Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

В ловушке

   Она написала письмо, сложила вчетверо, бросила в первый попавшийся почтовый ящик, чтобы хоть кто-нибудь прочел. Она пытается выбраться из-под руин любви, рухнувшей, как манхэттенский небоскреб...


Улья Нова В ловушке

   Написала письмо без адреса. Сложила в четыре раза. Зашла в первый попавшийся дом. Темный подъезд, железная дверь с домофоном, в машине человек подозрительно смотрел мне вслед.
   «Нет, я иду не взрывать, а как раз наоборот разминировать свою жизнь, иначе я рано или поздно взорвусь или сойду с ума».
   Лестница, окно, какая-то женщина с каштановыми кудрями, одетая в коричневое платье и серо-бежевый передник. Приоткрыла дверь, выглянула, увидела меня, осмотрелась, захлопнула дверь. Возле лифта большая белая болонка, испугавшись, ринулась от меня вверх по лестнице. Темно-серые ступеньки, на стене кое-где краска облупилась, обнажив цемент. Освещение неяркое: «тюремное» окошко под потолком и тусклая лампочка. Вот и почтовые ящики. Ба, да все они ржавые, без замков, значит, людям больше никто не пишет. Кажется, на двери одной из квартир первого этажа тоже был почтовый ящик. Вот он, зеленый, крышка затянута проволокой. Чтобы рекламки не клали. Сую в щель письмо. Сегодня вечером или завтра эта женщина с каштановыми кудрями обнаружит его. И, может быть, прочтет.

Глава 1
Метаморфоза

   …Лампочка затрещала. Вдруг, сейчас она разорвется на миллион стеклянных брызг и выколет глаза. Страшно. Трещит, вспыхивает ярко-оранжевым пламенем, раздается глухой хлопок. Потухла. Лампочки нет.
   Не пойму, мне легко или тяжело. Чужеродно. Стараюсь делать все то же самое. Посещаю выставку «World Press Photo». Покупаю книги. Читаю их за полночь на том же диване. Но что-то не так. Я медленно становлюсь кем-то. Еще не знаю, радоваться или пугаться того, кем я становлюсь.
   Несколько штрихов, несколько страниц, несколько дней. Может быть, пока не поздно, остановиться, спрятаться, замуроваться. Но уже происходит тихое мерное движение, еще более неуловимое, чем течение реки.
   Тревога. Но никуда не деться. В коробке, в гробу, в футляре, в склепе, в каюте, в саркофаге, – двигаюсь куда-то. И точка возврата миновала.
   Ночью сплю, плотно свернувшись в клубок, напоминая эмбрион. Боб в стручке таких же твердых, свернувшихся бобов.
   В детстве, когда всем снились полеты, мне снились лестницы разрушенных зданий. Переломанные, заброшенные, без перил, окутанные вечными сумерками, – по ним было страшно идти. Я боялась упасть, не за что было ухватиться. Все искала поручень, теряла равновесие, опускалась на четвереньки, ползла по скользким ступеням. Потом срывалось. Это чувство полета в разрушенном доме: сердце бешено колотится, ноги теряют опору, в сизом сумраке обваливаешься в никуда.

Глава 2
Сапер

   «Игровое поле состоит из счетчика мин, секундомера и минного поля»
из описания к игре «Сапер»
   Осенью прошлого года я отчаянно играла в примитивную компьютерную игру «Сапер». Нужно было угадать, на каких клеточках поля заложены бомбы. Если нечаянно взрывалась одна, с ней вместе взрывались и все остальные. Игра затянула меня, едва придя домой, включала компьютер и до вечера осторожно «бродила» курсором по серому полю. Так продолжалось три месяца, пока я не выиграла все уровни сложности.
   Летом была сильная гроза. Начался ураган, дождь хлестал, обрывая провода, а ветер выкорчевывал деревья, ломал ветки, и чьей-то сорванный гараж-ракушка, словно консервная банка, несся по проулку. Видимо, в тот день повредило телевизионную антенну, звук стал невыносимо громким, какие кнопки я ни нажимала, сделать тише не удавалось.
   После того, как телевизор окончательно сломался, моим основным средством массовой информации стал телефон. Однажды, мутным осенним утром, позвонил друг и настороженным голосом сообщил, что совсем недалеко от меня, на Каширке, взорвался восьмиэтажный дом. В газете были фотографии груды кирпичей. Я бродила туда-сюда по квартире с трубкой, прижатой плечом к подбородку, слушала голос другого друга, который тараторил, что в Москве становится опасно жить, взрываются целые дома, не знаешь, какой будет следующим.
   Сослуживец рассказывал, что его знакомый был на дне рождении, все улеглись спать кто где, а ночью грянул взрыв в доме напротив, и все стекла в квартире со звоном вылетели.
   Звонила бывшая одноклассница, рассказывала, что ее сокурсница по юридическому колледжу, навестив родителей, вечером поехала на квартиру, которую она снимала с недавних пор, а утром ее не стало, потому что этот дом взорвался.
   Звонила тетя. Делилась своими волнениями: одноклассник, ее первая любовь, тот, который ей стихи писал, кажется, жил в этом самом доме или по соседству, и тетя даже отыскала на антресолях школьную записную книжку, звонит ему каждые полчаса, а там никто не берет трубку.
   Я бродила по Москве, рассеяно рассматривая витрины и афиши, потому что в моей жизни незадолго до этого тоже грянул взрыв. Лучшая подруга теперь с моим любимым человеком.
   Год назад, когда я самозабвенно играла в «Сапер», развивая интуицию, становясь все более вдумчивой и осторожной, мне казалось, что я разбираюсь в людях. Теперь в городе постоянно находят тротил и бомбы, а я спокойна, все эти взрывы мне не страшны. Вглядываюсь в лица людей, в их настороженные глаза, одежду, походки, начиная понимать, что есть люди, приносящие бомбы в чужие жизни.
   Как жаль, что нельзя нырнуть в экран и забыться, постоянная боль внутри. И я хожу в прострации по городу, кажется, кто-то убил меня, и теперь призрак, потерявшийся среди расколотых миров, мечется, не зная, куда деваться. Трудно смириться с ощущением, что ты больше не нужен. И не кому-нибудь, не кому угодно, а очень дорогому человеку.
   Всех волнуют взрывы. Никто не хочет, чтобы их дом взлетел на воздух. Люди собираются у подъездов, назначают дежурных на ночь, ставят железные двери и домофоны. Кто-то пытается понять логику взрывателей, высчитать в каком районе вероятнее всего они будут «работать» в следующий раз. Вчера знакомый рассказал, что по телевизору часто выступают психологи, пытаются успокоить население. Но никто не передает о том огромном количестве бомб, которое найдено, еще не взорванными. Не хотят пугать и правильно делают.
   Поезд несется по душной трубе тоннеля. Как непоэтично. Надо перестать пользоваться метро, купить проездной на троллейбус, ловить попутки, ездить, рассматривая улицы, дома, прохожих, парки. А здесь приходится прятаться в книге или разглядывать измученные лица пассажиров; в спертом воздухе вагона вонь нечистой одежды и перегара, турецкое барахло и мутные глаза, – от этого делается тяжело на душе, медленно спускаешься в свое внутреннее подземелье, боль разочарования начинает душить, и вырваться некуда.
   Поезд летел, я читала книгу, любыми средствами убегая от самоедства, когда в сотый раз заново постигаешь прошлое, оценивая вереницу мотивов иначе и жестче. Вдруг, текст слился с темнотой. Свет выключили, поезд остановился. Тьма во всем поезде. Горит только фонарь на стене туннеля. Его свет в окне похож на всполохи далекого костра. Стали зажигать спички, они вспыхивали, освещая на мгновение сумрак первобытным светом, дрожа, гасли, оставляя жженый запах. На мгновение освещенные такой вспышкой, люди в темном вагоне казались участниками массовки в спектакле. Голос сообщил, что отправление поезда по техническим причинам задерживается. Где-то далеко методично докладывали что-то по рации. Но слов было не различить. В вагоне у кого-то громко играл плеер, люди перешептывались. Я спрятала книгу в широкий карман пальто и села на корточки у дверей. Закрыла глаза, слушала шепчущуюся темень. Воображение даже с закрытыми глазами дорисовывало лица людей и пространство вагона. Вдруг стало страшно, что взрыв грянет прямо в моей голове, и глаза, как раскаленные лампочки, вдребезги разорвутся. Я стала всматриваться в черноту с маленьким бледно-желтым квадратом окна, прислонилась виском к стеклу двери – там были трубы туннеля, похожие на вены, белая стрелка с надписью «телефон», табличка (на грязно-белом фоне цифры 0103), какой-то прибор, похожий на рупор. Попробовала, нельзя ли разжать двери. Представила, что сейчас – вспышка ярчайшего света, взрыв и небытие. Возможно ли это? Почему бы и нет. Я знала только, что очень боюсь, что я в ловушке, что я не знаю ничего о своем будущем. Все может закончиться уже через мгновение. Ощущение собственного бессилия и разочарование – сходные чувства, возможно, одно и то же. Я ничего не могла предпринять, только снова сползти на корточки, полностью покориться и ждать, что будет. Стало совсем душно, люди начали волноваться – неужели этого нельзя было избежать? В голове промелькнула цепь причин, заставившая меня сегодня оказаться в этом поезде. По моим расчетам, эта цепь началась около шести лет назад. А, может быть, я просто слишком долго пила сегодня кофе, потом что-то многословно объясняла знакомой по телефону? Захотелось вырваться и сбежать. Только не сидеть вот так в бездействии, сделать все, что от меня зависит. Снова и снова представляла яркую вспышку, звук взрыва, небытие или боль. Какой-то женский голос у противоположных дверей мягко сказал: «Ничего, сейчас поедем, все обойдется». Этот голос успокаивал. Обнадеживал. Хотелось понять, что все просто, что все закончится хорошо.
   Свет включили. Люди так же сидели на местах, настоящие, не актеры, мотор завели, поезд двинулся, две женщины у противоположных дверей улыбнулись мне. То были улыбки оправдавшейся надежды. Значит, никакой бомбы нет, был только беспочвенный и ложный испуг.
   Знакомый сказал, что мэр Лужков в теле-интервью обещал навести порядок в городе и сделать все возможное, только бы было спокойствие, только бы взрывы не повторились. Он создаст дружины, которые будут проверять в домах и подъездах всех подозрительных: кто они, на каком основании объявились или живут здесь. Возможно, самый неприметный человек, тихо пробирающийся в свою квартирку, и есть преступник, только что запустивший часовой механизм. Все поправимо и обратимо. Пока не грянет взрыв.
   Мне всегда казалось, что подруга живет в более возвышенном и чистом мире, чем я. Мы никогда не откровенничали, не говорили о личном, о чувствах, чаще беседовали о книгах и кино или обсуждали общих знакомых.

Глава 3
Сны

   «Мне снилась осень в полусвете стекол …»
Б.Пастернак
   Их становилось все больше, постепенно вся комната заполнилась полупрозрачными птицами. Они находились в непрерывном движении. Трепыхались. Парили. Так тесно забили собой пространство от пола до потолка, что не продохнуть. Серо-белый воздух комнаты стал движущимся, живым.
   Жаль, что нельзя запечатлеть сны. Положить рядом с подушкой видеокамеру. В момент самого яркого сна заснять. Как было бы интересно составить фильм из снов. Не какое-то подобие, когда по студии бегает взволнованный продюсер и режиссер рожает коммерчески-привлекательное воплощение своих безумий. А самый настоящий «сонный» фильм. Как было бы интересно посмотреть такой фильм о снах Кафки или Пикассо.
   Поставила эмалированную кружку на белую простыню кровати, с потолка в нее лил дождь. Было сыро и холодно, я проснулась в слезах, перевернулась на другой бок. Там какие-то три женщины сидели, закутанные в длинные шерстяные пончо. Потом оказалось, что между их телами и тканью – инкубатор змей. Множество маленьких змеенышей растут там в тепле. И вот я тоже закутываюсь в шерстяное пончо. Чувствую прикосновение к своему телу змеи. Просыпаюсь болезненно и мгновенно, будто на бегу отряхиваюсь от сна, а он не отпускает …
   Его комната. Тот же черный кожаный диван, два компьютера, расческа и зеркальце, не его, женщины. Мечусь по квартире, его нигде нет, душно, зря пришла сюда, поздно, он исчез. Предметы, некогда имевшие прямого отношения к нему и ко мне, больше не имеют никакого смысла.
   Зеленые листья. В каком-то соннике говорится, что зеленая трава и листья снятся к любви. Смотрю на эти листья, хочу дотронуться до них, но что-то шевелится там, я вижу толстых голодных гусениц, просыпаюсь, пока они не успели превратиться во что-нибудь еще более безобразное. В комнате темно. Я боюсь темноты после того, как однажды ночью в ванной упало зеркало. Я лежу и рассматриваю контуры предметов, испепеляемых моей фантазией в движущиеся тени. Глубокая, звенящая тишина. Звук. В пианино задребезжала струна. Скрипнула паркетина в коридоре. На балконе что-то треснуло, упала капля. На улице лай собаки, переходящий в протяжный, одинокий вой-стон. Страх-поезд уже несется, невозможно его остановить. Кажется, порвется лишь одна нить, последняя, тоненькая, и сны перейдут в явь.
   Церковное золото. Ряды икон, решетка, о которую обычно в экстазе бьются грешницы и богомолки. Церковь пуста, сияющая чистым, бело-желтым золотом, подобно солнечному; на площадке перед иконами движется худенький, одетый лишь в набедренную повязку, святой. Вокруг его головы сияет нимб. Его тонкие руки и ноги, почти детское лицо. Он движется плавно, размеренно, это стиль журавля ушу: пальцы прижаты один к другому, вытянуты в птичье крыло. На маленькой площадке, в солнечном сиянии, он медленно движется, погруженный в ощущения своего тела, в свои мысли, полные гармонии, а вокруг сгущается тьма…
   Серая осенняя улица, жду трамвая. Саша приближается с незнакомой, бледной девушкой. Он вызывающе смотрит на меня, она что-то говорит, подсмеивается, я стою в отдалении. Наконец, подходит трамвай, открывается всего одна пара дверей. Значит, мне неминуемо придется войти вместе с ними, заставляю себя двинуться в направлении дверей серо-коричневого трамвая, и, вдруг отчетливо вспоминаю, что проездной остался на ночном столике, поворачиваю к метро Новокузнецкая, на бегу понимаю, что они смотрят мне вслед, говорят обо мне. Я бегу, а трамвай едет за мной, даже там, где нет рельсов, приближаясь все ближе и ближе по темно-серой улице, мимо серых лип, по серому асфальту…
   Теперь та незнакомая девушка у меня в гостях. Мы, молча, пьем чай за кухонным столом. Я пытаюсь сохранять спокойствие – не хочется больше иметь подруг. Боюсь, что ситуация повторится снова. У нее усталые глаза бродячей собаки, она одинока, но я не хочу больше никого возвращать к жизни, отдавать свое тепло. Я сижу, будто бы за стеной, и не желаю вдаваться в подробности ее горестей. Все они хороши, пока не почуяли мужчину. Мне душно, моя голова скатилась с подушки на простынь, не могу понять, как выпроводить эту новую подругу из своей жизни, мы сидим с ней на паласе, составляем икебану из сухих мертвых цветов. На бумаге лежат цветки тысячелистника и пижмы, колючки чертополоха, колоски, мы укладываем их в высокую белую пепельницу. Наконец-то она уходит, оставив сухой букет, мне очень нравятся эти зеленые и желтые сухие цветы, но я ничего не могу с собой поделать, выбрасываю их в форточку вместе с пепельницей. Мне стыдно за свой поступок: новая подруга и икебана не виноваты в моих прошлых несчастьях, сухие желтые цветы никак не связаны с событьями моей жизни. Это моя слабость и желание защититься.
   Телефонный звонок. Комната с васильковыми стенами. Слышу его голос в трубке. Не могу разобрать слова, но мне становится хорошо, значит, он сказал то, что я так давно ждала. Но волна тепла длится неуловимый отрезок времени, меньше мгновения. Звук милого голоса улетает, растворяясь в утренней полоске света на темно-сером фоне потолка.

Глава 4
Ситуации

   Раньше мне казалось, что существует множество ситуаций, которые по особой, скрытой логике, никогда не смогут произойти в моей жизни. Теперь их количество тает, они плавно происходят одна за одной. Развожу руками, не переставая удивляться, как же это могло случиться, испытываю непередаваемый панический ужас – значит, все возможно.
   Ремонт завершен несколько дней назад. Белые стены, розово-фисташковый кафель в ванной. Привезена из магазина мягкая мебель и белый абажур с галогенной лампой, светящий дневным светом в потолок. Книги из связок расставлены по полкам, на пол уложен палас, все новое. Уют придет потом, я надеюсь, что здесь буду счастлива, а пока это – отремонтированная квартира с белыми обоями и блестящими дверными ручками. Скоро здесь возникнет много новых людей, это окрасит квартиру и мою жизнь. Последний штрих: купила зеркало из шести отдельных плиток, которые приклеивала на кафель специальными липучками. Мы выбирали зеркало с ним вдвоем, он говорил, что лучше купить обычное, в розовой раме, под цвет кафеля, но мне понравилось это. Оно похоже на готическое окно. Я приклеивала зеркальные плитки и думала о нем, улыбаясь.
   Почему он говорит, что я ребенок, что у меня все легко и просто. Я вру, что научилась готовить, вру, что больше не хожу на выставки и в кино, вру, что сижу дома, что шью платья и читаю книги о воспитании детей. Я изменила стиль. Стала носить длинное пальто и сапоги на таких высоких каблуках, что после них болят ноги. Делаю вамп-макияж и маникюр, волосы мои стали ржаными и длинными. А за его спиной я хожу на выставки, набросив небрежные свитера и замшевые клеша с ботами на рифленой подошве, вечером звонит он и спрашивает, чем я занималась сегодня. Вру, что вязала шарф и пекла пирог. Мне так хочется быть домашней и ручной для него. Только для него быть такой. Или хотя бы казаться.
   Ночь, сквозь глубокий-глубокий сон и темноту – странный звук. И, вдруг, догадка, заставляющая проснуться окончательно – да это же звук бьющегося стекла. Лежу неподвижно. Пытаюсь вселить в себя надежду – соседка сверху пошла ночью попить, уронила чашку на кафель. Не хочу вставать, оттягиваю момент, но надо идти. В темноте – лучи уличных фонарей и темные, искаженные предметы. В светлом квадрате на потолке – тени-скальпели листьев цветка с подоконника.
   Коридор. Выключатель. Полоса света из ванной. Рука медленно открывает дверь. Свет холодным молоком выплескивается в глаза. Пустая стена. А на новеньком кафеле пола – черные и зеркальные треугольники, квадраты, ромбы. Зеркало упало. И разбилось. Глубокой ночью. Растеряно смотрю на осколки, роняю руки, сердце упало и теперь бьется все быстрее и быстрее, будто хочет вырваться и улететь. Пустая стена похожа на разочарование. Разочарование начинается, когда где-то в квартире, ночью, из глубины сна слышен звук бьющегося о кафель зеркала. Но, как же так?
   
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать