Назад

Купить и читать книгу за 75 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Четыре любви маршала Жукова. Любовь как бой

   Георгий Жуков, прославленный полководец, маршал Советского Союза, участник нескольких войн; герой, который на протяжении многих лет творил историю нашей страны… Он вынес на своих плечах тяготы сражений, подчинил себе непобедимую армию, звук его имени вызывал трепет у солдат и у правителей, ему завидовали, и им восхищались. Однако даже лучшие из людей подвержены слабостям. Жуков знал горький вкус соблазна, и его томили желания молодости. Это история не о полководце и не о войне. Это история о любви, сильной и нежной, иногда бурной, а порой и тихой, которая способна вознести человека на вершину величия, а затем столкнуть в пропасть…


Валерия Орлова Четыре любви маршала Жукова. Любовь как бой

   © Орлова В., 2014
* * *

Часть 1

   Как тяжело на склоне лет вспоминать былое: сколько выветрилось из памяти, сколько осталось в прошлом, позабытое и утратившее краски… Однако кое-что забыть невозможно. Детство, проведенное в старом доме, родная деревня, теплые руки матери, запах свежескошенной травы и теплого хлеба. Да, от этого времени в мыслях осталось только хорошее, несмотря на то что было много и плохого…
   Георгий родился в Калужской области, в Стрелковке, маленькой и убогой деревушке на реке Угодке. Там и было-то всего несколько домов, многие из них отдавали стариной и вообще дышали на ладан. Однако жилище Георгия, казалось, было как минимум вдвое старше остальных построек. Маленький, покосившийся домик одной частью надежно осел в земле, крыша и бока – видимо, старясь защититься от лютых зимних холодов, – обросли мхом, кое-где была плесень. Сама крыша походила на ветхую шляпу, которую, казалось, мог сорвать любой порыв ветра. Внутри была всего одна комната с двумя окнами. Георгий на всю жизнь запомнил запах плесени и сырости. Этот запах буквально сшибал любого, кто входил внутрь, хоть гости и были редки в этом сиротливом домишке.
   Кто, когда и при каких обстоятельствах построил этот дом, было известно. Раньше – рассказывали местные старожилы – здесь жила вдова Анна Жукова. Она была одинока. Она взяла на воспитание мальчика, которого какая-то неизвестная, наверняка убитая горем женщина, оставила на пороге приюта.
   Теплым дождливым днем Анна решилась взять к себе в дом этого несчастного маленького кроху. Кто были его родители – неизвестно, откуда он появился – жители деревни могли лишь гадать. В рукаве мальчика нашли записку, в которой говорилось: «Сына моего зовите Константином». И все. Больше никаких сведений. Анна вдохнула, взяла ребенка на руки, и поняла, что больше никогда не сможет оставить его.
   Анна последовала просьбе неизвестной матери и назвала приемыша Константином. Это и был будущий отец Георгия.
   Тяжело пришлось Константину. Приемная мать, которую он очень любил и всегда считал себя обязанным ей жизнью, умерла, едва он достиг восьмилетнего возраста. Мальчику ничего не оставалось, кроме как найти работу. Он пошел в услужение к сапожнику, который жил в селе Угодский Завод. Сапожник этот был человеком тяжелого нрава, бивал мальчишку, да и сквернословил почем зря. То были тяжелые дни для Кости. Работа сводилась к делам по хозяйству. Мальчик занимался всем – от мытья полов до дойки коров. День начинался рано, еще до пения петухов, и к концу рабочих часов Костя чувствовал себя измотанным и подавленным. Что ж! Такова жизнь. Мальчик не жаловался, а продолжал трудиться.
   Азы мастерства давались Константину с трудом, однако все же результат был. Через три года он решил искать другое место и ушел. Направился в Москву, где ему посчастливилось устроиться в сапожную мастерскую Вейса. У этого Вейса был даже собственный магазин модной обуви. Здесь тоже хватало работы.
   Поскольку не было ничего известно о родителях Константина, у него не было даже отчества, хотя в метрической книге он был записан как Константин Артемьевич. О его происхождении можно было только догадываться, однако многие отмечали необычно тонкие черты лица Константина и подозревали, что в нем есть капля голубой крови. Ну что тут сказать?.. Деревенские всегда хотели найти во внешности человека признаки аристократической породы, но иной раз и граф выглядит как последний свинопас, а крестьян – наряди его в офицерский мундир – будет походить на офицера.
   Некоторые считали, что предки Константина были греками и чуть ли не состояли в родстве с Александром Македонским; другие подозревали наличие в нем крови великих татар, которые в свое время шествовали по земле русской.
   В общем, было множество догадок о родителях Константина, и ни одна из них не была подтверждена.
   19 апреля 1870 год Константин Жуков женился на женщине крестьянского происхождения, которую звали Анна Иванова, причем Иванова здесь – отчество, а не фамилия, так как фамилии у восемнадцатилетней девушки не было. В 1874 году она родила мужу сына Григория, а в самом начале 1884-го – второго сына, Василия, но он через два года умер. А 16 апреля 1892 года чахотка унесла Анну Ивановну.

   Матерью Георгия была уроженка деревни Черная Грязь, Устинья. Родилась в очень бедной семье, всю жизнь перебивалась с хлеба на воду и трудилась не покладая рук. Устинья до второго замужества фамилии не имела.
   В январе 1885 года она сочеталась браком с Фаддеем Стефановичем из села Турбина Спасской волости. Муж был младше жены на три года и, как и она, бесфамильный. Через год у них родился сын Иван, а через четыре года Фаддей умер от чахотки. Ему было всего двадцать три года. Чтобы прокормить ребенка, Устинья подалась в прислуги в соседние деревни. Убирала дом, помогала по хозяйству зажиточным крестьянам.
   Трудилась Устинья наравне с мужчинами, однако все же оставалась женщиной, и не миновала ее любовная лихорадка. В 1890 году у нее родился внебрачный ребенок, которого назвали Георгием. Роды проходили в селе Запажье, в старом доме местной бабки, которая, хоть и была жадной и имела славу первой сплетницы, не выдала Устинью. Отец ребенка, естественно, не был записан в метрическую книгу. Возможно, именно из-за этой истории и ходили слухи о том, что Георгий Жуков был незаконнорожденным. На самом же деле великий маршал не имел к тому никакого отношения.
   Как бы то ни было, Устинья осталась жить в Запажье и, видимо, получала какую-то материальную помощь от отца ребенка. Георгия она очень любила и исправно заботилась о нем. Однако через два года ее постигло несчастье: малыш умер от «сухотки» – так называли последнюю стадию сифилиса. Заболевание передалось от отца.
   Известно, что другим детям Устиньи, которые родились позже, страшная зараза не передалась, поэтому сама женщина, скорее всего, тоже счастливо избежала горькой судьбы или же просто быстро вылечилась.
   Деревня маленькая, все соседи были прекрасно осведомлены о случившемся, потому теперь Устинье сложно было найти нового воздыхателя, да и искать-то надо было в других местах. Не до выбора ей стало.
   Жених оказался не первой молодости, да и работал далеко от дома – в Москве. Думать Устинья особенно не стала – вдова с таким прошлым вряд сделает более выгодную партию. Константин, правда, был скор на расправу, да и выпить был не дурак, но и с этим Устинья могла мириться. Жители деревни только гадали – как этот странный мужик повелся на такой незавидный приз? Может, просто не знал ничего о прошлом невесты?
   Устинья и Константин поженились, ей было тридцать пять, ему – пятьдесят. Оба были одиноки и хотели создать семью.
   Жизнь семьи Жуковых была тяжелой. Нищета преследовала их, не давала расслабиться. Приходилось много работать, хорошо хоть терпением Бог не обделил ни отца Георгия, ни мать.
   Устинья была очень сильной женщиной: и физический, и духовно. Со временем она полюбила мужа, всегда безропотно помогала ему и не пеняла на судьбу.
   О силе Устиньи даже легенды ходили. Она легко поднимала с земли пятипудовые мешки с зерном и переносила их на значительное расстояние. Говорили, что она унаследовала физическую силу от своего отца – Артема, который подлезал под лошадь и поднимал ее или брал за хвост и одним рывком сажал на круп.
   Тяжелая нужда, ничтожный заработок Константина на сапожной работе заставляли бедную женщину подрабатывать на перевозке грузов. Весной, летом и ранней осенью она трудилась на полевых работах, а поздней осенью отправлялась в уездный город Малоярославец за бакалейными товарами и возила их торговцам в Угодский Завод. За поездку она зарабатывала рубль – рубль двадцать копеек. Да разве это деньги?.. Их не хватало ни что. Если вычесть расходы на корм лошадям, ночлег в городе, питание, ремонт обуви, то оставалось очень мало. Казалось, даже нищие могли насобирать больше.
   Однако делать было нечего, такова была тогда доля бедняцкая, и Устинья не пеняла на судьбу, а безропотно сносила все невзгоды. Да и что тут говорить? Многие женщины русских деревень поступали так же, чтобы не умереть с голоду. В нечеловеческий холод, в слякоть и грязь, уставшие и замученные, униженные своим положением, возили они грузы из Малоярославца, Серпухова, Саврагино и других мест. Малолетние дети оставались под присмотром старых бабушек и дедушек, которые и сами уже еле ноги передвигали.
   Многие крестьяне жили за чертой бедности: земли было мало, урожай был скудный, а иногда случались и вовсе неурожайные годы. На полях работали в основном женщины и дети, а мужчины уезжали зарабатывать деньги в другие города, чаще всего в Москву и Петербург. Это не всегда спасало, так как заработок был мал – едва хватало на пропитание. Редко кто из простых крестьян мог позволить себе наесться вдоволь.
   Конечно, были в деревнях и богатые крестьяне – кулаки. Тем жилось получше: у них и земли было побольше, и дома их были уютны и просторны. Дети – ухожены и сыты, учились в школах, то есть получали образование и имели право на нечто большее в этой жизни, нежели бедняки. Амбары кулаков были полны муки, зерна, мяса, рыбы; полки в погребах ломились от банок с вареньем и соленьями, бутылок с наливкой. Да и скот у них водился. Из неимущей семьи – кто не был слишком горд, – частенько ходили выпросить то банку молока, то краюху хлеба, то щепотку соли. Надо признать, далеко не все зажиточные были щедрыми.
   Дети бедняков с завистью и блеском в глазах смотрели на тех, кто побогаче. Ах, сколько было радости, когда возвращались отцы из больших городов и привозили баранку или пряник, иногда и игрушка перепадала. Тогда это вообще счастье! Если удавалось сэкономить деньги, семья могла рассчитывать на пирог со сладкой начинкой к празднику.
   В 1894 году в семье Жуковых родилась девочка, которую назвали Марией. А через два года на свет появился Георгий. Потом был еще один сын – Алексей, однако малыш прожил недолго, всего полтора года. Мальчик был сразу слаб здоровьем, а Устинья со слезами на глазах повторяла: «А от чего же ребенок будет крепкий? С воды и хлеба, что ли?» Да и возможности побыть с малышом она не получила: через несколько месяцев после родов вновь решила ехать в город на заработки. Соседи отговаривали Устинью, советовали поберечь мальчика, который был еще очень слаб и нуждался в материнском молоке. Но всей семье угрожал страшный голод, и Устинья, оставив Лешу на попечение брата и сестры, все же решилась уехать.
   Мальчик умер, и его похоронили на кладбище в Угодском Заводе. Маша и Егор очень горевали о брате, отец и мать тоже.
   Георгий часто потом ходил на могилку младшего брата; сидел там, в тишине и одиночестве, и думал.
   Как ни странно, никогда ему не было так спокойно, как в эти мрачные минуты безмолвия.
   Беда не приходит одна. В том же году, когда умер Алексей, рухнула крыша дома – ветхая совсем стала.
   Делать было нечего. Семья перебралась в сарай, благо погода была еще теплая.
   – Дальше посмотрим, – говорил Константин. – Может, кто пустит в баню или пристройку какую… – Однако особой уверенности в его словах не было. И он, как вся остальная семья, боялся будущего и не знал, что делать, как исправить положение.
   Устинья в те времена часто заливалась слезами. Однако дух ее беды не сломили. Вздохнув, она погладила Егора и Машу по голове и сказала:
   – Что ж делать. Айда! Таскайте все вещи в сарай!
   В сарае было тесно, но на это никто не жаловался. Константин смастерил маленькую печку для готовки, и семья обосновалась как могла.
   Как-то к Жуковым зашел приятель Константина, Назарыч:
   – Что, Костюха, говорят, ты с домовым не поладил, выжил он тебя?
   – Как не поладил? – удивился Константин. – Если бы не поладил, он нас наверняка придавил бы.
   – И что вы теперь будете делать-то?
   – Ума не приложу…
   – А чего думать, – вмешалась Устинья, – надо корову брать за рога и вести на базар. Продадим ее и сруб купим. Не успеешь оглянуться, как пройдет лето, а зимой какая же стройка…
   Мужчины подумали и решили, что жена Константина верно рассудила. Да и больше никаких предложений ни у кого не было.
   – Верно-то верно, но одной коровы не хватит. – Константин в сомнениях покачал головой. – Наша старушка лошадь тоже нас не спасет.
   На это никто не отозвался, но всем было ясно, что самое тяжелое время еще впереди. Так и поступили. Через некоторое время Константину удалось-таки достать сруб по хорошей цене. Соседи помогли его привезти и даже покрыли крышу соломой.
   – Ничего, поживем и в этом, а когда разбогатеем, построим лучше, – сказала Устинья.
   С наружной стороны дом выглядел хуже других: крыльцо было сбито из старых досок, окна застеклены осколками. Но семья Жуковых радовалась: какой-никакой, а все же угол.

   Детство Георгия было тяжелым. Зимы были лютыми, семья едва сводила концы с концами. Больше всего Егору всегда было жалко сестру. Мария сносила невзгоды стойко, прямо как ее мать, но внешний вид ее был ужасен. Худая, бледная, Маша трудилась за двоих, и еще находила силы поддерживать брата.
   1902 год, когда мальчику исполнилось семь лет, выдался неурожайным, и зерна хватило только до середины зимы, затем пришлось влезать в новые долги, когда только-только рассчитались со старыми. Заработка Константина едва хватало на хлеб. Благо соседи были добрые – угощали то пирогом, то щами. Вот такая традиция в русских деревнях – помогать ближнему в трудную минуту. Друг Константина и еще несколько мужиков приходили и латали дом, когда совсем было невмоготу.
   Так и неслись дни. Наступила весна, и жить стало легче. Дела у Жуковых пошли в гору: стали ловить рыбу в реках Огубляйке и Протве. Огублянка – небольшая речка, мелководная, сильно поросла тиной. Выше деревни Костинки, ближе к селу Болотскому, где речка брала свое начало из мелких ручейков, места были очень глубокие, там и водилась крупная рыба. В Огублянке, особенно в районе деревни, где жили Жуковы, и соседней деревни Огуби, было много плотвы, окуня и линя. Егор с отцом вылавливали его корзинами. Случались очень удачные дни, и он делился рыбой с соседями за их щи и кашу.
   Походы на реку очень сблизили отца и сына. В такие дни они много говорили, мечтали, строили планы, хоть и знали, что им не суждено сбыться, смеялись и даже пели песни. Мальчик чувствовал себя счастливым, забывая про пережитые невзгоды.
   Ночами, конечно, все равно было страшно и тревожно. Из головы никогда не шел образ без времени постаревшей матери с вечно красными глазами. Устинья старалась не показывать слабостей на людях, но жили-то в тесноте, и разве тут спрячешься?.. Однажды Егор, войдя в дом, увидел, как мать сидит за столом, низко склонив голову, а плечи ее сотрясаются от беззвучных рыданий. Ее сгорбленная, напряженная спина навсегда сохранилась в памяти Егора. Тогда он не подошел, не утешил мать. Трусливо съежившись, он тихо выскользнул за дверь и потом много лет корил себя за проявленное малодушие.
   Иногда Егор ходил на рыбалку с ребятами – обычно в район Михалевых гор. Дорога вилась через густую липовую рощу и чудесные березовые перелески, где было немало земляники и полевой клубники, а в конце лета – много грибов. В этой роще мужики со всех ближайших деревень драли лыко для лаптей, которые в деревне звались выходными туфлями в клетку.

   Но настала пора, и кончилось детство, хоть и слишком рано. Однажды Константин сказал сыну:
   – Ну, Егор, ты уже большой – пора и тебе браться за дело. Я в твои годы работал не меньше взрослого. Возьми грабли, завтра поедем на сенокос, будешь с Машей растрясать сено, сушить его и сгребать в копны.
   Егор ничего не ответил, только кивнул, а наутро сделал все, как велел отец.
   Вообще раньше мальчика брали на сенокос взрослые, и ему там нравилось. Но теперь неожиданно пришло осознание, что развлечения кончились. Теперь Егор туда ехал, чтобы трудиться наравне со всеми. Его охватила гордость при мысли, что он тоже будет участвовать в настоящей жизни деревни и семьи, будет отвечать за свой участок работы. Наконец он станет полезным. На других подводах видел своих товарищей-одногодков, также с граблями в руках.
   Работал Егор очень старательно, но, кажется, перестарался: на ладонях быстро появились мозоли. Мальчику было стыдно в этом признаться, и он терпел, пока мог. Наконец мозоли прорвались, и работать Егор больше не мог.
   – Ничего, пройдет! – воскликнул отец и стал лоскутом перевязывать сыну ладони.
   После этого случая Егор несколько дней не мог взять в руки грабли и просто помогал сестре сгружать сено. Остальные ребята над ним смеялись, однако прошло несколько дней, и мальчик снова стал трудиться наравне со всеми.
   Когда подошла пора уборки хлебов, мать сказала:
   – Пора, сынок, учиться жать. Я тебе купила в городе новенький серп. Завтра утром пойдем жать рожь.
   Поначалу все складывалось неплохо, но вскоре бедного Егора вновь постигло разочарование: он слишком торопился, переживал и случайно резанул себя серпом по мизинцу на левой руке. Устинья очень испугалась, да и сам Егор – тоже. Хорошо, что соседка, тетка Прасковья, которая оказалась рядом, приложила к пальцу лист подорожника и крепко перевязала его тряпицей.
   Этот рубец на мизинце останется у Георгия на всю жизнь – будет напоминать о годах, прожитых в деревне, о детстве и о матери.
* * *
   Лето пролетело быстро – в трудах и заботах. За этот период Егор очень окреп и приобрел солидный опыт полевых работ.
   Осенью для всех ребят наступила очень ответственная пора – они готовились идти в школу. Готовился и Егор. Даже позаимствовал у сестры букварь и выучил буквы, которые были крупно напечатаны на обветшалых страницах.
   Из деревни, в которой жили Жуковы, в этом году в школы должны были пойти еще пять мальчишек, среди которых был закадычный друг Егора, Лешка Колотырный. «Колотырный» – это было его прозвище, а настоящая фамилия – Жуков, как ни странно. Жуковых в этой деревне было хоть отбавляй. Однофамильцев различали по именам матерей. Егора и Машу звали Устиньины, других – Авдотьины, третьих – Татьянины. Так и жили.
   В деревне Величково находилась маленькая церковно-приходская школа, в которой должны были учиться ребята. Там же учились дети из еще четырех окрестных деревень.
   Егор с нетерпением ждал начала занятий, предвкушая новую и интересную жизнь. Многим купили настоящие ранцы, а Егору и Лешке сшили холщовые сумки, куда помещались тетрадки и учебники.
   Егор поначалу расстроился и заявил, что с такими сумками ходят только нищие и он не будет позориться. На это Устинья ответила:
   – Ничего, переживешь. Вот заработаем с отцом денег и тогда уж купим тебе настоящий ранец, а пока обойдешься и сумкой.
   Делать нечего – пошел Егор в школу с тем, что было.
   Отводила брата в школу Маша, она уже училась во втором классе.
   В классе, куда попал Егор, было пятнадцать мальчиков и тринадцать девочек. Девочки все как на подбор симпатичные.
   В первый день учебы они познакомились с учителем, Сергеем Николаевичем Ремизовым, который рассадил всех по партам: девочки оказались с левой стороны, мальчик – с правой.
   Здесь Егора ждало еще одно разочарование. Он очень хотел сесть за одну парту с Лешкой, но учитель не разрешил. Сказал, что Лешка слишком мал ростом, и посадил его за первую парту; к тому же Лешка не знал ни одной буквы.
   В результате Егор оказался за последней партой.
   На перемене Лешка подошел к другу и утешил его:
   – Не боись. Я умный. Я быстро все буквы выучу, читать стану, и уж тогда нас посадят за одну парту.
   Но этого так и не случилось. Леша постоянно был в числе отстающих. Часто его за незнание уроков оставляли в классе после занятий, но он был на редкость безропотным парнем и не обижался на учителей. Никогда нельзя было от него услышать бранного словечка или жалобы. Лешка безропотно сносил наказание, как будто понимая, что достается ему за дело.
   Сергей Николаевич был хорошим человеком, добрым и справедливым, великолепным учителем, он никогда не повышал голоса на ребят, никого не бил, а ученики платили ему уважением и послушанием.
   В этой же школе работал и отец Ремизова, тихий и добрый старичок. Он был священником и преподавал в школе Закон Божий. Странно, но сам Сергей Николаевич в Бога не верил и в церковь ходил ради приличия, чтобы дурную молву не привлекать. А еще у Сергея Николаевича был брат, Николай Николаевич, врач. Так он тоже оказался безбожником. Вот оно как случается…
   Вскоре выяснилось, что у Егора и Леша хорошие голоса, и их определили в школьный хор.
   Так и учились – потихоньку-помаленьку. Прошел год. Большинство ребят перешли во второй класс с хорошими отметками, и только Лешка остался в первом, так как, несмотря на усилия учителя и одноклассников, у него была двойка по Закону Божьему.
   Сестра Егора тоже училась плохо и осталась во втором классе на второй год. Отец с матерью решили, что ей надо бросать школу и браться за домашнее хозяйство. Маша горько плакала и доказывала, что не виновата и осталась на второй год только потому, что пропустила много уроков, ухаживая за Алешей, когда мать уезжала из дома. Брат заступался за сестру и говорил, что другие родители тоже работают, ездят в извоз, но своих детей никто из школы не забирает и все подруги сестры, например, будут продолжать учебу. В конце концов Устинья согласилась. Маша обрадовалась, и Егор тоже был счастлив.
   Брату и сестре было жалко родителей; они понимали, как тяжело приходится Устинье и Константину. Вновь наступали тяжелые времена. Отец присылал из Москвы все меньше денег, мать переживала. Соседи жаловались, что не только отец Егора и Маши стал плохо зарабатывать. Всем платили мало, и многие семьи были вынуждены голодать.
   Как-то отец приехал в деревню. Егора тогда еще поразил его вымученный вид. Лицо Константина было бледным, осунувшимся и каким-то сморщенным. Спина сгорбилась, в глазах не было искорки. «Он просто устал, – решил тогда мальчик. – Все же дорога дальняя». Константин именно устал – от жизни, от забот, от рабского труда.
   Егор и Маша были рады видеть отца. Они бросились к нему, обняли и стали ждать гостинцев. Однако отец сказал, что ничего на сей раз привезти не смог. Он приехал прямо из больницы, где пролежал после операции аппендицита двадцать дней, и даже на билет взял взаймы у товарищей.
   Отца Егора уважали в деревне, считались с его мнением. Обычно на сходках, собраниях последнее слово принадлежало ему. Егор и Маша очень любили отца, и он часто их баловал. Но бывали случаи, когда и строго наказывал Егора, даже бивал ремнем, требуя, чтобы мальчик просил прощения. Однако Егор был на редкость упрямым ребенком – он всегда терпел.
   Однажды Константин задал сыну такую порку, что тот убежал из дому и трое суток жил у соседа в конопле. Кроме Маши, никто не знал, где Егор. Они договорились, чтобы не выдавала брата и носила ему еду. Егора искали повсюду, но он хорошо спрятался. В конце концов соседка случайно обнаружила мальчика и привела его домой. Отец побил Егора, но затем простил.
   Когда Константин был в хорошем настроении, он брал Егора в трактир и поил его чаем. Трактир находился в соседней деревне. Его владелец, деревенский богатей Никифор Кулагин, торговал разными бакалейными товарами. Мужчины и молодежь любили собираться в трактире, где можно было поговорить о новостях, сыграть в лото, карты и выпить по какому-либо поводу, а то и без всякого повода.
   Егор очень любил пить чай в трактире. Ему нравилось находиться среди взрослых, слушать умные разговоры, интересные истории о Москве и Петербурге.
   Там же, в трактире, работал половым брат крестной матери Прохор. У него было что-то неладно с ногой, и все звали его хромым Прошкой. Несмотря на свою хромоту, Прохор был страстным охотником. Летом он стрелял уток, а зимой ходил на зайца, благо их тогда было много в окрестностях.
   Иногда Прохор брал с собой и Егора. Охота приносила мальчику огромное удовольствие. Особенно он радовался, когда убивал зайца. За уткой тоже ходили – на Огублянку или на озеро. Обычно Прохор стрелял без промаха, а уж Егор доставал дичь из воды.
   Жуков всю жизнь страстно любил охоту, может, благодаря этим вылазкам с Прохором.

   Скоро отец вновь отправился в Москву. Перед отъездом он рассказал матери, что в Москве и Питере участились забастовки рабочих, доведенных безработицей и жестокой эксплуатацией до отчаяния.
   – Ты не лезь не в свое дело, а то и тебя жандармы сошлют туда, куда Макар телят не гонял, – сказала Устинья.
   – Наше дело рабочее, куда все, туда и мы, – ответил Константин.
   После отъезда отца они долго ничего не слышали о нем и сильно беспокоились.
   Скоро семья Жуковых узнала, что в Питере 9 января 1905 года царские войска и полиция расстреляли мирную демонстрацию рабочих, которая шла к царю с петицией просить лучших условий жизни.
   Весной того же 1905 года в деревнях все чаще и чаще стали появляться неизвестные люди – агитаторы, призывавшие народ на борьбу с помещиками и царским самодержавием.
   В деревне, где жили Жуковы, дело не дошло до активного выступления крестьян, но брожение среди них было большое. Крестьяне знали о политических стачках, баррикадных боях и декабрьском вооруженном восстании в Москве. Знали, что восстание рабочих Москвы и других городов России было жестоко подавлено царским правительством и многие революционеры, вставшие во главе рабочего класса, зверски уничтожены, заточены в крепости или сосланы на каторгу. Слышали и о Ленине – выразителе интересов рабочих и крестьян, вожде партии большевиков, партии, которая хочет добиться освобождения трудового народа от царя, помещиков и капиталистов.
   Все эти сведения привозили в деревню односельчане, работавшие в Москве, Питере и других городах России.
   В 1906 году возвратился в деревню Константин. Он сказал, что в Москву больше не поедет, так как полиция запретила ему оставаться в городе, разрешив проживание только в родной деревне. Егор был доволен тем, что отец вернулся насовсем.
   В том же году мальчик окончил трехклассную церковно-приходскую школу. Учился во всех классах на «отлично» и получил похвальный лист. В семье все были очень довольны его успехами, да и он сам был счастлив. По случаю успешного окончания школы Устинья подарила ему новую рубаху, а отец сам сшил сапоги.
   – Ну вот, теперь ты грамотный, – сказал Константин, – можно будет везти тебя в Москву учиться ремеслу.
   – Пусть поживет в деревне еще годик, а потом отвезем в город, – заметила Устинья. – Пускай подрастет немножко…
   С осени 1907 года Егору пошел двенадцатый год. Он понимал, что это последняя осень в родном доме. Пройдет зима, а потом надо идти в «люди». Егор был очень загружен работой по хозяйству. Мать часто ездила в город за грузом, а отец с раннего утра до поздней ночи сапожничал. Заработок его был исключительно мал, так как односельчане из-за нужды редко могли с ним расплатиться. Мать часто ругала отца за то, что он так мало брал за работу.
   Когда же Константину удавалось неплохо заработать на шитье сапог, он обычно возвращался из Угодского Завода подвыпившим. Егор и Маша встречали его на дороге, и он всегда вручал детям гостинцы – баранки или конфеты.
   Зимой в свободное от домашних дел время Егор чаще всего ходил на рыбалку, катался на самодельных коньках на Огублянке или на лыжах с Михалевых гор.
   Наступило лето 1908 года. Сердце мальчика щемило при мысли, что скоро придется оставить дом, родных, друзей и уехать в Москву. Он понимал, что, по существу, детство кончается. Правда, прошедшие годы можно было лишь условно назвать детскими, но на лучшее он не мог рассчитывать.
   Однажды собрались на местной завалинке соседи и стали говорить о том, что пора бы сыновей в Москву отправлять: взрослые они уже, пусть на жизнь зарабатывают, пользу приносят.
   Однако тут мнения жителей деревни разделились. Одни собирались везти своих детей в ближайшие дни, другие хотели подождать еще год-два. Устинья сказала, что отвезет Егора после яр марки, которая бывала в деревне через неделю после Троицына дня.
   Лешку Колотырного уже отдали в ученье в столярную мастерскую, хозяином которой был богач из нашей деревни Мурашкин.
   Константин спросил сына про ремесло, которое тот думает изучать, и он ответил, что хочет в типографию. Отец сказал, что у него нет знакомых, которые могли бы помочь определить Егора в типографию. И Устинья решила просить своего брата Михаила взять мальчика в скорняжную мастерскую. Константин согласился, поскольку скорняки хорошо зарабатывали. Егор же был готов на любую работу, лишь бы быть полезным семье.
   В июле 1908 года в соседнюю деревню Черная Грязь приехал Михаил Артемьевич Пилихин.

   Михаил Пилихин, брат Устиньи, рос в бедности. В одиннадцать лет его отдали в скорняжную мастерскую на ученье, и через четыре года он стал мастером. Михаил был очень бережлив, почти жаден, и сумел за несколько лет скопить деньги и открыть свое небольшое дело. Он стал прекрасным мастером-меховщиком, поэтому у него всегда было много заказчиков, которых он обдирал немилосердно.
   Однако в лености Пилихина обвинить было нельзя: он трудился добросовестно, не жалея себя. Михаил постепенно расширял мастерскую, довел число рабочих-скорняков до восьми человек и, кроме того, постоянно держал еще четырех мальчиков, которых старательно обучал. Как тех, так и других эксплуатировал беспощадно. Поэтому и сколотил состояние.
   Вот этого человека Устинья и попросила об услуге. Она хотела, чтобы Михаил взял Егора в ученики и посвятил мальчика в тонкости своего дела. Брат согласился и тихим, проникновенным голосом приказал привести Егора к нему, а он там уж решит, брать или брать.
   Позже Константин спросил у жены:
   – А какие условия он предложил?
   – Известно какие! – ответила Устинья. – Четыре с половиной года мальчиком, а потом будет мастером.
   – Ну что ж, делать нечего, пусть едет…
   Через два дня Егор с отцом пошли в деревню Черная Грязь. Подходя к дому Пилихиных, Константин сказал:
   – Смотри, вон сидит на крыльце твой будущий хозяин. Когда подойдешь, поклонись и скажи: «Здравствуйте, Михаил Артемьевич».
   – Нет, я скажу: «Здравствуйте, дядя Миша!» – возразил мальчик.
   – Ты забудь, что он тебе доводится дядей. Он твой будущий хозяин, а богатые хозяева не любят бедных родственников. Это ты заруби себе на носу.
   Подойдя к крыльцу, на котором, развалившись в плетеном кресле, сидел дядя Миша, Константин поздоровался и подтолкнул сына вперед. Не ответив на приветствие, не подав руки отцу, Пилихин повернулся к мальчику. Он поклонился и сказал:
   – Здравствуйте, Михаил Артемьевич!
   – Ну, здравствуй, молодец! Что, скорняком хочешь быть?
   Егор промолчал.
   – Ну что ж, дело скорняжное хорошее, но трудное, – протянул Михаил.
   – Он трудностей не должен бояться, к труду привычен с малых лет, – произнес Константин.
   – Грамоте обучен?
   Константин показал похвальный лист Егора.
   – Молодец! – похвалил дядя, а затем, повернув голову к двери, крикнул: – Эй, вы, оболтусы, идите сюда!
   Из комнаты вышли сыновья Михаила, Александр и Николай, хорошо одетые и упитанные ребята, а затем и сама хозяйка.
   – Вот, смотрите, башибузуки, как надо учиться, – громко произнес Михаил, показывая им похвальный лист, – а вы все на тройках катаетесь. – Обратившись наконец к отцу он сказал: – Ну что ж, пожалуй, я возьму к себе в ученье твоего сына. Парень он крепкий и, кажется, неглупый. Я здесь проживу несколько дней. Потом поеду в Москву, но с собой его взять не смогу. Через неделю едет брат жены Сергей, вот он и привезет его ко мне.
   На том и расстались.
   Егор обрадовался чрезвычайно тому, что сможет прожить в родном доме еще целую неделю.
   – Ну, как вас встретил мой братец? – спросила Устинья.
   – Известно, как нашего брата встречают хозяева, – со вздохом ответил Константин.
   – А чайком не угостил?
   – Даже не предложил нам сесть с дороги, – угрюмо произнес Константин. – Он сидел, а мы стояли, как солдаты. – И зло добавил: – Нужен нам его чай, мы с сынком сейчас пойдем в трактир и выпьем за свой трудовой пятачок.
   Устинья горестно вздохнула, сунула сыну баранку, и Егор с отцом зашагали к трактиру…

   Егор очень волновался перед поездкой в Москву. Страхи его одолевали всяческие. Боялся, что не справится, что опозорит не только себя, но и всю семью.
   Отец, видя мучения сына, сказал:
   – Ты, друг, это брось! Назад дороги все равно нет. Езжай и ни о плохом не думай. Все уж решено. Учись только и дядю слушай.
   Вот и весь наказ.
   Сборы в Москву были недолгими. Устинья завернула сыну с собой свежее белье, пару портянок и полотенце, дала на дорогу немного яиц да лепешек. Помолившись, присели по старинному русскому обычаю на лавку.
   Провожать Егора должен был дядя Сергей.
   – Ну, сынок, с Богом! – сказала Устинья и, не выдержав, горько заплакала, прижав сына к себе.
   Глаза Константина тоже покраснели, будто он собирался расплакаться, но сдержался. Молча обнял Егора, похлопал по плечу и отвернулся.
   До Черной Грязи Егор с матерью шли пешком. Раньше Егор здесь собирал ягода да грибы, а теперь вот неизвестно, вернется ли когда-нибудь сюда. Родные места вдруг стали ему неимоверно дороги. Захотелось еще раз обнять отца, взглянуть над дом, поболтать с Лешкой. Что теперь будет?
   – Помнишь, как вот на этой полоске, около трех дубов, когда мы с тобой жали, я разрезал себе мизинец? – вдруг спросил Егор.
   – Помню, сынок. Матери всегда помнят о том, что было с их детьми. Плохо поступают дети, когда они забывают своих матерей.
   – Со мной, мать, этого не случится! – твердо произнес мальчик.
   Внезапно начался дождь. Сначала он лишь накрапывал, затем ударил в полную силу. Егор и мать побежали к поезду.
   Поезд медленно набирал ход. В вагоне было темно, лишь одна сальная свечка выхватывала из мрака угол. Деревья за окном и дома приобретали все более размытые очертания, по мере того как поезд разгонялся. Вагон был узким, пахло сыростью, и было прохладно.
   Егор раньше никогда не ездил на поезде, даже железной дороги не видел. Огромный снаружи механизм, а внутри такой тесный и убогий, казалось, не принадлежал этому миру. Словно огромное фантастическое чудовище, поезд несся вперед, увозя мальчика в неведомые дали, от его родных, от его деревни…
   Когда миновали станцию Балабоново, показались многоэтажные дома, подобных которым Егор тоже никогда не видел. Мальчик во все глаза смотрел на эти махины.
   – Дядя, что это за город? – спросил Егор у пожилого мужчины, стоявшего у окна вагона.
   – Это не город, паренек. Это нарофоминская ткацкая фабрика Саввы Морозова. На этой фабрике я проработал пятнадцать лет, – грустно сказал он, – а вот теперь не работаю.
   – Почему? – спросил Егор.
   – Долго рассказывать… здесь я похоронил жену и дочь.
   – А кто такой Савва Морозов? – не мог скрыть любопытства Егор.
   – Да вот такой предприниматель…
   Мальчик видел, как побледнел пожилой человек и на минуту закрыл глаза:
   – Каждый раз, проезжая мимо проклятой фабрики, не могу спокойно смотреть на это чудовище, поглотившее моих близких…
   Мужчина вдруг отошел от окна, сел в темный угол вагона и закурил, а Егор продолжал смотреть в сторону «чудовища», которое «глотает» людей, но не решался спросить, как это происходит. Тем не менее Егор решил во что бы то ни стало узнать, кто этот таинственный человек, Савва Морозов.
   В Москву поезд прибыл на рассвете. Вокзал поразил Егора, но еще больше поразила толпа народу. Все куда-то спешили, суетились, кричали, смеялись, возмущались. Толчея и давка, шум и гам. Все пихались и толкались, казалось, цель жизни этих людей в том, чтобы куда-то успеть. Егор ошалело оглядывался, не понимая, зачем все так несутся.
   – Ты рот не разевай, – бросил пожилой мужчина, с которым разговаривал Егор. – Здесь тебе не деревня, здесь ухо востро нужно держать.
   Наконец Егор с дядей Сергеем выбрались на привокзальную площадь. Здесь же располагался и трактир, возле которого, несмотря на ранний час, шла бойкая торговля сбитнем, лепешками, пирожками с ливером, требухой и прочими яствами, которыми приезжие могли подкрепиться за недорогую цену. Идти к хозяину было еще рано, и Егор с дядей решили отправиться в трактир. Вокруг было сыро и грязно, на дороге валялись пьяные оборванцы. В трактире громко играла музыка, Егор узнал мелодию знакомой песни «Шумел, горел пожар московский». Некоторые посетители, успев подвыпить, нестройно подтягивали.
   После трактира Егор с дядей отправились на Большую Дорогомиловскую улицу и стали ждать конку. При посадке, в спешке и суете, поднимавшийся впереди по лесенке какой-то мужчина нечаянно сильно задел мальчика каблуком по носу. Из носа пошла кровь.
   – Говорил тебе, смотри в оба! – сердито прикрикнул дядя Сергей.
   А дядька сунул Егору кусок тряпки и спросил:
   – Из деревни, что ли? В Москве надо смотреть выше носа, – добавил он.
   Вокзальная площадь и окрестные улицы не произвели на Егора особого впечатления. Домишки тут были маленькие, деревянные, облезлые. Дорогомиловская улица грязная, мостовая с большими выбоинами, много пьяных, большинство людей плохо одеты.
   Но по мере приближения к центру вид города все больше менялся: появлялись большие дома, нарядные магазины, лихие рысаки. Егор словно оказался в другом мире. Это уже не деревня, это место из сказки; оттуда же появился и поезд, который привез мальчика сюда, и мужчина, упомянувший про Савву Морозова, но так и не рассказавший всей истории. Егор был как в тумане, плохо соображал и был как-то подавлен. Он никогда не видел домов выше двух этажей, мощеных улиц, извозчиков в колясках с надутыми шинами, или, как их звали, лихачей, мчавшихся с большой скоростью на красавцах орловских рысаках. Не видел он никогда и такого скопления людей на улицах. Все это поражало воображение, и мальчик молчал, рассеянно слушая своего провожатого.
   Повернули к Большой Дмитровке и сошли с конки на углу Камергерского переулка.
   – Вот дом, где ты будешь жить, – сказал дядя Сергей, – а во дворе помещается мастерская, там будешь работать. Парадный вход в квартиру с Камергерского переулка, но мастера и мальчики ходят только с черного хода, со двора. Запоминай хорошенько, – продолжал он, – вот Кузнецкий мост, здесь находятся самые лучшие магазины Москвы. Вот это театр Зимина, но там рабочие не бывают. Прямо и направо Охотный ряд, где торгуют зеленью, дичью, мясом и рыбой. Туда ты будешь бегать за покупками для хозяйки.
   Пройдя большой двор, Егор и дядя Сергей подошли к работавшим здесь людям, поздоровались с мастерами, которых дядя Сергей уважительно называл по имени и отчеству.
   – Вот, – указал он на мальчика, – привез из деревни вам в ученье новенького.
   – Мал больно, – заметил кто-то, – не мешало бы ему немного подрасти.
   – Сколько тебе лет, парень? – спросил высокий человек.
   – Двенадцать.
   – Ладно, пусть мал ростом, зато у него плечи широкие, – заметил, улыбаясь, высокий.
   – Ничего, будет хорошим скорняком, – ласково добавил мастер-старичок.
   Это был Федор Иванович Колесов, самый справедливый, как потом убедился Егор, опытный и авторитетный из всех мастеров.
   Отведя мальчика в сторону, дядя Сергей стал называть по имени каждого мастера и рассказывать про них.
   Лучше всего Егор запомнил про братьев Мишиных.
   – Старший брат – хороший мастер, но здорово пьет, – говорил дядя Сергей, – а вот этот, младший, очень жаден до денег. Говорят, что он завтракает, обедает и ужинает всего лишь на десять копеек. Все о своем собственном деле мечтает. А это вот Михаил, он частенько пьет запоем. После получки два-три дня пьет беспробудно. Способен пропить последнюю рубашку и штаны, но мастер – золотые руки. Вот, – дядя Сергей показал на высокого мальчика, – это старший мальчик, твой непосредственный начальник, зовут его Кузьмой. Через год он будет мастером. А вон тот, курчавый, – это Григорий Матвеев из деревни Трубино, он тебе доводится дальним родственником.
   Поднявшись по темной и грязной лестнице на второй этаж, Егор с дядей Сергеем вошли в мастерскую. Появилась хозяйка, поздоровалась и сказала, что хозяина сейчас нет, но скоро должен быть.
   – Пойдем, покажу тебе расположение комнат, а потом будешь на кухне обедать, – произнесла женщина.
   Хозяйка подробно объяснила мальчику будущие обязанности – обязанности самого младшего ученика – по уборке помещений, чистке обуви хозяев и их детей, показала, где и какие лампады у икон, когда и как их надо зажигать и так далее.
   – Ну, а остальное тебе объяснят Кузьма и старшая мастерица Матреша, – добавила она.
   Потом Кузьма, старший мальчик, позвал Егора на кухню обедать. Егор с дороги здорово проголодался и с аппетитом принялся за еду. Но тут случился непредвиденный казус. Егор не знал, что существует правило, по которому из общего котла едят сначала только щи, а потом, когда старшая мастерица постучит по блюду, можно и мясца попробовать. Егор, не дожидаясь приглашения, так как был очень голоден, схватил несколько кусков мяса, проглотил их, а затем неожиданно для себя получил ложкой по лбу. Место, куда пришелся удар, начало саднить, и там вскоре образовалась большая шишка.
   Егор сконфуженно замер с открытым ртом, не успев доживать последний кусок.
   – Ничего, терпи, коли будут бить, – сказал Кузьма после обеда, – за одного битого двух небитых дают.
   В тот же день старший мальчик повел Егора в ближайшие лавки, куда предстояло ходить за табаком и водкой для мастеров. Кухарка (она же старшая мастерица) Матреша показала, как чистить и мыть посуду и разводить самовар.
   В эту ночь Егор спал как убитый, а на следующее утро его отвели в мастерскую, посадили в углу и стали учить шить мех. Мальчику дали иглу, нитки и даже наперсток.
   Показав, как нужно шить, старшая мастерица сказала:
   – Если что-либо не будет получаться, подойди ко мне, я тебе покажу, как надо шить.
   Егор кивнул и принялся за работу.
   Трудился он с семи утра до семи вечера с перерывом на обед. За это время он успел понять, что работа очень тяжелая, а мастера иногда и задерживаются, если не успевают справиться с объемами, но за это они получали дополнительные деньги, так что все было честно.
   Мальчики-ученики всегда вставали в шесть утра. Быстро умывшись, они готовили рабочие места и все, что нужно было мастерам. Ложились спать в одиннадцать вечера, все убрав и подготовив к завтрашнему дню. Спали тут же, в мастерской, на полу, а когда было очень холодно, на полатях в прихожей с черного хода.
   Поначалу Егор сильно уставал. Трудно было привыкнуть поздно ложиться спать, потому что в деревне обычно ложились рано. Но прошло немного времени, и мальчик освоился.
   Егор скучал по родной деревне, вспоминал дом, отца с матерью, сестру, прогулки по грибы-ягоды, игры с ребятами, даже школу вспомнил. Иногда пускал слезу. Егору казалось, что он больше никогда не увидит родных. Домой на побывку мальчиков отпускали только на четвертом году. Это было невообразимо далекое время.
   По субботам Кузьма водил мальчиков в церковь ко всенощной, а в воскресенье – к заутрене и к обедне. В большие праздники хозяин брал мальчиков с собой к обедне в Кремль, в Успенский собор, а иногда в храм Христа Спасителя. Никто из них не любил бывать в церкви, и все старались удрать оттуда под каким-либо предлогом. Однако в Успенский собор ходили с удовольствием – слушать великолепный синодальный хор и специально протодьякона Розова: голос у него был как иерихонская труба.
   Минул год. Егор довольно успешно освоил начальный курс скорняжного дела, хотя оно далось ему не без труда. За малейшую оплошность хозяин бил работников немилосердно. А рука у него была тяжелая. Били мальчиков мастера, били мастерицы, не отставала от них и хозяйка. Когда хозяин был не в духе – лучше не попадайся ему на глаза. Он мог и без всякого повода отлупить так, что целый день в ушах звенело.
   Иногда хозяин заставлял двух провинившихся мальчиков бить друг друга жимолостью (кустарник, прутьями которого выбивали меха), приговаривая при этом: «Лупи крепче, крепче!» Приходилось безропотно терпеть.
   Мальчишки знали, что везде хозяева бьют учеников – таков закон, таков порядок. Хозяин считал, что ученики отданы в полное его распоряжение и никто никогда с него не спросит за побои, за нечеловеческое отношение к малолетним. Да никто и не интересовался, как кто работает, как питается, в каких условиях живет. Самым высшим судьей был хозяин. Так Егор и тянул тяжелое ярмо, которое и не каждому взрослому было под силу.
   Время шло. Егору исполнилось тринадцать, и он уже многому научился в мастерской. Несмотря на большую загруженность, мальчик все же находил возможность читать. Он всегда с благодарностью вспоминаю своего учителя Сергея Николаевича Ремизова, который привил ему страсть к книгам. Учиться помогал старший сын хозяина, Александр. Мальчики были ровесниками, и Саша относился ко Егору лучше других.
   Поначалу с его помощью Егор прочитал роман «Медицинская сестра», увлекательные истории о Нате Пинкертоне, «Записки о Шерлоке Холмсе» Конан Дойла и несколько других приключенческих книжек, изданных в серии дешевой библиотечки. Это было интересно, но не очень-то поучительно. А Егор хотел учиться серьезно. Душа его стремилась к знаниям. Но как? Егор поделился своими мечтами с Сашей, и тот решил помочь другу.
   Вместе с Сашей Егор принялся изучать русский язык, математику, географию. Мальчики с легкостью поглощали знания; они перечитали уйму книг, узнали о судьбах множества интересных людей.
   
Купить и читать книгу за 75 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать