Назад

Купить и читать книгу за 135 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Действительность. Текст. Дискурс

   В книге рассмотрены проблемы взаимосвязи действительности, текста и дискурса как неразрывных составляющих структуры и содержания общения, которое всегда реализуется в конкретном коммуникативном пространстве. Каждая из фигур коммуникации – действительность, текст и дискурс – могут сосуществовать в реальном, латентном, квазии виртуальном состоянии. Элементами их скрепления в общении выступают прецедентные феномены, стереотипы общения, невербальные элементы и элементы ландшафта действительности.
   Для студентов филологических специальностей и преподавателей.


Юрий Евгеньевич Прохоров Действительность. Текст. Дискурс

Введение I

   И когда на земле будет окончательно покончено c курением, на пачках сигарет вместо слов «Курение опасно для вашего здоровья» будут писать: «Уточняйте термины, и этим вы избавитесь от многих недоразумений».

Из несбыточного
   Прочитав название работы, а потом эпиграф, лингвист подумает: «Экая претенциозность!». Положим, не большая, чем название известной работы, появившейся примерно три десятилетия назад: «Мысли о русском языке». Кроме того, лингвист еще и не догадывается, что дальше будет еще претенциознее… Безусловно, автор осознает, что его претенциозность – не Бог весть что[1]. Просто до вершин научного стиля изложения ему далеко, а тянуться-то хочется!.. Хотя справедливо замечено, что «как от дескриптивной, так и от индексальной референции отличаются «цитатные» употребления именных групп, которые подобно именным группам, используемым при «презумптивной» повторной номинации, характеризуются определенностью. При «цитатном» употреблении референт обозначается посредством той же именной группы, посредством которой он был обозначен в предшествующем тексте, хотя дескрипторное содержание такой именной группы недостаточно для однозначной идентификации референта». Но, с другой стороны, ведь «если понимать пассиорему как единицу описания класса неречевых поступков (но отнюдь не действий), указывающую на реорганизацию этнического пространства за счет ментально-культурологических взрывов (по Лотману), изменяющих модусы взаимосвязей синментальности и палеоментальности (в этой связи особую важность приобретает проблема потерь и компенсаций в этнических утилитарно-ценностных «картинах мира»), то (этнопсихо)бихевиолектему/(этнопсихо)семиолектему следует считать единицей описания класса речевых действий. Иными словами, этническое пространство/этническое поле есть не что иное, как когерентная совокупность пассиорем (как форм, в которых реализуются когиолекты) и бихевиолектем/семиолектем».
   И все это, по категоричному настоянию авторов, должно выводиться «в светлое поле сознания»… Конечно, это – вершины, звезды! («Что общего между женщиной за рулем и звездой? – Мы ее видим, а она нас – нет»). И только пиетет перед ними не позволяет вспомнить незабвенного «друга Аркадия»…
   Но светлое поле сознания напоминает, что пункт 2 статьи 3 проекта Федерального закона «О русском языке как государственном языке Российской Федерации»[2] гласит: «Не допускается (много чего не допускается. – Ю.П.)… употребление нецензурных слов и выражений (это пока о другом. – Ю.П.), а также иностранных слов и словосочетаний при наличии соответствующих аналогов в русском языке». Вот оно, главное – «при наличии аналогов»! Ибо нет ничего более русского, чем слово «аналог». Иначе бы оно не допустилось… Так что автор также смело может позволять себе использовать в работе некоторые подозрительно русские слова типа «дискурс», «вербальный» и, извините, «когнитивность»… Ну не может он устоять перед желанием прислониться к высокому, пусть и в мокроступах!..
   И вообще! В молодые годы автора были популярны сборники «Ученые шутят». Правда, в них шутили в рамках дозволенного только нефилологи – физики, математики и пр. Тогда их время было. Но ведь сейчас появились и филологи-шутники: «Психолингвистика в анекдотах», «Грамматика в анекдотах»[3]. Тексты художественной литературы одни исследователи подразделяют на «светлые, темные, печальные, веселые, красивые, сложные и смешанные», другие – «на моногамные и полигамные, фаллические и вагинальные, а также тексты-жены, тексты-любовницы, тексты-любимые» (если кто-то хочет уточнить эту классификацию или поспорить с ней – к авторам; но аккуратнее, они – доктора филологических наук…).
   В каждой шутке, как часто говорят, есть доля истины – и доля шутки… Попробуем найти золотую середину – может быть, тогда и истина станет не только яснее, но и интереснее?

Введение II

   – Кто может писать воспоминания?
   – Любой.
   – Почему?
   – Потому что никто не обязан их читать…
А.И. Герцен. Былое и думы
   В последнее время практически все работы по культуроведению начинаются со слов: «Существует более двухсот (трехсот, четырехсот и т. п.) определений культуры»… Более комфортной ситуации для исследователя быть, на наш взгляд, не может! В самом деле, ну кто же с полной серьезностью будет заниматься критическим разбором 401 – го определения?! С другой стороны, новый автор защищен от язвительной критики своего маститого предшественника за то, что не учел в своей работе 247-го определения: ведь и сам маститый никогда не застрахован от ответного замечания о том, что недостаточно глубоко проанализировал 171-е…
   Конечно, терминологическая проблема «текст-дискурс» стартовала значительно позже, однако, как сказали бы специалисты-лошадники, «приняла резво». Если внимательно рассмотреть хотя бы основные определения и текста, и дискурса, а к ним еще добавить и описание точек зрения на их взаимосвязь, то на собственную точку зрения не останется или сил, или полиграфических мощностей. В целом ряде работ одно только обобщение разных взглядов на эту проблему занимает несколько страниц[4].
   Но все разумные доводы бессильны справиться с исследовательским зудом – если он охватил, то никакое чтение предшественников не поможет! И тянется рука к перу, перо – к бумаге…
   Не отрицает наличие этого всесильного зуда и автор данной работы. Правда, по его мнению, у него есть некоторое смягчающее вину обстоятельство (а у какого автора его нет?!). Его интересует не столько собственное приобщение к высокому терминотворчеству, сколько практика его непосредственной деятельности: обучение русскому языку, русскому речевому общению, общению с носителями русского языка иностранцев. Однако эта утилитарная цель (использование термина «прагматическая» может вызвать не нужный пока на этапе «Введения» взрыв страстей) требует решения не менее утилитарного вопроса: на чем мы можем учить этому общению? К единицам обучения, кроме прочего, относится и текст (см. Азимов и др., 1999; 77) – но чему мы учим на основе текстов? Коммуникации? Или мы даем иностранцу некоторые знания, заключенные в тексте, на базе которых он (сам?) будет строить коммуникацию? Или мы должны ему давать набор некоторых высказываний (это также единица обучения), соотнесенных с ситуациями реального общения носителей русского языка в родных для них условиях коммуникации? Или мы и то и другое должны представить ему в некотором наборе упражнений (это – элементарная единица обучения), «пройдя» которые иностранец и вступит в общение с нами? И сколько всего «этого» ему необходимо, чтобы понять короткий русский анекдот: «Василий Иванович, белые в лесу! – Эх, Петька, не до грибов сейчас!».
   Поэтому не корысти ради, а потребностей изучающих русский язык для, автор и вынужден обратиться к этой проблематике. А в глубине души автора пусть теплится надежда, что этим обращением он действительно поможет им, а не окончательно запутает сам себя…
   Словом, как писал М.В. Ломоносов в своей оде «На взошествие когнитивности и прагматики»:
«Открылась бездна, звезд полна.
Звездам числа пет, бездне – дна…»

Глава I
Текст и дискурс

   «И он ему сказал». «И он ему
   сказал». «И он сказал». «И он ответил»,
   «И он сказал». «И он». «И он во тьму
   воззрился и сказал». «Слова на ветер».
   «И он ему сказал». «Но, так сказать,
   сказать «сказал» сказать совсем не то, что
   он сам сказал». «И он «к чему влезать
   в подробности» сказал; все ясно. Точка».
   «Один сказал другой сказал струит».
   «Сказал греха струит сказал к веригам».
   «И молча на столе сказал стоит».
   «И, в общем, отдает татарским игом».
   «И он ему сказал». «А он связал
   и свой сказал, и тот, чей отзвук замер».
   «И он сказал». «Но он тогда сказал».
   «И он ему сказал; и время занял».
И. Бродский. Песня в третьем лице
   Дикари просто говорят, а мы все время что-то «хотим» сказать…
А.П. Пешковский. Объективная и нормативная точка зрения на язык
   В начале было слово. И это было хорошо. Из слов возникли тексты. И это было правильно. Потом выделили дискурс. И это было необходимо. Потом пришли лингвисты и все запутали.
Сб. «Новое в лингвистике», И век до н. э.
   Не будем начинать ab ovo! Это не диссертационное исследование, где главная цель – не обидеть предшественников, один из которых может оказаться оппонентом. За века исследования текста из его ovo вылупилось уже практически все, что могло: и трепетные несушки, и бойцовые петухи, и канувшие в лету отечественные голубоватые птеродактили, буревестники несостоявшегося изобилия, и даже гомункулы общества потребления – «ножки Буша», вылезающие прямо из яйца в замороженном виде… Ovo дискурса еще не может гордиться такой историей, но и его бройлеры уже стали группироваться и подыскивать себе номинацию, которая отличала бы их от бройлеров соседней птицефабрики.
   Кроме того, основная работа по описанию разных взглядов на текст и на дискурс, а также их взаимосвязь уже в той или иной степени проделана авторами многих исследований последних лет. Поэтому интереснее – а на наш взгляд, и показательнее – сопоставить именно эти обобщения, а не частные определения, которые считает своим долгом дать практически каждый исследователь, поминающий в своем труде, а иногда и просто в научной суе эти термины[5].
   Начнем, по старшинству, с текста.
   В.В. Красных. Виртуальная реальность или реальная виртуальность? М., 1998. С. 193–197
   Текст – явление настолько многогранное и разноплановое, что не существует, да и вряд ли может существовать единое его понимание и определение.
   Каждый исследователь вкладывает в понятие «текст» свой собственный смысл и дает термину свое собственное толкование исходя из постулатов той науки, представителем которой является, и в соответствии со своими научными взглядами, представлениями и пристрастиями, в соответствии со своей концепцией и пониманием природы языка и человека.
   Многими лингвистами уже давно признано, что текст есть едва ли не основная единица коммуникации, ибо, по выражению Г. Вайнриха, «мы говорим нормально не разрозненными словами, а предложениями и текстами, и наша речь покоится на ситуации» (цит. по: [Шмидт, 1978])
   Такое понимание текста характерно не только для «чистых» лингвистов и философов языка, но и для тех исследователей, которые изучали речевые произведения с точки зрения психологии и психолингвистики: текст – это основная единица коммуникации», это «феномен реальной действительности и способ отражения действительности, построенный с помощью элементов системы языка» [Леонтьев, 1979; Белянин, 1988].
   На наш взгляд, именно референция (соотнесенность с соответствующей ситуацией, о чем говорил еще Бенвенист) отличает текст от иных единиц языка, сама же ситуация имеет «статус полноправного компонента структуры текста» [Барт,1978].
   В связи с этим достаточно давно уже была выдвинута идея автономной науки о тексте – транслингвистики, лингвистики (связного) текста (о становлении лингвистики текста как самостоятельной дисциплины – см., например, [Москальская, 1981]). При этом задача данной научной дисциплины понималась как необходимость «найти и построить систему грамматических категорий текста с содержательными и формальными единицами именно этой сферы» [Николаева, 1978], «описать сущность и организацию предпосылок и условий человеческой коммуникации» [Ка1-lmeyer, 1974]. Однако попытки максимально точно и строго определить формальные и содержательные единицы сопровождались признаниями, что «грамматика текста есть, очевидно, грамматика полей и градуальных переходов, а не система оппозиций дискретных элементов» [Николаева, 1978]. Модели описания текста создавались учеными с учетом вертикального или горизонтального порождения текста [Николаева, 1978].
   Специфика же психолингвистического подхода к тексту «состоит в рассмотрении текста как единицы коммуникации, как продукта речи, детерминированной потребностями общения» [Белянин, 1988] (что явно коррелирует с теорией коммуникации «чистых» лингвистов). Поскольку цель любого общения состоит в том, чтобы некоторым образом изменить поведение или состояние реципиента (собеседника, читателя, слушателя), т. е. вызвать определенную вербальную, физическую, ментальную или эмоциональную реакцию, то задачей текста является воздействие на реципиента, но только в том случае, если автор текста выбрал языковые средства, адекватные своему замыслу (коммуникативной программе), а реципиент понял текст адекватно замыслу автора. И поскольку «текст не существует вне его создания и восприятия» [Леонтьев, 1969], то, следовательно, задачей лингвистики текста признается исследование процессов и механизмов порождения и восприятия текста во всей совокупности текстовых элементов и категорий. При этом «основой построения психолингвистической модели того или иного типа должен быть учет не только лингвистических аспектов его организации, но и психологических мотивов его порождения. Построение психолингвистической модели восприятия должно строиться как на основе учета содержательных и формальных характеристик текста, так и психологических закономерностей восприятия текста различными реципиентами» [Белянин, 1988].
   Как отмечалось многими исследователями, текст, как явление языковой и экстралингвистической действительности, представляет собой сложный феномен, выполняющий самые разнообразные функции: это и средство коммуникации, и способ хранения и передачи информации, и отражение психической жизни индивида, и продукт определенной исторической эпохи, и форма существования культуры, и отражение определенных социокультурных традиций и т. д. Все это обусловливает многообразие подходов, множественность описаний и многочисленность определений текста.
   Так, с точки зрения лингвистики текста, текст есть «феноменологически заданный первичный способ существования языка» [Шмидт, 1978]; «связный текст понимается обычно как некоторая (законченная) последовательность предложений, связанных по смыслу друг с другом в рамках общего замысла автора» [Николаева, 1978], это «понятие одновременно синтагматическое и функциональное. Это – специальным образом организованная, закрытая цепочка предложений, представляющая собой единое высказывание» [Москальская, 1981]. Вместе с тем текст «включается в цепь связей» и трактуется как «множество высказываний в их функции и – соответственно – как социокоммуникативная реализация текстуальности» [Schmidt, 1973]. При этом текст есть «не просто совокупность цепочечных микроструктур, но некоторое глобальное единство, макроструктура», все высказывания которой «связаны не только линейной, но и глобальной когерентностью» [Николаева, 1978]. Текст понимается как структура любого законченного и связного, независимого и грамматически правильного письменного или устного высказывания (на эмическом уровне; напр., Koch: «Textem») или как актуальная реализация этого высказывания (на этическом уровне; напр., Harweg: «Textvorkommen») [Дресслер, 1978]. Текст как объект транслингвистики определяется как «любой конечный отрезок речи, представляющий собой некоторое единство с точки зрения содержания, передаваемый со вторичными коммуникативными целями и имеющий соответствующую этим целям внутреннюю организацию, причем связанный с иными культурными факторами, нежели те, которые относятся к собственно языку» [Барт, 1978].
   С точки зрения теории речевых актов, диалогический текст (являющийся по сути одним из видов текста) представляется в виде «связной структуры минимальных единиц, формирующих статическую иллокутивную структуру диалога»; «минимальная диалогическая единица, или минимальный диалог» понимается как последовательность реплик двух участников – адресанта и адресата, характеризующаяся определенными особенностями [Баранов, Крейдлин, 1992].
   При этом диалог рассматривается как «система обязательств его участников по удовлетворению коммуникативной потребностей собеседника» и определяется как «система иллокутивных вынуждений» [Баранов, Крейдлин, 1992].
   Согласно теории массовой коммуникации, текст представляет собой иерархию коммуникативных программ и подчинен деятельности, в которую он включен (см. работы таких исследователей, как, например, И.Р. Гальперин, А.М. Шахнарович, И.А. Зимняя, Ю.А, Сорокин, Е.Ф. Тарасов, В,Г. Борботько, Дридзе, А,С. Штерн, Ю.В. Ванников, А.Е, Ножин), При психолингвистическом подходе текст понимается как развернутое высказывание, «которое должно обладать законченностью в плане выражения замысла» и которое «должно быть представленно структурно в виде отдельных более или менее отдельных групп высказываний, связанных между собой на формально-грамматическом и семантическом уровнях» (идея высказывалась И.Р, Гальпериным; цит, по [Белянин, 1988]). При этом текст, понимаемый как целостное речемыслительное образование, противопоставляется речи как результату спонтанного говорения, как речь обработанная – спонтанно порожденным высказываниям [Белянин, 1988].
   С точки зрения современной лингвистики (художественного) текста (учитывающей психолингвистические аспекты порождения и восприятия текста), «текст есть продукт, порожденный языковой личностью и адресованный языковой личности. В тексте реализуется антиномия: системность/индивидуальность.» При этом признается, что «текст мертв без акта познания» [Тураева, 1994].
   A propos I: И все же, перечитав эти обзоры, автор чувствует необходимость привести хотя бы некоторые определения[6]: «Текст – объединенная смысловой связью последовательность знаковых единиц, основными свойствами которой являются связность и цельность» (Николаева, 1997; 555). «Текст может быть определен как речевое коммуникативное образование, функционально направленное на реализацию внеязыковых задач» (Вишнякова, 2002; 183). «Текст представляет собой системно-структурное образование, обладающее упорядоченной (иерархической) организацией, которая обеспечивается связностью – глубинной и поверхностной, локальной и глобальной… Текст как процесс и текст как продукт – две тесно связанные между собой, но существенно различные стороны одного явления» (Дымарский, 1999; 21–22). Текст – это «1) вербальный и знаково зафиксированный (в устной или письменной форме) продукт речемыслительной деятельности; 2) вербальная и знаково зафиксированная «реакция» [не с позиции бихевиоризма. – прим. В.К. – Ю.П.] на ситуацию; 3) опосредованное и вербализованное отражение ситуации; 4) речемыслительный продукт, который обладает содержательной завершенностью и информационной самодостаточностью; 5) речемыслительный продукт, который обладает тематическим, структурным и коммуникативным единством; 6) нечто объективно существующее, материальное и поддающееся фиксации с помощью экстралингвистических средств (например, орудий письма, бумаги, аудио-/видеопленки и т. д.); 7) некая особая предикативная единица, если под предикацией понимать вербальный акт, с помощью которого автор интерферирует («вписывает») в окружающую действительность отраженную в его сознании картину мира, результатом чего является изменение объективно существующего реального мира; 8) нечто изменяющее окружающий мир, экстралингвистическую реальность самим фактом своего существования; 9) с точки зрения формально-содержательной структуры и вычленения в дискурсе, текст есть речевое произведение, которое начинается репликой, не имеющей вербально выраженного стимула, и заканчивается последней вербально выраженной реакцией на стимул (вербальный или невербальный) (Красных, 1998; 198[7]).
   Теперь – о дискурсе[8]. Рассмотрим несколько аналогичных обзоров понимания дискурса, представленных в работах последних лет.
   М.Л. Макаров. Интерпретативный анализ дискурса в малой группе. Тверь, 1998. С. 68–72.
   Дискуссия о формализме и функционализме (functionalism vs formalism debate – см, Nuyts 1995; Schiffrin 1994; Leech 1983;) имеет две стороны: во-первых, сталкиваются два трудносовместимых взгляда на лингвистические исследования (методологический аспект), во-вторых, обсуждаются различные точки зрения на природу самого языка (теоретический аспект).
   Формализм исходит либо из утверждения об отсутствии у языка собственных однозначно определяемых функций, либо из признания полной независимости формы от функции (ключевые слова autonomy и modularity – Newmeyer 1988а, 1991) Поэтому в своей методологии формализм настаивает на анализе исключительно структурных особенностей языка «в себе».
   Принцип функционализма исходит из семиотического понимания языка как системы знаков, которая служит или используется для достижения каких-либо целей, иначе, выполнения функций. Методология функционализма предполагает изучение структуры и функционирования языка с целью выявления соответствий между ними. Теоретически функционализм основывается на признании взаимозависимости между формой и функцией, учёте влияния употребления языка на его структурные характеристики…
   Функционализм придерживается следующих принципов или аксиом, формирующих «грамматику языковых игр» сторонников данного подхода (ср.: Кобрина 1981, Бондарко 1984, Given 1995, Nuyts 1995 и др.):
   – язык – это социально-культурная деятельность;
   – структура обусловлена когнитивной или коммуникативной функцией;
   – структура не произвольна, а мотивирована, иконична;
   – постоянно имеют место изменения и вариативность;
   – значение зависит от контекста, оно неатомично;
   – категории размыты, «менее чем дискретны»;
   – структура – гибкая, адаптивная система, не застывшее формирование;
   – грамматики постоянно возникают и видоизменяются;
   – правила грамматики допускают отклонения…
   Определение такой категории, как дискурс, уже предполагает некоторую идеологическую ориентацию, собственную точку зрения на анализ языкового общения. Дебора Шифрин (Schiffrin 1994: 20–43) видит три подхода к определению дискурса (ср: Brown, Yuie 1983; Stubbs 1983; Macdonell 198C; Crusius 1989; Burton 1980; Maingueneaue. a. 1992; Nunan 1993; vanDijk 1997).
   Первый подход, осуществляемый с позиций формально ориентированной лингвистики, определяет дискурс просто как «язык выше уровня предложения или словосочетания» – «language above the sentence or above the clause» (Stubbs 1983; ср.: Schiffrin 1994; Steiner, Veltman 1988; Stenstrom 1994 и др), «Под дискурсом, следовательно, будут пониматься два или несколько предложений, находящихся друг с другом в смысловой связи» (Звегинцев 1976) – критерий смысловой связности вносит заметную поправку.
   Многие разнообразные формально-структурные лингвистические школы объединяет сосредоточенность на анализе функций одних элементов языка и «дискурса» по отношению к другим в ущерб изучению функций этих элементов по отношению к внешнему контексту. Формалисты обычно строят иерархию составляющих «целое» единиц, типов отношений между ними и правила их конфигурации. Но высокий уровень абстракции подобных моделей затрудняет их применение к анализу естественного общения.
   Второй подход дает функциональное определение дискурса как всякого употребления языка: «the study of discourse is the study of any aspect of language use» (Fasold 1990); «the analysis of discourse, is necessarily, the analysis of language in use» (Brown, Yule 1983; ср.: Schiffrin 1994). Этот подход предполагает обусловленность анализа функций дискурса изучением функций языка в широком социокультурном контексте. Здесь принципиально допустимыми могут быть как этический, так и эмический подходы. В первом случае анализ идёт от выделения ряда функций (например, по P.O. Якобсону) соотнесения форм дискурса (высказываний и их компонентов) с той или иной функцией. Во втором случае исследованию подлежит весь спектр функций (не определяемых априорно) конкретных форм дискурса.
   Д. Шифрин предлагает и третий вариант определения, подчёркивающий взаимодействие формы и функции: «дискурс как высказывания» (discourse utterances – Schiffrin 1994; ср.: Clark 1992: Renkema 1993; Drew 1995). Это определение подразумевает, что дискурс является не примитивным набором изолированных единиц языковой структуры «больше предложения», а целостной совокупностью функционально организованных, контекстуализованных единиц употребления языка. В этом случае вызывают затруднение различия подходов к определению высказывания (ср.: Арутюнова 1976; Бенвенист 1974; Леонтьев 1979; Бахтин 1979; Степанов 1981; Колшанский 1984; Падучева 1985; Слюсарева 1981; Сосаре 1982; Адмони 1994; Чупина 1987; Сергеева 1993; Лурия 1975; энонсема – Борботько 1981; Blakemore 1992; Brown, Yule 1983; Levinson 1983; Sperber, Wilson 1995 и др.)…
   Требует краткого комментария соотношение понятий дискурс, текст и речь. Иногда их разграничение происходит по линии письменный текст vs устный дискурс, что неоправданно сужает объём данных категорий, сводя к только двум формам языковой действительности – использующей и не использующей письмо (ср.: Гальперин 1981; Дридзе 1984; Москальская 1981; Тураееа 1986; Филиппов 1989; Реферовская 1989; written text vs; spokendiscourse – Couithard 1992; 1994). Такой подход весьма характерен для ряда формальных подходов к исследованию языка и речи.
   На основании этой дихотомии некоторые предпочитают разграничить анализ дискурса (объектом которого, по их мнению, должна быть устная речь) и лингвистику (письменного) текста: «there is a tendency… to make hard-and-fast distinction between discourse (spoken) and text (written). This is fleeted even in two of the names of the discipline(s) we study – discourse analysis and text linguistics» (Hoey 1983/4). Такой подход иногда не срабатывает, например, доклад можно рассматривать одновременно как письменный текст и выступление (коммуникативное событие), хотя и монологическое (в традиционных терминах) по своей природе, но тем не менее отражающее всю специфику языкового общения в данном типе деятельности (Goffman 1981). О неадекватности строгого разграничения дискурса и текста пишет и сам Хоуи: «it [the distinction – М. М.] may at times obscure similarities in the organization of the spoken and written word» (Hoey 1983/4).
   В начале 70-х была предпринята попытка дифференцировать категории текст и дискурс, в Европе до этого бывшие нередко взаимозаменяемыми, с помощью фактора ситуации. Дискурс предлагалось трактовать как «текст плюс ситуация», а текст, соответственно, определялся как «дискурс минус ситуация» (Widdowson 1973; Distman, Virtanen 1995). Анализ дискурса зарекомендовал себя как подход, для которого характерны повышенный интерес к более продолжительным, чем предложение, отрезкам речи и чувствительность к социальному контексту ситуации: «а rapidly expanding body material which is concerned with the study of socially situated speech united by interest in extended equences of speech and a sensitivity to social context» (Thompson 1984, 74).
   Термин дискурс, понимаемый как речь, «погружённая в жизнь», в отличие от текста, обычно не относится к древним текстам, связи которых с живой жизнью не восстанавливаются непосредственно (ЛЭС. 137), хотя в последнее время наметилась тенденция к применению методологии анализа дискурса и самого этого термина, к языковому материалу разной культурно-исторической отнесённости (см.: Библейским текстам и апокалиптической литературе – Arens 1994; O’Leary 1994), а также произведениям литературы, текстам массовой культуры, психоанализу (см.: Rimmon-Kenan 1987, Shotter 1993; Maingueneaue.a. 1992; Bracher 1993; 1994; Salkie 1995 и др)…
   Некоторые трактуют дискурс как подчёркнуто интерактивный способ речевого взаимодействия, в противовес тексту, обычно принадлежащему одному автору, что сближает данное противопоставление с традиционной оппозицией диалог vs. монолог.
   Само по себе это разграничение довольно условно – о диалогичности всего языка, речи и сознания писали многие (ср.: Волошинов 1929; Бахтин 1979; Радзиховский 1985, 1988; Якубинский 1986; Бенвенист 1974, Выготский 1934; 1982; Hagege 1990, Burton 1980; Myerson 1994; Weigand 1994; Shotter 1995; Baxter, Montgomery 1996 и др.).
   В довольно-таки многих функционально ориентированных исследованиях прослеживается тенденция к противопоставлению дискурса и текста по ряду оппозитивных критериев: функциональность-структурность, процесс-продукт, динамичность-статичность и актуальность-виртуальность. Соответственно, различаются структурный текст-как-продукт и функциональный дискурс-как-процесс (text-as-product, discourse-as-process – Brown,Yule 1983; Text-als-Struktur, Text-in-Funktion-Hess-Lutiich 1979).
   Вариация на ту же тему, близкая определению дискурса по Д. Шифрин, перекликается с точкой зрения на текст как на абстрактный теоретический конструкт, реализующийся в дискурсе (van Dijk 1977; 1980) так же, как предложение актуализуется в высказывании (sentence vs. utterance)…
   По выражению Дж. Лича, текст реализуется в сообщении, посредством которого осуществляется дискурс: «DISCOURSE by means of MESSAGE by of TEXT» (Leech 1983). Таким образом, в двух сложившихся рядах предложение и текст отходят к первому, а высказывание и дискурс – ко второму (ср.; Stubbs 1983; Werth 1984; Mey 1993).
   Другой способ решения проблемы сформулировал В.В. Богданов (1990; 1993), рассматривая речь и текст как два неравнозначных аспекта дискурса. Такое решение встречается часто, например, это видно уже по титульному листу книги Analyzing Discourse: Text and Talk (Tannen 1982; discourse is either spoken or written – Stenstrom 1994; cp. Cmejrkovae a. 1994).
   He всякая речь поддается «текстовому перекодированию», но и не любой текст можно «озвучить» (Богданов 1990; Горелов 1987). Вследствие этого дискурс понимается широко – как все, что говорится и пишется, другими словами, как речевая деятельность, являющаяся «в то же время и языковым материалом» (Щерба 1974) в любой репрезентации, звуковой, графической или электронной. Текст (в узком смысле) – это «языковой материал, фиксированный на том или ином материальном носителе с помощью начертательного письма (обычно фонографического или идеографического). Таким образом, термины речь и текст будут видовыми по отношению к объединяющему их родовому термину дискурс» (Богданов 1993), причём все эти термины не образуют выраженных дихотомических пар. Такое широкое понимание дискурса сегодня всё чаще встречается в лингвистической литературе, а в философской или психологической оно уже стало нормой.
   В.И. Карасик. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград, 2002. С. 270–287
   Речевая деятельность находится в фокусе интересов современного языкознания и смежных с лингвистикой областей знания, прежде всего – психологии, социологии, культурологии. Многие термины, используемые в лингвистике речи, прагмалингвистике, психолингвистике, социолингвистике и лингвокультурологии, трактуются неоднозначно. К их числу несомненно относится такое понятие, как дискурс. Изучению дискурса посвящено множество исследований, авторы которых трактуют это явление в столь различных научных системах, что само понятие «дискурс» стало шире понятия «язык». Показательна статья С. Слембрука «Что значит “анализ дискурса”?» (Slembrouck, 2001), автор которой привлекает для объяснения сущности этого понятия такие области знания, как аналитическую философию в качестве основания лингвопрагматики, стилистику и социальную лингвистику, лингвистическую антропологию, теорию контексту ал изации, культурологию, социологию и этнометодологию.
   М. Стаббс выделяет три основные характеристики дискурса:
   1) в формальном отношении – это единица языка, превосходящая по объему предложение, 2) в содержательном плане дискурс связан с использованием языка в социальном контексте, 3) по своей организации дискурс интерактивен, т. е. диалогичен (Stubbs, 1983, р. 1). Хотелось бы обратить внимание на логическую связку между первым и вторым пунктами в этом классическом определении: изучение языковых образований, превосходящих предложение, подразумевает анализ условий социального контекста.
   П. Серио выделяет восемь значений термина «дискурс»: 1) эквивалент понятия «речь» (по Ф. Соссюру), т. е. любое конкретное высказывание, 2) единицу, по размерам превосходящую фразу,
   3) воздействие высказывания на его получателя с учетом ситуации высказывания, 4) беседу как основной тип высказывания, 5) речь с позиции говорящего в противоположность повествованию, которое не учитывает такую позицию (по Э. Бенвенисту), 6) употребление единиц языка, их речевую актуализацию, 7) социально или идеологически ограниченный тип высказываний, например, феминистский дискурс, 8) теоретический конструкт, предназначенный для исследований условий производства текста (Серио, 1999).
   В.Г. Костомаров и Н.Д. Бурвикова противопоставляют дискурсию (процесс развертывания текста в сознании получателя информации) и дискурс (результат восприятия текста, когда воспринимаемый смысл совпадает с замыслом отправителя текста) (Костомаров, Бурвикова, 1999). Такое понимание соответствует логико-философской традиции, согласно которой противопоставляются дискурсивное и интуитивное знания, т. е. знания, полученные в результате рассуждения и в результате озарения.
   Суммируя различные понимания дискурса, М.Л. Макаров показывает основные координаты, с помощью которых определяется дискурс: формальная, функциональная, ситуативная интерпретации. Формальная интерпретация – это понимание дискурса как образования выше уровня предложения…
   Функциональная интерпретация в самом широком понимании – это понимание дискурса как использования (употребления) языка, т. е. речи во всех ее разновидностях. Компромиссным (более узким) вариантом функционального понимания дискурса является установление корреляции «текст и предложение» – «дискурс и высказывание», т. е. понимание дискурса как целостной совокупности функционально организованных, контекстуализованных единиц употребления языка. Такая трактовка дискурса встраивается в противопоставление дискурса как процесса и текста как продукта речи либо текста как виртуальной абстрактной сущности и дискурса как актуализации этой сущности (отметим принципиальное единство в понимании дискурса как динамического промежуточного речевого образования в отличие от полярно различных трактовок текста – от предельно абстрактного конструкта до предельно конкретной материальной данности)…
   Ситуативная интерпретация дискурса – это учет социально, психологически и культурно значимых условий и обстоятельств общения, т. е. поле прагмалингвистического исследования. Закономерно поэтому обращение к дискурсу со стороны многих ученых, разрабатывающих теорию речевых актов, логическую прагматику общения, конверсационный анализ, анализ диалога, лингвистический анализ текста, критический анализ дискурса, проблемы социолингвистики и этнографии коммуникации, когнитивной лингвистики и психолингвистики (Макаров, 1998).
   Заслуживает внимания выделение двух типов исследований, посвященных дискурсу, – когнитивно-дискурсивных и коммуникативно-дискурсивных (Данилова, 2001, с. 46). Такое противопоставление подходов к дискурсу сводится к известному различию между семантикой и прагматикой знака. Семантика дискурса в таком понимании может трактоваться как совокупность интенций и пропозициональных установок в общении, а прагматика дискурса – как способы выражения соответствующих интенций и установок…
   В.Е. Чернявская (2001), обобщив различные понимания дискурса в отечественном и зарубежном языкознании, сводит их к двум основным типам: 1) «конкретное коммуникативное событие, фиксируемое в письменных текстах и устной речи, осуществляемое в определенном когнитивно и типологически обусловленном коммуникативном пространстве», и 2) «совокупность тематически соотнесенных текстов» (Чернявская, 2001).
   Ситуативное (точнее, культурно-ситуативное) понимание дискурса раскрывается в «Лингвистическом энциклопедическом словаре», где дискурс определяется как «связный текст в совокупности с экстралингвистическими – прагматическими, социокультурными, психологическими и др. факторами; текст, взятый в событийном аспекте; речь, рассматриваемая как целенаправленное, социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах их сознания (когнитивных процессах). Дискурс – это речь, «погруженная в жизнь». Поэтому термин «дискурс», в отличие от термина «текст», не применяется к древним и другим текстам, связи которых с живой жизнью не восстанавливаются непосредственно» (Арутюнова 1990, с. 136–137)…
   Дискурс является центральным моментом человеческой жизни «в языке», то, что Б.М. Гаспаров (1996) называет языковым существованием: «Всякий акт употребления языка– будь то произведение высокой ценности или мимолетная реплика в диалоге – представляет собой частицу непрерывно движущегося потока человеческого опыта. В этом своем качестве он вбирает в себя и отражает в себе уникальное стечение обстоятельств, при которых и для которых он был создан». К этим обстоятельствам относятся: 1) коммуникативные намерения автора; 2) взаимоотношения автора и адресатов; 3) всевозможные «обстоятельства», значимые и случайные; 4) общие идеологические черты и стилистический климат эпохи в целом и той конкретной среды и конкретных личностей, которым сообщение прямо или косвенно адресовано в частности; 5) жанровые и стилевые черты как самого сообщения, так и той коммуникативной ситуации, в которую оно включается; 6) множество ассоциаций с предыдущим опытом, так или иначе попавших в орбиту данного языкового действия (Гаспаров, 1996). Человеческий опыт органически включает этнокультурные модели поведения, которые реализуются осознанно и бессознательно, находят многообразное выражение в речи и кристаллизуются в значении и внутренней форме содержательных единиц языка.
   Анализ дискурса – междисциплинарная область знания, находящаяся на стыке лингвистики, социологии, психологии, этнографии, семиотического направления литературоведения, стилистики и философии. Анализ дискурса осуществляется с различных позиций, но всех исследователей дискурса объединяют следующие основные посылки:
   1) статическая модель языка является слишком простой и не соответствует его природе;
   2) динамическая модель языка должна основываться на коммуникации, т. е. совместной деятельности людей, которые пытаются выразить свои чувства, обменяться идеями и опытом или повлиять друг на друга;
   3) общение происходит в коммуникативных ситуациях, которые должны рассматриваться в культурном контексте;
   4) центральная роль в коммуникативной ситуации принадлежит людям, а не средствам общения;
   5) коммуникация включает докоммуникативную и посткоммуникативную стадии;
   6) текст как продукт коммуникации имеет несколько измерений, главными из которых являются порождение и интерпретация текста.
   Дискурс представляет собой явление промежуточного порядка между речью, общением, языковым поведением, с одной стороны, и фиксируемым текстом, остающимся в «сухом остатке» общения, с другой стороны…
   С позиций лингвистики речи дискурс – это процесс живого вербализуемого общения, характеризующийся множеством отклонений от канонической письменной речи, отсюда внимание к степени спонтанности, завершенности, тематической связности, понятности разговора для других людей…
   A propos II: Аналогично определениям текста приведем и несколько определений дискурса: «Дискурс – более широкое понятие, чем текст. Дискурс – это одновременно и процесс языковой деятельности, и ее результат (= текст)» (Фундаментальные направления, 1997; 307). «Под словом дискурс понимается целостное речевое произведение в многообразии его когнитивно-коммуникативных функций» (Седов, 1999; 5). «Связный текст в совокупности с экстралингвистическими – прагматическими, социокультурными, психологическими и др. факторами» (Арутюнова, 1990; 136). «Текст, взятый в событийном аспекте; речь, рассматриваемая как целенаправленное социальное воздействие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмов их сознания» (там же, 137). «Дискурс, в сущности, лишь способ передачи информации, а не средство ее накопления и умножения; дискурс не является носителем информации» (Дымарский, 1999; 40). «Под дискурсом мы понимаем вербализованную речемыслительную деятельность, включающую в себя не только собственно лингвистические, но и экстралингвистические компоненты». «Мы смотрим на текст как на основную единицу дискурса» (Красных, 1998; 190,192). «Дискурс – единство и взаимодействие текста и внелингвистических условий и средств его реализации» (Вишнякова, 2002; 183). «Центральной интегративной единицей речевой деятельности, находящей отражение в своем информационном следе – устном/письменном тексте, является дискурс» (Зернецкий, 1988; 37).

   A propos III: Не можем не остановиться еще на одном понимании взаимосвязи текста и дискурса: во-первых, потому, что оно высказано одним из крупнейших наших лингвистов, а во-вторых, потому, что при всей специфике этого понимания оно как раз и представляется нам самым непротиворечивым, хотя и не магистральным. Эта позиция отражена в работе Ю.С. Степанова «Новый реализм», причем в главе, название которой уже отражает особую позицию исследователя: «Между системой и текстом – дискурс». Ю.С. Степанов отмечает: «Термин “дискурс” (фр. discours, англ. discourse) начал широко употребляться в начале 1970-х гг., первоначально в значении, близком к тому, в каком в русской лингвистике бытовал термин “функциональный стиль” (речи или языка). Причина того, что при живом термине “функциональный стиль” потребовался другой – “дискурс”, заключается в особенностях национальных лингвистических школ, а не в предмете» (Степанов, 1998; 670). «Дискурс – это “язык в языке”, но представленный в виде особой социальной данности. Дискурс реально существует не в виде своей “грамматики” и своего “лексикона”, как язык просто. Дискурс существует прежде всего и главным образом в текстах, по таких (курсив наш. – Ю.П.), за которыми встает особая грамматика, особый лексикон, особые правила словоупотребления и синтаксиса, особая семантика, – в конечном счете – особый мир. В мире всякого дискурса действуют свои правила синонимичных замен, свои правила истинности, свой этикет. Это – «возможный (альтернативный) мир» в полном смысле этого логико-философского термина. Каждый дискурс – это «один из возможных миров». Само явление дискурса, его возможность, и есть доказательство тезиса «Язык – дом духа» и, в известной мере, тезиса «Язык – дом бытия» (там же; 676). Но – см. наш курсив – если «прежде всего» и «главным образом», и не во всех текстах, а «таких, за которыми…», то дискурс – явление не всеобщее, а частное, и по сравнению с таким всеобщим явлением, как текст, не заслуживает столь пристального внимания, и уж тем более – при таком подходе – лишается смысла многочисленное ломание копий исследователями (или исследователей?) о взаимосвязи текста и дискурса[9].
   Рассуждение Ю.С. Степанова, на наш взгляд, имеет не столько лингвистическое или философское значение, сколько методологическое – как пример выбора определенной точки зрения и последовательного рассуждения в ее рамках.
   Все приведенные выше частные определения[10]могут быть, в принципе, расположены между следующими границами: во-первых, дискурс есть текст (часть текста, тип текста, состояние текста и т. п.) – текст есть дискурс (часть дискурса, тип дискурса, состояние дискурса); во-вторых, дискурс есть произведение – дискурс есть употребление, деятельность. Какие же выводы могут следовать из рассмотренных выше определений текста, дискурса и мнений исследователей об их взаимосвязи? Очевидно, самые тривиальные:
   1. Все приведенные выше определения справедливы и отражают одну из характерных сторон таких феноменов, как текст и как дискурс. Однако следует признать, что в обзорах разных авторов часто по-разному понимаются одни и те же определения текста и дискурса, данные другими исследователями. Очевидно, что эта разница пониманий идет не столько от самих рассматриваемых феноменов, сколько от позиции и понимания их самими авторами обзоров.
   2. Текст и дискурс есть реальные явления, они и неслиянны, и нерасторжимы.
   3. Текст и дискурс есть произведения, существующие в структуре и содержании коммуникации.
   Наиболее четко и последовательно эти три параметра, на наш взгляд, отмечает и прослеживает в своих рассуждениях Чан Ким Бао, опирающаяся не только на методологию европейской (и частично американской) лингвистики, но и на философско-методологические принципы, присущие восточной школе: «Любое речевое произведение есть текст, который служит действительным средством человеческого общения. Текст имеет своего «напарника» в виде дискурса. Дискурс – это текст в действии. Текст понимается как инь, дискурс – как ян. Они подчиняются закону взаимопроникновения. Это означает, что в тексте есть элементы дискурса, а в дискурсе есть элементы текста…» (Чан Ким Бао, 2000; 5–6).

   A propos IV: В связи с тем, что иньян-концепция недостаточно широко известна и отражена в малотиражных публикациях (хотя уже и в нескольких монографиях), считаем возможным привести здесь отрывки из Введения в книгу Чан Ким Бао «Текст и дискурс (через призму иньян-концепции)», которая отражает основные положения ее докторской диссертации, защищенной в 2001 г.:
   «В моей вышедшей в 1999 году книге «Введение в изучение текста как лингвистического феномена (синтез западных и восточных взглядов в области лингвистики)» изложены основные положения нашей методологии научного исследования, основанной на древневосточной философии “И цзин” (Книги Перемен) и разработанной вьетнамским проф. Чан Ван Ко иньян-концепции применительно к изучению языка [Чан Ван Ко, 1996, 1997J. Сущность иньян-концепции заключается в следующем:
   1) Язык как космос представляет собой единство двух противоположных начал инь и ян. То, что мы говорим или слышим от собеседника, то, что мы пишем или читаем (например, слова, предложения и т. д.), – все это существует реально, все это мы можем воспринимать своими органами чувств, все это может творить любой человек, говорящий (пишущий) на определенном языке. Это ян. Он постоянно изменяется, изменяя все вокруг. С другой стороны, за всеми этими реальными актами (говорение, писание и т. д.) скрывается что-то глубинное. Это их образы, которые тоже реальны, но невоспринимаемы нашими органами чувств. Это инь. Ее может “видеть” не любой человек, а только ученый, исследователь, теоретик. Разные “видения” порождают разные тенденции, школы. Такую реальность вещей мы бы назвали антиреальностъю или виртуальностью (например, система, структура и т. п.). Реальность и виртуальность – разные понятия, но они едины, как едины у человека душа (инь) и тело (ян). Это единство инь и ян мы называем Великим Пределом (этот термин заимствован из Книги Перемен и, как нам представляется, адекватно отражает идею единства). Движение, взаимодействие, взаимопроникновение и взаимопревращение этих начал внутри Великого Предела составляют главное содержание восточного взгляда на язык.
   2) Если язык представляется Великим Пределом, то каждый составляющий его компонент тоже Великий Предел, т. е. он, в свою очередь, представляет собой единство инь и ян. Текст, например, в нашем понимании является Великим Пределом, в нем едины виртуальные сущности – системноструктурное образовние текста (инь) и реальные речепроизводящие компоненты текста (ян). Таким образом, текст является микрокосмосом по отношению к языку как макрокосмосу. Это означает, что все, что характерно макрокосмосу (языку), должно быть отражено в микрокосмосе (тексте).
   3) Иньян-концепция признает роль человека познающей (когнитивной и созидательной, прагматической) силой, которая вместе с системной (или системно-структурно-функциональной) силой образуют единое целое, что мы называем человеческим языком, представляющим собой истинный предмет и объект лингвистического исследования. Таким образом, мы видим перед собой такую лингвистическую модель, которая характеризуется системоцентричностью (инь) и антропоцентричностью (ян). Эту модель можно изобразить в следующей схеме:

   Эта схема вполне может быть применима к любым языковым единицам, в том числе и к предмету нашего обсуждения – тексту, который, как было сказано выше, тоже является Великим Пределом.
   Концепция иньян не исключает, а, наоборот, предполагает интеграцию традиционных исследовательских методов, таких, как структурный, функционально-семантический, дескриптивный, метод компонентного анализа, метод анализа по непосредственно составляющим и др.
   Текст существует не как самоцель. Он функционирует в речи в виде дикурса. Текст является потенциалом (инь), дискурс же – реализацией этого потенциала в речевой деятельности (ян). Иньян-концепция предполагает решение вопроса дискурса в тесной связи с вопросом текста как две противоположные стороны одной сущности. При этом учитываются все лингвистические и экстралингвистические факторы, участвующие в организации и функционировании текста как средства речевого общения.
   Структура дискурса состоит из двух компонентов: лингвистический (инь), который составляют системные языковые единицы: словоформа и предложение, и экстралингвистический (ян), который составляют ситуация, прагматический, социокультурный, психологический и другие факторы… Дискурс характеризуется категориями актуального членения, пресуппозиции, субъективной модальности, конситуации и коммуникативного акта. Текстовые и дискурсивные категории при всех своих различиях объединяются двумя особенностями: объемностью (пространством) организации и линейностью (временем) появления в речи компонентов. И текст объемен и линеен, и дискурс объемен и линеен» (Чан Ким Бао, 2000; 3–7).

   Таким образом, в нашем представлении текст и дискурс не находятся между собой в родо-видовых отношениях (каждый из них не является частью другого), дискурс не является промежуточным явлением между речью, общением и языковым поведением или промежуточным звеном между системой и текстом, он не есть текст в совокупности с экстралингвистическими параметрами, равно как и текст не является дискурсом за минусом этих параметров. Но если они равноположены, то и рассматривать их и их взаимосвязь друг с другом можно только «сверху», от более высокого уровня обобщения, в которое они на равных входят. Иначе и не будет конца определениям того и другого, замкнутым, как мы видели выше, практически всегда друг на друга.
   А выше – только действительность и реальная коммуникация в ней, т. е. те два элемента, которые, в принципе, также присутствуют в большинстве имеющихся определений. Однако они там появляются как бы «от текста и дискурса», хотя, по нашему мнению, именно текст и дискурс должны «появляться от них». Ибо любой текст (письменный и устный, художественный и научный и т. д.) создается с целью стать не только фактом «для себя», но и фактом «для других», элементом, участником некоторого более широкого «состояния взаимодействия»[11]. Таким же реальным элементом, участником «состояния взаимодействия» является и дискурс – он из него и «родился».
   Поскольку видов и типов текста и дискурса описано (см. выше) большое количество, есть смысл от самого общего понимания более высокого уровня – коммуникации – идти к самому общему пониманию этих ее составляющих.
   «Коммуникация (лат. Communicatio, от communico – делаю общим, связываю, общаюсь)… 2) Общение. Передача информации от человека к человеку в процессе деятельности»; «Коммуникация языковая – общение с помощью языка, взаимная передача и восприятие при помощи языка некоторого мыслительного содержания» (СЭС, 1981; 617). «Коммуникация [дальше опять латынь. – Ю.П.], общение, обмен мыслями, сведениями, идеями и т. п.; передача того или иного содержания от одного сознания (коллективного или индивидуального) посредством знаков…» (ФЭС, 1983; 269). Таким образом, должны быть некоторый способ закрепления информации и некоторый способ ее трансляции, причем если «способ закрепления (хранения)» информации должен ее хранить и вне процесса коммуникации, то «способ трансляции» может реализовываться только в состоянии коммуникации[12].
   Если вспомнить уже цитированное выше замечание о том, что текст и дискурс и объемны, и линейны, то наиболее подходящим и точным термином для их обозначения является, на наш взгляд, термин «фигура». «Фигура (геом.), термин, применяемый к разнообразным множествам точек; обычно Ф. наз. такие множества, которые можно представить из конечного числа точек, линий или поверхностей, в частности сами точки, линии, поверхности» (СЭС, 1983; 318). Это понятие уже входит и в лингвистическую терминологическую парадигму: «фигура речи», «стилистические фигуры», «фигура знания» (Ю.Н. Караулов) и др.[13] С учетом этого термина и изложенного выше понимания роли и места текста и дискурса в коммуникации, назовем их:
   Текст – интровертивная фигура коммуникации.
   Дискурс – экстравертивная фигура коммуникации[14].
   Таким образом, реальная коммуникация содержит три неслиянные, но и нерасторжимые составляющие: саму фигуру действительности[15], в сфере которой и на основаниях которой она осуществляется, и две фигуры: текст – обеспечивающий ее содержательно-языковую основу (так как текст во всех его проявлениях, даже в «образе», неотрывен от языка) и дискурс – обеспечивающий содержательно-речевую основу (собственно вербальную – и обычно с невербальным компонентом) взаимодействия участников коммуникации[16]. Можно, безусловно, говорить о некотором примате фигуры действительности (вот где и проявляется социально-историческая детерминированость всей коммуникации и двух других ее фигур!). Но при этом все три составляющие находятся в динамическом взаимосоответствии: изменение действительности влечет за собой изменение текста и дискурса; появление новых текстов о том же аспекте действительности приводит к вероятности вариативности дискурса; реализация другого дискурса в коммуникации заставляет ее участников обращаться к другим текстам и иной оценке фигуры действительности (самый простой пример – иное, чем первоначальное, восприятие социального статуса участника коммуникации при реализации им определенных текстов и дискурсов) и т. д.
   Определим выделенные выше составляющие коммуникации следующим образом:
   Экстравертивная фигура коммуникации – дискурс: совокупность вербальных форм практики организации и оформления содержания коммуникации представителей определенной лингвокультурной общности.
   Интровертивная фигура коммуникации – текст: совокупность правил лингвистической и экстралингвистической организации содержания коммуникации представителей определенной лингвокультурной общности.
   Материальная фигура коммуникации – действительность: совокупность материальных условий осуществления коммуникации представителей данной лингвокультурной общности.
   Как можно реально представить себе тот конструкт, который так просто был нарисован нами вербально? Может быть, существуют и другие формы его представления, но нам приходит в голову только один – голограмма. Голограмма, как известно, «метод получения изображения объекта, основанный на интерференции волн… Возникающая при интерференции волн картина, содержащая полную информацию об объекте, фиксируется на светочувствительной поверхности. Она наз. голограммой. Г. применима к волнам любой природы и любого диапазона частот; широко используется в физике и разл. областях техники, в частности для распознавания образов, для кодирования информации…» (СЭС, 1981; 322; курсив наш. – Ю.П.). Выделенные нами слова в полной мере соотносятся с рассматриваемым нами объектом. Во-первых, между действительностью, текстом и дискурсом, если они неслиянны и нерасторжимы, именно интереференция (наложение, приводящее к усилению или ослаблению) является основой взаимодействия: при изменении действительности эти изменения накладываются и на текст, и на дискурс, приводя к усилению в коммуникации роли одного и ослаблению роли другого; при изменении качества и/или объема имплицитной (текстовой) информации изменяется и дискурс; при потребности изменения цели дискурса усиливается или ослабляется роль текстовой составляющей коммуникации и т. п. Во-вторых, и для кодирования информации, и для распознавания объектов также необходима взаимосвязь всех трех элементов коммуникации.
   Попробуем сначала представить это на реальной голограмме. А затем – на реальном акте коммуникации.
   В качестве физического примера возьмем визу в загранпаспорте[17]. При любом повороте голографической картинки на визе все ее составляющие (знак страны, принадлежность или не принадлежность, например, к общеевропейскому союзу, фоновая картинка самой визы данной страны) будут появляться или исчезать: при эксплицировании одной из составляющих две другие имплицитно все равно будут содержаться в ней[18].
   Взаимодействие этих фигур коммуникации рассмотрим теперь на примере отрывка из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита»[19]:
   Фдств1: Иван в больнице, коммуникация с медсестрой;
   Фткст1: встреча на Патриарших, смерть Берлиоза, немотивированное помещение в сумасшедший дом
   Фдиск1: общение в медсестрой, определяющее Фдств1 иФткст1
   Иван тряхнул головой, убедился в том, что она не болит, и вспомнил, что он находится в лечебнице. Эта мысль потянула за собою воспоминание о гибели Берлиоза, но сегодня оно не вызвало у Ивана сильного потрясения. Выспавшись, Иван Николаевич стал поспокойнее и соображать начал яснее. Полежав некоторое время неподвижно в чистейшей, мягкой и удобной пружинной кровати, Иван увидел кнопку звонка рядом с собою. По привычке трогать предметы без надобности, Иван нажал ее…
   Цилиндр тихо прозвенел в ответ, остановился, потух, и в комнату вошла полная симпатичная женщина, в белом чистом халате и сказала Ивану:
   – Доброе утро!
   Иван не ответил, так как счел это приветствие в данных условиях неуместным. В самом деле, засадили здорового человека в лечебницу, да еще делают вид, что это так и нужно!..
   – Пожалуйте ванну брать, – пригласила женщина, и под руками ее раздвинулась внутренняя стена, за которой оказалось ванное отделение и прекрасно оборудованная уборная.
   Иван, хоть и решил с женщиной не разговаривать, не удержался и, видя, как вода хлещет в ванну широкой струей из сияющего крана, сказал с иронией:
   – Ишь ты! Как в «Метрополе!»
   – О нет, – с гордостью ответила женщина, – гораздо лучше. Такого оборудования нет нигде и за границей. Ученые и врачи специально приезжают осматривать нашу клинику. У нас каждый день интуристы бывают.
   На основе Фдиск1 расширение до Фткст2
   При слове «интурист» Ивану тотчас же вспомнился вчерашний консультант. Иван затуманился, поглядел исподлобья и сказал:
   – Интуристы… До чего вы все интуристов обожаете! А среди них, между прочим, разные попадаются. Я, например, вчера с таким познакомился, что любо-дорого!
   И чуть было не начал рассказывать про Понтия Пилата, но сдержался, понимая, что женщине эти рассказы ни к чему, что все равно помочь ему она не может…
   После этого Ивана Николаевича повели по пустому и беззвучному коридору и привели в громаднейших размеров кабинет. Иван, решив относиться ко всему, что есть в этом на диво оборудованном здании, с иронией, тут же мысленно окрестил кабинет «фабрикой-кухней».
   И было за что. Здесь стояли шкафы и стеклянные шкафики с блестящими никелированными инструментами. Были кресла необыкновенно сложного устройства, какие-то пузатые лампы с сияющими колпаками, множество склянок, и газовые горелки, и электрические провода, и совершенно никому не известные приборы.
   Фдств2: общение с врачами;
   Фткст2: вся ситуация прошлого дня на Патриарших;
   Фдиск2: стремление скрыть в общении знание Фткст2
   В кабинете за Ивана принялись трое – две женщины и один мужчина, все в белом. Первым долгом Ивана отвели в уголок, за столик, с явною целью – кое-что у него повыспросить. Иван стал обдумывать положение. Перед ним было три пути. Чрезвычайно соблазнял первый: кинуться на эти лампы и замысловатые вещицы и всех их к чертовой бабушке перебить, и таким образом выразить свой протест за то, что он задержан зря. Но сегодняшний Иван значительно уже отличался от Ивана вчерашнего, и первый путь показался ему сомнительным: чего доброго, они укоренятся в мысли, что он буйный сумасшедший. Поэтому первый путь Иван отринул. Был второй: немедленно начать повествование о консультанте и Понтии Пилате. Однако вчерашний опыт показал, что этому рассказу не верят или понимают его как-то извращенно. Поэтому Иван и от этого пути отказался, решив избрать третий: замкнуться в гордом молчании.
   Полностью этого осуществить не удалось, и, волей-неволей, пришлось отвечать, хоть и скупо и хмуро, на целый ряд вопросов…
   Наконец Ивана отпустили. Он был препровожден обратно в свою комнату, где получил чашку кофе, два яйца всмятку и белый хлеб с маслом.
   Съев и выпив все предложенное, Иван решил дожидаться кого-то главного в этом учреждении и уж у этого главного добиться и внимания к себе, и справедливости.
   И он дождался его, и очень скоро, после своего завтрака. Неожиданно открылась дверь в комнату Ивана, и в нее вошло множество народа в белых халатах. Впереди всех шел тщательно, по-актерски обритый человек лет сорока пяти, с приятными, но очень пронзительными глазами и вежливыми манерами. Вся свита оказывала ему знаки внимания и уважения, и вход его получился поэтому очень торжественным. «Как Понтий Пилат!» – подумалось Ивану.
   ФдствЗ: беседа с п рофессором
   Фткст2: вся ситуация на Патриарших;
   ФдискЗ: общение с профессором, расширяющее Фткст2 до ФткстЗ
   Да, то был, несомненно, главный. Он сел на табурет, а все остальные остались стоять.
   – Доктор Стравинский, – представился усевшийся Ивану и поглядел на него дружелюбно.
   – Вот, Александр Николаевич, – негромко сказал кто-то в опрятной бородке и подал главному кругом исписанный Иванов лист.

   «Целое дело сшили!» – подумал Иван, А главный привычными глазами пробежал лист, пробормотал: «Угу, угу…» и обменялся с окружающими несколькими фразами на малоизвестном языке.
   «И по-латыни, как Пилат, говорит…» – печально подумал Иван. Тут одно слово заставило его вздрогнуть, и это было слово «шизофрения» – увы, уже вчера произнесенное проклятым иностранцем на Патриарших прудах, а сегодня повторенное здесь профессором Стравинским.
   «И ведь это знал!» – тревожно подумал Иван.
   Главный, по-видимому, поставил себе за правило соглашаться со всем и радоваться всему, что бы ни говорили ему окружающие, и выражать это словами «славно, славно…».
   – Славно! – сказал Стравинский, возвращая кому-то лист, и обратился к Ивану:
   – Вы – поэт?
   – Поэт, – мрачно ответил Иван и впервые вдруг почувствовал какое-то необъяснимое отвращение к поэзии, и вспомнившиеся ему тут же собственные его стихи показались почему-то неприятными. Морща лицо, он, в свою очередь, спросил у Стравинского:
   – Вы – профессор?
   На это Стравинский предупредительно-вежливо наклонил голову.
   – И вы – здесь главный? – продолжал Иван. Стравинский и на это поклонился.
   – Мне с вами нужно говорить, – многозначительно сказал Иван Николаевич.
   – Я для этого и пришел, – отозвался Стравинский.
   – Дело вот в чем, – начал Иван, чувствуя, что настал его час, – меня в сумасшедшие вырядили, никто не желает меня слушать!..
   – О нет, мы выслушаем вас очень внимательно, – серьезно и успокоительно сказал Стравинский, – и в сумасшедшие вас рядить ни в коем случае не позволим.
   – Так слушайте же: вчера вечером я на Патриарших прудах встретился с таинственною личностью, иностранцем не иностранцем, который заранее знал о смерти Берлиоза и лично видел Понтия Пилата.
   Свита безмолвно и не шевелясь слушала поэта.
   – Пилата? Пилат, это – который жил при Иисусе Христе? – щурясь на Ивана, спросил Стравинский.
   – Тот самый.
   – Ага, – сказал Стравинский, – а этот Берлиоз погиб под трамваем?
   – Вот же именно его вчера при мне и зарезало трамваем на Патриарших, причем этот самый загадочный гражданин…
   – Знакомый Понтия Пилата? – спросил Стравинский, очевидно, отличавшийся большой понятливостью.
   – Именно он, – подтвердил Иван, изучая Стравинского, – так вот он сказал заранее, что Аннушка разлила подсолнечное масло… А он и поскользнулся как раз на этом месте! Как вам это понравится? – многозначительно осведомился Иван, надеясь произвести большой эффект своими словами.
   ФдствЗ: общение с профессором; при отсутствии у профессора ФткстЗ общение переходит в Фдиск4, при котором каждый участник коммуникации исходит из своей Фткст: так как Фткст врача ≠ Фткст Ивана, каждый из них строит свою модель коммуникации
   Но этого эффекта не последовало, и Стравинский очень просто задал следующий вопрос:
   – А кто же эта Аннушка?
   Этот вопрос немного расстроил Ивана, лицо его передернуло.
   – Аннушка здесь совершенно не важна, – проговорил он, нервничая, – черт ее знает, кто она такая. Просто дура какая-то с Садовой. А важно то, что он заранее, понимаете ли, заранее знал о подсолнечном масле! Вы меня понимаете?
   – Отлично понимаю, – серьезно ответил Стравинский и, коснувшись колена поэта, добавил: – Не волнуйтесь и продолжайте.
   – Продолжаю, – сказал Иван, стараясь попасть в тон Стравинскому и зная уже по горькому опыту, что лишь спокойствие поможет ему, – так вот, этот страшный тип, а он врет, что он консультант, обладает какою-то необыкновенной силой… Например, за ним погонишься, а догнать его нет возможности. А с ним еще парочка, и тоже хороша, но в своем роде: какой-то длинный в битых стеклах и, кроме того, невероятных размеров кот, самостоятельно ездящий в трамвае. Кроме того, – никем не перебиваемый Иван говорил все с большим жаром и убедительностью, – он лично был на балконе у Понтия Пилата, в чем нет никакого сомнения. Ведь это что же такое? А? Его надо немедленно арестовать, иначе он натворит неописуемых бед.
   – Так вот вы и добиваетесь, чтобы его арестовали? Правильно я вас понял? – спросил Стравинский.
   «Он умен, – подумал Иван, – надо признаться, что среди интеллигентов тоже попадаются на редкость умные. Этого отрицать нельзя!» – и ответил:
   – Совершенно правильно! И как же не добиваться, вы подумайте сами! А между тем меня силою задержали здесь, тычут в глаза лампой, в ванне купают, про дядю Федю чего-то расспрашивают! А его уж давно на свете нет! Я требую, чтобы меня немедленно выпустили.
   – Ну что же, славно, славно! – отозвался Стравинский, – Вот все и выяснилось. Действительно, какой же смысл задерживать в лечебнице человека здорового? Хорошо-с. Я вас сейчас же выпишу отсюда, если вы мне скажете, что вы нормальны. Не докажете, а только скажете. Итак, вы нормальны?
   Тут наступила полная тишина, и толстая женщина, утром ухаживавшая за Иваном, благоговейно поглядела на профессора, а Иван еще раз подумал: «Положительно умен».
   Предложение профессора ему очень понравилось, однако, прежде чем ответить, он очень и очень подумал, морща лоб, и, наконец, сказал твердо:
   – Я – нормален, – Ну вот и славно, – облегченно воскликнул Стравинский, – а если так, то давайте рассуждать логически. Возьмем ваш вчерашний день, – тут он повернулся, и ему немедленно подали Иванов лист, – В поисках неизвестного человека, который отрекомендовался вам как знакомый Понтия Пилата, вы вчера произвели следующие действия, – тут Стравинский стал загибать длинные пальцы, поглядывая то в лист, то на Ивана, – повесили на грудь иконку. Было?
   – Было, – хмуро согласился Иван.
   – Сорвались с забора, повредили лицо. Так? Явились в ресторан с зажженной свечой в руке, в одном белье и в ресторане побили кого-то. Привезли вас сюда связанным. Попав сюда, вы звонили в милицию и просили прислать пулеметы. Затем сделали попытку выброситься из окна. Так? Спрашивается: возможно ли, действуя таким образом, кого-либо поймать или арестовать? И если вы человек нормальный, то вы сами ответите: никоим образом. Вы желаете уйти отсюда? Извольте-с. Но позвольте вас спросить, куда вы направитесь?
   – Конечно, в милицию, – ответил Иван уже не так твердо и немного теряясь под взглядом профессора.
   – Непосредственно отсюда?
   – Угу, – А на квартиру к себе не заедете? – быстро спросил Стравинский, – Да некогда тут заезжать! Пока я по квартирам буду разъезжать, он улизнет!
   – Так. А что же вы скажете в милиции в первую очередь?
   – Про Понтия Пилата, – ответил Иван Николаевич, и глаза его подернулись сумрачной дымкой, – Ну, вот и славно! – воскликнул покоренный Стравинский и, обратившись к тому, что был с бородкой, приказал: – Федор Васильевич, выпишите, пожалуйста, гражданина Бездомного в город. Но эту комнату не занимать, постельное белье можно не менять. Через два часа гражданин Бездомный опять будет здесь. Ну что же, – обратился он к поэту, – успеха я вам желать не буду, потому что в успех этот ни на йоту не верю. До скорого свидания! – И он встал, а свита его шевельнулась.
   – На каком основании я опять буду здесь? – тревожно спросил Иван.
   Стравинский как будто ждал этого вопроса, немедленно уселся и заговорил:
   – На том основании, что, как только вы явитесь в кальсонах в милицию и скажете, что виделись с человеком, лично знавшим Понтия Пилата, – вас моментально привезут сюда, и вы снова окажетесь в этой же самой комнате.
   – При чем тут кальсоны? – растерянно оглядываясь, спросил Иван.
   – Главным образом Понтий Пилат. Но и кальсоны также. Ведь казенное же белье мы с вас снимем и выдадим вам ваше одеяние. А доставлены вы были к нам в кальсонах. А между тем на квартиру к себе вы заехать отнюдь не собирались, хоть я и намекнул вам на это. Далее последует Пилат… и дело готово!
   На основе Фдиск профессора меняется Фтекст Ивана на Фткст4; именно с этой Фткст завершается коммуникация
   Тут что-то странное случилось с Иваном Николаевичем. Его воля как будто раскололась, и он почувствовал, что слаб, что нуждается в совете.
   – Так что же делать? – спросил он на этот раз уже робко.
   – Ну вот и славно! – отозвался Стравинский, – Это резоннейший вопрос. Теперь скажу вам, что, собственно, с вами произошло. Вчера кто-то вас сильно напугал и расстроил рассказом про Понтия Пилата и прочими вещами. И вот вы, изнервничавшийся, издерганный человек, пошли по городу, рассказывая про Понтия Пилата. Совершенно естественно, что вас принимают за сумасшедшего. Ваше спасение сейчас только в одном – в полном покое, И вам непременно нужно остаться здесь.
   – Но его необходимо поймать! – уже моляще воскликнул Иван.
   – Хорошо-с, но самому-то зачем же бегать? Изложите на бумаге все ваши подозрения и обвинения против этого человека. Ничего нет проще, как переслать ваше заявление куда следует, и, если, как вы полагаете, мы имеем дело с преступником, все это выяснится очень скоро. Но только одно условие: не напрягайте головы и старайтесь поменьше думать о Понтии Пилате. Мало ли чего можно рассказать! Не всему же надо верить.
   – Понял! – решительно заявил Иван. – Прошу выдать мне бумагу и перо.
   – Выдайте бумагу и коротенький карандаш, – приказал Стравинский толстой женщине, а Ивану сказал так: – Но сегодня советую не писать.
   – Нет, нет, сегодня же, непременно сегодня, – встревоженно вскричал Иван.
   – Ну хорошо. Только не напрягайте мозг. Не выйдет сегодня, выйдет завтра.
   – Он уйдет!
   – О нет, – уверенно возразил Стравинский, – он никуда не уйдет, ручаюсь вам. И помните, что здесь у нас вам всемерно помогут, а без этого у вас ничего не выйдет. Вы меня слышите? – вдруг многозначительно спросил Стравинский и завладел обеими руками Ивана Николаевича. Взяв их в свои, он долго, в упор глядя в глаза Ивану, повторял: – Вам здесь помогут… вы слышите меня?.. Вам здесь помогут… вам здесь помогут… Вы получите облегчение. Здесь тихо, все спокойно… Вам здесь помогут…
   Иван Николаевич неожиданно зевнул, выражение лица его смягчилось.
   – Да, да, – тихо сказал он.
   – Ну вот и славно! – по своему обыкновению заключил беседу Стравинский и поднялся. – До свидания! – он пожал руку Ивану и, уже выходя, повернулся к тому, что был с бородкой, и сказал: – Да, а кислород попробуйте… и ванны.
   Через несколько мгновений перед Иваном не было ни Стравинского, ни свиты. За сеткой в окне, в полуденном солнце, красовался радостный и весенний бор на другом берегу, а поближе сверкала река.

   В данном примере мы пытались показать, как в ходе общения те его элементы, которые сначала выступают фигурами действительности, на следующих этапах уже могут служить для дискурса интровертивной составляющей общения – текстом; то, что первоначально возникло как экстравертивная фигура – дискурс, в дальнейшем может служить текстом – основой для реализации нового дискурса, и т. д.
   Таким образом, по нашему мнению, структура коммуникации содержит три взаимосвязанных составляющих, находящихся в постоянном взаимодействии и взаимовлиянии: интровертивную фигуру – текст, экстравертивную фигуру – дискурс, реальную фигуру – действительность ситуации общения[20].

Глава II
Текст vs дискурс. Дискурс vs текст. Текст и дискурс vs действительность. Et cetera

   Оставшись один, я решился заняться делами государственными. Я открыл, что Китай и Испания совершенно одна и та же земля, и только по невежеству считают их за разные государства. Я советую всем нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай.
Н.В. Гоголь. Записки сумасшедшего
   Мы говорим пе дИскурс, а дискУрс!
   И фраера, пе знающие фени,
   Трепещут и тушуются мгновенно,
   И глохнет самый наглый балагур!

   И словно фипка, острый галльский смысл
   Попишет враз того, кто залупнется!
   И хватит перьев, чтобы всех покоцать!
   Фильтруй базар, фильтруй базар, малыш.
Т. Кибиров
   Если текст, дискурс и фигура действительности составляют и структуру, и содержание коммуникации, то между ними должны быть определенные динамические связи, в каждый конкретный момент общения обеспечивающие ее корректность и эффективность. Каковы же варианты этих связей, как тесно должны быть соотнесены, например, текст и дискурс, или как далеко они могут расходиться, не нарушая при этом собственно коммуникацию? Попробуем рассмотреть эту ситуацию на примерах[21].
   1. В повести И. Грековой «Кафедра» представлен разговор преподавателя и студентки в связи с пересдачей экзамена, а на заседании кафедры только что говорили о культуре речи:
   «Увидев выходивших с кафедры людей, она робко выдвинулась вперед… – Матлогика… – сказала она еле слышно. – Какой предмет? – спросил Маркин. – Матлогика… – Да-да, я и забыл. По поводу этой матлогики у нас на кафедре была дискуссия. Большинство считает, что надо говорить «математическая логика». – Математическая логика, – покорно повторила девушка. На полголовы выше Маркина, она глядела на него, как кролик на льва. – Кстати, на дворе крещение, – сказал Маркин. – Я хочу задать Вам классический вопрос. Как Ваше имя? – Люда… – Этого мало. Фамилия?! – Величко. – Отлично. Люда Величко. – Он вынул записную книжку. – Буду иметь честь. Вторник, в два часа пополудни. Устраивает это Вас? – Устраивает. Спасибо. До свидания, – поспешно сказала Люда»…
   «Потом вышел Маркин и стал над Людой по-своему издеваться: «Как Ваше имя?». Из «Евгения Онегина». Люда шла домой, утирая слезы варежкой. Чувствовала себя без вины оскорбленной, оплеванной. Ну поставь двойку, если уж очень нужно тебе, но зачем издеваться?»…
   2. В другой повести этого автора, «Дамский мастер», молодой парикмахер беседует с клиентом, пожилой женщиной – профессором математики:
   «…Он сурово отсекал мокрые пряди, приподнимал их, подкалывал, расчесывал, снова резал. Прошло с полчаса. Он заговорил:
   – Если не ошибаюсь, вы сказали, что Виталик говорить нельзя. А как, например, Эдик? Есть такое имя – Эдик? У меня, между прочим, товарищ Эдик.
   – Вероятно, он Эдуард.
   – Эдуард – это же не русское имя?
   – Нет, не русское.
   – Откуда же у нас, русских, такое имя?
   – Была такая мода одно время, по-моему, глупая.
   – А у вас дети есть?
   – Два сына.
   – Какого возраста?
   – Старшему двадцать два, младшему двадцать.
   – Как и мне. Мне тоже двадцать, двадцать первый. А как ваших детей зовут?
   – Коля и Костя. Простые русские имена. Самые хорошие.
   – А я думал, интереснее Толик или Эдик. Или еще Славик.
   – Это вам только кажется. Когда у вас будут дети, я вам советую назвать их самыми простыми именами: Ваня, Маша…
   Это его позабавило. Не знаю, простые ли имена, или идея, что у него будут дети.
   Он все еще стриг. Сколько времени, оказывается, нужно, чтобы оболванить одну женскую голову…
   – Скоро? – спросила я.
   – Ниже голову. Нет, еще не скоро. Операция сложная. Извините, если я вас спрошу. Вот вы упомянули в своем разговоре несколько имен и фамилий: Николай, кажется, Ростовский, Андрей Болконский и еще Пьер… Как будто Пьер. Какая его фамилия?
   – Пьер Безухов.
   – Так вот, я хотел вас спросить: Пьер – это разве русское имя?
   – Нет, французское. По-русски Петр.
   – Так вот вы, кажется, упомянули выражение, что Виталик или, скажем, Эдик не в духе русского языка. А сами употребили такое французское имя, как Пьер.
   Ай да парень! Поймал-таки меня. Думал-думал и поймал.
   – Да, вы правы. Мой пример не совсем оказался удачен.
   – И какие это люди, о которых вы говорите? Андрей, и Николай, и Пьер? Они русские?
   – Русские. Но, знаете, в те времена в высшем обществе было принято говорить по-французски..
   – А в какие это времена?
   – Во времена «Войны и мира».
   – Какой войны? Первой империалистической?
   Я чуть не засмеялась, но он был очень серьезен, Я видела в зеркале его строгое озабоченное лицо.
   – Виталий, разве вы никогда не читали «Войны и мира»?
   – А чье это произведение?
   – Льва Толстого.
   – Постойте. – Он снова вынул записную книжку и стал ее листать. – Ага. Вот оно, записано: Лев Толстой, «Война и мир». Это произведение у меня в плане проставлено. Я над своим общим развитием работаю по плану.
   – А разве вы в школе «Войну и мир» не проходили?
   – Мне школу не удалось закончить. Жизнь предъявляла свои требования. Отец у меня сильно пьющий и мачеха слишком религиозная. Чтобы не сидеть у них на шее, мне не удалось закончить свое образование, и я, в сущности, имею неполных семь классов, но окончание образования входит в мой план. Пока не удается заняться этим вплотную из-за квартирного вопроса, но все же я повышаю свой уровень, читаю разные произведения согласно плана».
   3. В романе Т. Толстой «Кысь» беседуют так называемые «прежние» – люди, оставшиеся в живых после некоего взрыва, изменившего мир и образ жизни в нем, и герой, родившийся уже в этом новом мире.
   …Никита Иваныч и с ним другой Прежний, Лев Львович, из диссидентов, сидели за столом и пили ржавь. Видать, давно пили и набрались хорошо: личики красные, бормочут чепуху.
   Бенедикт снял шапку – Доброго здоровьичка.
   – Беня?! Беня! Да ты ли это?! – Обрадовался, засуетился. – Сколько лет, сколько зим! Нет, правда? Год, два?.. С ума сойти… Знакомы? Бенедикт Карпов, наш скульптор, народный Опекушин.
   Лев Львович посмотрел с сомнением, будто и не узнал, будто сам когда-то Пушкина нести не помогал; личико покривил:
   – Кудеяровых зять?
   – Ага.
   – Слышал, слышал про ваш мезальянс.
   – Спасибо, – поблагодарил Бенедикт. Даже растрогался. Слышали, значит.
   Сел. Прежние подвинулись. Теснота, конечно. Вроде избушка с прошлого раза меньше стала. Свечка чадит, натекает, тени пляшут. Стены закопченные. На столе тоже нищета: жбан, да кружки, да горошку тарелка. Налили Бенедикту.
   – Ну, что же ты?.. Как?.. Ну ты подумай… А мы сидим вот, выпиваем… О жизни беседуем… О прошлом… То есть, конечно, и о будущем тоже… Вот о Пушкине нашем… Как мы его ваяли, а? Как воздвигали! Какое событие! Эпохальное! Восстановление святынь! Историческая веха! Теперь он снова с нами. А ведь Пушкин, Беня, Пушкин – это наше все! Все! Вот ты об этом подумай, запомни и усвой… Но – представляешь, жалость какая. Он уже требует реставрации…
   – Чего он требует?!.. – привстал Бенедикт.
   – Чинить, чинить его надо! Дожди, снег, птицы… Вот если б он был каменный! О бронзе я уж молчу, до бронзы еще дожить надо… И потом, народ – народ совершенно дичайший: привязали веревку, вешают на певца свободы белье! Исподнее, наволочки, – дикость!
   – Да вы ж сами хотели, чтоб народная тропа не зарастала, Никита Иваныч! А теперь жалуетесь.
   – Ах, Боже мой, Беня… Но это же в переносном смысле.
   – Пожалуйста, перенесем куда скажете. Холопов пригоню. На санях тоже можно.
   – О Боже мой, Господи, царица небесная…
   – Нужен ксерокс. – Это Лев Львович, мрачный.
   – Не далее как сто лет назад вы говорили, что нужен факс. Что Запад нам поможет. – Это Никита Иваныч.
   – Правильно, но ирония в том…
   – Ирония в том, что Запада нету.
   – Что значит нету! – рассердился Лев Львович. – Запад всегда есть.
   – Но мы про это знать не можем.
   – Нет уж, позвольте! Мы-то знаем. Это они про нас ничего не знают.
   – Для вас это новость?
   Лев Львович еще больше помрачнел и ковырял стол.
   – Сейчас главное – ксерокс.
   – Да почему же, почему?!
   – Потому что сказано: плодитесь и размножайтесь! – Лев Львович поднял длинный палец. – Размножайтесь!
   – Ну как вы мыслите, – Никита Иваныч спрашивает, – ну будь у вас и факс и ксерокс. В теперешиних условиях. Предположим.
   Хотя и невероятно. Что бы вы с ними делали. Как вы собираетесь бороться за свободу факсом? Ну?
   – Помилуйте. Да очень просто. Беру альбом Дюрера… Это к примеру. Черно-белый, но это не важно. Беру ксерокс, делаю копию. Размножаю. Беру факс, посылаю копию на Запад. Там смотрят: что такое! Их национальное сокровище. Они мне факс: верните национальное сокровище сию минуту! А я им: придите и возьмите. Володейте. Вот вам и международные контакты, и дипломатические переговоры, да все что угодно! Кофе, мощеные дороги. Вспомните, Никита Иваныч… Рубашки с запонками. Конференции…
   – Конфронтации…
   – Гуманитарный рис шлифованный…
   – Порновидео…
   – Джинсы…
   – Террористы…
   – Обязательно. Жалобы в ООН. Политические голодовки. Международный суд в Гааге.
   – Гааги нету.
   Лев Львович сильно помотал головой, даже свечное пламя заметалось:
   – Не расстраивайте меня, Никита Иваныч. Не говорите таких ужасных вещей. Это Домострой.
   – Нет Гааги, голубчик. И не было.
   Лев Львович заплакал пьяными слезами, стукнул кулаком по столу – горошек подскочил на тарелке.
   – Неправда! Не верю! Запад нам поможет!
   – Сами должны, собственными силами!
   – Не первый раз замечаю за вами националистические настроения! Вы славянофил!
   – Я, знаете…
   – Славянофил, славянофил! Не спорьте!
   – Чаю духовного возрождения!
   – Самиздат нужен.
   – Но Лев Львович! Но самиздат у нас и так цветет пышным цветом. Вы же сами в свое время настаивали, не правда ли, что это основное. И вот, пожалуйста, – духовной жизни никакой. Значит, не в том дело.
   – У меня жизнь духовная, – кашлянул Бенедикт.
   – В каком смысле?
   – Мышей не ем.
   – Ну и?..
   – В рот не беру. Только птицу. Мясо. Пирожок иногда. Блины. Грибыши, конечно. Соловей марешаль в кляре, хвощи по-савойски. Форшмак из снегирей. Парфэ из огнецов а ля лионнэз. Опосля – сыр и фрукты. Все.
   Прежние молчали и смотрели на него в четыре глаза.
   Попробуем теперь рассмотреть эти примеры в последовательности «дискурс → текст», т. е. определить типы интровертивной фигуры коммуникации – текста, реализуемого в каждом из произведений. Еще раз подчеркнем, что, по нашему мнению, во всех трех случаях коммуникация осуществляется, т. е. происходит общение ее участников.
   В первом примере участники общения опираются на общую для них «идею» текста, однако уровень, глубина владения этой интровертивной фигурой у них принципиально различны. Поэтому языковые единицы, используемые в общении преподавателем, обладающим более развернутым, глубоким и четким знанием текста, принципиально по-другому понимаются студенткой, обладающей не знанием текста, а знанием, что «некоторый такой текст» в принципе наличествует, он как-то «должен быть» соотнесен с этими единицами – однако отсутствие этого четкого соотнесения и приводит к описанной автором реакции. Если для преподавателя интровертивная фигура его коммуникации реальна, то эту фигуру для студентки можно рассматривать как латентный текст, т. е. имеющий место, но во многом скрытый для самого участника коммуникации.
   Во втором примере интровертивная фигура коммуникации, на которую опирается женщина (произведение Л.Н. Толстого «Война и мир» и герои этого произведения), неизвестна молодому парикмахеру, и для реализации общения ему приходится проводить целый ряд уточнений, связанных с содержанием реплик женщины. При этом общение происходит, но сам текст не становится известным второму участнику общения. Он для него – будучи фигурой коммуникации – остается виртуальным текстом[22].
   В третьем примере два участника общения («прежние») опираются в построении своего общения на две равноценные для них интровертивные фигуры: текст «прошлого» и текст «настоящего». Третий участник общения опирается на «текст настоящего», однако в его сознании есть и некоторый текст, который он построил на основании прочитанных книг и который сам он рассматривает как реальную для себя интровертивную фигуру коммуникации (это хорошо видно в его реакциях на отдельные реплики других участников коммуникации; в том речевом произведении, которым завершается пример). Построенный молодым участником общения текст только соотносится с реальным текстом, но не является им. Назовем такой тип интровертивной фигуры коммуникации квазитекстом.
   Естественно, что во всех трех примерах есть и участники общения, которые опираются в нем на такой текст, который, в принципе, всегда может служить интровертивной фигурой коммуникации в общении представителей данной лингво-культурной общности – тексты, связанные с отражением реальной действительности, облигаторные тексты и т. п. Такой тип интровертивной фигуры коммуникации может быть назван реальным текстом.
   Таким образом, интровертивная фигура коммуникации – текст может существовать в коммуникации, по крайней мере, в следующих состояниях: реальный текст – латентный текст – квазитекст – виртуальный текст.
   Аналогичным образом может быть, на наш взгляд, рассмотрена и последовательность «текст – » дискурс», то есть рассмотрена типология дискуров, которые могут реализовываться в коммуникации.
   1. В романе М. Булгакова происходит первая встреча двух героев с неизвестным лицом:
   И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.
   Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй – что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.
   Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.
   Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец.
   Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей.
   «Немец», – подумал Берлиоз.
   «Англичанин, – подумал Бездомный, – ишь, и не жарко ему в перчатках».
   А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало.
   Он остановил взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки.
   – Ты, Иван, – говорил Берлиоз, – очень хорошо и сатирически изобразил, например, рождение Иисуса, сынаБожия, но соль-то в том, что еще до Иисуса родился целый ряд сынов Божиих, как, скажем, финикийский Адонис, фригийский Аттис, персидский Митра. Коротко же говоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо, чтобы ты, вместо рождения или, предположим, прихода волхвов, изобразил бы нелепые слухи об этом приходе. А то выходит по твоему рассказу, что он действительно родился!..
   Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержал дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям.
   Те поглядели на него удивленно.
   – Извините меня, пожалуйста, – заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, – что я, не будучи знаком, позволяю себе… но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что…
   Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться.
   «Нет, скорее француз…» – подумал Берлиоз.
   «Поляк?..» – подумал Бездомный.
   Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а… как бы выразиться… заинтересовал, что ли.
   – Разрешите мне присесть? – вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор.
   – Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? – спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.
   – Нет, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз, – именно это я и говорил.
   – Ах, как интересно! – воскликнул иностранец.
   «А какого черта ему надо?» – подумал Бездомный и нахмурился.
   – А вы соглашались с вашим собеседником? – осведомился неизвестный, повернувшись вправо к Бездомному.
   – На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально.
   – Изумительно! – воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: – Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в Бога? – Он сделал испуганные глаза и прибавил: – Клянусь, я никому не скажу.
   – Да, мы не верим в Бога, – чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз, – но об этом можно говорить совершенно свободно.
   Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:
   – Вы – атеисты?!
   – Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: «Вот прицепился, заграничный гусь!»
   – Ох, какая прелесть! – вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.
   – В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатически вежливо сказал Берлиоз, – большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о Боге.
   Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом такие слова:
   – Позвольте вас поблагодарить от всей души!
   – За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился Бездомный.
   – За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.
   Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.
   «Нет, он не англичанин…» – подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: «Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!» – и опять нахмурился.
   – Но, позвольте вас спросить, – после тревожного раздумья заговорил заграничный гость, – как же быть с доказательствами бытия Божия, коих, как известно, существует ровно пять?
   – Увы! – с сожалением ответил Берлиоз. – Ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования Бога быть не может.
   – Браво! – вскричал иностранец. – Браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!
   – Доказательство Канта, – тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, – также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством.
   Берлиоз говорил, а сам в это время думал: «Но, все-таки, кто же он такой? И почему он так хорошо говорит по-русски?»
   – Взять бы этого Канта да за такие доказательства года на три в Соловки! – совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич, – Иван! – сконфузившись, шепнул Берлиоз. Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг, – Именно, именно, – закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, засверкал, – ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут», Берлиоз выпучил глаза. «За завтраком… Канту?.. Что это он плетет?» – подумал он.
   – Но, – продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту, – отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!
   – А жаль! – отозвался задира-поэт.
   – И мне жаль, – подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал: – Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?
   – Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.
   – Виноват, – мягко отозвался неизвестный, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И в самом деле, – тут неизвестный повернулся к Берлиозу, – вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… кхе… кхе… саркома легкого… – тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, – да, саркома, – жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, – и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме вашей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать. Вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье – совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, – тут иностранец прищурился на Берлиоза, – пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, так как неизвестно почему вдруг возьмет поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? – и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком.
   Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. «Он не иностранец… Он не иностранец… – думал он, – он престранный субъект… но позвольте, кто же он такой?»
   – Вы хотите курить, как я вижу? – неожиданно обратился к Бездомному неизвестный. – Вы какие предпочитаете?
   – А у вас разные, что ли, есть? – мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились.
   – Какие предпочитаете? – повторил неизвестный.
   – Ну, «Нашу марку», – злобно ответил Бездомный.
   Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному: – «Наша марка».
   И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно «Наша марка», сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник.
   Тут литераторы подумали разное. Берлиоз: «Нет, иностранец!», а Бездомный: «Вот черт его возьми! А?..»
   Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался.
   «Надо будет ему возразить так, – решил Берлиоз, – да, человек смертен, никто против этого и не спорит. Но дело в том, что…»
   Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:
   – Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.
   «Какая-то нелепая постановка вопроса…» – помыслил Берлиоз и возразил:
   – Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собою разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич…
   – Кирпич ни с того ни с сего, – внушительно перебил неизвестный, – никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в каком случае не угрожает. Вы умрете другою смертью.
   – Может быть, вы знаете, какой именно? – с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор. – И скажете мне?
   – Охотно, – отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался шить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: «Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть – несчастье… вечер – семь…» – и громко и радостно объявил: – Вам отрежут голову!
   Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:
   – А кто именно? Враги? Интервенты?
   – Нет, – ответил собеседник, – русская женщина, комсомолка.
   – Гм… – промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, – ну, это, извините, маловероятно.
   – Прошу и меня извинить, – ответил иностранец, – но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет?
   – Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем председательствовать.
   – Нет, этого быть никак не может, – твердо возразил иностранец.
   – Это почему?
   – Потому, – ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, – что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила. Так что заседание не состоится.
   Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.
   – Простите, – после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на мелющего чепуху иностранца, – при чем здесь подсолнечное масло… и какая Аннушка?
   – Подсолнечное масло здесь вот при чем, – вдруг заговорил Бездомный, очевидно, решив объявить незваному собеседнику войну, – вам не приходилось гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?
   – Иван!.. – тихо воскликнул Михаил Александрович.
   Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.
   – Бывал, бывал и не раз! – вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта. – Где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!
   – Откуда вы знаете, как меня зовут?
   – Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? – здесь иностранец вытащил из кармана вчерашний номер «Литературной газеты», и Иван Николаевич увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта…
   – Я извиняюсь, – сказал он, и лицо его потемнело, – вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.
   – О, с удовольствием! – воскликнул неизвестный. – Здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу.
   – Вот что, Миша, – зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону, – он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет…
   – Ты думаешь? – встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал: «А ведь он прав…»
   – Уж ты мне верь, – засипел ему в ухо поэт, – он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит, – поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал, – идем, задержим его, а то уйдет…
   И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке…
   «Вот тебе все и объяснилось!» – подумал Берлиоз в смятении. – Приехал сумасшедший немец, или только что спятил на Патриарших. Вот так история!»
   Да, действительно, объяснилось все: и страннейший завтрак у покойного философа Канта, и дурацкие речи про подсолнечное масло и Аннушку, и предсказания о том, что голова будет отрублена, и все прочее, – профессор был сумасшедший.
   Берлиоз тотчас сообразил, что следует делать. Откинувшись на спинку скамьи, он за спиною профессора замигал Бездомному – не противоречь, мол, ему, – но растерявшийся поэт этих сигналов не понял.
   – Да, да, да, – возбужденно говорил Берлиоз, – впрочем, все это возможно! Даже очень возможно, и Понтий Пилат, и балкон, и тому подобное… А вы одни приехали или с супругой?
   – Один, один, я всегда один, – горько ответил профессор.
   – А где же ваши вещи, профессор? – вкрадчиво спрашивал Берлиоз. – В «Метрополе»? Вы где остановились?
   – Я? Нигде, – ответил полоумный немец, тоскливо и дико блуждая зеленым глазом по Патриаршим прудам.
   – Как? А… где же вы будете жить?
   – В вашей квартире, – вдруг развязно ответил сумасшедший и подмигнул.
   – Я… я очень рад, – забормотал Берлиоз, – но, право, у меня вам будет неудобно… А в «Метрополе» чудесные номера, это первоклассная гостиница…
   – А дьявола тоже нет? – вдруг весело осведомился больной у Ивана Николаевича.
   – И дьявола…
   – Не противоречь! – одними губами шепнул Берлиоз, обрушиваясь за спину профессора и гримасничая.
   – Нету никакого дьявола! – растерявшись от всей этой муры, вскричал Иван Николаевич не то, что нужно. – Вот наказание! Перестаньте вы психовать!
   Тут безумный расхохотался так, что из липы над головами сидящих выпорхнул воробей.
   – Ну, уж это положительно интересно, – трясясь от хохота, проговорил профессор, – что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! – Он перестал хохотать внезапно и, что вполне понятно при душевной болезни, после хохота впал в другую крайность – раздражился и крикнул сурово: – Так, стало быть, так-таки и нету?
   – Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь, профессор, – бормотал Берлиоз, опасаясь волновать больного, – вы посидите минуточку здесь с товарищем Бездомным, а я только сбегаю на угол, звякну по телефону, а потом мы вас и проводим, куда вы хотите. Ведь вы не знаете города…
   План Берлиоза следует признать правильным: нужно было добежать до ближайшего телефона-автомата и сообщить в бюро иностранцев о том, что вот, мол, приезжий из-за границы консультант сидит на Патриарших прудах в состоянии явно ненормальном. Так вот, необходимо принять меры, а то получается какая-то неприятная чепуха.
   – Позвонить? Ну что же, позвоните, – печально согласился больной и вдруг страстно попросил: – Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то, что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу. Имейте в виду, что на это существует седьмое доказательство, и уж самое надежное! И вам оно сейчас будет предъявлено.
   – Хорошо, хорошо, – фальшиво-ласково говорил Берлиоз и, подмигнув расстроенному поэту, которому вовсе не улыбалась мысль караулить сумасшедшего немца, устремился к тому выходу с Патриарших, что находится на углу Бронной и Ермолаевского переулка.
   А профессор тотчас же как будто выздоровел и посветлел.
   – Михаил Александрович! – крикнул он вдогонку Берлиозу.
   Тот вздрогнул, обернулся, но успокоил себя мыслью, что его имя и отчество известны профессору также из каких-нибудь газет. А профессор прокричал, сложив руки рупором:
   – Не прикажете ли, я велю сейчас дать телеграмму вашему дяде в Киев?
   И опять передернуло Берлиоза. Откуда же сумасшедший знает о существовании киевского дяди? Ведь об этом ни в каких газетах, уж наверно, ничего не сказано. Эге-ге, уж не прав ли Бездомный? А ну как документы эти липовые? Ах, до чего странный субъект. Звонить, звонить! Сейчас же звонить! Его быстро разъяснят!
   В этом произведении экстравертивная составляющая коммуникации явно содержит два компонента. Во-первых, это реальное общение между двумя литераторами, хотя и основанное на различных интровертивных фигурах: то, что для Берлиоза является реальным текстом, для его собеседника – латентный и даже виртуальный тексты. Однако сама экстравертивная составляющая коммуникации безусловно может быть названа реальным дискурсом. Во-вторых, это общение с неизвестным: но если интровертивная его составляющая едина для всех участников, то экстравертивная принципиально различается, что и приводит к непониманию смысла отдельных элементов этого общения со стороны героев. То есть дискурс неизвестного во многом является для них скрытым: они понимают, что эта экстравертивная составляющая что-то означает, однако не понимают – что. Такой дискурс по отношению к одной из сторон участников коммуникации – по аналогии с приведенными выше рассуждениями о тексте – можно назвать латентным дискурсом.
   

notes

Примечания

1

   «Товарищ прапорщик! А крокодилы летают? – Нет, не летают. – А товарищ лейтенант говорит, что летают… – Да, товарищ лейтенант прав: крокодилы летают. Но так низэнько, низэнько!..»

2

   В момент написания этих строк (февраль 2003) автор может цитировать только проект Закона, так как он был принят Государственной Думой, но отклонен Советом Федерации.

3

   Не все же депутатам Государственной Думы озвучивать с экрана телевизора анекдоты в грамматике, считая, что то «-ин», которое стоит в конце фамилии, есть приставка опосля двух корней… Хотя, с другой стороны, аналог-то есть в литературе вопроса – некий персонаж отечественной классики ведь полагал, что все зависит от того «штора дверь»: «Эта? Прилагательна… Потому что она приложена к своему месту. Вон у чулана шеста неделя дверь стоит еще не навешана: так та покамест существительна»…

4

   Блестящий тактический (а может быть, даже и стратегический) пример в этом направлении подал Ю.Н. Караулов: сначала он ввел в широкий научный обиход понятие «русская языковая личность», а по прошествии некоторого времени сам же и обобщил другие точки зрения на нее, построил их в определенную систему. И теперь последователи вынуждены не только цитировать его как основоположника, но и свое место в строю определять также «по Ю.Н. Караулову»! (см. Караулов 1995; 63–65).

5

   Мы заранее просим прощения у тех авторов, которых будем ниже цитировать, за некоторые купюры в их оригинальном тексте. Мы также не хотим быть обвинены в плагиате чужого цитирования (в данном случае мы цитируем автора обзора), поэтому снимаем указания страниц при его цитатах и отсылаем нашего читателя к первоисточнику; эти работы не включены нами и в библиографию. Кроме того, поскольку в последнее время гонорары за работы, подобные нашей, не платят, автор чист перед коллегами и в плане получения денег за чужие мысли и слова…
   Кроме того, мы хотели бы остановиться еще на одном вопросе. Рассматривая «текст» как термин в нашей сфере деятельности, мы в полной мере отдаем себе отчет в том, что это никоим образом не скажется на нормальном, «обиходно-бытовом» понимании этого слова – в том числе и самим автором. В русской языковой картине мира («наивной картине», как отмечают многие исследователи) текст – он и есть текст, некоторая последовательность фраз (предложений) на данном языке в письменном или устном виде, содержащая некоторую информацию и отношение к ней автора текста. Такие речевые конструкции, как «как по тексту», «ближе к тексту!», «прочитайте текст», «текст на две-три страницы», свидетельствуют о том, что в сознании носителей языка «текст» – это прежде всего некоторое письменное произведение; с другой стороны, конструкции типа «он вчера выдал такой текст!», «я не могу полностью повторить его текст» и др. свидетельствуют и о понимании под этим словом устного произведения.

6

   Допустим, для того, чтобы кто-нибудь не подумал, что автор читает только обзоры…

7

   Последнее определение – это серьезно, даже где-то круто. Это уже не «текст», это уже – вся наша жизнь…

8

   Мы не рассматриваем здесь такой основополагающий вопрос, как «где стоит ударение в слове дискурс?» – пока мы не готовы к его освещению. Но и пройти мимо нельзя. Поэтому приведем все же два рассуждения, всплывших по аналогии к проблеме. «Меня часто спрашивают, как правильно произносить «Пикассо» – с ударением на последнем слоге или на предпоследнем, то есть кто он: испанец или француз? Конечно, испанец – и по внешности и по характеру, по жестокости реализма, по страстности, по глубокой, опасной иронии… Все это так, но стоит задуматься и над другим. Почему всю свою жизнь он добровольно прожил во Франции?.. Нет, от Франции Пикассо не оторвешь» (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь). «Я был с Прасковьей Федоровной на берегу Ганга и там меня осенило. Дело в том, что Вешнякова не должна выходить из средних дверей, а сбоку, там, где пианино. Пусть не забывает, что она недавно лишилась мужа и из средних дверей не решится выйти ни за что…» – Боже! Как верно! Как глубоко! – вскричала Вешнякова. – Верно! То-то мне было неудобно в средних дверях. – Погодите, – продолжала Торопецкая, – тут есть еще, – и прочитала: – «А впрочем, пусть Вешнякова выходит, откуда хочет!» (М. Булгаков. Театральный роман).

9

   Опираясь па позицию П. Серио, рассматривающего дискурс как первоначально особое использование языка, Ю.С. Степанов в другом месте говорит еще более четко: «Дискурс, по-видимому, создается не во всяком языке, или, точнее не во всяком ареале языковой культуры» (Степанов, 1998; 673). Действительно, П.Серио строит одно из своих пониманий дискурса как социолингвистического (точнее – лингвосоциалыюго) феномена, на описании того, какое воздействие оказал на русский язык «советский способ оперирования с языком» (цит. по: Степанов, 1998; 671). Но тогда при исчезновении этого пресловутого «советского способа» исчез и дискурс в русской коммуникации?!

10

   Их количество чрезвычайно велико и умножается постоянно; все упомянутые нами выше авторы при выработке собственных определений опираются по меньшей мере на 5—10 определений предшественников. Мы выбрали здесь лишь несколько, которые, с одной стороны, все же есть определения (а не рассуждения, как бывает чаще), а с другой – представляют собой расходящиеся точки зрения.
   При этом не можем отказать себе в удовольствии процитировать еще одно определение, которое не столько определяет предмет, сколько свидетельствует о незакрепощенности научного мышления автора: «Примем следующее рабочее определение связного текста, или дискурса, в соответствии с интуитивным пониманием этого термина (курсив наш. – Ю.П.). Дискурс – это такая последовательность высказываний S1… Sn, в которой семантическая интерпретация каждого высказывания Si (при 2< i < n) зависит от интерпретации высказываний в последовательности S1…. Si-1. Иными словами, адекватная интерпретация высказывания, выступающего в дискурсе, требует знания предшествующего контекста» (И. Беллерт. Об одном условии связности текста / Новое в зарубежной лингвистике. Выпуск VIII: Лингвистика текста. – М. Прогресс, 1978. – С. 172.). – Это какое же надо иметь интуитивное понимание?! Правильно говорят, что женская интуиция – это что-то…

11

   Конечно, можно текст написать и в землю закопать. Но тогда уже не надо надпись над этим местом писать… И тогда это, очевидно, и пе текст?..

12

   Нет, нет, про социально-историческую детерминированность, социальный характер коммуникации мы помним! Про это столько говорилось и до угара, и во время угара, и после угара!.. Да она и в только что процитированных справочниках «социально-исторически детерминирована»: в одном находится между словарными статьями «Коммунизм» и «Коммунист» (название журнала), а в другом – между «Коммунизм» и «Коммунистический труд». Так что даже классическое «посидели, потрепались, разошлись» безусловно социально…

13

   Ср. также: «Фигура есть часть знака, которая не выражает ничего из значения целого знака, но используется для создания в других комбинациях других знаков… Фигуры свойственны любым системным знакам. Фигуры в знаках производны от фактуры знака, т. е. от того материала, из которого знак сделан… Наличие фигур – конструктивный признак системности» (Рождественский, 2003; 40–41).

14

   «Интровертивный (от лат. Intro – внутрь и verto – поворачиваю, обращаю), обращенный внутрь; психологич. характеристика личности, направленной на внутренний мир мыслей, переживаний и т. п., самоуглубленной. Понятие введено К.М. Юнгом»; «Экстравертивный (от лат. Extra – вне, снаружи и verto – поворачиваю, обращаю), обращенный вовне; психологич. характеристика личности, направленной на внеш. мир и деятельность в нем, отличающейся преобладающим интересом к внеш. объектам и т. п. Понятие введено Юнгом» (Философский энциклопедический словарь. – М.,1983. – С. 215; 793).

15

   Здесь понятие фигуры также прекрасно подходит, так как «соучастником» коммуникации является не «вообще действительность», «вся действительность», а некоторый ее фрагмент определенной конфигурации.

16

   Ср.: «основными единицами общения являются дискурс, «упакованный» в форму текста, и его составная часть – высказывание, «упакованное» в форму предложения» (Формановская, 2002; 36).

17

   Автор надеется, что изображение визы и голограммы на ней в загранпаспорте известно большинству филологов, которые возьмут в руки эту работу. Можно, конечно, использовать и талон техосмотра на машину, по это знают только автовладельцы; кроме того, оп мелкий и плохо читаемый.

18

   Можно попытаться эту связь имплицитного и эксплицитного вербализовать (в одном из ее вариантов). Во-первых, сама виза есть факт действительности, за которым стоит и текст, и дискурс: текст: «виза – документ, позволяющий прибыть на территорию другой страны и находиться на ней срок, указанный в вше; визу необходимо получать в представительствах этих стран в стране проживания, и т. д., и т. п.»; дискурс: «вечно проблема с этой бельгийской визой, никогда не могу ее получить заранее; а мне туда не надо визу, у нас безвизовый обмен, и т. д., и т. п.». Повернув визу в одну из сторон, на голограмме отчетливо появляется буква <<F», которая раньше не была видна, и которая сама и действительность, и текст: «это виза для въезда во Францию. Она предназначена для временного пребывания без права устройства на работу, и т. д., и т. п.»; с этим текстом соотнесен и дискурс: <<а, это французская! А где же у меня бельгийская, там-то в какие сроки я должен быть?». Поворот в другую сторону, и появляется изображение круга с точками, который также является и действительностью, и текстом: «это Шенгенская виза, позволяющая посещать все страны объединенной Европы по одной визе; однако въезд и выезд из Шенгенской зоны возможен только через страну, указанную в визе, т. е. Францию, и т. д., и т. п.»; с этим текстом соотносим и дискурс: «так я по ней и в Бельгию заеду, что у меня там по датам; нет, я на этом поезде в Италию не могу поехать – я буду въезжать в нее через Швейцарию, а это не Шенгенская зона, через нее нельзя, и т. д., и т. п.». Причем все эти явления действительности, тексты и дискурсы находятся в неразделимых отношениях между собой, хотя каждый и составляет свой аспект коммуникации с реальным явлением, обнаруженным на странице загранпаспорта. При этом факт самой действительности может быть для «меня» эксплицированным и имплицированным (знаю, что это виза, или не знаю и не «вижу», что это виза); если текст имплицитно заложен в факте действительности, то я могу это понимать или не понимать; но на основе имплицитно заложенного текста (с полнотой, соответствующей потребностям ситуации коммуникации) эксплицируется дискурс, т. е. осуществляется коммуникация. Причем все элементы выделенного выше дискурса вовсе не обязательно являются устной речью – этими же элементами они будут и в сознании человека, взявшего паспорт в руки. Возможна и обратная последовательность, заданная условиями коммуникации: <<у меня где-то есть в паспорте долгосрочная Шенгенская виза (дискурс) – А, вот этот кружочек со звездочками, это она (найден необходимый текст) – Нет, это другая виза, мне нужна с въездом через Германию, а это еще и просроченная, сейчас поищу (осуществляется нахождение необходимого явления действительности)».

19

   Во-первых, мы убеждены в том, что показать реальную взаимосвязь фигуры действительности, текста и дискурса, образующих коммуникацию, возможно лишь на достаточно протяженном примере, так как их постоянная взаимосвязь в рамках короткого отрывка просто не будет проявляться. Во-вторых, нам всегда казалась несколько надуманным стремление авторов, использующих при описании некоторых языковых/речевых явлений примеры из произведений художественной литературы, обязательно «оправдаться» за это использование. Если это написано на реальном языке, если не вызывает у нас отторжения («так по-русски не говорят!»), если сама коммуникация является осмысленной, мотивированной и происходит в тех условия, в которых она происходит в реальной жизни – то почему (как пример) ее нельзя рассматривать в качестве аналога реальной коммуникации? Более того, именно в настоящем художественном произведении мы можем выделить и проанализировать те аспекты коммуникации, которые практически не восстановимы в реальном человеческом общении.

20

   Традиционно в работах используются сокращения наиболее частотных многословных терминов, однако автор очень не любит этого: когда таких терминов несколько, он уверен, что только сам их автор может бегло, без запинки каждый раз их проговаривать. Поэтому в данной работе все термины будут писаться полностью.

21

   Во многих работах, посвященных тексту и дискурсу, авторы, определив свое понимание «текста», вынужденно сбиваются в дальнейших рассуждениях на обиходное понимание термина – «рассмотрим данный текст», «в этом тексте» и т. п. Попробуем удержаться от этого смешения и будем в дальнейшем называть все используемые примеры «произведениями», сохранив по крайней мере в этой работе – так как для нашего рассуждения это существенно – «чистоту терминологии».

22

   Термин «виртуальный текст», в принципе, уже встречается в исследованиях по лингвистике текста, например: «виртуальный текст означает материально фиксированный текст, рассматриваемый в изоляции от контекста общения (автора, рецепиента и пр.)» (Баранов, 1993; 81). Однако однозначно принятого значения этого термина пет, поэтому вполне возможно его использование и в пашем понимании.
Купить и читать книгу за 135 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать