Агапита и Владлена из поезда. Электричка подошла и остановилась, двери отворились, и на платформу вылетел и упал на четвереньки сначала отец Агапит, а за ним, получив ускорительный пинок, приземлился Владлен. Следом за ним полетели сумка, рюкзак и последними, когда двери вагона уже закрывались, двумя копьями вылетели Владленовы костыли.
   Владлен поднялся первым. Он помог встать иеромонаху, ворча про Ёшкин корень, собрал в кучу раскиданный багаж.
   – Ну и попали мы с тобой в переделку, раб Божий Владлен! – покачал головой отец Агапит. – Это что ж такое было-то?
   – А ты считай, что ничего не было, отец Агапит, – бодрой скороговоркой ответил Владлен, – считай, что так обошлось. Потому что могло быть намно-о-ого хуже! Ладно, по дороге все тебе расскажу. Двинули скорей отсюда, а то замерзнем на ветру.
   – Куда двинули, Владик? Тут нет вокзала, это разъезд. Придется ждать поезда прямо на платформе. А холодно, бр-р-р! Продрогнем мы с тобой, пока дождемся следующей электрички: они теперь уже совсем редко ходят.
   Владлен покосился на отца Агапита, как на младенца неразумного и сокрушенно покрутил головой: ничего ты, мол, так и не понял, батюшка!
   – Нельзя нам следующей электричкой ехать, ты уж извини, отец Агапит. Там те же люди работают, и если узнает Миша…
   – А кто он такой, этот Миша? Страшный какой-то, черный… И внутри будто такой же, как снаружи.
   – Это ты верно сказал – страшный он и черный, снаружи и внутри и со всех сторон. А еще он вооружен и очень опасен. И люди его тоже. Так что пошли, батя, искать дорогу: на попутках будем в твой монастырь добираться! Нам и на платформе-то опасно оставаться…
   – Зачем на попутках? Я сейчас в монастырь позвоню, и за нами приедут. Тут недалеко, километров тридцать всего… И шоссе где-то совсем рядом должно быть.
   – Да ну?! – ожил Владлен. – Тогда давай звони скорей, батя! И скажи, чтоб шевелились, а то мы тут с тобой задрогнем до смерти.
   Отец Агапит достал мобильник и стал дозваниваться до монастыря. У него ничего не выходило.
   – Связи нет… – растерянно проговорил он. – Придется на попутках добираться до населенного пункта, где телефон есть, а оттуда уже звонить. Помоги рюкзак накинуть!
   Владлен помог отцу Агапиту вскинуть на спину рюкзак, но иеромонах под его тяжестью вдруг ахнул громко и сел, опираясь руками об лед платформы.
   – Ты чо, отец Агапит? – испуганно спросил Владлен.
   – Знаешь, Владик, а я, кажется, ногу подвернул. Не могу ступить.
   – Ёшкин корень! А вдруг перелом это? Давай я тебя до скамейки доведу, а сам побегу на разведку, шоссе поищу, где машины ходят…
   Довел Владлен иеромонаха до скамьи, усадил его, предварительно рукавом смахнув снег, велел ждать, а сам, сгорбившись от колючего снежного ветра, побежал к спуску с платформы…
   Шоссе он нашел сразу: оно проходило параллельно железной дороге, метрах в ста от нее, и от платформы через лес к нему вела тропа, сейчас уже полузасыпанная снегом. Владлен под руку вывел хромающего отца Агапита на край шоссе, где кончалась тропа от разъезда, а само шоссе делало поворот, потом перетащил туда же вещи с платформы.
* * *
   И вот уже Владлен и отец Агапит сиротливо стояли рядышком на краю шоссе, в ожидании попутной машины. Рюкзак теперь висел за плечами Владлена, сумка тоже стояла возле его ног. Отец Агапит одной рукой опирался на его плечо, а другой на сложенные вместе костыли. Вид у них обоих был плачевный и нелепый, а по ночному делу так и подозрительный.
   Машины, видимо, ходили здесь редко. Они стояли с полчаса, не меньше, прежде чем за деревьями послышался шум мотора и замелькал между стволами свет фар. Отец Агапит заблаговременно поднял руку. Рядом с ними остановился грузовик, пожилой солидный водитель приспустил стекло и высунулся из кабины:
   – У меня только одно место – садитесь вы, батюшка!
   – Да нет, спасибо, мы вдвоем! – ответил иеромонах. – А до ближайшего населенного пункта далеко?
   – Километров десять.
   – Садись, отец Агапит, ты пешком не дойдешь! – подтолкнул его Владлен.
   – Нет, мы вдвоем…
   – Ну, как хотите!
   Водитель уговаривать их не стал и закрыл окно. Грузовик затарахтел и стал набирать скорость.
   – Ты чего не поехал-то, отец Агапит? Подождал бы меня там, впереди, а я уж десяток километров как-нибудь осилил бы и через пару часов нагнал тебя.
   – Да не дело это – разделяться, – ответил иеромонах, – особенно ночью, зимой…
   – Ты что, за книги свои беспокоишься? Так ты ж мог с собой их в кабину взять или в кузов закинуть!
   – Ничего, вдвоем так вдвоем…
   – Да ёшкин корень, это тебе ничего! – вскинулся вдруг Владлен. – А мне библиотеку твою переть да и тебя самого в придачу! В следующую машину чтоб садился и никаких!
   Отец Агапит поглядел на него с интересом, гадая, о ком заботится Владлен – о себе или о нем? Так и не разобравшись, он вздохнул и опять стал слушать дорогу. Но кругом стояла зимняя ночная тишина, и только ветер шумел в верхушках деревьев.
   Владлен вдруг сказал:
   – Отец Агапит, а ведь у нас костыли есть! Может, ты на костылях идти попробуешь?
   – Ну что ты, Владик? Это же, наверное, целая наука…
   – Да какая там наука? Я ж научился. Ну-ка, давай попробуем! Подыми руки-то!
   Отец Агапит послушно поднял руки, и Владлен подсунул ему под мышки сначала один костыль, потом другой. Иеромонах сначала неуверенно пощупал концами костылей дорогу, а потом решился и сделал первые шаги.
   – Раз-два! Раз-два! – инструктировал монаха Владлен. – Хорошо пошел, молоток, батя! Ты на здоровую-то ногу сильней опирайся, а больной только отталкивайся от земли! А ну, раз-два, раз-два…
   Дело пошло. Вскоре отец Агапит уже более уверенно, хотя и медленно, ковылял на костылях, а Владлен с рюкзаком за плечами, неся сумку с книгами попеременно то в правой руке, то в левой, шел следом и подавал иеромонаху советы. Так они и двигались.
   Но вот их стала нагонять еще одна машина, на этот раз легковая.
   – Стой, отец Агапит! – скомандовал Владлен. Он поставил сумку на дорогу и поднял руку.
   Легковушка затормозила. В машине сидела развеселая компания – два молодых человека впереди и три девицы сзади. Шофер опустил стекло, а одна из девушек на заднем сиденье распахнула дверцу.
   – Ф-фу, жарко! – сказала она, обмахиваясь сумочкой. И вдруг взвизгнула: – Ой, монашек! Ребята, тут в лесу монахи водятся!
   – В нормальном лесу только белки водятся, – засмеялась другая девушка, – это у тебя, Кэт, белочка начинается, вот тебе и чудится… А и вправду монах! Ребята, подвезем монашка?
   – Да нет, нам этого добра не надо… Да и пятеро нас в машине.
   – Так ведь ночь – гаишники спят! А паренек симпатичный, тебе нравится, Элис?
   – Прикольный парнишка…
   – Ладно, паренька можно прихватить, – сказал водитель, высунувшись в окно, – чтобы вы из-за нас не передрались, девушки… Давай, садись, парень, телки подвинутся!
   – А монашек пускай еще по лесу погуляет, белочкам проповедь прочитает! – сострила Кэт, и вся компания так и покатилась со смеху.
   – Садись, парень! – скомандовал водитель.
   – Не, мы вдвоем, – хмуро ответил Владлен и поглядел в сторону, откуда пришла машина, – не видно ли там другой?
   – Ну, оставайтесь! – и водитель рывком взял с места. Девушки прокричали что-то протестующее, но машина помчалась дальше.
   – Пошли, отец Агапит, а то стоять как-то совсем холодно, – сказал Владлен и потер уши.
   – Постой-ка, – сказал иеромонах и вытащил из-под куртки длинный черный шарф. – На, замотай уши и горло!
   – А ты?
   – А у меня волосы длинные – уши закрыты. – Но и сам он поднял воротник, а скуфейку натянул на самые глаза.
   И они побрели дальше.
* * *
   Больше ни одна попутка их не догнала.
   Отцу Агапиту все труднее становилось идти, даже опираясь на костыли. Да и костыли то скользили по наезженным колеям, то проваливались в колдобины. Но и Владлену с рюкзаком за спиной было не легче тащить тяжелую сумку, одновременно поддерживая иеромонаха свободной рукой.
   – Отец Агапит, может, передохнем? Давай присядем ненадолго…
   – На что тут сядешь, Владик? Кругом сугробы…
   – А на сумку твою!
   – На сумку садиться нельзя – в ней Евангелия… Да и сидеть на таком холоде опасно, еще уснем и замерзнем. Давай так немного постоим, отдышимся. Ты рюкзак-то скинь пока!
   Владлен со вздохом облегчения поставил сумку на снег. Хотел на нее поставить рюкзак, но задержался и взглянул на иеромонаха.
   – А рюкзак-то можно на сумку ставить? – спросил он.
   – Ставь! – разрешил отец Агапит, слегка покачиваясь на костылях.
   – Давай-ка мы, батюшка, спина к спине станем – для тепла и устойчивости.
   Они стояли, опираясь друг на друга спинами, и блаженно отдыхали. Вскоре оба даже начали подремывать…
   – Владлен! – стряхивая сонливость, проговорил иеромонах, – а почему ты сказал, что отец у тебя «был»? Он что, умер?
   – Не… К другой бабе от нас с матерью ушел. Давно уж…
   – А мать жива?
   – Мать умерла три года назад. Хочу хоть на могиле у нее побывать, да вот денег нет на дорогу…
   – Так ты что, свою мать не хоронил?
   – Так я ж на зоне был, когда она померла! – удивляясь непониманию батюшки, Владлен окончательно очнулся от дремы.
   – Понятно… А кто у тебя под Питером остался? – продолжал расспрашивать отец Агапит.
   – Сеструха.
   – Замужем?
   – Вроде собиралась, когда меня посадили.
   – Она что, в лагерь тебе не писала?
   – На зону-то? Когда я на малолетке сидел, писала. А после второй ходки не стала. Наверное, замуж вышла за своего мента.
   – За милиционера?
   – Ну! Я ж и говорю, за мента.
   – И ты все-таки собираешься к ней ехать?
   – Собирался. Дом от матери остался, вроде как половина моя, есть где жить… Если, конечно, с ментом сестренкиным поладим. Говорят, среди них тоже люди попадаются, хотя я не встречал. А ты, отец Агапит, кем на воле работал?
   Иеромонах понял Владленово «на воле» правильно, по существу, то есть в той его жизни, что была до монастыря, и он так и ответил:
   – До монашества я был учителем биологии в средней школе.
   – Да ну? Какой же ты биолог, если в Бога веришь?
   – Вот потому, наверное, и верую, что биолог, – усмехнулся иеромонах. – Не в обезьяну же мне верить.
   – Вон оно как… Ну что, может, двинем, отец Агапит? Что-то опять холодать стало…
   – С Богом, Владик!
* * *
   А тем временем на платформе станции Красногорск высокий широкоплечий мужчина в камуфляжной форме внимательно оглядывал выходящую из последнего вагона электрички публику, явно кого-то встречая. Но прибывшие на электричке прошли мимо, и мужчина опять остался один. Он постоял в растерянности, потом догнал последнего пассажира.
   – Послушайте, вы ведь в последнем вагоне ехали?
   – В последнем.
   – А вы случайно не видели там монаха? С ним еще парень молодой должен был быть…
   – Монах? С молодым парнем? А как же, видел! – охотно вступил в разговор пассажир. – Их на разъезде выкинули из вагона. Там такая жуткая история вышла! Я рядом сидел, все видел и слышал…
   И он, забыв про свои дела и про усиливающийся к ночи мороз, принялся увлеченно рассказывать о происшествии в электричке, коего ему повезло быть свидетелем.
* * *
   …Между тем в лесу еще больше потемнело, пошел снег, а ветер усилился. По краю шоссе брели две сутулые фигуры, одна с мешком на спине, другая на костылях, а над ними, будто белые рекламы-растяжки, трепыхались по ветру снежные полотнища метели.
   – А вьюга-то как воет, жуть! – сказал Владлен, поеживаясь. – Может, спеть что-нибудь для согреву? Шансон какой-нибудь?
   – Шансон? – удивился иеромонах. – У тебя что, французский репертуар?
   – Почему французский? – в свою очередь удивился Владлен. – Нормальный репертуар, тюремный.
   И он запел высоким чистым голосом, хотя и с пронзительными блатными подвываниями, но очень задушевно:
Это было весною, зеленеющим маем,
когда тундра проснулась, развернулась ковром,
мы бежали с тобою, замочив вертухая,
мы бежали из зоны – покати нас шаром!

По тундре, по широкой дороге,
где мчится поезд Воркута – Ленинград!

Лебединые стаи нам навстречу летели,
нам на юг, им на север – каждый хочет в свой дом.
Эта тундра без края, эти редкие ели,
этот день бесконечный – ног не чуя, бредем.

По тундре, по широкой дороге,
где мчится поезд Воркута – Ленинград!

   Владлен пел, а отец Агапит внимательно слушал и поморщился только в конце, при словах:
Предо мною икона и запретная зона,
а на вышке маячит распроклятый чекист!

   – Хорошо поешь, – похвалил он Владлена, – и слух у тебя есть, и голос хороший.
   – Еще спеть? Я много шансонов знаю!
   – Нет уж, из блатного репертуара, пожалуйста, больше не надо! – сказал отец Агапит.
   – Не надо, так не надо, – покладисто согласился Владлен.
   – А хочешь я тебе настоящую французскую песню спою?
   – Валяй, отец Агапит!
   И отец Агапит запел:
Во Францию два гренадера
Из русского плена брели,
И оба душой приуныли,
Дойдя до немецкой земли…

Придется им, слышат, увидеть
В позоре родную страну…
И храброе войско разбито
И сам император в плену!

   – Ух ты, а классные какие слова! – восхитился Владлен. – Пой дальше, батя!
   Отец Агапит допел балладу до конца, и Владлен сказал:
   – Хорошая песня, жизненная – очень к нашему положению подходит. Ты, отец Агапит, если мы живые доберемся до места, спиши мне слова, ладно?
   – Спишу, Владик. Но мы с тобой обязательно дойдем, Господь нам поможет!
   – Ой, вот только не надо мне сейчас про твоего Господа трындеть!
   – Это почему? С чего это ты на Бога обиделся, Владик?
   – А чего ж Он мне сегодня не помог, если такой заботливый?
   – Да как же ты можешь такое говорить? Как это Бог тебе не помог? Он-то помог, а вот ты сам от помощи Божьей отказался, дурачок!
   – Это как понимать? – Владлен так удивился, что и на «дурачка» не обиделся.
   Оба остановились.
   – Ну, давай попробуем разобраться, Владик, – спокойным учительским тоном начал отец Агапит. – Твой нищенский бизнес по вагонам кончился тем, что тебя чуть не забили насмерть. Тебя надо было выручать – и Бог послал меня. Я для этого, между прочим, на свою электричку опоздал. Я тебя с собой позвал – ты поехал в монастырь, на тихое мирное жительство. Так Господь замечательно управил твои, казалось бы, безнадежные дела. Так ведь ты все по-своему переуправил! Бес тебя попутал, и ты отправился по вагонам искать приключений.
   – На свою задницу, – криво ухмыльнувшись замерзшими губами, добавил Владлен.
   – Вот именно. И нашел, конечно. Так почему Бог у тебя виноватым оказался? Или ты думаешь, можно свою жизнь без конца уродовать, а потом бессовестно обвинять Бога во всех своих несчастьях?
   – Да ладно, батя… Понял я.
   – Нет уж, давай и с Богом по совести разбираться, Владлен! Помог Он тебе сегодня?
   – Ну, коли уж Своего иеромонаха на помощь прислал, то, выходит, помог…
   – А ты сам все испортил?
   – Ну, сам, ясен пень, чего уж… А только вот почему твой Бог теперь больше нам не помогает? – тут же начал изворачиваться Владлен. – Ведь ты вместе со мной замерзаешь незнамо за что, а?
   – Поможет! Я ему всю дорогу молюсь. Даже когда с тобой разговариваю или песни пою – все равно молюсь в сердце: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных!»
   – А чего Он тебя от растяжения не уберег?
   – Значит, так надо было, чтоб я ногу растянул.
   – А это-то Богу зачем – монаха калечить? – не сдавался Владлен.
   – Зачем-нибудь да надо… Поживем – узнаем.
   – Если дойдем.
   – Обязательно дойдем!
   И они снова пошли вперед, и отец Агапит снова запел, только на этот раз совсем другую песню, уже и Владлену знакомую:
Здесь птицы не поют,
деревья не растут,
и только мы за рядом ряд
врастаем в землю тут…

   И Владлен подхватил припев:
Нас ждет огонь смертельный,
и все ж бессилен он.
Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный
десятый наш десантный батальон,
десятый наш десантный батальон.

   Но все хорошее кончается – кончилась и эта песня.
   – Идем, поём уж сколько времени, а что-то ни одна машина нас не догнала, ни одной попутки, все только встречные, и то редко, – ворчал Владлен. – Забыл, что ли, про нас твой Бог, отец Агапит?
   – Господь никого из Своих детей никогда не забывает, запомни это, Владик!
   – Ага, счас… Чего ж Он попутку-то нам не шлет? Вот и еще одна встречка…
   Они остановились, чтобы водитель встречной машины издали их заметил и успел объехать. Но водитель их объезжать не стал, а наоборот – затормозил и остановился. Из машины выскочил мужчина, искавший их на платформе в Красногорске.
   – Отец Агапит! Батюшка! Почему костыли, что случилось?
   – Ничего страшного, Виктор, ногу я подвернул.
   – Давайте скорей в машину!
   Виктор повлек отца Агапита к машине и принялся усаживать на пассажирское сиденье спереди. Владлен шел позади, остановился у машины – смотрел, ждал.
   – Осторожней, осторожней ногу ставьте… Вот так, батюшка! Сейчас я вас горячим чаем напою, у меня термос с собой!
   – Ты с попутчиком моим сначала познакомься, Витя, – перебил его отец Агапит, – это Владлен!
   – Виктор! – представился мужчина. – Давай, снимай рюкзак, Владлен, и залезай на заднее сиденье. – Он поставил сумку с книгами и рюкзак на сиденье рядом с Владленом.
   Уселись.
   – Ты там что-то про чай говорил? – напомнил отец Агапит.
   – Да-да! Сейчас!
   Виктор извлек из-под сиденья термос, из бардачка достал кружку, налил в нее чай и протянул отцу Агапиту. Тот кружку взял, но протянул ее назад – Владлену.
   – Пей первый, Владик! Совсем ты посинел, бедняга.
   Владлен без всякого стеснения ухватил кружку двумя руками и захлюпал.
   – Я вам в крышку от термоса налью, отец Агапит, ничего?
   – Да хоть в ложку, только поскорей – внутри все смерзлось!
   – Так вы что, батюшка, от самого разъезда так и шагали, никто не подвез? – спросил Виктор.
   – Так и шагали – с Богом да с песнями.
   – Попутных машин не было или никто не брал?
   – Машины попутные были, да вдвоем нас брать не хотели, а мы не пожелали разделяться.
   – Понятно.
   Владлен кончил пить чай и размотал наконец шарф отца Агапита, открыл лицо. Виктор лицо это, отразившееся в зеркальце заднего обзора, с интересом обозрел и отвел глаза.
   – Ну что, отогрелись слегка, – спросил он, – можем ехать?
   – Поехали!
   Внедорожник развернулся и исчез в метели.

Монастырь

   Владлену снился сон, точнее сказать, и не сон, а самый настоящий кошмар. Снилось ему, что он опять на зоне, лежит на нижней шконке – маленькая, но привилегия! – и курит в кулак самую забористую, утреннюю закрутку махры.
   – Подъем! – кричит входящий в барак вертухай, то есть надзиратель. – Всем на зарядку, а Рыбкин с вещами на выход!
   – А как же завтрак, гражданин начальник? – резонно спрашивает Владлен.
   – Завтрак – завтра! В больничке! – отвечает вертухай и кривит рот в гадкой кривой усмешке.
   Владлен выходит из барака и видит непонятную, но до озноба пугающую картину. В проходе между бараками стоит огромная циркулярная пила, а к ней сбоку пристроен конвейер. Перед конвейером несколько заключенных с перекошенными от страха лицами, руки их скованы за спиной наручниками. Остальные стоят пока строем на плацу. Вертухай подталкивает Владлена в спину, и тот послушно строится.
   – Это что ж такое будет? Дрова пилить заставят, что ли? – озабоченно спрашивает он соседа.
   – Дрова… Ноги нам будут отпиливать!
   – Ка-ак?!
   – А вот так – по самое выше некуда! – и он наотмашь показывает рукой это самое «выше некуда».
   – Это зачем же это людям здоровые ноги пилить? – бледнея, спрашивает Владлен.
   – А затем, что безногим больше подают! – хмуро разъясняет сосед.
   Охранники хватают одного из заключенных, укладывают вперед ногами на конвейер и прихватывают за колени широкими лентами к полотну. С диким визгом включается пила. В ужасе воет почти в унисон с нею движущийся вместе с полотном заключенный. Владлен, улучив момент, когда приведший его вертухай отвернулся, согнувшись, рысью бежит обратно в барак.
   В бараке уже пусто, только несколько блатных продолжают храпеть на шконках. Владлен бросается к самой дальней, не своей шконке и забивается под одеяло прямо в одежде и бахилах. Лежит, накрывшись с головой, и вдруг слышит сквозь страшный вой пилы:
   – Кому говорю – подъем!
   Это, стало быть, понимает он, орет вернувшийся в барак вертухай. Владлен выглядывает, смотрит на него вполглаза и снова крепко зажмуривается: ему кажется, что так вертухай его не заметит.
   – Кому говорю – подъем! – добродушно басил Виктор, стоя перед двухъярусной деревянной кроватью, на которой лежал, укрывшись с головой, Владлен. – Сколько спать можно, уж выспался… Тебе помочь, что ли? – он потрогал Владлена за плечо, а потом попросту сдернул с него одеяло.
   Владлен, увидев над своей головой верхнюю шконку – в точности как привык видеть в лагере, завопил истошно:
   – Не пойду! Никуда не пойду, что хотите делайте со мной! Не хочу! А-а-а!
   – Чего ты не хочешь-то? Завтракать или работать? – удивился Виктор. – Вставай, парень, не придуривайся! Пошли!
   – Куда пошли-то? – спросил Владлен, с трудом начавший что-то соображать.
   – Сначала на завтрак, а потом на работу.
   – Ага, понял.
   Владлен существо мобильное: он сразу же пришел в себя и с интересом начал оглядываться.
   Маленькая, чисто выбеленная келейка была залита светом, льющимся через узкое высокое окно, утопленное в толстой стене старинного монастыря. В углу рядом с окном висела большая темная икона, под ней стоял столик с книгами, между ними – потухшая лампадка на блюдечке. На стенах, в ряд, тоже висели иконы. Напротив окна – дверь, слева от нее – вешалка, задернутая простынкой, справа – раковина с водопроводным краном, а рядом с гвоздя свисало чистое вафельное полотенце. Напротив двухъярусной кровати – маленький столик и табуретка, совсем новые, желтые, сияющие. Пол тоже новый, но пока сероватый, его еще не успели покрасить, а вот оконная рама блестела свежей краской.
   И за окном все тоже сверкало, как новенькое! Как будто здесь, в монастыре, не конец зимы, а самый сияющий ее расцвет – «мороз и солнце, день чудесный»! Огромная береза парчево посверкивала изморозью, в ее похожей на фонтан кроне перекрикивались суматошные галки.
   А в келье тепло, светло и покойно, и даже слышно, как на стене уютно постукивают дешевенькие круглые часы на батарейке. Ну, будто деревенские ходики! И теперь Владлен окончательно понял, что он в монастыре и по крайней мере сейчас никакая ужасная опасность ему не грозит. А от опасности нестрашной, то есть обещанной иеромонахом Агапитом работы по строительству храма, он попросту смоется. Как? А вот позавтракает и сообразит, как отсюда соскочить.
   – Ну и где тут у вас завтрак дают? – спросил он деловито.
   – В трапезной, где же еще? Да ты сначала умойся, не торопись – еще колокол к трапезе не звонил. У-у, какие синячищи-то у тебя! И глаз опух. Болит?
   – Еще как болит! Ой! – вспомнив про фингал под глазом, Владлен накрыл его ладонью. – Боюсь мочить, как бы не навредить, – забормотал он.
   – Правильно! – охотно согласился Виктор. – При таких синяках полезней всего умываться снегом. Пошли на двор!
   – Да ладно, я уж водой как-нибудь обойдусь, – тут же поменял планы Владлен и, подойдя к умывальнику, пустил воду и нехотя, брезгливо, кончиками пальцев умыл лицо. Утерся полотенцем и оглядел келью:
   – И куда ж я это беретик свой… – Увидал на вешалке свой десантский берет и направился за ним.
   – А беретик ты не надевай. Дай-ка его сюда! – неожиданно сурово проговорил Виктор, первым ухватил берет и сунул его в карман.
   – Это почему так?
   – А потому, что не по Сеньке шапка! Вот это надень! – и он кинул на постель Владлена черную вязаную шапчонку. Тот повертел ее в руках.
   – Это что, форма тут у вас такая?
   – Считай что так.
   – А ты… – он покосился на защитного цвета вязаную шапку самого Виктора.
   – Не твое дело.
   – Понял.
   За окном кельи вдруг раздался истошный визг циркулярной пилы. От неожиданности Владлен так и сел на нижнюю шконку.
   – Ну и чего ты опять расселся? Давай подымайся и пошли. Пора!
   Виктор произнес эти слова совершенно нормальным голосом, даже без командирских интонаций. Но отголоски ночного кошмара еще живы были в затрепетавшей душе Владлена, и какое-то таинственное эхо внутри него повторило слова Виктора низким и злодейским голосом: «Подымайся! Пошли! Пора!» Особенно зловеще прозвучало у него в голове последнее: «Пора!»
   – Куда «пошли»? Куда «пора»?! – запаниковал все-таки еще не до конца проснувшийся Владлен и крепко ухватился руками за край шконки, аж костяшки побелели.
   – Я ж говорю – в трапезную! А потом на работу: дрова привезли, пилить-колоть будем.
   – Ладно, дрова так дрова, пошли так пошли… – Владлен натянул на глаза черную шапочку и встал.
   – Постельку-то заправь. И чтобы впредь больше не ложился в одежде, отвыкай от бомжовских привычек. А с утра – в храм, на молитву!
   – На молитву так на молитву, с утра так с утра! – покладисто согласился Владлен и усмехнулся едва заметно: он-то знал, что завтра в монастыре и след его простынет!
* * *
   Они вышли из чистенького, недавно оштукатуренного и побеленного монашеского корпуса, небольшую часть которого занимали кельи для трудников, и пошли по узкой дорожке между двумя снежными валами: Владлен впереди, Виктор позади.
   Огромный старинный храм еще ремонтировали: пять его куполов, один большой и четыре поменьше по углам, пока существовали только в виде каркасов из свежих балок. Легкие купола из деревянных этих кружев выглядели весело и сияли на солнце, как золотые. Вокруг носились оголтелые галки, иногда пролетая их насквозь: возле храма росли высокие заиндевелые березы, усыпанные галочьими гнездами. О бок с ним стояла строящаяся кирпичная колокольня, у нее пока возведены были лишь основание и половина первого яруса.
   Владлен остановился, огляделся, крутя головой.
   – Ну, чего встал? – добродушно спросил идущий позади Виктор. – Любуешься?
   – Ага, любуюсь! – с ехидцей ответил Владлен. – Вот любуюсь и думаю: это какой же дурак прямо на дорогу дрова вывалил?
   И верно: впереди, прямо на дорожке, ведущей в трапезную, была свалена большая груда бревен.
   – Зато удобно: разобрали, распилили, покололи и по дорожке к сараю унесли.
   – Скажешь тоже – удобно! – буркнул Владлен, обходя бревна по довольно глубокому снегу и проваливаясь в него: как ни старался он попасть в широкие следы, уже оставленные монахами, ему это почему-то почти не удавалось. – А людям как ходить? – возмутился он и тут же провалился в снег по щиколотки.
   – Ногами, ногами ходить! – весело ответил Виктор, аккуратно обходя и бревна, и Владлена по уже проложенным следам и почти не проваливаясь. – Зачем тебе ноги даны?
   Угрюмое «внутреннее эхо» Владлена вновь зловеще исказило голос и слова Виктора, а главное, их смысл. «Зачем тебе ноги?» – прогудело эхо.
   Но Владлен отмахнулся от остатков ночного кошмара, уже и не до того ему было: как ни осторожно ступал он в широкие следы Виктора, все равно провалился еще не раз и не два. Когда он выбрался-таки на дорожку, Виктор поглядел на его старые дырявые кроссовки и покачал головой.
   – Надо подумать, как с твоими ногами быть! – сказал он. – Скажу отцу келарю, пусть обувку тебе по сезону подберет…
   – Я о своих ногах сам позабочусь! – сердито бросил в ответ Владлен, на ходу оглядывая высокую, но местами обрушившуюся монастырскую стену и явно примеряясь к ней. Ничего, как-нибудь перелезет, если в ворота не уйдет. Хотя ворот монастырских он пока не видел…
   Потоптавшись на невысоком крыльце, отряхнув щедро налипший на ноги снег, оба прошли в двери трапезной.
   Войдя в помещение, Владлен с любопытством огляделся. Так вот она, трапезная! Одна ее половина, ближняя, уже расписана, а на второй, дальней, пока стоят леса. Между лесами – проход на кухню. Монахов и трудников в монастыре пока так немного, что они занимают всего лишь два не очень длинных стола – монахи за одним, трудники за другим, причем последних втрое меньше, чем монахов, а тех человек пятнадцать. Для Владлена это «монахи и нормальные мужики, которые не монахи»: с его точки зрения только ненормальный мужик может добровольно напялить на себя вместо штанов и пиджака нелепый черный халат и шапку-скуфейку! Впрочем, шапок сейчас на монахах не было.
   Столы в трапезной были временные – просто сколоченные доски, поставленные на козлы и покрытые дешевенькими клеенками. Вдоль столов – деревянные лавки, только у торца монашеского стола стояли три обычных канцелярских стула.
   – Шапчонку-то скинь! – тихо скомандовал Виктор. – И садись вот сюда. Мужики, подвиньтесь!
   Зыркнув глазом и убедившись, что «нормальные мужики» тоже сидят без головных уборов, Владлен послушно стащил с головы шапку, запихал ее в карман камуфляжной куртки и уселся рядом с ними, третьим на лавке.
   По коридору между лесов быстрым шагом прошли монахи с кастрюлями, чайниками и плетеными хлебницами: тарелки и ложки были приготовлены на столах заранее. Владлен принюхался и сморщил нос.
   – Овсянка… Я им что – мерин? – проворчал он себе под нос. Сидевший рядом длинный мужик на него покосился, причем, естественно, сверху. Владлен решил не обижаться, не разобравшись: а вдруг с этим мужиком еще придется налаживать отношения? Так, кстати, потом и оказалось, причем довольно скоро…
   Негромкие разговоры вдруг разом смолкли, монахи и трудники поднялись со своих мест, подтянулись и устремили почтительные взоры к дверям. В трапезную входило местное начальство во главе с высоким, мощного вида монахом.
   – Архимандрит Евлогий, настоятель обители, – шепнул Владлену стоявший рядом трудник, кивая на монаха-богатыря.
   За архимандритом семенил старенький монашек, а третьим… третьим шел, прихрамывая, отец Агапит!
   – Привет, отец Агапит! – негромко, но звучно приветствовал его Владлен. Иеромонах не ответил, но кивнул и улыбнулся приветливо.
* * *
   И вот уже все сидят и степенно трапезничают. Все, да не совсем: молодой послушник за аналоем высоким бодрым голосом читал нараспев жития святых, а Владлен сидел перед почти нетронутой порцией каши и нервно крошил кусок хлеба.
   – «Тогда правитель велел раздеть их и без пощады бить сухими воловьими жилами, – читал послушник, – после чего их повесили на дерево и строгали тела их до тех пор, пока не обнажились их внутренности…»
   – Ты чего не ешь? – шепотом спросил Владлена сосед напротив, степенный бородатый дядечка из «нормальных мужиков».
   – Да как-то… В таком вот сопровождении! – ответил, передернувшись, Владлен.
   – Ешь! А то работать не сможешь!
   Владлен взял ложку и нехотя принялся есть кашу.
   Послушник за аналоем между тем продолжал все так же бодро и звонко:
   – «Убедившись наконец, что святые не поколебимы в своей вере, правитель приказал палачам снять их с дерева и отпилить им ноги деревянными пилами…»
   Владлен положил ложку и с ненавистью уставился на чтеца. Глаза его от злости стали пронзительно синими, а под скулами заходили желваки: вот-вот крикнет: «Да заткнись ты, дай поесть спокойно!» или кинет в бедного послушника алюминиевой миской… Но тут игумен позвонил в колокольчик и тем спас послушника от неминуемой расправы. Монахи и трудники поднялись с места и запели благодарственную молитву.

На дворе дрова

   После завтрака монахи разошлись по своим кельям переодеваться в рабочую одежду: те же подрясники, только старые, залатанные, сверху ватники, на ноги, вместо популярного в среде монашествующих бренда «Прощай, молодость», обыкновенные валенки, причем даже не у всех нашлись черные. Бедный был монастырь…
   Владлена Виктор повел обряжаться наособицу к отцу келарю. Степенный отец келарь, оглядев нового трудника, ушел куда-то за стеллажи и вынес старый ватник, байковый лыжный костюм вишневого цвета и выдал даже пару нижнего белья х/б, по виду солдатского. Но главное, подобрал ему валенки точно по размеру. С калошами! И еще дал в придачу пару шерстяных носков грубой домашней вязки. Владлен переоделся в уголке и остался очень доволен своим новым «прикидом»: теперь-то он по дороге из монастыря не замерзнет!
   – А свою одежку потом в прачечную снесешь! – одобрительно оглядев его, сказал Виктор.
   – Ага, обязательно! – кивнул Владлен, бережно сворачивая заскорузлую камуфляжку: так вот он и доверит кому-то свою «рабочую форму», разбежались!
* * *
   Вышедшие на работу монахи выглядели бодро, хотя до завтрака успели уже отстоять полунощницу и Литургию.
   И снова визжала истошно и жалобно циркулярная пила, но теперь к ее заунывному голосу прибавился стук топоров. Виктор и трудники относили отпиленные чурбаки к монахам, орудующим колунами. Среди них трудился и сам архимандрит Евлогий: дрова он колол умело, да и силищи архимандриту было не занимать. Работающий с ним в паре Виктор не поспевал подносить ему чурбаки.
   – Загонял меня батяня! – пожаловался он Владлену. – А ну, давай, Влад, подсоби!
   Владлен, поначалу сачковавший по неизбывной зэковской привычке, постепенно, бочком да смешком тоже заразился общим энтузиазмом, и вот он уже разгорячился и начал носиться бегом от пилы к архимандриту. Вскоре он даже ватник расстегнул, а потом и вовсе скинул за ненадобностью.
   Архимандрит, чтобы поспеть за Виктором и Владленом, раздухарился и тоже снял подрясник и остался в одних трениках, по пояс голый! Мускулы у монастырского начальства оказались будь здоров, как у хорошего борца. А на могучем плече в такт движениям запрыгала татуировка – свирепый барс на скале.
   – А ну веселей ходи, раб Божий Владлен! – густо покрикивал разгулявшийся архимандрит. И вот Владлен уже бегом бегает, проваливаясь в снег, но не огорчаясь – на нем же валенки! – и уже не подносит чурбаки архимандриту, а подкатывает их по дорожке – для скорости. И ничего, архимандрит не ругается: то увернется, то вовремя сапогом катящийся чурбак оттолкнет. Закидали Владлен с Виктором архимандрита чурбаками и бегом бросились относить колотые дрова к трапезному корпусу. Теперь архимандрит уже явно за ними не поспевал. Адреналин паром стоял над монастырским двором.
   – А ты молодец! – похвалил на ходу Виктор Владлена. – Умеешь работать, когда хочешь!
   – Ясен пень! Я ж в деревне жил.
   Прозвонил колокол на обед.
   – Шабаш! – объявил архимандрит и начал обтираться снегом, постанывая и покряхтывая от удовольствия.
   Владлен поглядел на него, поежился, подхватил с бревна свой ватник и быстренько потопал за монахами в трапезную.
* * *
   Обедал Владлен с аппетитом, и это несмотря на то, что уже другой послушник заунывным речитативом читал за аналоем о страданиях святых мучеников Акиндина, Пигасия и Анемподиста: «Царь повелел приготовить три котла и наполнить их оловом, серою и смолою, разрубить старые лодки на дрова и развести ими большой огонь под котлами. Когда это было сделано, и сильно раскалённые котлы кипели и клокотали, святых связали цепями и свесили их сверху в котлы, сначала до пояса, потом – до груди и наконец – до шеи. Они же взирали, среди этих мучений, на небо, и каждый из них пел свою песнь из псалмов Давидовых».
   Владлен на этот раз слушал вполуха и только покачивал головой. Лишь один разок негромко, хотя и на всю трапезную, прокомментировал:
   – Нет, это надо же – они еще и пели!.. Крепкие ребята.
   Архимандрит на него покосился, но замечания делать не стал.
   Привстав, Влад поднял крышку над общей кастрюлей и налил себе вторую миску дымящегося борща. Между прочим, постного. Но на грибном бульоне, из одних белых, а это уже что-то!
* * *
   После обеда все монахи и трудники куда-то вдруг поразбрелись. Владлен вышел на пустой монастырский двор и отправился изучать монастырские стены.
   – Ты чего там ищешь, отрок? – окликнул его старческий голос. – Не заблудился ли часом?
   Влад резко обернулся. На дорожке стоял тот самый старенький монах, что сидел за столом вместе с архимандритом и отцом Агапитом. Владлен уже знал, что это казначей обители отец Дионисий.
   – Или потерял чего? – монах близоруко приглядывался к Владлену.
   – Нет, батюшка, ничего я пока не терял. Я вот ищу, где бы мне тут покурить! В обители ведь курить нельзя?
   – Нельзя, отрок, не положено у нас.
   – Вот я и подумал, что надо бы мне за этим делом за ворота выйти…
   – Коли надо, так и шел бы.
   – А ворота разве не заперты?
   – Заперты? Да у нас и ворот-то еще нет, один голый проезд! Ты иди вон за корпус, там сам увидишь.
   – Вот спасибо!
   – В монастыре говорят: «Спаси Господи!», – добродушно поучил его отец Дионисий.
   – Я запомню, спасибо! – не стал спорить Владлен и, окрыленный, порысил за корпус на разведку.

Под стенами обители

   Как и следовало ожидать, казначей не обманул: ворот в монастыре действительно пока не было, один только проход в стене и шлагбаум на столбиках поперек него, да и то по бокам шлагбаума могла бы пройти даже лошадь. На всякий случай оглянувшись, Владлен прошмыгнул под него, выбежал за монастырскую стену – и обнаружил там трудников. Вот они, все пятеро! Сидят в ряд на бревнышке. Курят. Отдыхают после обеда. Владлен обрадовался и подкатился к ним.
   – Мужики! А покурить найдется? – с подчеркнутым дружелюбием спросил он.
   Мужики молча дымили, будто Владлена и не слыхали.
   – Мы не мужики, мы рабы Божии! – наконец проговорил один из них, высокий худой белорус, тот самый, что сидел с ним рядом за столом, и невозмутимо затянулся. Из чего Владлен тут же заключил, что курево у них на строгом учете.
   – Я и сам такой же раб, как и вы! – с обидой сказал он. Однако рабы Божии к его заявлению остались вполне равнодушны.
   – Ну так хотя бы докурить оставьте кто-нибудь! – попросил он, теряя надежду.
   Трудники, не глядя на него, один за другим поднялись с бревна и неспешно пошагали к воротам. Владлен провожал их голодным взглядом. Последним шел белорус. Покосившись на Владлена, он сделал последнюю глубокую затяжку и протянул ему окурок.
   – Вот спаси Господи! – с поклоном поблагодарил его Владлен. Белорус укоризненно покачал головой, но ничего не сказал.
   Влад удобно уселся на опустевшее бревно и стал пытаться из ничтожного бычка извлечь максимум удовольствия.
   Но уж если повезло в малом, то повезет и в большом! Неожиданно из-за поворота дороги медленным ходом выехал довольно грязный «мерс» и, поравнявшись с Владленом, остановился. Опустилось заиндевевшее окно, из него высунулась голова в пушистой меховой шапке и спросила:
   – Эй, парень! Это Никольский монастырь?
   – Ну! – утвердительно кивнул Владлен.
   Водитель вышел из машины и оказался вполне презентабельным господином в распахнутой дубленке. Только почему-то на ворота монастыря он смотрел с какой-то не то опаской, не то подлинкой, из чего Владлен немедленно заключил, что господин этот хоть и не крутой и даже не мелкий уголовник, но что-то есть в нем такое нехорошее, что лучше держаться от него подальше… Или при случае как-нибудь «кинуть».
   И случай немедленно подвернулся.
   – А ты трудник или паломник? – будто мимоходом спросил господинчик, ненавязчиво демонстрируя свою осведомленность в монастырских традициях и обычаях.
   – Я-то? Не, я ни то, ни другое! Я здесь человек случайный и временный. А вам кто нужен-то?
   – Да хоть бы и ты! – Внимательно поглядев на Владлена, приезжий вдруг оживился и уселся рядом на бревно, подвернув под себя полы дубленки, достал красную пачку сигарет, зажигалку, закурил и, выдохнув дым в свежий морозный воздух, представился: – Я журналист, внештатный корреспондент нескольких московских газет. Пишу в основном на религиозные темы. Можешь мне что-нибудь рассказать об этом монастыре? Не исторические сказки, а что-нибудь этакое… для публики завлекательное. А лучше даже шокирующее. Ведь наверняка ты знаешь какие-нибудь «жареные фактики» из монастырского быта, глаза-то у тебя вон какие ушлые!
   – Ну, если не задарма…
   – Так я ж заплачу! Всякий труд должен быть оплачен по справедливости.
   – Это верно! – проникновенно подтвердил Владлен и хлопнул по бревну. – Тогда садись и слушай, а я рассказывать буду!
   Журналюга тут же уселся рядом на бревно, подвернув под себя полы дубленки, и достал из кармана крохотный магнитофончик, лицо его так и засияло жадным любопытством.
   – А закурить найдется? – для начала небрежненько этак спросил Владлен, чтобы показать, кто тут кому больше нужен.
   – Обязательно найдется! – правильно засуетился журналюга и услужливо положил пачку «Мальборо» и зажигалку на бревно между собой и Владленом, а магнитофон пристроил рядом. Владлен, не торопясь, закурил и начал рассказывать.
   Минут через десять в проеме несуществующих ворот показался давешний белорус с незажженной сигаретой в руке, увидел беседующих и остановился в нерешительности: то ли он устыдился своей жадности и вернулся уделить Владлену сигарету, то ли сам не накурился и вышел подымить еще, а может, и просто вышел позвать нового трудника на работу, кто знает… Белорус не мог расслышать, что говорил Владлен незнакомому господину в дорогой шапке, – вой заработавшей пилы не давал слушать, но, открыв рот, он с интересом стал наблюдать, КАК Владлен рассказывает! А Влад в приступе вдохновения сопровождал свой рассказ скорбными гримасами и жестами: ладонью левой руки – в правой он держал дымящуюся сигарету – он рубил себя то по бедрам, то по горлу, то потирал свой лиловый фингал. Он качал головой, закатывал глаза, грозил кому-то кулаком и заливал, заливал… Проще говоря, врал напропалую. Позже стало известно, что именно наврал он приезжему журналисту, а пока скажем лишь, что рассказ его был подобен самому крутому роману ужасов.
   Белорус постоял, дивясь бурной жестикуляции нового трудника, и ушел восвояси, в монастырь то есть. Но вот циркулярка смолкла, и Владлен к тому времени тоже закончил свою душераздирающую повесть. Он взял новую сигарету и прикурил прямо от недокуренной.
   – В общем, договорились, – с важностью сказал он журналюге, – за интервью ты мне штуку должен, ну и подкинешь меня заодно до станции. Идет?
   – Да хоть до Москвы! – журналюга сиял. – Конечно, идет, дружище!
   – Ну, так я побежал за вещами.
   – Давай, только по-быстрому!
   Владлен выскочил из машины и помчался к монастырю.
   Журналюга взял с бревна магнитофон, выключил его, потом заглянул в пачку «Мальборо», выудил из нее последнюю сигарету, прикурил и бросил пустую пачку в снег, после чего поспешил к своей иномарке, сел в нее и погнал машину прочь от обители.
   Когда Влад со свертком одежды и костылями под мышкой выбежал за ворота, на дороге возле монастыря уже никого не было. Он постоял в недоумении, увидел красную пачку на снегу, нагнулся, поднял, убедился, что она пуста, плюнул с досады, бросил и поплелся назад к воротам.
* * *
   Циркулярка молчала. Дрова были сложены в поленницу возле кухни, монахи разошлись, а трудники теперь стаскивали к пиле разный деревянный строительный мусор – остатки лесов, обломки досок.
   – Ну и где тебя носит, сачок? – сердито окликнул Виктор проходящего мимо понурого Владлена. – А! Костыли свои приволок? Ну и правильно, бросай их в общую кучу!
   Владлен послушно отправил костыли в общую кучу древесных отходов – но кинул их с краю, чтобы после в удобный момент подобрать, унести и припрятать.
   – А прачечная-то где у вас? Хочу шмотки постирать, – спросил он у Виктора.
   – Прачечная с другой стороны кухни. Да ты просто оставь свое барахло возле стиральной машины, дежурные придут и забросят в машину, а потом вывесят на просушку. Когда высохнет белье, придешь и заберешь свое. У нас так делается.
   – Правильно делается, – одобрил Владлен и поплелся в указанную сторону.
   Когда он возвращался назад, циркулярка снова повизгивала, а его костыли, перепиленные на части, уже торчали из общей кучи дров, предназначенных для кухни. Он только вздохнул сокрушенно и махнул рукой.

Монастырские будни Владлена

   Вечер, служба. Монахи поют стихиры «Господи, воззвах» на грустный «шестый глас». Время от времени их пение перекрывается какими-то еще более грустными поскуливаниями и вздохами: это отчаянно зевает в углу притвора наш герой.
   – Эка мается, бедный! – качает головой стоящий неподалеку старенький, в чем душа держится, но как всегда бодрый духом отец Дионисий. Через некоторое время он оглядывается и, не видя больше Владлена, озабоченно обходит притвор. Пропажа обнаруживается под скамейкой. Он наклоняется и трясет за плечо сладко спящего Владлена:
   – Эй, отрок! Да ты шел бы в келью спать!
   – Да неудобно, отец Дионисий, со службы уходить. Я уж тут покемарю…
   – А-а! Ну спи, спи… – отец Дионисий крестит его и идет на место.
* * *
   Стройка двигалась, монахи молились, Влад то оживал, то маялся тоской, хотя и работал со всеми и как все.
   А вот Виктору пришло время покидать монастырь: семья, дела, бизнес. Он прощался с бригадой трудников, а рядом стоял архимандрит Евлогий.
   – Значит, ты, Андрусь, за старшего остаешься, – говорил Виктор высокому белорусу. – Следи, чтоб ребята у тебя лодыря не гоняли и архимандрита не огорчали!
   – Не, мы не станем огорчать архимандрита, – успокоил его Андрусь.
   – Я думаю, батяня, все будет в порядке. А к Преображению, даст Бог, я опять к вам выберусь. Привезу крест на колокольню и подгоню вертолет: кран из-за стены не достанет, а в ворота не пройдет, так не разбирать же ограду!
   – Ты уж меня не подведи, Витя, – басил в ответ архимандрит. – Сам понимаешь, священноначалие прибудет, не годится колокольню без креста сдавать…
   – Понимаю. Все будет океюшки, батяня, не боись!
   На глаза ему попался Владлен.
   – А ты, Влад, смотри у меня! Чтоб без озорства!
   – Да он не будет озорничать, – заступился за Владлена архимандрит. – Он же не вредитель какой. Просто дурной слегка…
   – Все будет в ажуре, батяня! – лихо беря под воображаемый козырек, изрек Владлен.
   И тут же получил по затылку от Виктора.
   – Кому «батяня», а тебе отец Евлогий! – строго сказал Виктор. – Нашел «батяню»… – И совсем другим тоном архимандриту: – Ладно, надо мне ехать! Пошли, батяня, проводишь меня до ворот и благословишь на дорогу.
   Архимандрит с Виктором пошли к воротам, а Владлен, подобрав шапчонку, обиженно глядел им вслед.
   – Чего это он! Ему батяня, другим не батяня… Я что, не человек, что ли?
   – Не в том дело! – сурово осадил его пожилой бородатый трудник. – Архимандрит наш был командиром десантного батальона в Афгане, а Виктор у него под началом служил. Архимандрит его, может, раз десять от смерти спас, потому он ему и «батяня».
   – Подумаешь… – протянул все еще обиженный Владлен.
   – Если хорошо подумаешь, так и поймешь. Ты ж не совсем дурак, а только «дурной слегка» – и, заметив, что Владлен снова закипает, примиряющее добавил: – Архимандрит так сказал, не я…
   Крыть было нечем, и Влад решил оставить спор: им же еще работать и работать вместе до конца лета. Он так решил – до осени, а там… Потому как иначе с деньгами не выходило, а у него уже вырисовывались планы на будущее, для выполнения которых требовался капитал. Приходилось сжать зубы и терпеть.
   – Да ладно, – протянул он, переводя обиду в шутку, – история Церкви показывает, что дураки тоже разные бывают: один просто глуп, а другой глуп до святости!
   – Это ты про кого? – удивился бородатый.
   – А про блаженных! – с некоторым превосходством в голосе пояснил довольный Владлен и независимо удалился.
   – Ишь ты… просветился! – глядя ему вслед, сказал Андрусь. То ли с одобрением, то ли осуждая.
* * *
   Весна вступила в свои права и, можно сказать, уже готовилась передать их лету. Возле открытого настежь окна монастырской кухни расцвела черемуха. А из окна доносилось странная для монастыря песня – старинный «лагерный шансон»:
Голуби летят над нашей зоной,
голубям преграды в мире нет.
Как бы мне хотелось с голубями
на родную землю улететь.

Но забор высокий не пускает,
и колючек несколько рядов.
Часовые с вышек наблюдают,
и собаки рвутся с поводов.

   Владлену в субботу выпало скучнейшее послушание на кухне: начистить и натереть картошки для драников на целый монастырь, а еще на паломников, которые ожидаются в воскресенье. Чтобы не так тоскливо было чистить, он и развлекал себя «шансоном», позабыв об открытом для вентиляции кухонном окне.
Вечер за решеткой догорает.
Солнце тает, словно уголек.
На тюремных нарах напевает
молодой уставший паренек.

Он поет – как трудно жить без воли,
без друзей, и ласковых подруг.
В этой песне было столько горя,
что тюрьма заслушалася вдруг.

Плачут в дальних камерах девчата,
вспоминая молодость свою,
как они кому-то и когда-то
говорили ласково: «Люблю…»

Даже самый строгий надзиратель
у стены задумчиво стоит.
Только он один, паскуда, знает,
что парнишке ночь осталось жить.

   Мимо кухонного окна, как нарочно, проходил монастырский регент отец Михаил. Он постоял, послушал, потом громко сплюнул и просунул голову в окно.
   – А ну отставить блатную музычку! Не то я отцу архимандриту пожалуюсь! Нашел тоже что петь в святой обители…
   – Ага, вот и надзиратель появился. Да у вас тут тюрьма, что ли? Человеку и попеть нельзя? – возмутился Владлен, со злостью швыряя очищенную картофелину в кастрюлю.
   – Пой духовное! Если умеешь, конечно…
   – Ой, да подумаешь! Да чего там уметь-то!
   И Владлен запел «Херувимскую», да так запел, что регент от неожиданности чуть не сел в клумбу под окном. Но удержался на ногах и остался стоять под черемухой, слушая с открытым ртом и прикрытыми глазами.
   
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать