Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Взорванная тишина (сборник)

   «Взорванная тишина» – название одного из рассказов сборника, в то же время характеризует ту жизнь, что сложилась в России с начала «перестройки» до наших дней. Герои Виктора Дьякова: солдаты и офицеры, бизнесмены, рабочие, пенсионеры, люди молодые и пожилые, оказавшись в непривычно «взорванной» обстановке, ищут новые ориентиры, каждый по своему решая вопросы выживания и сохранения личности в эпоху перемен.


Виктор Дьяков Взорванная тишина

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Отложенная месть

   Полковник Фурсов ожидал УАЗик к девяти часам, но минула уже половина десятого, а его всё не было. Фурсов, поглядывая на часы, прохаживался по пятачку, где обычно парковались гарнизонные легковушки и автобусы. На улице свежо, под ногами шуршали облетавшие с тополей листья – конец сентября выдался хоть и не холодным, но ветреным. Полковник, вернувшись в гостиницу, хотел позвонить в полк, но раздумал и поднялся в свой номер.
   Он был зол, ехать в расположение полка, который ему предстояло принимать, совсем не хотелось. Но то, что уже на второй день по приезду, ему, новому командиру, не удосуживаются вовремя подать машину… «Чёрт знает что… бардак… Не иначе этот везунчик Савельев напоследок выкобенивается, дескать, всё равно полк примешь, а мне плевать, я уже, считай, в Москве, тю-тю ребята, жрите здесь говно и дальше, а я как белый человек жить буду», – обида обжигала Фурсова.
   Стояла осень 1990 года. По Вооружённым Силам катилась волна пятисоттысячного сокращения, ходили слухи о новых, ещё более масштабных. Как желанна, живительна, спасительна эта волна для одних, и как ужасна и губительна для других. Фурсов не радовался, не для того он делал карьеру, «грыз землю»… чтобы вот так в сорок три года уйти, когда только разохотился получать весомые звания, должности и сопутствующие этому блага. Конечно, его карьеру не сравнить с армейской блатотой, теми, кто в тридцать лет, не нюхая пороха и солдатских портянок, уже командовали полками, а в тридцать пять становились генералами. Но в своей, «сермяжной» среде Фурсов котировался весьма высоко: в тридцать семь «вышел» на полк, в сорок стал полковником. Всё позволяло лелеять робкие надежды и на святая святых…
   Перестройка и явившееся её следствием сокращение ставили крест на этих честолюбивых замыслах. Полк, которым командовал Фурсов, сократили, а его самого переводили вот сюда, менять счастливчика-соседа, который уходил преподавателем в Академию. Вроде бы радоваться надо – остался на плаву, но Фурсов понимал – это тупик. Если начали сокращать полки, то за ними последуют дивизии, корпуса… уменьшится количество генеральских должностей и возможностей их получения. Нет, сейчас лучше куда-нибудь в сторону на тихую спокойную должность уйти, как это сумел сделать Савельев, переждать…
   В дверь номера постучали, в комнату заглянул солдат водитель УАЗика:
   – Товарищ полковник, я за вами.
   Как и положено командирскому водителю это был рослый красивый парень в новом бушлате, и которому по армейским меркам давно уже пришла пора стричься. Из чего следовало, что он старослужащий, а бушлат либо снят с «молодого», либо получен от начальника вещевого склада за «особые» заслуги.
   – Почему опоздали? – сидящий на койке Фурсов мельком взглянул на водителя и стал одевать только что снятые ботинки.
   – Да тут… – водитель замялся, – на выезде был, подполковника Савельева возил.
   «Так и есть, задаётся сынок… С его связями, конечно, можно, но ведь и совесть иметь надо», – неприязнь к Савельеву вновь разгоралась, – «Ну ничего, подожди, полк-то не ты у меня, а я у тебя принимать буду, ты у меня двумя окладами не отделаешься». Фурсов завидовал, что у Савельева «рука» в Москве, что он на шесть лет его моложе, и, конечно, более всего, что он уходит из этой алтайской глуши в Москву, где у него не будет ни подчинённых, ни техники, ни боеготовности, из-за чего случаются выговора, несоответствия, задержки званий, снятия с должностей… Ох, как бы хотел Фурсов оказаться на его месте, перебраться на непыльную должность поближе к родным местам. Но увы, в то время когда мать Савельева работала машинисткой в Министерстве Обороны, его мать выращивала огурцы в Подмосковье.
   В машине Фурсов несколько успокоился и подумал, что, вряд ли столь открыто Савельев посмеет обижать сменщика. Он решил «разговорить» водителя:
   – А куда это ты возил командира?
   – Да тут, кругом, – водитель, не отрывая глаз от дороги, сделал круговое движение головой, как бы обводя все окрестности: военный городок, склады, ленту шоссе, степь, и смутно видневшиеся в тусклой дали предгорья.
   – Сбежал, что ли кто? – спросил Фурсов, и когда водитель утвердительно кивнул головой, на его лицо обозначилось удивление – чего это командир полка сам ездит на поиски беглеца, как будто нет командиров дивизионов, рот, батарей…
   – ЧП у нас, товарищ полковник, – понизив голос, сообщил водитель. – Вчера вечером сержант из роты связи убежал. Всю ночь искали, а сегодня утром вон там, в рощице у речки нашли – повесился, – он энергично завертел баранку – машина сворачивала к КПП полка.
   Фурсов окончательно остыл, уяснив, что причина, по которой машину за ним вовремя не послали более чем уважительная – труп в полку. Он уже не завидовал Савельеву, ибо отлично знал, какая жуткая нервотрёпка ожидала того в ближайшую неделю-полторы.
   «Слава Богу, что я полк ещё даже не начал принимать», – с облегчением подумал Фурсов, выходя из машины у штаба полка. Кругом царила тревожная суматоха – все готовились к приезду комиссии из штаба корпуса, неминуемого следствия ЧП. Задача той комиссии, вывернуть всё на изнанку, начиная от боеготовности и кончая портянками и конспектами офицеров по маркистско-ленинской подготовке. Обычно это сопровождалось придирками не по делу, обязательным выпивоном и закусью задарма. Затем следовали оргвыводы, и с чувством выполненного долга комиссия уезжала назад в большой город, а униженные и оскорблённые оставались здесь, в степи… тащить службу, нести боевое дежурство, бороться с неуставщиной… переносить все тяготы и лишения…

2

   Савельев сидел за столом в своём кабинете и выглядел в соответствии с ситуацией: мешки под глазами, выступившая щетина и взгляд человека готовящегося к жестокой пытке. Фурсову было хорошо знакомо чувство, когда берёшь трубку и, стараясь не выдавать голосом волнения, начинаешь докладывать комкору о том, что во вверенном тебе полку случилось… Фурсов с искренним сочувствием во взгляде пожал Савельеву руку.
   – Такие вот дела Александр Васильевич, слышал, труп у нас, – устало, с тоской сказал Савельев. – Так что с приёмо-сдачей придётся повременить… Ты уж извини.
   – О чём разговор, Николаич, сам в той же шкуре хожу… В корпус доложил?
   – Как нашли сразу, – так же пасмурно отвечал Савельев.
   – Орал?
   – Самого не было на месте, я начальнику штаба доложил. Завтра комиссию и дознавателей ждём, должны бортом доставить.
   – Ну, ничего, крепись, тебе это в последний раз, – попытался подбодрить Савельева Фурсов. – У тебя это который по счёту труп?
   – Третий… Один когда ещё дивизионом командовал… дизелист антифриз выпил… второй уже здесь, боец хе-бе в бензине постирал, а потом закурил… обгорел на восемьдесят процентов.
   «Это ты после трупа на дивизионе сумел на повышение уйти?! Силён у тебя блат!» – вновь позавидовал про себя Фурсов, а вслух сказал:
   – У меня тоже был, неосторожное обращение с оружием, разводящий часового застрелил…
   Драли потом так, будто я лично убил. Ох, не дай бог… Ты-то, считай, уже отмучился, а у меня опять на шее будет пять сотен гавриков… Как говорится, в Армию берут всех под ряд, а спрашивают как с нормальных.
   В дверь кабинета постучали.
   – Разрешите, – в дверях стоял невысокий толстяк-капитан в очках. Это был командир ремонтно-технической роты.
   – Ну что Кущак, как с гробом? – спросил его Савельев.
   – Цинк нашли, к обеду готов будет.
   – Хорошо. И вот ещё что, с роты связи для сопровождения тела на родину людей брать нецелесообразно, поэтому пару человек ваших возьмём, и ещё двух с технического дивизиона.
   – Товарищ подполковник, у меня и так в наряд некого ставить… – заскулил капитан.
   – Всё Кущак… свободны! – оборвал его Савельев, и тому ничего не оставалось, как выйти.
   Савельев взялся за телефон:
   – Дежурного по части… Вызовите ко мне майора Королькова… Это начхим, он труп повезёт, проинструктировать надо, – пояснил он свои действия Фурсову.
   – А из-за чего, собственно, повесился этот сержант, – спросил Фурсов, стараясь удерживать на лице маску сострадания, – ерунда какая-нибудь, девчонка замуж вышла, письмо из дома?
   – Да нет, Василич, тут не ерунда, дознавателям придётся поработать. – Савельев поморщился, явно через силу заставляя себя говорить о проишествии. – Хотя многое уже и сейчас понятно.
   Он этой весной с учебки пришёл, со странностями парень, но чтобы до такого… Командиром отделения в роте связи был, русский, а в подчинение к нему среди прочих два армянина попали с одного села. Отделение неполное народу всего пять человек двое всё время отсутствовали то командировки, то санчасть. В общем, он и эти армяне и составляли всё отделение. Сейчас выяснилось, что они его давно уже третировали, работать вместо себя заставляли, во внутреннем наряде он дежурный вместо них дневальным у тумбочки стоял, портянки, хе-бе их стирал. Наверное, ещё что-то было, раз до самоубийства довели, расследование покажет.
   – Эти армяне старослужащие?
   – В том-то и дело что нет, они с ним одного призыва.
   – Тогда не так страшно, неуставняк на полк уже не повесят, – подсластил «пилюлю» Фурсов.
   – Какой неуставняк, я совсем о другом… Как ты думаешь, почему в последнее время стало поступать так много морально слабых призывников… причём почему-то в основном с России, Украины, Молдавии, в общем, с Европы, а с Кавказа напротив чересчур сильные, напористые, так и норовят других подмять? Вроде одного возраста, но такое впечатление, что они старше, может в самом деле в горах мужают раньше? Ведь подобные сигналы давно уже идут, только вот до самоубийства не доходило.
   – Ты только в межнациональную плоскость этот вопрос при комиссии не переводи… Ещё хуже будет, политрабочие развоняются, на полк ярлык навесят рассадника межнациональной розни, – предостерёг Фурсов, думая о себе, ведь дальше рулить в этом полку предстояло уже ему.
   – Не знаю, как это всё прятать… На прошлой неделе трое казахов напали на двоих русских, а до того узбеки с киргизами подрались. Раньше ведь не доходило до такого… Может потому, что славян в казарме было подавляющее большинство, а сейчас уже нет?…
   – Разрешите! – в кабинет боком протиснулся рослый, могучего сложения майор лет сорока, с пепельными волосами, густо выбивавшимися из-под фуражки. – Товарищ подполковник, майор Корольков по вашему приказанию прибыл!
   Будучи невысоким и субтильным Фурсов всегда испытывал смесь зависти и неприязни к людям такой стати. Но обладатель средних физических данных Савельев, по всему, этого комплекса не имел и заговорил с майором подчёркнуто уважительно:
   – Геннадий Петрович, вам поручается малоприятная, но ответственная задача.
   – Гроб везти? – хмурое лицо майора свидетельствовало, что он предвидел такое поручение.
   – Да… Мне посоветовали именно вас, как надёжного, исполнительного офицера. К тому же, я слышал, вам уже приходилось заниматься делами такого рода?
   – До перевода сюда возил один раз, – без энтузиазма ответил майор.
   – Ну вот, вам и карты в руки, – чтобы как-то разрядить гнетущую атмосферу Савельев изобразил нечто похожее на улыбку.
   «Здоровый лоб… если родственники накинутся, отобьётся, – неприязненно подумал Фурсов. – Хотя, смотря куда везти, а то и забьют как мамонта, прецеденты были».
   – А куда везти-то? – словно в продолжение мысли спросил Фурсов.
   – Да вот… кстати, запишите адрес Геннадий Петрович, – Савельев начал диктовать, глядя в свой «Ежедневник». – Московская область, Луховский район… – Фурсов слегка напрягся, ибо слышал начало домашнего адреса его матери, – … город Лухов, улица… – Савельев назвал его родной город и улицу, на которой он прожил семнадцать лет и куда почти каждый год ездил в отпуска… дом номер… Фурсов не верил своим ушам – Савельев словно считывал адрес с конверта, которые он примерно раз в полтора месяца отправлял матери.
   Всё совпадало… кроме квартиры. Квартиру Савельев назвал другую, но то оказалась квартира из того же подъезда, она располагалась на пятом этаже, а матери на первом… На пятом?… Догадка с головы до пят пронизала Фурсова – это же сын Аньки… До него как сквозь некрепкий сон доносились обрывки фраз Савельева инструктировавшего майора:
   – …родителям про самоубийство ни в коем случае… при исполнении служебных обязанностей… сопровождающих бойцов самым тщательным образом проинструктируйте, чтобы не проговорились…
   Чуть «отойдя» от оглушившей его догадки, Фурсов почувствовал необходимость остаться одному. Как только майор покинул кабинет, он обратился к Савельеву:
   – Слышь, Николаич. Тебе сейчас не до меня, разгребай это дело, а я пока в гостинице побуду, как освободишься, дай знать.
   Савельев удивлённо посмотрел на сменщика. Зная о вредном характере Фурсова, он не сомневался, что тот захочет присутствовать при работе комиссии и, помогая ей, набрать «баллы» в лице корпусного начальства, показать какое неважное хозяйство ему предстоит принимать, дабы понизить спрос с себя в будущем…
   – Как хочешь. Только боюсь, это затянется. Может, в процессе расследования и в дела втянешься?
   – Нет, не хочу у тебя над душой стоять, да и чего там втягиваться, что я молодой командир что ли, успею ещё навтягиваюсь.
   – Хорошо, – согласился Савельев. – Сейчас я машину вызову.
   – Не надо Николаич, машина сейчас тебе нужней, я до гостиницы и пешком дойду, воздухом подышу.
   – Ну, как хочешь, – ещё более удивился Савельев.

3

   От полка до жилого городка идти где-то с километр. Встречные офицеры и прапорщики козыряли, удивлённо глядя на идущего пешком полковника – заштатный гарнизон не Москва и здесь полковник фигура редкая и весомая. Фурсов шёл, не отвечая на приветствия, ни на что не отвлекаясь, он лихорадочно переваривал только что услышанное: сын Аньки Селивановой с пятого этажа, его бывшей одноклассницы повесился сегодня в этой унылой степи на брючном ремне, а сейчас для него мастерят цинковый гроб и этот медведеобразный майор повезёт его в Лухов…

   В седьмом классе Аня как-то вдруг похорошела: на летние каникулы уходила угловатой и бесформенной, как и её сверстницы, а через три месяца её было не узнать – выросла, округлилась, налилась. На неё стали заглядываться, а во время физкультуры специально приходили поглазеть в школьный спортзал даже старшеклассники: форма установленная в те годы на уроках физкультуры для девочек, белые майки и обтягивающие трусы, позволяла ей эффектно демонстрировать все свои достоинства. Аня довольно скоро освоилась с ролью школьной «королевы красоты» и вела себя соответствующим образом, вызывая жуткую зависть подруг. Училась она неважно, но ничуть от этого не страдала, а женщины и бабульки во дворе так и вовсе не сомневались, что ей учёба ни к чему, всё равно лучшего жениха отхватит. Саша Фурсов это знал со слов своей матери, у которой обычно то, что в голове, тут же оказывалось на языке.
   Саше тоже нравилась Аня, но рослая красавица своего невзрачного соседа и одноклассника откровенно игнорировала. Сколько раз он специально поджидал её в подъезде, чтобы вместе идти в школу, но она, красноречиво смерив его взглядом, тут же убыстряла шаг, всем видом показывая, что не желает идти рядом с таким недомерком. Гулять с парнями, как правило, старше себя, она начала где-то с восьмого класса. Иногда ухажёры приезжали за ней на «Явах» и тогда Аня на виду у всего двора независимо и гордо усаживалась за их широкие спины и мчалась куда-то…
   Саша рос без отца. Невысокий, слабосильный, но злой и обидчивый, он часто бывал битым.
   Он шёл в военное училище с целью, во что бы то ни стало сделать карьеру, возвыситься над теми, кто его унижал. Эта мысль вела его, помогала преодолевать препятствия, трудности, терпеть невзгоды, выжидать. Уже будучи курсантом, приезжая на каникулы он видел, как продолжала цвести его соседка. Но Аня по-прежнему не обращала на Сашу никакого внимания, хоть конечно и знала, что он станет офицером. Здесь Саша просчитался, поверив на слово матери, что офицеры живут на много лучше гражданских, и всякая девчонка только и мечтает о таком женихе. Мать рассуждала понятиями сороковых и пятидесятых годов, когда служба была ещё «городской», а на рубеже шестидесятых и семидесятых служба для не блатных стала уже в основном лесной, степной, полярной… и офицер в «цене» сильно упал. В общем, девушки на Сашу не кидались даже в маленьком Лухове. Потому походы на танцверанду в родном городе оказывались бесплодными. Там же он часто видел и Аню, пригласить которую на танец не решался, да и откровенно побаивался – рядом с ней всегда наблюдался «эскорт» из высоких, сильных, модных… Некоторым из них она позволяла во время танца себя тискать, держать руки ниже талии, а когда была в джинсах и короткой кофточке-разлетайке, то и запускать руки в промежуток между джинсами и кофточкой…
   Именно тогда, «несолоно нахлебавшись» на танцверанде, Саша сам себе поклялся приехать в родной город при большом чине… доказать всем… заставить пожалеть Её. Ох, как он её ненавидел в тот момент, когда некий патлатый верзила при всех лапал её в танце, а она это благосклонно принимала… Ненавидел… и больше всего на свете хотел оказаться на месте того верзилы. Тогда же он поставил перед собой и ещё одну цель, во что бы то ни стало жениться на красавице, чтобы привезти её в свой двор, показать всем, доказать всем…

   Фурсов поднялся к себе в номер и, не обращая внимания на подселённого к нему соседа, командировочного-подполковника, повалился на кровать и, уперев взгляд в потолок, застыл в недвижимой позе, чем привёл соседа в замешательство.

   Пути Саши и Ани разошлись: он делал карьеру в глухих гарнизонах азиатской части Союза, она в родном городе бегала по танцам, отвергала многочисленные предложения о замужестве.
   Во время его отпусков изредка, мельком, встречались, здоровались, но не перекидывались и парой слов. Замуж, несмотря на оптимистические прогнозы, Аня вышла довольно поздно, в двадцать четыре, будучи уже беременной, за какого-то шофёра-дальнобойщика, будто бы зарабатывающего большие деньги. «Начальник или сын начальника, видно не подвернулся», – злорадствовала мать Саши. Сам же он тогда ходил ещё в старлеях, и особой перспективы у него не намечалось.
   Погрузившись в службу, Саша со временем перестал болезненно реагировать на известия об Ане, приходящие иногда в материнских письмах. Его неуёмное желание отомстить отошло, отложилось, заслонённое повседневными заботами. В двадцать семь и он женился, увы, не на красавице, просто так было надо. Ему неожиданно «засветила» заманчивая загранкомандировка сроком на два года, но туда холостяков не брали. Жениться пришлось, что называется, наспех, на случившейся рядом сестре сослуживца. Зато именно та командировка послужила, наконец, толчком к его служебному росту: по возвращении Фурсов без проблем поступил в Академию. Его мечты начали воплощаться в реальность – в тридцать четыре он заместитель, а в тридцать семь уже командир полка. Конечно, ничего не далось легко, недаром гласит молва: быть генералом нетрудно, но стать им очень тяжело. И у Фурсова наметилась эта чудесная перспектива – генеральская должность.
   И вот всё… Всё эта проклятая Перестройка, сокращение Вооружённых Сил… и уже ничего не светит. В сложившейся ситуации Фурсов даже завидовал этим сорокалетним капитанам и майорам, у которых нежданно-негаданно появилась своя перспектива – уволиться по сокращению раньше срока, со всеми льготами и пенсией. У них появилась, а у него наоборот… Какая несправедливость. Он всё терпел и переносил, чтобы вытерпев, иметь возможность приказывать таким вот неудачникам, гордецам не умеющим лавировать и прогибаться, унижать в ещё большей степени, чем унижали его самого. Так за что же им такой подарок судьбы, а ему такой удар?
   И в личной жизни Фурсов попытался воплотить свои мечты. Первая жена оказалась помехой – разве такой серой клуней должна быть жена командира полка, первая дама гарнизона. Он расстался с ней и ребёнком безболезненно: ни развод, ни алименты на службе никак не сказались. За него перспективного командира полка уже желали выйти не мало женщин, не обращая внимания на его далеко не гвардейскую внешность и скверный характер. Он получил, наконец, право выбирать. И он выбрал… красавицу, тоже разведённую офицерскую жену, бросившую своего непробивного мужа-майора. Они нашли друг друга, и шагать бы им рука об руку в едином порыве к путеводным генеральским звёздам… Правда у неё имелся ребёнок, и она получала алименты, а он их платил, но это же сущая чепуха, когда впереди такая перспектива… Сокращение выбило главную опору их семейного союза. Сразу, как от просадки фундамента в доме, стали возникать большие и малые трещины: чужой ребёнок раздражал его, необходимость переезда из одной дыры в другую, её… Если бы не совместный ребёнок, двухлетний сын, их бы уже ничего не связывало…
   Словно зомби, повинуясь каким-то командам извне, Фурсов встал, оделся, пошёл в гарнизонную столовую, пообедал, вернулся в гостиницу и вновь застыл на койке в статичной позе. И всё это время в памяти оживали то крупные, то мелкие эпизоды былого.
   Став полковником, Фурсов приезжал на родину с помпой, в мундире, с роскошной, разодетой в импортные тряпки женой, а мать заранее раззванивала по окрестностям, что её сын вышел в большие начальники и без пяти минут генерал. Вся эта «пропагандистская компания» на фоне его ровесников, одни из которых «сидели», другие спились, третьи вкалывали или инженерили за гроши, конечно же, имела оглушительный успех. Он не сомневался, что ему завидуют те, кто когда-то обижали его, и сверстницы кляли себя, что вовремя не разглядели в бывшем замухрышке будущего генерала… Только соседка Аня продолжала не замечать его, при встречах всё также как и в молодости лишь снисходительно кивала – она по-прежнему держалась королевой. Это тем более удивляло, что личная жизнь у неё явно не заладилась. Её мужа, крепко «поддававшего», с дальних рейсов давно уже сняли, а потом и вообще доверяли только мойку машин. Квартиру он тоже получить не сумел и теперь две семьи, родители Ани, она и её муж с сыном теснились в двух комнатах на том же пятом этаже…

4

   «Значит, Анькин сын повесился», – мстительное чувство, отложившееся где-то на задворках памяти, вновь всецело овладело сознанием Фурсова. Тем не менее он не испытывал чувства полного удовлетворения от того, что она так страшно наказана. Бог, богом, но он хотел наказать её и лично. «Нет, это ещё не всё… шоферюгу предпочла… сука, а меня в упор…». Он вспомнил, как инструктировал майора Савельев, чтобы тот ни в коем случае не говорил родителям про самоубийство, и что в документах тоже будет указано о гибели при исполнении служебных обязанностей. «Ах ты сука… чуть не героем её слизняка представят… от пьяни-шоферюги…».
   Решение созрело окончательно. Позвонить матери можно было с гарнизонного узла связи. Но телефонистки в основном жёны офицеров и уже завтра про его звонок узнают все. Фурсов решил ехать на переговорный пункт в райцентр, расположенный неподалёку. Автобус пришлось ждать долго, но он, согреваемый жаждой мщения, не ощущал ни ветра, ни начавшегося дождя. Надвигался смурной осенний вечер. Офицерам не рекомендовалось с наступлением сумерек покидать гарнизон, так как в райцентре пошаливали… Но ничто не могло остановить Фурсова – он поставил перед собой очередную цель.
   На переговорном пункте тоже пришлось ждать более получаса, прежде чем объявили:
   – Лухов Московской области, вторая кабина.
   Фурсов тщательно прикрыл дверь кабины и взял трубку.
   – Алло мама, это ты?
   – Саша… ты откуда звонишь? Что случилось?!
   Мать не ожидала звонка, ведь Фурсов звонил ей где-то с неделю назад ещё со старого места службы, сообщил, о своём переводе, и что теперь позвонит не скоро.
   – С нового места… Дела вот принимать собираюсь, – он не решился сразу заговорить о главном. – У тебя как дела?
   – Да какие сейчас у меня дела… в очередях… по магазинам целый день. Тут даже в наш ветеранский такие очереди, ты ж знаешь. Даже со старухами во дворе поговорить некогда. Дожди вот зарядили. У вас то, как там погода?
   – Тут тоже дожди, – поддерживал Фурсов разговор, собираясь с духом.
   – У тебя ничего не стряслось? Серёженька-то как не болеет? – мать спрашивала о маленьком сыне Фурсова от второго брака, о сыне от первого и о неродной дочери в телефонных разговорах между сыном и матерью говорить было не принято.
   – Третьего дня, когда уезжал, всё нормально было.
   – А чего ж это ты вдруг звонишь-то? – зная сына, мать не верила, что он может позвонить так скоро без веских причин.
   Фурсов решил больше не тянуть:
   – Слушай ма, какая сейчас фамилия у Аньки Селивановой из 54-й квартиры?
   – А что такое?
   – Да так…
   – Сейчас… кажется Малькова, да муж у неё Мальков, точно. А тебе зачем?
   – Значит сын её здесь, в этом полку служил, который я принимать буду.
   – Да что ты! А почему служил, ведь его только прошлой осенью забрали… Да, точно помню, два дня пьянствовали, когда провожали, по ночам уснуть нельзя было, всё плясали да песни орали. Перевели что ли куда?
   – Да нет, повесился он сегодня утром.
   – Да что ты!..
   – Да, вот так.
   – Саша, а тебе за это никак не попадёт?! – забеспокоилась мать.
   – Нет, я же полк ещё даже не начал принимать, прежний командир расхлёбывать будет.
   – Ну, и слава богу… А точно повесился-то?… Чего ж это он, парень-то вроде не шабутной.
   – Сейчас расследование идёт, вроде двое армян издевались над ним. Он здесь сержантом был, а они у него в подчинении. Так вот, не он ими, а они им командовали, издевались, портянки свои стирать заставляли, работать вместо себя, в общем, так запугали, что он не выдержал.
   – Надо ж… Он и здесь-то какой-то затурканный был, рази ж можно такого в командёры, где ж такому с чёрными сладить… Неужто так затюкали, что повесился?
   – Так и затюкали. Завтра гроб отправляют, дня через два-три у вас будет.
   – Господи, горе-то какое и у Аньки и у Захаровны, и сын один и внук один. Отец-то что, напьётся и всего делов, – в голосе матери, тем не менее, не слышалось особой горечи. – Саш, а как…
   – Время истекло, заканчивайте, – раздалось в трубке в связи с тем, что экономный Фурсов заказал всего пять минут.
   – Мам, ну ладно, всё, до свидания. Недельки через две позвоню, – заторопился Фурсов.

   На обратном пути, в автобусе Фурсов улыбался: он представил, как громила-майор привезёт тело и станет рассказывать о героической гибели анькиного сына, а весь двор, до самого последнего пьяницы, все уже всё будут знать. Он видел физиономию майора в тот момент, и он видел Её… Теперь ей предстояло из бывшей королевы переквалифицироваться в мать бездарно ушедшего из жизни труса. С этим ей предстояло жить дальше на глазах у всех, ведь городок невелик, и что знают в одном дворе, вскоре узнают и в других. А то, что мать доведёт их телефонный разговор до каждой квартиры в полном объёме, да ещё и от себя добавит, Фурсов не сомневался. Он уважал свою мать, и был её достойным сыном.

«Точечные» страсти

   Отдельный зенитно-ракетный дивизион – «точка», располагался вокруг и на вершине господствующей над окрестными сопками горы. На вершине размещались радары и пусковые установки с ракетами, а у подножия – казарма, ДОСы[1], кочегарка, склады… Добраться до «точки» было непросто. С трёх сторон скалистый полуостров омывали воды водохранилища местами достигавшего в ширину десяти километров, ну а с четвёртой до обитаемых мест насчитывалось уже несколько десятков километров тех же гор. Особенности местонахождения диктовали и особые требования к кадровому комплектованию выброшенного в горы воинского подразделения. Что касается личного состава, то здесь никаких особых критериев не придерживались, разве, что откровенных кандидатов в уголовники не присылали, а вот офицеров…
   Офицеры на эту «точку» назначались, или ссылались, только не имеющие детей школьного возраста – ближайшая школа находилась за водохранилищем. Таким образом, попадали сюда либо офицеры-холостяки, либо с маленькими детьми, то есть совсем молодые, либо немолодые забулдыги, брошенные жёнами. Но должность командира дивизиона она везде, хоть под Москвой, хоть здесь, в Богом забытых горах, «весила» одинаково, это подполковничья должность. Как можно ставить на неё молодого офицера, мальчишку? Другое дело если этот мальчишка имеет солидную «лапу» где-нибудь в высших «сферах». Тогда конечно можно поставить сравнительно юного капитана, или даже старлея командовать седыми перестарками вплоть до майоров. Но блатных «юношей» в горы на китайскую границу не заманишь, они предпочитали переносить тяготы и лишения в более благоприятных округах, и заграничных группах войск. Обычно в «Азии» на дивизионы «ставили» уже послуживших майоров и подполковников. Но у них, людей в возрасте, как правило, дети ходили в школу, так что, как ни крути, на этот дивизион приходилось ставить «молодого». А куда деваться? Не разведённому же пьянице доверять дивизион с ракетами. И не только командира, но и замполита… Вот счастливчики, без роду, без племени, а выскочили на должности, с которых легко поступить в Академию… И вперёд безродные, в полковники, а то и в генералы. Должен же кто-то детям и внукам армейской аристократии хоть какую-то конкуренцию составить. Но всё это лишь при условии, если на той «точке» шею себе не свернут…

1

   Капитан Безбородов, приняв доклад дежурного офицера, двухгодичника[2] лейтенанта Стромынина, о проведении вечерней поверки, доложил по телефону в штаб полка находящегося за водохранилищем, что за прошедшие сутки в его дивизионе происшествий не случилось. Потом ещё походил по казарме. В спальном помещении царила тишина. Безбородов, однако, не обольщался, отлично зная, что это всего лишь коллективная солдатская хитрость – они ждали, когда командир пойдёт домой спать и тогда… Что начнётся в казарме при таком дежурном как «студент» Стромынин, который как мышь забьётся в канцелярии и носа оттуда не высунет, хоть убивай там!..
   Безбородов тоже решил немного схитрить. Вышел на воздух, посмотрел на безоблачное, резко-континентальное августовское небо, ещё невысоко поднявшуюся луну… Дверь тихонько приоткрылась, осторожно выглянул дневальный. Увидев командира, он тут же вновь притворил её – казарма с сожалением узнала, что начинать послеотбойный бедлам ещё не время. Обычно еженочной концерт в исполнении «стариков» начинался с возгласа: «Старики, день прошёл!». В ответ с другого угла казармы следовало «Ну и… с ним!». И дальше: «Эй, на тумбочке, сколько дедушке до дембеля осталось!?» И дневальный, если это «молодой», должен без запинки доложить количество дней до «приказа». Эта перекличка обычно заканчивалась хоровой тарабарщиной: «Ба-ба-ба… бу-бу-бу… бы-бы-бы» и, наконец, «старики» все вместе изрекали вожделенное: «Ба-бу-бы» – коллективную волю молодых организмов, второй год лишённых женского общества. Затем начиналась беготня «молодых» на кухню за припасённым поваром крепким чаем для «дедушек», подъём провинившихся, «борзых» салаг на ночное мытьё полов… То есть, начнётся всё то, с чем вышестоящее командование призывало вести беспощадную борьбу, выжигать «калёным железом».
   Безбородов хоть и был ещё относительно молод, двадцать девять лет, но за восемь лет офицерской службы накопил некоторый опыт и имел достаточно здравого смысла, чтобы не кидаться с «шашкой наголо» на борьбу с этим злом. Где-то на уровне подкорки он чувствовал, что это выльется в сражение с «ветряными мельницами». Как и большинство его коллег, командиров других точек, превосходящих его и годами, и званиями, и опытом, под чьим командованием он набирался ума-разума до назначения сюда… В общем, он не столько боролся, сколько изображал служебное рвение. Изображал для начальства, проверяющих… для подчинённых ему солдат и офицеров.
   Безбородов пошёл проверять караул. Дверь в караульное помещение открылась сразу же, едва он позвонил. Застёгнутый на все пуговицы начкар сержант Дашук доложил как положено.
   «Из казармы позвонили, проследили куда иду», – констатировал готовность караула к его визиту Безбородов. В карауле всё «на мази»: бодрствующая смена учит Устав караульной службы, отдыхающая спит… Безбородов подал команду «Караул в ружьё» и засёк время. Подъём и разбор оружия занял тридцать восемь секунд. Он поспрашивал обязанности и дал отбой. Пошли с Дашуком по постам. Часовых долго искать не пришлось – они встречали у границ постов окриком: «Стой, кто идёт!?» В общем, всё в норме, что Безбородов и отметил в постовой ведомости. Капитан допустил лишь одну неточность, время проверки он проставил не десять тридцать вечера, как это было на самом деле, а час тридцать ночи… Это являлось негласной договорённостью – командир не «дёргал» караул в середине ночи, а караульные молча соглашались, что он пишет другое время, дабы при проверке ведомости в штабе полка отметили: молодец Безбородов, ночью не спит, а караул проверяет, бдит… А полвторого ночи все они будут спать, и Безбородов дома, и Дашук, скинув сапоги и ремень и, посадив вместо себя разводящего недавно присланного с «учебки»[3]. Да и все в караулке предадутся сну, разве что кого из «молодых» посадят на пару с разводящим бодрствовать. Скорее всего, будут спать и часовые, забравшись куда-нибудь в кабину транспортно-заряжающей машины, или в будку дежурного дизелиста. Безбородов, тем не менее, предпочитал не ловить спящих солдат на постах, и не только потому, что прижиматься к мягкому боку его Наташи куда приятнее – он не сомневался, что никакой диверсант, свой или чужой в такую глушь, отрезанную от мира водой, горами не пойдёт, ноги собьёт, утонет, сорвётся в пропасть…
   Шёл уже двенадцатый час, а командир еще не шёл домой, но все его перемещения мгновенно отслеживались, и кого-нибудь поймать за нарушением распорядка дня оказалось невозможно. Безбородов и не стремился к этому. То, что его слушаются, побаиваются, и в его присутствии в казарме царит образцовый порядок… Это и являлось основной целью его усилий. Его заместителей и прочих офицеров дивизиона так не «боялись». Впрочем, Безбородов понимал, что дело тут вовсе не в том, что он такой требовательный, а другие нет… У него больше власти, возможностей наказать, отомстить солдату, или наоборот поощрить, наградить, отправить в отпуск. Ведь именно он, капитан Безбородов, на этом клочке каменистой почвы полновластный хозяин и от его воли зависит очень многое. К тому же «рвать службу» у него весьма весомый стимул, ведь ему ещё нет и тридцати, а он уже на такой должности. У него ещё есть «разбег» в три года для поступления в Академию, служебная перспектива. У других перспективы пока смутные. Такие всегда подставят ногу, завидуя, в надежде занять его место. Ну и ещё одна особенность таких «точек»: здесь всегда присутствуют офицеры, которым вообще служба до фени. Это так называемые «пролетарии», производное от слова «пролёт». «Пролетарии» – офицеры, у которых вообще нет перспектив, их «поезд» уже ушёл, они пьют горькую… И с ними надо держать ухо востро, они подставят молодого командира точно так же, как и бессовестные карьеристы, хоть ничего лично для себя и не выиграют… просто из «спортивного» интереса.
   Домой Безбородов пошёл где-то в половине двенадцатого. Наташа ждала его в халате одетом поверх ночной рубашки.
   – У тебя всё в порядке? – она спросила с лёгким беспокойством, ставшим её неотъемлемым спутником за пять лет их совместной жизни.
   Недаром жёны офицеров, которые по настоящему «тащили» службу, а не делали карьеру во всевозможных НИИ, или им подобных «воинских частях»… Так вот эти жёны никогда не говорят о своей жизни с мужем-офицером «мы жили», только «мы служили». И это действительно так, ведь своей отдельной жизни у жены офицера как бы и нет, тем более на «точке».
   – Как обычно, – спокойно ответил Безбородов. – А ты что… ещё не ложилась?
   Наташа не ответила. Впрочем, Безбородову нравилось, что жена почти никогда не ложилась спать, не дождавшись его.
   – Колька спит? – спросил он о сыне.
   – Да, набегался… Как сел телевизор смотреть, так и уснул прямо на диване. Я его раздевать, а он даже не проснулся. Представляешь? – жена улыбнулась.
   Безбородов прошёл во вторую комнату. Его четырёхлетний сынишка разметался на своей кроватке, воюя с кем-то во сне. Он поправил сбившееся одеяло и вышел, прикрыв дверь.
   – Чай будешь пить? – осведомилась Наташа.
   – Да нет… и спать тоже совсем не хочется, – Безбородов сел на диван и привлёк жену к себе.
   – Ну, ты что? – чуть-чуть упиралась Наташа.
   Он усадил её рядом, и, повалив, стал расстёгивать халат… Но Наташа как-то отстранённо отвечала на его ласки, будто думала о чём-то другом.
   – Ты чего это как замороженная… Наташк?… Ну-ка очнись… Давай, давай… сама, сама…
   – При свете не буду, – капризно надула губы жена.
   – Тогда ночник включи и при нём… как я люблю…
   А любил Безбородов, когда жена, сняв с себя всё, представала перед ним в матовом свете ночника. Наташа улыбнулась, но выполнять прихоть мужа явно не спешила.
   – Подожди Дим… У тебя в казарме, в самом деле, всё в порядке?
   – Да, а что? – уже во власти накатывавшего возбуждения отозвался Безбородов.
   – Да так… чувство у меня какое-то.
   – Какое чувство… о чём ты? – Безбородов тоном показывал недовольство, что Наташа медлит со «стриптизом».
   – Понимаешь, мне не нравится, как ведёт себя в последние дни Ленка Овчинникова.
   – Овчинникова… а в чём дело? – изумился Безбородов, не понимая, чем может не нравиться Наташе поведение жены замполита, недавно отбывшего в отпуск.
   – Знаешь, у женщин есть некоторые особенности в поведении… Ну, как тебе объяснить. В общем, после отъезда Стаса она как заново родилась. Ты не обращал на неё внимание в последние несколько дней?
   – Ну, вот ещё, больно нужно на всякую страхолюдину внимание обращать, когда у меня жена красавица, – Безбородов вновь потянул Наташу к себе. На этот раз она без сопротивления села на его колено, которое сразу же стало неметь – за годы супружества жена сильно прибавила в весе, но полнела равномерно, таким образом, очертания хорошей фигуры у неё сохранились, только заметно увеличились в объёме.
   – Правильно… так и надо. Только посмотри у меня на кого-нибудь, – Наташа шутливо погрозила.
   – Ну, так что… ложимся? – не придав значения беспокойству Наташи, Безбородов вновь нацелился на халат, одновременно пытаясь шевелить занемевшей ногой.
   – Подожди Дим… успеешь… выслушай меня… Понимаешь, она вдруг стала по нескольку раз на день платья, кофточки, юбки менять. Не может это ни с того, ни с сего. Краситься стала, даже причёски из своих косм умудряется крутить.
   – Ну и что?… Даже если она с ног до головы выкраситься, такой как ты не станет. Ты что завидуешь, что ли? Да ты мне в любом платье нравишься, а лучше без.
   – Ну ладно… подожди… – Наташа мягко пыталась изгнать руку мужа у себя из-за пазухи. – Ты же не понимаешь ничего… Я почти не сомневаюсь, что у неё любовник…
   Безбородов от неожиданности конвульсивно сжал ладонь.
   – Ты что… больно же! – Наташа, соскочив с колена, подбежала к торшеру и обнажила свою большую молочно-белую на фоне загорелого плеча грудь, ища след синяка или кровоподтёка.
   – Извини… Что ты сказала… какой любовник?
   – Не знаю, – Наташа, бросив обиженный взгляд, застегнула халат. – Но то, что она, оставшись без мужа, так себя ведёт…
   – Как ведёт?… Может просто, когда на склад идёт так одевается? – предположил Безбородов, исходя из того, что замполитша работала заведующим дивизионного продсклада.
   Её работа вызывала откровенную зависть прочих дивизионных дам – склад и магазин, другой работы для женщин на точке просто не существовало. Наташа была, пожалуй, единственной, кто не завидовал, хоть у неё и пылился в чемодане без пользы институтский диплом, ибо стать хозяйкой, ни продсклада, ни магазина, она никак не могла. Полковое командование строго соблюдала принцип: на отдалённых точках жену командира ни в коем случае нельзя ставить на материально-ответственные должности – уж очень много имелось примеров «семейного» воровства.
   – Да при чём здесь склад? – раздражённо отреагировала Наташа. – Пока Стас тут находился, она туда в драной телогрейке ходила. Ты сам подумай, зачем она с ним дочку отправила, а сама не поехала? Ведь могла же тоже отпуск взять, а не взяла?
   Безбородов задумался.
   – Может она действительно хочет, чтобы кто-то внимание на неё обратил?… – проговорил он неуверенно.
   – Уже… понимаешь, уже кто-то обратил. В этом у меня нет ни малейшего сомнения.
   – Ну, с чего ты взяла?
   – Ох, до чего же вы мужики тупые… Да со всего… Болеть она перестала, понимаешь. Всю неделю здоровая, свежая, цветёт и пахнет, – зло резюмировала Наташа. – Ты помнишь, какая она при Стасе ходила – краше в гроб кладут, от ветра шаталась, а сейчас чуть не летает.
   – И что с того?
   – Ну, ты даёшь, – Наташа разочарованно всплеснула руками, – мужик у неё появился… понимаешь?… Удовлетворяет её кто-то… в отличие от Стаса.
   До Безбородова, наконец, дошло, что втолковывала ему жена. Нет, он не был тугодумом, но в таких интимных делах женщины оказываются, как правило, куда более догадливы. Действительно Ленка Овчинникова всё время ходила смурная, постоянно жаловалась на плохое самочувствие, ни чем конкретно при этом не болея. Ходили слухи, что причиной этого нездоровья являлся её муж Стас, замполит дивизиона капитан Овчинников. Стас, крепкий плечистый парень двадцати восьми лет, любил хвастать своей мускулистой фигурой, крутил «солнце» на перекладине, несколько раз жал двухпудовую гирю. Но на последнем курсе военно-политического училища его при разгрузке грузовика тяжело контузило бревном, сброшенным с кузова. Может по этой причине, может ещё по чему, но Стас год от году испытывал всё большие проблемы с потенцией…
   – То есть как? – Безбородов всё-таки не мог до конца в это поверить… вернее не был готов… что во вверенном ему дивизионе… и кто, жена замполита, которой положено, исходя из должности мужа, быть образцом морального…
   – Вот так Дима, очень просто. Надо что-то делать. Всё это может иметь самые серьёзные последствия и для нас.
   Наташа переживала за мужа, ведь за всё происходящее на точке, в конце концов, придётся отвечать ему. И тогда… любая мелочь, не говоря уж о ЧП, может поставить точку в карьере офицера, которому не на кого рассчитывать кроме самого себя и Господа Бога. Безбородов тем более осознавал, к чему может привести «аморалка» на дивизионе. У него пропало желание смотреть «стриптиз», он напряжённо думал: «Кто же… кто ходит к ней?… Эти женаты… Холостяки-лейтенанты?… Вряд ли, у них постоянные конфликты с ней из-за доппайков… Кузменко?… То же маловероятно, от этого алкоголика проку не больше чем от Стаса… Стромынин?… Этот вообще дитё пугливое, хотя чёрт его знает… Может быть, всё-таки, кто-то из женатых?…»
   – Из офицеров вроде некому, – задумчиво произнёс Безбородов. – Неужто с солдатом?…
   – А почему бы и нет, – усмехнулась Наташа. – Она же с ними на складе каждый день якшается, и в казарму ходит, – в её голосе было примерно поровну возмущения, брезгливости и… любопытства, которое напрочь перебивало у неё желание спать, несмотря на столь позднее время.
   – Нет… надо это точно выяснить. Может, всё-таки, тебе показалось?
   – Если ты сомневаешься, то завтра я об этом с женщинами поговорю, – с обидой отреагировала Наташа.
   – Нет-нет… ни в коем случае. Не надо раньше времени, слухи пойдут. Лучше мы так сделаем… я прямо сейчас в казарму схожу.
   – Ты что, у солдат это выведывать собрался? – изумилась жена.
   – Не совсем так… но, в общем, узнать кое-что надеюсь от них, – загадочно ответил Безбородов, одевая китель.

2

   Он крался к казарме, прячась за обрамляющими строевой плац тополями. Он это делал, чтобы часовой у овощехранилища, если он случайно не спит, не мог его заметить и позвонить в караулку, а оттуда оповестить казарму… Впрочем, Безбородову нужна была вовсе не казарма, а расположенная рядом с ней старая кинобудка, вплотную стена к стене примыкающая к столовой. В этом небольшом помещении Стас хранил свои замполитские причиндалы: всевозможные стенды, плакаты, куски ватмана, запчасти к киноаппарату, усилительные колонки, проигрыватель, гуашь, тушь, краски… Когда уезжал, ключ оставил ему.
   Безбородов сумел незаметно пройти к кинобудке, бесшумно открыть дверь и осторожно проникнуть в тесное заставленное помещение. Его интересовала задняя стенка, общая с дивизионной столовой. Задолго до Безбородова и Овчинникова, когда еще не построили дивизионный клуб, в этой стене пробили отверстия для киноаппарата и фильмы демонстрировали прямо на стене столовой, натянув на неё экран. Сейчас эти отверстия за ненадобностью заделали со стороны столовой тонким побелённым куском ДВП, а со стороны кинобудки забили всякой всячиной. Но если эту всячину вытащить… Это был тайный источник сведений замполита о «закулисной» казарменной жизни. Он обычно так же вот тихо прокрадывался в будку, вытаскивал из отверстий тряпки и, через неплотно прилегающее ДВП, подслушивал солдат. Стас, как-то не удержавшись, похвастал, что знает всё, что происходит в дивизионе. Безбородов такой сбор информации считал недостойной офицера, но сейчас было не до вопросов чести.
   Его надежды оправдались – когда он вытащил из отверстий последнюю шапку-ушанку, то сразу же довольно отчётливо услышал голоса. Солдаты разговаривали свободно, не стесняясь. Как и следовало ожидать, с уходом командира казарма стала жить своей обычной «ночной» жизнью, неподвластной даже командиру дивизиона. В столовой «чаёвничали» двое старослужащих, телефонист ефрейтор Бут и командир отделения операторов ручного сопровождения сержант Новосельцев. Их Безбородов определил по голосам. В качестве «обслуги» по столовой бегал ещё кто-то из «молодых», но кто именно, понять было невозможно – он говорил мало и слишком тихо. Разговор шел обычный солдатский о том, о сём… что «молодые» пошли борзые, что они, то есть, нынешние «старики», совсем не такие были в пору своих первых шести месяцев службы. Вспоминали, как они тогда исправно тащили службу, безропотно вкалывали в кочегарке на «угле», уважали и слушались тогдашних «дедов», хоть и были те сволочи из сволочей, издевались так издевались. Разве они сейчас так поступают? Так нет же, нынешняя «молодёжь» совсем не хочет понимать человеческого к ним отношения: на постах спят, от работы отлынивают, ну как тут по зубам не съездить… Потом перешли на персоналии… Всё это интересно, любопытно, в другой бы раз… Но Безбородов хотел услышать сейчас совсем о другом.
   Прошло минут десять. У Безбородова, приникшего к отверстию, уже начала ныть спина. В столовой шуршали обёртки от конфет, из чего следовало, что «дедушки» угощаются реквизированной у кого-то из «молодых» посылкой. Собеседники перешли к теме подготовки дембельских альбомов. У Бута здесь всё оказалось на «ходу»: ему альбом делал секретчик Колесников, «черпак»[4] умевший фотографировать, рисовать и писать каллиграфическим почерком. Новосельцев стал жаловаться, что у «молодого», которому он поручил свой альбом, совсем нет для этого времени. Он позавидовал Буту – «пашущий» на него секретчик освобождён от нарядов, имеет возможность подолгу уединяться в своей секретной комнате, куда даже не все офицеры имели право доступа.
   – А как там у него с фотками[5], которые мы ему поручали? – спросил Новосельцев.
   – Да никак… Говорит, ничего не получается, – ответил Бут.
   – Может ему по едалу дать, чтобы получилось? Он хоть пытался?
   – Да вроде делал что-то. За лето несколько раз к офицерской бане подлазил с фотоаппаратом. Но, говорит, ни одной голой бабы не видел. Из бани, говорит, только голый Кузменко распаренный выскакивал, пьяный вдрабадан. Не его же щёлкать.
   Безбородов насторожился. Хоть вновь услышанное не совсем то… но он ещё плотнее приник к отверстию ухом.
   – Чёрт… я бы сейчас, чтобы голую бабу посмотреть!.. – повысил голос Новосельцев. Именно так, когда видишь её в одежде, на улице там, или в магазине, стоит такая гордая, расфуфыренная и не знает, что у меня в кармане грязного бушлата фотка, где она вся голая.
   – Баба бабе рознь. Здесь среди офицерш клёвых раз-два и обчёлся… И где они таких берут? Недаром офицеров санитарами называют, подбирают всяких уродин, сверху в ворота не пролезет, а снизу вместо ног прутья, – пренебрежительно отозвался Бут.
   – Где ты здесь на точке лучше сыщешь. Я бы сейчас от любой из этих уродин не отказался… засадил бы по самые помидоры. Иной раз так припрёт… Гаджи гад, сумел к замполитше подкатить, дерёт её уже неделю, а тут ходи и облизывайся…
   Безбородов, наконец, услышал то, что хотел, но совсем этому не обрадовался – в глубине души он до этого момента всё ещё сохранял надежду, что Наташа напрасно «бьёт тревогу». Значит всё-таки она права и кто… Гаджи Магомедханов, каптёр.
   – А я бы такую не смог, – тем временем вновь скептически отозвался Бут.
   – Можно подумать, что у тебя тут своя баба есть… Я как представлю как он её на складе, на мешках… Вот сука, с черножопым, получше не могла найти! – негодовал Новосельцев.
   – Да брось ты завидовать. На неё смотреть-то противно, рожа страшная, ни жопы, ни сисек.
   – Причём здесь рожа, пилоткой прикрыл и не смотри.
   – Не, я так не могу, – не соглашался Бут.
   – Ну, не знаю тогда кого тебе надо… Командиршу что ли, или Гридневу. Эти конечно бабы сочные и симпотные, но к ним же не подступиться. Думать надо о тех с кем можно… Как думаешь, если к Гаджи в пару набиться? Если ему даёт, может и мне даст, пока замполит в отпуске. Да и потом… На складе ведь закрыться можно. У замполита всё равно не стоит. Давай вместе подвалим?
   – Не Паш, я не пойду, западло это… после каптёра.
   – Ну, а кого ты здесь ещё…
   – Просто не хочу я.
   – Да брось… Как бабу голую увидишь, сразу захочешь, точно, по себе знаю.
   – Нет, не захочу… Недели три назад, я линию тянул мимо ДОСов и летёхи[6] этого, Зиновьева, бабу видел, так и не захотел, совсем даже наоборот.
   – Она, что голая была? – с интересом спросил Новосельцев.
   – Почти… в купальнике, бельё вывешивала.
   – В купальнике это не совсем то.
   – Когда руки подняла, одна сиська у неё из бюстгальтера выскочила. Я в кустах спрятался. Думаю, если вылезти, подумает специально подсматривал. Так и сидел, пока не ушла.
   – Ну, и как?
   – Да никак, сиськи как шиши, у меня, наверное, больше, смотреть не на что.
   – Ну, тебе угодить, точно командиршу надо караулить, чтобы у неё выскочили, у неё как кирпичи…

   Безбородов выбрался из кинобудки, после того как Бут с Новосельцевым доели посылку. Он узнал всё что хотел и даже больше. Мысли носились в голове хаотично, с лихорадочной быстротой. Он не ожидал, что его Наташа, так высоко котируется у солдат, мальчишек восемнадцати-двадцати лет, хотя сам тоже считал её самой красивой из всего женского населения точки, полутора десятка молодых, от двадцати двух до тридцати лет женщин. Его не возмущали солдатские солёности «сдобрившие» подслушанный разговор, неблагозвучные восхищения прелестями Наташи. Он закончил военное училище, и сам знал, что чувствуют и как отзываются о женщинах молодые люди, запертые в казарме.

   Наташа так и не ложилась.
   – Ну что узнал? – почему-то шёпотом спросила она, едва Безбородов вернулся.
   – Узнал, – бесстрастно ответил он.
   – Всё так, как я предполагала?
   – Да.
   – Кто?
   – Что кто? – сделал вид, что не понял вопроса Безбородов.
   – Кто к ней ходит? – в голосе жены сквозило нетерпение.
   – Каптёр… Магомедханов.
   – Что… Магомедханов?… Это такой симпатичный, стройный кавказец?
   – Да.
   Наташа изумлённо покачала головой:
   – Ведь ему, наверное, где-то двадцать, а ей двадцать семь. Как же он такой гордый, да красивый, а она…
   – Будто сама не знаешь, что солдаты все «голодные», и этот «голод» сильнее любой гордости, даже кавказской, – ответил Безбородов, с трудом стягивая сапоги.
   – И всё-таки, – Наташа презрительно усмехалась. – Это тот каптёр, о котором ты говорил, что у него интересное имя и отчество?
   – Да, и фамилия тоже, Магомедханов Гаджимагомед Шейхович.
   – Надо же… какого любовника Ленка себе нашла, не иначе ханского рода… Что думаешь предпринять?
   – Не знаю Наташ, давай спать, уже час ночи. Устал я жутко. Завтра на свежую голову…

   Безбородов не мог не оценить проницательности жены. И в дальнейшем все действия связанные с её «открытием» обсуждал с ней. Наташа обязалась, по мере возможности, следить за Ленкой, а Безбородов срочно устроил ревизию в каптёрке у Магомедханова – он намеревался как можно скорее убрать его с дивизиона. Но ревизия ничего не дала, каптёр отчитался с мизерной недостачей. Оставалось одно, уволить его в первую, поощрительную партию. Однако это означало, что придётся отставить на более поздний срок того, кто действительно заслужил это право. И всё равно это не решало проблемы. Ведь поощрительная партия будет перед седьмым ноября, а сейчас ещё август… Однако хуже всего то, что в казарме все уже наверняка знают, что замполитша «даёт», и у каптёра скорее всего найдутся последователи. Значит надо избавляться и от замполита с его слабой «на передок» женой. Но это невозможно без «выноса сора из избы», доклада в политотдел полка. Ох, как не хотел Безбородов огласки, и потом без Стаса это было бы некорректно. Потому они с Наташей и порешили, пока не предпринимать никаких «громких» действий и дождаться возвращения из отпуска замполита.

3

   Стас приехал, как и положено отпускнику, весёлый и посвежевший.
   – Ну, как Питер? – с улыбкой поинтересовался Безбородов, пожимая ему руку.
   – Стас с такой силой ответил на рукопожатие, что Безбородов, поморщившись от боли, невольно подумал: «Лучше бы у тебя в другом месте побольше силы было».
   – Порядок, отдохнул на все сто. Перестройка, Указ о водке… ерунда всё это. Спиртного сколько хочешь. До пива, наконец, дорвался, а то последнее время оно мне чуть не каждую ночь снилось. Слышал новую поговорку: по стране несётся тройка Мишка, Райка, Перестройка… ха-ха… Сегодня тебя жду, я несколько бутылок «Невского» с собой привёз.
   – Спасибо… вряд ли. Я ответственный сегодня, – отнекивался Безбородов. Он не хотел идти к Овчинниковым, боясь в процессе общения, что-нибудь ненароком высказать… Он надеялся, что всё вскроется само-собой, без его участия… Так оно и вышло.
   Дня через три после приезда замполита, в полдень, когда Безбородов сидел в канцелярии дивизиона, раздался звонок телефона.
   – Товарищ капитан, вам супруга звонит, – раздался в трубке голос дежурного телефониста.
   – Соедини, – отозвался Безбородов, пробегая глазами списки заступающих в караул солдат, которых ему через полтора часа предстояло инструктировать.
   – Дима, срочно иди домой! – голос Наташи выдавал сильное волнение.
   – Что случилось… с Колькой что-то?! – встревожился Безбородов, тем более что сын, со вчерашнего дня чихал и кашлял.
   – Нет, с ним всё в порядке. Придёшь, узнаешь… только скорее.
   От казармы до дома три минуты хода. Наташа ждала его на крыльце, она заметно нервничала. Пропустив мужа, она тут же закрыла дверь и тихо, чтобы не услышали соседи, через тонкие стены из сухой штукатурки, зашептала:
   – Стас пошёл на склад… с топором… Ленку убивать!
   Безбородов повернулся, было, бежать к продскладу, но Наташа буквально повисла на нём всем своим почти пятипудовым телом.
   – Дима!.. Я тебя прошу… только осторожнее… не подходи к нему близко… я так боюсь!
   – Погоди… Да пусти ты!
   Безбородов, наконец, освободился и чуть не бегом устремился к складу, путь к которому лежал через весь офицерский городок. Он не видел, но чувствовал любопытные взгляды из-за занавесок, прочих офицерш, отслеживающих столь необычное, для скучного точечного бытия событие: сначала к складу решительным шагом с топором и зверским лицом проследовал замполит, а через несколько минут вслед за ним чуть не галопом командир.
   Глухие удары Безбородов услышал, ещё не видя самого склада. Стас остервенело колотил обухом топора по обитой железом двери дивизионного хранилища продуктов.
   – Стас, ты чего это дверь ломаешь? – стараясь придать голосу шутливый оттенок, вымучив улыбку, спросил Безбородов, остановившись за два шага от замполита.
   Стас посмотрел на него сквозь мутную поволоку в глазах, хотя спиртным от него не пахло.
   Заговорил он с трудом, словно вдруг разучившись произносить слова:
   – За… за… закрылись они… сууука… б…дь. Открывай! – Стас вновь заколотил в дверь.
   – Погоди, погоди Стас… успокойся. Ты чего? Кто закрылся… может там и нет никого? – Безбородов осторожно приблизился на шаг. – Ну, чего ты разошёлся?
   – Там… там она и не открывает… б…дина!
   – Да что ты выдумываешь Стас? – Безбородов пытался отвлечь замполита разговором, про себя соображая: «Одна она там или с Магомедхановым?» В то же время он прикидывал возможность обезоружить явно не контролирующего себя Стаса. – Слушай Стас, брось ты… пойдём в канцелярию поговорим спокойно…
   Вдруг на складе изнутри стали отпирать замок. Замполит вперился глазами в дверь, а Безбородов в его руку, сжимающую топор. Дверь, скрипнув петлями, отворилась, на пороге стола замполитша.
   – Что случилось? – она всячески пыталась изобразить полное непонимание ситуации, даже сделала вид, что собирается зевнуть, де потому так долго не отпирала, что заснула… но в её глазах стоял безмерный ужас.
   Стас, отбросив жену, ворвался в помещение склада. Вслед за ним, по-прежнему опасливо косясь на топор, последовал Безбородов. Стас кинулся в один угол, в другой – никого. Он бросил мутный взор на мешки с сахаром и крупой, сложенные на поддоне вдоль стены склада.
   – Спрятала сука! – Стас зловеще подмигнул Безбородову и бросился к мешкам.
   Но одной рукой сдвинуть эти мешки оказался не в состоянии даже он. Стас был вынужден положить топор. Лежал топор всего несколько секунд, после чего вновь оказался в руках, только уже у Безбородова. Замполит этого не заметил – он рьяно отшвыривал мешки. Безбородов с топором выбежал из склада и увидел неподалёку нервно переминающуюся Наташу.
   – Иди домой! – крикнул ей, зашвыривая топор подальше в густую траву.
   Когда он вернулся, Стас уже скинул с поддона десятка полтора тяжеленных мешков, оставалось ещё столько же. Ленка стояла ни жива, ни мертва, вытянувшись вверх, словно кол проглотила. «Где-то здесь этот воин Аллаха», – определил по её состоянию Безбородов и решил вновь отвлечь Стаса, попытаться увести:
   – Стас кончай. Ты нам весь продовольственный запас перевернёшь… Нет здесь никого.
   Замполит остановился. До его отуманенного сознания дошло, что среди мешков соблазнителя его жены действительно нет. Метнув полный ненависти взгляд на Ленку, он тут же перевёл его на дверь во второе помещение склада, где хранились наиболее ценные продукты: мясные консервы, сгущённое молоко и индивидуальные спецпайки на случай объявления большой тревоги.
   – Ключи давай!
   Связка дробно звякнула в её дрожащей руке. Стас вырвал ключи и с полминуты не мог попасть в прорезь. Наконец открыл… ворвался туда. Несколько успокоившийся, после метания топора в траву, Безбородов вновь замандражировал – Стас и без топора был очень опасен.
   Но во втором помещении тоже никого не оказалось. Стас и здесь начал разбрасывать картонные коробки с консервами… И тут до чуткого уха Безбородова донёсся едва слышимый через толщу кирпичной стенки звук… звук, который издаёт при прыжке с высоты приземляющийся человек – кто-то спрыгнул с чердака склада. Безбородов взглянул на замполитшу… Та тоже услышала и буквально на глазах «отходила». Стас же увлечённый разбрасыванием коробок за их грохотом так ничего и не услышал.
   – Кончай Стас. Здесь никого нет, – уже уверенно и спокойно произнёс Безбородов.
   В свою очередь, осмелевшая Ленка вдруг коршуном накинулась на мужа:
   – Что ты тут устроил паразит?!.. Кто всё это теперь соберёт… у меня ведь тут всё подсчитано было!.. Гад… идиотина, и так жизни нет!..
   – Заткни поддувало, тварь! – закричал в ответ Стас, пиная ногами тяжёлые коробки.
   – Дмитрий Сергеевич! Вы слышали как он на жену!.. Будьте свидетелем… я начальнику политотдела жаловаться буду!
   – Действительно Стас. Ну, разве так можно? Тебе, наверное, что-то привиделось.
   Блуждающий взгляд Стаса упёрся в люк, ведущий на чердак и закрытый на задвижку.
   – Давай лестницу!
   – Сам бери… дурак стебанутый!! – почти визжала Ленка.
   «Опоздал. Птичка, слава богу, упорхнула», – удовлетворённо думал Безбородов, помогая Стасу установить стремянку…
   С чердака Стас слез какой-то обессиленный – он лишился цели его сюда приведшей.
   – Никого нет, – опустошённо произнёс он.
   – А ты кого там собирался найти? – насмешливо спросил Безбородов.
   – Сволочь… гад!.. Сколько банок с супом разбил, за них же платить придётся! – замполитша вынимала из дощатого ящика осколки от поллитровых банок с консервированным рассольником.
   – Пойдём Стас, пойдём, – Безбородов приобнял обмякшего замполита за ссутулившиеся плечи и повёл со склада, знаками показывая Ленке, чтобы та замолчала.
   Она, тем не менее, не унималась:
   – А кто мне теперь здесь порядок наведёт, я же эти мешки с места не сдвину!?
   – Завтра, завтра… я дам людей, – отмахнулся от неё Безбородов.
   – Может и в самом деле не было никого… а? – Стас спрашивал с явной надеждой.
   – Ну, конечно… Мало ли что болтают. Если всему верить… Наплюй и забудь… Пойдём, я тебе спирту налью из своего НЗ. Проспишься, успокоишься. Всё в порядке, ты же сам убедился…
   Они уединились в канцелярии… В этот день Безбородов не вышел инструктировать караул, перепоручив это дело начальнику штаба. Домой он пришёл покачиваясь, когда уже смеркалось.
   – Ну что? – кинулась к нему Наташа и тут же отпрянула. – Ты что Дима, напился!?
   – Пришлось, – вновь обдал её перегаром Безбородов. – Ты… ты заччем к складу приходила!? Я те сколь раз говорил!?…
   Наташа поняла всё сразу, стащила с него сапоги, уложила спать…

4

   Стас после «штурма» продсклада утих, словно выпустил там весь свой «пар». Несомненным было то, что он всё же уяснил для себя факт измены жены и… смирился. Политзанятия, политинформации он ещё кое-как проводил, но от всех прочих своих прямых и косвенных обязанностей самоустранился, словно утратив интерес к службе, к карьере, всему… Безбородова, впрочем, такое поведение Стаса вполне устраивало – он теперь не сомневался, что повторение случившегося на складе маловероятно. Но оставлять на точке такого замполита и тем более его жену было нельзя. О том же настоятельно жужжала в уши и Наташа, интуитивно чувствующая опасность, исходящую от Ленки, для них. Ведь им надо продержаться на точке без ЧП ещё год-полтора и тогда можно уже поступать в Академию, вырваться, наконец, из постылой, неблагоустроенной жизни офицеров низшего звена, выйти на «оперативный простор» – какая же капитанша не видит себя полковницей… генеральшей.
   Безбородов уже был морально готов к «выносу сора из избы», докладу командиру полка и начальнику политотдела, после чего Стаса наверняка переведут… Но его параллельно мучила ещё одна загадка: на что намекал Новосельцев в том подслушанном разговоре с Бутом, какое задание они давали секретчику Колесникову, где и как тот должен фотографировать офицерских жён? Здесь Безбородов не мог посовещаться даже с Наташей.
   Безбородов вызвал Колесникова незадолго до вечерней поверки с материалами фотоконтроля последней «боевой работы» по условным самолётам противника. Колесников, плотный парень в очках из недоучившихся студентов, слыл отличным фотографом и представил как всегда безупречный фотоконтроль. Просматривая ещё мокрые фотографии, Безбородов, как бы невзначай, спросил:
   – Есть сведения, что ты не по назначению используешь вверенную тебе фотоаппаратуру?
   Спросил наудачу, без особой надежды на мгновенный успех. И если бы секретчик так же спокойно отверг обвинение… Но случилось невероятное, покрывшись потом Колесников сразу же «раскололся». Видимо он ощущал себя меж двух жерновов: с одной стороны «деды», со своим заданием, с другой офицеры, которые могли его запросто «застукать» за выполнением… Он сознался, что Новосельцев, страдающий на сексуальной почве, заставлял его выслеживать офицерских жён и снимать в пикантных позах, а фотографии передавать ему.
   – Ну и как передавал? – сурово вопрошал Безбородов, сверля глазами, вытянувшегося перед ним по стойке смирно, секретчика.
   – Никак нет, товарищ капитан. Я отговорился, что никого снять не смог.
   – А ты, значит, и не снимал никого? – несколько успокоившись, продолжал допрос Безбородов. Но секретчик побагровел и… молчал.
   – Чего молчишь… снимал или нет!? – повысил голос Безбородов.
   – Извините… товарищ капитан… снимал.
   – То есть как!? – подскочил на стуле Безбородов. – Говоришь, не передавал, зачем же тогда снимал!?
   Колесников опустил свою коротко стриженную очкастую голову. За дверью канцелярии прокричали построение на вечернюю поверку. Безбородов встал из-за стола, выглянул в дверь и сказал старшине, прохаживающемуся по казарме со списком личного состава:
   – Колесникова в строю не будет. Мы здесь с ним фотоконтроль разбираем.
   Прикрыв дверь, Безбородов, уже не садясь, в упор смотрел на секретчика.
   – Ну… объясни?
   – Я… я не передавал… но снимал.
   Колесников виновато потупив глаза, шмыгнул носом. Безбородов усмехнулся. Он, конечно, понимал, что секретчик делал это для себя, но тут же улыбка соскользнула с его лица: «А что если он Наташу… в какой-нибудь позе?!»
   – Где карточки, негативы!?
   – Там… в секретке, – дрожащим голосом тихо отвечал секретчик.
   – Кто-нибудь знает… видел!?
   – Нет, товарищ капитан, никто.
   – И друзья твои… твоего призыва!?
   – Нет… клянусь, никто не знает, – сделал покаянное лицо секретчик.
   Надо было изымать карточки и плёнку. Но идти в секретку, пока шла поверка, мимо строя нежелательно. Кто-нибудь, тот же Новосельцев, мог заподозрить по лицу с каким идёт секретчик, что в канцелярии происходил не просто разбор фотоконтроля. Потом его запросто могли «разговорить», как это сейчас сделал Безбородов. По всему секретчик не врал и карточки действительно пока не пошли по рукам.
   – Откуда снимал? – спрашивал Безбородов, чтобы заполнить паузу до конца поверки.
   – В основном сверху, с сопки, оттуда обзор хороший…

   Они пошли в секретку минут через десять после команды «отбой». Колесников достал пачку фотокарточек. Он снимал женщин гуляющих с детьми, стирающих, вывешивающих бельё, возящихся на своих небольших огородиках возле ДОСов… Некоторые красовались на снимках в купальниках. Наташи не было ни на одном.
   – Это всё? – Безбородов спрятал во внутренний карман кителя всю пачку и моточек плёнки.
   – Ддда, – Колесников не мог удержать дробного стука своих зубов.
   Именно эта дрожь навела Безбородова на мысль, что секретчик показал не всё и очень боится, не решается сказать всю правду.
   – Слушай, если ты боишься Новосельцева… Я его в порошок сотру, он у меня после Нового Года уволится, если тебя хоть пальцем тронет. Не бойся, говори всё как есть. Я же вижу, что ты не всё отдал. Хочешь, чтобы я обыскал твою секретку? Если ещё что найду, пеняй на себя. Доложу в полк начальнику особого отдела, что ты рядом с секретными документами хранишь посторонние вещи… Ты же подписку давал, сам знаешь, дело подсудное, – пугнул на всякий случай Безбородов и тут же успокоил. – А если добровольно отдашь, всё между нами останется, обещаю.
   Но Колесникову это обещание совсем не добавило храбрости. Мимика его лица по-прежнему отображала сильные внутренние мучения – он, казалось, вот-вот расплачется. Безбородов недоумевал: так бояться «дедов» секретчик не мог, на дивизионе не было стариковского беспредела. Он явно боялся кого-то другого… Безбородов наконец понял – секретчик боится его, боится сильно, панически. Его сердце учащённо забилось, он почувствовал, как и к его лицу приливает кровь – видимо этот интеллигентный очкарик всё-таки сфотографировал его Наташу.
   – Давай, что там ещё… по-хорошему! – едва не сорвавшись на крик, приказал Безбородов.
   Секретчик начал спешно шарить за металлическими шкафами набитыми секретной литературой и откуда-то, едва дотянувшись рукой, достал чёрный конверт и дрожащей рукой протянул Безбородову. В конверте лежала всего одна фотография. Безбородов вынул её…

   Это произошло более месяца назад. Начало июля выдалось очень жарким. Днями зашкаливало за тридцать градусов, да и вечерами температура ниже двадцати не опускалась. Безбородов на правах командира топил баню для своей семьи по пятницам, в то время как остальные офицеры и их семьи мылись в субботу. Мыться отдельно заставила его жена. Брезгливая и чистоплотная Наташа предпочитала мыться с мужем, нежели в общей бане с прочими женщинами по субботам. В пятницу пока Безбородов протапливал, она отмывала полок стиральным порошком и поливала горячей водой. Вечером Безбородов приходил со службы, и они всей семьёй шли в отдраенную, стерильную баню.
   В ту пятницу на точку к вечеру привезли молодое пополнение, только что прошедшее «курс молодого бойца» при управлении полка. Безбородов был вынужден задержаться, распределяя «молодых» по батареям, взводам и отделениям. Наташа уже собравшаяся в баню несколько раз нервно названивала ему, но он освободился только после десяти часов. В баню, они пошли уже затемно. Обычно Наташа сначала мыла сына, после чего Безбородов относил его домой и возвращался. В тот день, вернее ночь, когда он с сыном на руках выходил из бани, Наташе разомлевшей от жары, вдруг нестерпимо захотелось пить… Рядом с баней стояла цистерна, из которой брали холодную воду. Ночь стояла тёплая и безлунная – кто мог её увидеть кроме мужа, державшего на руках закутанного в тёплое одеяло и уже начавшего дремать Кольку.
   – Подожди я попью… не могу жарко очень. А ты постой тут пока. – Она на всякий случай выглянула из двери в темень и скользнула к цистерне… открыла кран и, ополоснув выходное отверстие, приникла к нему губами. Видимо уж очень мучила Наташу жажда, раз её не остановил даже страх перед некипячёной, прямо из цистерны водой. Пила она где-то секунд десять…
   Как секретчик оказался ночью после отбоя в районе офицерской бани с фотоаппаратом?… Кто же будет проверять где он, ведь ему нередко приходилось работать у себя в секретке и после отбоя… шифрограммы, срочные донесения… Колесников действительно оказался классным фотографом. Он поймал в кадр именно тот момент, когда Наташа на одной ноге, изогнувшись всем телом, прильнула к освежающей струе. Она как нарочно попала в полосу света падающего из широко открытой двери бани… Её ноги, грудь, живот… формы, что у таких женщин великий артист Смоктуновский называл «прелестными излишествами», её круглощёкое лицо выражало блаженство… Это была кустодиевская «Русская Венера» в позе фигуристки делающей «либелу». В отличие от Наташи Безбородов с сыном не попали в луч света и едва угадывались на заднем плане.
   Безбородов молча спрятал фотографию, после чего тихо приказал:
   – Негатив.
   – Нету… я его сразу сжёг… клянусь! – лицо Колесникова было таким, что Безбородов поверил.
   – Это единственный экземпляр?
   – Клянусь… – Колесников видимо не мог уже сдержаться и от страха испортил воздух, от чего в маленькой секретке стало трудно дышать.
   – Хорошо, – Безбородов скривился и поспешил выйти.
   От казармы он не пошёл сразу домой. Остановился на ярко освещённом фонарями дневного света плацу. Осторожно, словно из ограждавшей плац полутьмы кто-то мог подсмотреть, вынул фотографию. Улыбка тронула его губы. Как сумел её этот засранец запечатлеть! Но советовать Колесникову после Армии заняться художественной фотографией, он не будет. Хватит с него и того, что больше месяца в тиши своей секретки любовался его обнажённой, да ещё так соблазнительно изогнувшейся женой. Он и сам сейчас любовался. Жечь карточку жаль, но необходимо, жечь и молчать про всё это. В том, что будет молчать Колесников, Безбородов не сомневался…

   Каптёр Магомедханов уволился в поощрительную партию. Никто из дембелей, претендующих на поощрительное увольнение не возмутились – все всё понимали. Перед Новым Годом перевели на другое место службы и замполита с его Ленкой. А Наташа со смехом рассказывала мужу, что в неё, кажется, влюбился очкастый солдат-секретчик – только её увидит, пунцовым становится, глаза прячет, просто чудеса.

Наваждение

   Обдуваемый степными ветрами заштатный гарнизон все три десятилетия своего существования жил размеренной жизнью. По службе офицеры, ввиду отдалённости от высоких штабов, росли умеренно, жили скучно, как и положено, в том месте «куда Макар телят не гонял». Комиссии, проверяющие, приезжали и уезжали, а в гарнизоне, состоящим из семи стандартных пятиэтажек, трёх казарм, плаца, клуба, столовой, автопарков, складов, магазина… ничего не менялось.
   Перестройка тоже сначала не внесла особых подвижек в это монотонное существование. Но вот летом 1989 года в один из полков по замене прибыл некто капитан Голубянский… Капитан как капитан, ничем вроде не примечательный. Но в нём оказалась сокрытой жилка, которую идейные коммунисты пытались за годы советской власти из людей полностью вытравить – буржуазная, предпринимательская. Страна же, как раз переживала бум кооперативного движения и лихой капитан решил организовать нечто подобное и в гарнизоне. Это была студия кабельного телевидения, которую он соорудил в своей квартире. Невероятно, но «дело» Голубянского, в которое поначалу никто не верил (оттого и разрешили), не заглохло на корню. К началу девяностого года за умеренную плату по кабелям, переброшенным с крыши на крышу ДОСов в эфир, то бишь в квартиры офицеров, стала вещать кабельная студия, выходящая после десяти часов вечера. Политработники не могли допустить, чтобы офицеры переходили на «кабель» не посмотрев программу «Время», которая начиналась в девять часов. Но всё равно Политотдел дал промашку, ибо Голубянский «погнал» такое… А потом запрещать было поздно – большинство офицеров и их жён уже не представляли себе жизни без «кабеля», единственного «острого» развлечения в их жизни. Впрочем, уже и Политотделы стали не так сильны, как и сама советская власть – жить-то ей оставалось… всего-ничего.

1

   Лена рассыпала макароны по пакетам. Из подсобки она слышала как Зинка, её напарница, кричала на старика-казаха, приехавшего в гарнизонный магазин из близлежащего райцентра, где в магазинах давно уже было, что называется, «шаром покати».
   – Какая я тебе дочка?!.. Ты русский язык понимаешь?!.. Продовольственные товары только для жителей военного городка!.. Да мне плевать, что твои внуки голодные, рожайте меньше!..
   Зинка, огромная, красная, злая влетела в подсобку.
   – Заколебали эти калбиты!.. Дай пакет макарон, а то не отстанет! – схватив пакет, она выскочила к прилавку. – На, подавись! Но если кому скажешь, что я продала тебе, всё, здесь можешь больше не появляться!
   Лена вынесла макароны на лотке в зал. Маленький раскосый старик, пряча пакет в авоську спешно покидал магазин.
   – Лен… постой за прилавком, я покурю пойду, – Зинка скрылась в подсобке.
   В магазин повалил народ, это начался обеденный перерыв у офицеров. Лена едва успевала отпускать покупателей, потому что Зинка покурив, видимо, не удержавшись «хлебнула». Во всяком случае, из подсобки она больше не вышла. Дождавшись, когда народ схлынул, к прилавку подошла Ирина Ахатова, жена сослуживца мужа Лены.
   – Привет Лен.
   – Здравствуй Ир. Что брать будешь?
   – Да, у вас сегодня брать-то нечего, – Ирина пренебрежительно обвела взглядом полки гарнизонного магазина: трёхлитровые банки с томатным соком, пакеты с макаронами, крупой… – Сахар-то, когда завезут?
   – Обещали на следующей неделе.
   – Ясно… Слышь, Лен, я вот что. Приходите с Фаилем завтра к нам. Посидим, поболтаем. Я кролика в духовке приготовлю. Фильм по «кабелю» вместе посмотрим, у нас же в цвете идёт. Приходите Лен.
   – Ой… Прям не знаю, – засомневалась Лена. – Как я Олеську-то брошу?
   – Она у тебя что, годовалая? Знаешь, как у нас телек показывает? Говорят, завтра Голубянский крутую порнуху погонит. Приходите вместе посмотрим…

   Дружба Лены и Ирины со стороны казалась странной. Ну, что может связывать двадцатичетырёхлетнюю Лену, скромную, женственную жену старшего лейтенанта Насырова, и тридцатилетнюю Ирину, грубую, разбитную жену капитана Ахатова? Может то, что они обе русские, а замужем за татарами? Хотя это чушь конечно. У Фаиля татарские только имя и фамилия. Ну, какой национальности может быть парень, воспитанный в советском детдоме и советском военном училище? А муж Ирины Сергей, вообще татарин только по отцу. Зато у Ахатовых, у одних из немногих в гарнизоне, имелся цветной телевизор с декодером ПАЛ-СЕКАМ, что позволяло принимать «кабель» в цвете, тогда как подавляющее большинство прочих «клиентов» довольствовались чёрно-белым изображением. Этим обстоятельством Ирина частенько пользовалась, приглашая на семейный просмотр кинофильмов нужных ей людей. А Лена, продавец, в ту эпоху товарного и продовольственного дефицита, являлась именно таким человеком.

   После работы Лена забежала в садик забрала Олеську, и они пошли домой. Фаиль уже пришёл со службы. Разогретый ужин дожидался на столе в кухне. Когда кто-то из женщин бывал у Насыровых, они все отмечали заботливость и не привередливость мужа Лены. Разогреть или даже полностью приготовить ужин для задержавшейся на работе жены, постирать вещи дочурки – он всё это делал спокойно, как обычное для него дело. Поужинав и уложив спать Олеську, Лена вошла в комнату, где Фаиль смотрел программу «Время».
   – Фаиль, Ирка Ахатова нас завтра к себе на ужин приглашает… Ну, и телек у них посмотрим цветной по «кабелю».
   – Подожди Лен… Завтра я политинформацию в роте по текущим событиям провожу, надо последние известия записать, – Фаиль кратко фиксировал в своём блокноте основные сообщения…
   Фаиль освободился, когда начались спортивные новости – спортом он не интересовался:
   – Так, что ты там насчёт Ахатовых?…
   Он довольно равнодушно выслушал Лену и всё оставил на её усмотрение:
   – Как хочешь, можно и сходить. Завтра я могу попозже лечь, а вот сегодня нет. Мне к подъёму в казарме быть. Так что сейчас ложусь, а то не высплюсь.
   – Как, ты уже спать? – недовольно упёрла руки в бёдра Лена.
   – Да… Ты ведь всё равно кабельное смотреть будешь…

   Лену буквально тянуло к экрану, когда начинал работать «кабель». Она смотрела всё, что показывал Голубянский. А тот умудрялся как-то добывать и показывать то, что в Союзе запрещалось изначально. И это смотрел весь городок, все офицеры и их жёны, загнав предварительно детей спать, смотрели бывшие октябрята, пионеры, комсомольцы, нынешние коммунисты, в чьи головы с детства вдалбливалось, что всякая там эротика, порно, это атрибут тлетворного влияния загнивающего, но почему-то никак не сгнивающего Запада. Они, в общем-то, верили, что это очень плохо… но так хотелось хоть одним глазком взглянуть.
   В начале своей «деятельности» Голубянский крутил в основном боевики вперемешку с умеренной эротикой. Потом пошли «Эммануэль», «Калигула», «Лошадки Екатерины», «Распутин» и вообще откровенное «порно». Впечатлением от увиденного делились на службе, интересовались у Голубянского, что он покажет в следующий раз, делали «заказы» на повторы наиболее полюбившихся лент. Но особенно сильное впечатление эти фильмы произвели на женщин. Кое-кто из них отреагировали на «репертуар» Голубянского резко, воинственно отрицательно. Дескать, не было у нас такого кино и не надо. Большинство же хранило молчание… но смотрели регулярно и с интересом. Причём возраст в пристрастиях почти не имел значения. Сторонницами «кабеля» могли быть как молоденькие лейтенантши, так и жёны старших офицеров бальзаковского возраста и даже старше. Ведь то, что они увидели, явилось открытием для всех в равной степени.
   Вскоре появились и первые «результаты» – резко возросло количество супружеских измен, явление в прошлом для гарнизона довольно редкое. На этой почве вспыхивали скандалы, разваливались семьи… Всё сильнее звучали голоса требующие закрыть, или ввести строгую цензуру на «продукцию» Голубянского. Но в среде отвечающих за моральное состояние офицеров и членов их семей политработников, увы, тоже по этому поводу возникли разногласия. В общем Голубянский отделался лишь лёгким внушением…

   Лена смотрела телевизор, лёжа в постели. Фаиль спал рядом. В своей предыдущей жизни он научился засыпать при любых условиях, в том числе и при включённом телевизоре. Он никогда не мог досмотреть фильм до конца, тем более что ни эротика, ни порно его совершенно не волновали. Сейчас по «кабелю» шла итальянская эротическая семейная драма. Такие фильмы со смыслом, с настоящими страстями Лене нравились куда больше откровенной порнухи. В этом фильме главная героиня, молодая жена, ввиду частого отсутствия и невнимания к ней мужа, начала, сначала вроде бы без задней мысли, заигрывать с его младшим братом, пятнадцатилетним школьником… Фильм захватил Лену. Вот она вместе с героиней идёт в кино на вечерний сеанс, и как взрослая сопровождает двух школьников, брата мужа и девочку его одноклассницу и подружку. В разгар сеанса, в полутьме зала брат, сидящий между девочкой, отношения с которой достигли только уровня невинных поцелуев и женой старшего брата, которая дома нарочито смеётся над ним, подкалывает… Парень, держа в одной руке руку увлечённой фильмом девочки, другой упорно лезет под юбку жене брата. Та, боясь привлечь к себе внимание сидящих рядом зрителей, в конце концов, уступает в этой борьбе – рука мальчишки проникает туда куда стремилась… Лена тоже инстинктивно сжимала колени, хоть ей между ног никто не лез…
   После фильма она долго не могла уснуть, с ней происходило что-то необъяснимое. Она почему-то подумала о том, что с ней за двадцать четыре года жизни ничего подобного не случалось. Да на неё оглядывались, смотрели вслед, иногда даже восхищённо свистели. Ведь она была хоть и невысокой, но ладно сложённой, не полной, но с достаточно хорошо проявленными формами, с неброским, но приятным лицом. Тем не менее, ни здесь в гарнизоне, ни в её родном городе, где она выросла, училась в школе, в техникуме… нигде, ничего, ни разу… Даже с Фаилем всё у них получилось слишком спокойно и нравственно.
   Они познакомились на танцах в военном училище, которое заканчивал Фаиль. Потом год встречались. Он был чуть старше её. До него Лена ни с кем не гуляла, и она не знала, как обычно парни ухаживают за девушками, тем более казалось Фаиль всё делает как надо, основательно, пристойно, без баловства. Он сразу дал понять, что имеет относительно неё самые серьёзные намерения. Подруги по техникуму откровенно её завидовали – такой хороший надёжный парень. Они часто ходили с ним в кино, но даже тогда Фаиль ни разу не попытался хоть как-то воспользоваться темнотой. Конечно, он прекрасный муж, заботливый отец, но уж очень в их отношениях всё пресно. А она… она, сама того не осознавая, ждала какой-то игры, шуток, слов о чувствах, похвалу, пусть даже солёную, её красоте. В техникуме подруги жаловались на своих парней: грубиян, только лапать… порвал что-то из одежды… Жаловались в основном со смехом, прозрачно намекая: во, как я его распалила. Лена всегда была спокойна на свиданиях и за своё тело, и за предметы туалета – Фаиль, казалось, сразу ухаживал за ней не как парень за девушкой, а как будущий муж, за будущей женой, и будто лет им было много больше, чем двадцать и девятнадцать…

2

   Идти было недалеко, в соседний подъезд. Лена уложила Олесю где-то в половине десятого. Когда они с Фаилем позвонили в дверь к Ахатовым, их встретила недовольная Ирина:
   – Ну, вы прям как эти… Я уж думала не придёте. Ждём вас ждём, за стол не садимся.
   Ирина происходила из семьи вороватого прапорщика, который большую часть своей службы заведовал продскладом. Она с детства привыкла к даровым продуктам, широким застольям и манере изъясняться с помощью ненормативной лексики. Посылать супруга на три буквы при каждой семейной размолвке являлось для неё делом обычным, впрочем, муж тоже в долгу не оставался. Иногда они обменивались такими «любезностями» и при посторонних, не стеснялись и своего пятилетнего сына. Лену шокировали такие отношения, особенно матерная брань из уст относительно молодой женщины.
   Муж Ирины Сергей хоть и принимал «правила игры» жены, но делал это вынужденно, он не слыл, ни грубияном, ни матершинником. Он имел «талант», который чаще всего и вызывал вспышки специфического «красноречия» у Ирины. Талант тот заключался в умении находить контакт с женщинами. Это было какое-то интуитивное чувство, позволяющее «расшифровать» женщину, проникнуть в её психологию. Он легко заговаривал, знакомился, находил общий язык. Офицеры, бывавшие с Сергеем в командировках, удивлялись как он, в общем-то, необщительный в мужской компании, легко, играючи «снимал баб». Тем более непонятно, что при таком таланте Сергей так промахнулся и женился на сущей мегере.
   Сынишку Ирина тоже погнала спать чуть не на матах. Потом обе семьи сели за накрытый стол, а включённый телевизор уже выдавал «позывные» студии Голубянского. Едва успели выпить по первой: Лена чуть пригубила, а Ирина «хлопнула» на равне с мужиками… По «кабелю» шла западногерманская лента «Симона». И вновь это оказалась семейная драма, но насыщенная эротическими сценами. Ирина принесла из духовки кролика, Сергей с Фаилем фильм смотрели вполглаза, переговариваясь о служебных делах. Лена же видела происходящее на экране и ничего больше…
   И в этом фильме главная героиня, молодая немка мучилась от невнимания мужа. Тот был азартным спортивным болельщиком, а жена… Жена больше всего желала, чтобы их уже приевшиеся супружеские отношения обрели утраченную остроту. Она хотела, чтобы муж, например, овладел ею в необычном месте, в машине, или на кухонном столе, чтобы не давал ей спокойно пройти мимо… Увы, супруг выполнял свои супружеские обязанности только в постели и в строго определённое время, в другое время он был поглощён работой и болел за спорт. В конце концов, во время вечеринки, именно на кухне её «зажал» приятель мужа…
   Лена, поглощённая фильмом, ела, не чувствуя вкуса. Очнуться, оторваться от экрана её заставило… Она что-то почувствовала, инстинктивно повернула голову – на неё смотрел Сергей, смотрел, одновременно продолжая разговаривать с Фаилем, и вроде бы глядя в телевизор… Лена знала со слов других женщин о его командировочных «успехах», о том, что он никогда не ночует в гостиницах, потому что в любом кафе, ресторане легко заводит знакомства и уходит ночевать к мимолётной знакомой. Сейчас он смотрел на неё. Это был спокойный, оценивающий, пронизывающий взгляд знатока. Она буквально ощущала энергию его взгляда на своей груди, бёдрах, ногах. Лена чувствовала, что её не только раздевают глазами, но и проникают в сознание, пытаются догадаться, чего она хочет… почему так увлечена фильмом? На экране тоже раздевали главную героиню фильма… только руками.
   Ирина ничего не замечала, подкладывая гостям крольчатины, ждала похвалы своему кулинарному искусству… но не дождалась.
   – Ну, ты что подруга?… Ешь, а не скажешь даже, как тебе кролик-то. Неужто, не понравилось? – наконец не выдержала явно обиженная хозяйка.
   – Ой, Ир… извини. Всё очень вкусно, спасибо. Я просто… не знаю, на работе забегалась, отойти не могу, – оправдывалась Лена. В голове у неё действительно царил хаос, но не как следствие усталости от работы, а от фильма, взгляда Сергея, выпитого вина.
   Фаиль не заметил того взгляда, как и реакции на него жены. Он немного, но в охотку выпил, хорошо закусил, поговорил во внеслужебной обстановке о службе со старшим товарищем и в хорошем настроении шёл домой. Телевизор он по обыкновению почти не смотрел. Он вообще не мог понять, что в таких фильмах может нравиться жене, но в силу своего спокойного, покладистого характера, не осуждал её, не вдавался в потёмки женской психологии.

3

   Результатом работы кабельного телевидения стало не только падение нравственности. В некоторых семьях порнофильмы стимулировали не желание изменить, а эротическую фантазию супругов, обогащали их внутрисемейный сексуальный опыт. Наиболее болтливые жёны втихаря рассказывали подругам, что со «своим» они попробовали как в том кино. В общем, жить стало интереснее, жить стало веселей. Но в семье Насыровых всё оставалось по старому. Супружеские обязанности Фаиль выполнял, но ввиду того, что по ночам часто дежурил, делал это от силы два раза в неделю, а главное, уж очень безыскусно и буднично, словно работу выполнял. На его «фантазию» кабель совершенно не подействовал, а вот на Лену…
   Лена выросла с пьяницей отцом и рано состарившейся матерью. В детстве ей пришлось увидеть столько жизненной грязи, в том числе и в сексуальных отношениях родителей. И вдруг, сейчас она уразумела, что эти отношения могут быть желанными, страстными… прекрасными. У них с Фаилем не было грязи… но не было и страсти, той увлекательной прелести, что она увидела в некоторых фильмах по «кабелю»…

   Фаиля в очередной раз «посадили» на казарменное положение. Обычно это являлось следствием ЧП в подразделении. В роте случилась самоволка и теперь полковое командование обязало офицеров вплоть до «наведения уставного порядка» поочерёдно ночевать с подчинёнными в казарме. Но в этот же вечер из дому на ночь ушёл и капитан Ахатов. Он служил в другом подразделении и его на «казарму» никто не сажал. Жене он объяснил, что у них в дивизионе начались ночные тренировки на «технологическом потоке»…
   Лена, накормив мужа ужином и проводив его, стала готовить завтрак, чтобы Фаиль, придя завтра после ночного бдения, мог сразу поесть. Чуть раньше Ирина провожала Сергея отборными матами, костеря заодно на чём свет стоит и полковое командование и неведомый ей «технологический поток». Скандальная, но недалёкая Ирина поверила мужу на слово.
   Сергей вышел из подъезда, свернул за угол соседнего ДОСа и оттуда стал наблюдать за подъездом где жили Насыровы. Он дождался, когда появился Фаиль и скорым шагом пошёл в сторону расположения их полка. Постояв ещё, Сергей, в уже сгустившихся осенних сумерках, улучив момент, когда возле дома никого не было, скользнул в подъезд, из которого вышел Фаиль…
   Звонок не удивил Лену. Мало ли что, соседка, или Фаиль чего-то забыл. Но на площадке стоял Сергей и смотрел на неё… смотрел также как тогда… Хотя нет, теперь в его взгляде была уверенность: он не сомневался, что догадался о даже ей самой не вполне понятных желаниях.
   – Сергей?!.. А Фаиль на службе, у него казарменное.
   – Я знаю, – Сергей ответил тихо, косясь на двери соседних квартир. Он не волновался, он просто соблюдал осторожность, как всегда в общении с женщинами вне семьи.
   Лена интуитивно догадывалась, зачем он пришёл. Чувствуя её колебания, он буквально двинулся на неё и она… отступила, давая ему возможность войти.
   – Дочка спит? – спросил, едва дверь щёлкнула за ним английским замком.
   – Спит, – в смятении едва слышно прошептала Лена.
   Его руки уверенно легли ей на бёдра.
   – Ты очень красивая… и нежная, – Сергей, измученный дома грубостью жены, просто не мог не сказать последнего комплимента. В то же время его руки по хозяйски, но удивительно ласково оглаживая её, проникли под халат… – Ну что же ты, приглашай… не в прихожей же стоять будем, – он слегка подтолкнул Лену, застывшую как в столбняке.
   Лена очнулась, торопливо оправила халат, но повиноваться голосу разума была уже не в силах, не в силах заставить себя прогнать незваного гостя…

   Сергей стал приходить к Лене едва ли не всякий раз, когда ночью отсутствовал Фаиль. Теперь «кабельные» фильмы они смотрели вместе, лёжа рядом… обнажённые. С Фаилем Лена никогда не лежала без ночной рубашки, как и не ходила перед ним совсем без одежды. Сергей раздевал её сам и требовал выполнять его прихоти: «А ну-ка повернись… заведи руки за голову… выгни бедро… в позу спящей Венеры…» Она повиновалась не без удовольствия, ибо видела как он «балдеет» от созерцания её тела. Ей совсем не было стыдно, она совершенно не стеснялась его глаз и своей наготы. Она впервые чувствовала себя красивой женщиной, сводящей с ума весьма искушённого мужчину… Впрочем, так казалось ей, с ума же скорее сходила она.
   Мастер «прелюдии» Сергей в «главном действии» оказался, в общем-то, не так уж и силён. Но изощрённость его «приёмов» доведения партнёрши до экстаза производило на неискушённую Лену сильное впечатление. Если бы она имела «опыт» соития не со вторым мужчиной, а с несколькими, она бы наверняка осознала, что в «боевое положение» Сергей приводит себя слишком долго, а «кончает» напротив слишком быстро, что мужская сила у её Фаиля куда значительнее, чем у искусного, но потасканного бабника Сергея. Но, увы, она этого понять не могла…
   Сергей уходил в середине ночи, проскальзывал в свой подъезд и, морщась в предчувствии «сердечной» встречи, поднятой с постели Ирины, звонил в свою квартиру…

4

   «Застукали» их где-то через полтора месяца. Один из офицеров, живший в том же подъезде, что и Насыровы возвращался домой заполночь, после проверки несения караульной службы солдатами его подразделения. Он увидел выходящего от Лены Сергея. Сергей спокойно улыбнулся и приложил палец к губам, не сомневаясь, что невольный свидетель не проболтается из мужской солидарности. Но тот не удержался и рассказал своей жене, та… В общем, дошло до Ирины. Она стала следить и… выследила, перехватив мужа у самой насыровской квартиры.
   Орастая прапорщицкая дочь никак не могла обойтись без вселенского шума. Встретив на следующий день на улице Фаиля, пребывающего в полном неведении, она вывалила на него всё «ведро»… Она предложила ему жаловаться на Лену в руководство Военторга, а на Сергея в Политотдел… Побледнев как полотно Фаиль, однако, твёрдо ответил:
   – Я никуда не пойду… В своей семье я сам разберусь.
   Ирина всё же не могла так просто успокоиться. Она побежала в магазин и принародно вцепилась Лене в волосы, порвала на ней рабочий халат… Напарница Зинка, баба здоровенная, вытолкала Ирину из магазина и тут же закрыла его, объявив технический перерыв. Она, как могла, утешала подругу… А Лена боялась идти домой, ведь разъярённая Ирина, брызжа слюной поведала, что Фаиль всё знает и тоже ей «выпишет»…
   После работы с опухшими, заплаканными глазами Лена пошла в садик за Олеськой. Но там ей сказали, что девочку уже забрал отец. Предчувствие придавило её. Лена медленно на нетвёрдых ногах шла домой. Абсолютно здоровая, не знавшая как болит сердце, она впервые ощутила боль в груди. «Вот и конец моей семейной жизни», – стучало в голове.
   Стоял конец декабря, после морозов наступила оттепель. Офицеры тащили домой ёлки, дети играли в снежки, лепили снеговиков. Все вокруг весёлые, радостные, будто ждали, что после новогодних праздников, что-то в их жизни изменится. Что именно никто не представлял, но всё равно почему-то верили, надеялись. Лена, как и большинство аполитичных советских людей, Новый год любила больше других, идеологических праздников, ведь это был праздник семейный, уютный, тёплый…

   Дверь открыли Фаиль с дочкой…
   – А вот и наша мама!.. Посмотри, какую ёлку мы с Олесей нарядили!
   Лена ожидала чего угодно… Однако Фаиль вёл себя так, будто ничего не случилось. В комнате стояла уже наполовину наряженная ёлка. Дочка с восторгом перебирала игрушки, взахлёб убеждала отца, что этого петушка надо обязательно прицепить вот туда… На кухне совсем оторопевшую Лену как обычно ожидал разогретый ужин… Немного оправившись, она приняла «игру», стала помогать наряжать ёлку. Но от неё не укрылось, что в поведении мужа сквозила явная нарочитость. Он был чрезмерно предупредителен, заботлив, даже весел – таким он не бывал никогда. Лишь Олеся предавалась искренней радости – никогда ещё отец с матерью не уделяли ей так много внимания. Они словно сговорившись попеременно заигрывали с ней, разговаривали, интересовались, что было в детсаду – они словно убеждали друг-друга, что у них семья и дочь это связующее, скрепляющее её звено.
   Но вот Олеся начала зевать и Лена отвела её спать. Они остались одни, и в квартире воцарилось молчание… Первым его нарушил Фаиль:
   – Ты мне ничего не хочешь сказать?…
   Лена, чтобы занять дрожащие руки, взялась штопать дочкины колготки. Она так и застыла с этими колготками, не говоря ни слова в ответ.
   – Неужто, это правда?…
   Лена по-прежнему молчала, но на её щёку выкатилась слеза… Лицо Фаиля стало серым – до этого момента он ещё на что-то надеялся.
   – Ты его… он, что так тебе нравится?… Леночка я прошу тебя, скажи же что-нибудь?! – Фаиль вдруг резко повысил голос.
   Лена, словно разбуженная этим восклицанием, судорожно, сбивчиво заговорила:
   – Прости… прости меня… Сама не знаю… будто разум отшибло… Но ты не думай… никаких чувств, или ещё чего… наваждение какое-то. Я не знаю как… я так…
   Она сидела на диване, не утирая слёз, бессильно опустив руки со штопкой…
   Фаиль, немного помедлив, сел рядом.
   – Нам надо найти какой-то выход… Наверное, во всём есть и какая-то моя вина… Ты… ты скажи. Я, наверное, слишком неласков… или ещё что?
   Лена утерла слёзы и удивлённо посмотрела на мужа, а он напротив избегал смотреть на неё, блуждал взглядом по стенам комнаты и говорил:
   – Мы… мы же уже пятый год вместе… неужели всё впустую… Я не представляю, как я буду без тебя, без Олеси…
   Фаиль хоть и сбивался, но не мямлил, не канючил, а как всегда говорил просто и ясно, без высокопарных слов, без надрыва. И это ещё ярче отражало, как он мучается и переживает.
   Лена вновь залилась слезами и с рыданиями кинулась ему на шею. Фаиль сначала сидел отстранённо, потом неуверенно осторожно обнял её за талию.
   – Сильнее… сильнее обними меня, – вдруг сквозь слёзы попросила она.
   Фаиль инстинктивно прижал её… Она сверху положила свою маленькую ладошку на его широкую кисть… потянула её вниз, себе на бедро. Фаиль покраснел словно от натуги, но повиновался… Он понимал, что это необходимо сейчас сделать… необходимо этому научиться, как и многому другому, вытекающему из особенностей психологии его жены…

Метаморфоза

   Зыков проснулся с головной болью. Она не отпускала его уже несколько недель, растекаясь от затылка, медленно заволакивая виски и лоб. Зыков начал с ней свыкаться: боль существовала как бы параллельно его сознанию, совсем не мешая думать. Только вот думы всё больше рождались тягостные, обращённые в прошлое – обычное самокопание нездорового человека, разменявшего шестой десяток лет.
   Заглянув в комнату сына, Зыков убедился, что Андрей так и не приходил ночевать. К этому он тоже уже привык и потому излишнего волнения не испытал, если не считать, что голова отреа-гировала едва ощутимым выбросом ноющей лавы в направлении правого виска.
   Звонок телефона застал Зыкова в ванной. Наскоро вытершись, он взял трубку и услышал нарочито подобострастный голос Кузькина:
   – Доброе утро Николай Семёнович, как спали, как самочувствие?
   Холодная вода не принесла облегчения и Зыков не смог изобразить бодрость:
   – Да так, неважно.
   – Что такое, заболели!? – в голосе компаньона проскользнула подспудная радость.
   – Да есть немножко, – уклончиво ответил Зыков.
   – Ну, так мне за вами заезжать? – теперь в голосе Кузькина чувствовалось и беспокойство.
   «Боится сучёнок, что самому с работягами объясняться придётся», – без злости, равнодушно подумал Зыков, а в трубку сказал:
   – Заезжай конечно, как вчера решили так и будет. Меня на завод подбросишь, а сам в банк.
   – Ну, тогда лады, через двадцать минут я у вас, – ответил Кузькин, тоном подтверждая догадку шефа.

   Кузькин опаздывал. Зыков в плаще, зябко ежась от порывов пронизывающего осеннего ветра, прохаживался возле своего подъезда, в надежде проветриться и взбодриться. Под ногами хлюпала грязная жижа, а в воздухе ощущался кисловатый привкус очередной порции отравы, втихаря выброшенной под утро в атмосферу на каком-то из близлежащих предприятий. Зыков взглянул на свои «Роллекс», пожалуй, единственной вещи, по которой в данный момент его можно было причислить к категории «новых русских». Кроме времени часы выдали информацию, что сегодня 29 сентября 1998 года, вторник. Всё способствовало безрадостному умозаключению: «вот и ещё одна осень… осень жизни».
   Звук клаксона прервал размышления. «Форд» Кузькина выруливал по полоске асфальта незанятой «ракушками» и, стоящими прямо под открытым небом, легковушками отечественного производства. Кузькин не только сигнализировал шефу о прибытии, но и привлекал внимание жителей окрестных пятиэтажек-хрущёвок, владельцев этих презренных «москвичей» и «жигулей» – смотрите, завидуйте… О своём «форде» Кузькин заботился, как о любимом дитя, чтобы не дай бог, никто не заподозрил, что его иномарка далеко не первой свежести, и приобретена с рук всего за пять тысяч долларов. То есть, чтобы никто не догадался, что он не такой уж «крутой» бизнесмен…
   Зыков с иронией относился к 34-х летнему заместителю, он давно уже «просчитал» этого навязанного ему в компаньоны мелкого жулика, который без посторонней помощи не пошёл бы дальше завсклада. Отлично осознавал Зыков и то, что свое настоящее, а не нынешнее, в большей степени бутафорское, обогащение Кузькин связывает с занятием его директорского кресла. «А ведь у него не так уж мало шансов», – эта мысль в последнее время нередко посещала Зыкова, реально оценивавшего состояние своего здоровья, подорванного ещё в «местах не столь отдалённых», катастрофически уменьшившуюся работоспособность, периодические «выключения»… Зыков, по натуре сугубо семейный человек, фактически не имел семьи: жена давно умерла, а сын только портил отцу кровь. Ох, как надеялся Кузькин на все эти «положительные» факторы, хоть и понимал, что пятьдесят два это ещё не возраст для потенциального покойника, но так ему хотелось поскорее сменить потрёпанный «форд» на новый «мерс».

   В машине Кузькин не смог отказать себе в удовольствии ещё раз поинтересоваться самочувствием шефа, но тот в ответ лишь неопределённо махнул рукой. На Шоссе Энтузиастов несмотря на ранний час настоящее половодье транспорта. Чад от выхлопных труб повис едва видимым на фоне пасмурного утра серовато-прозрачным смогом. Трепетно относящийся к своему здоровью Кузькин, демонстративно поморщился и поднял стекло со своей стороны, как бы предлагая то же проделать и шефу. Но Зыков, будто ничего не видел и не ощущал. Даже когда свернули с грохочущей магистрали на относительно спокойную улицу и остановились у завода, он продолжал сидеть с отсутствующим видом.
   – Приехали, Николай Семёнович, – Кузькин подхалимски осторожно сделал попытку вернуть шефа в реальность.
   Зыкову понадобилось время, чтобы уяснить эти слова, хотя он мог… Он мог без видимых усилий, перемножать в уме четырёхзначные числа, держать в памяти огромное количество информации: фактов, имён, дат, цифр, содержание целых документов… Около полуминуты Зыков осознавал слова Кузькина, потом молча открыл дверцу, намереваясь идти к проходной.
   – Ну, так я в банк? – спросил Кузькин, видимо желая уточнить степень «съезда крыши» у Генерального.
   Зыков вновь несколько секунд «переваривал» вопрос, а потом утвердительно кивнул:
   – Давай, если что звони мне по мобильнику.

2

   Опытный завод при оборонном НИИ, где ООО «ЦВЕТМЕТ» арендовало производственные мощности, переживал обычные для постсоветского периода трудности – он фактически не работал и существовал в основном за счёт сдачи оборудования и помещений в аренду. Генерального директора ООО встречал завпроизводством Рябушкин, 45-ти летний инженер-металлург, ранее трудившийся здесь же на отливке особо прочных сплавов для всевозможных мирных и военных ракет. Сейчас в печах выплавляли алюминиевые 10-ти килограммовые бруски, пользующиеся спросом в первую очередь на зарубежном рынке.
   – Здравствуйте Николай Семёнович, – невысокий Рябушкин снизу вверх пытливо смотрел Зыкову в глаза, надеясь предугадать, с чем пожаловал директор, разрешит ли нависшие как тяжёлые сосульки, грозящие раздавить фирму, проблемы: зарплаты, сырья, арендных платежей. Но лицо Зыкова было непроницаемо. Ответив на рукопожатие он молча проследовал в цех.
   Не будучи металлургом, Зыков за шесть лет директорства обрёл способность чувствовать этот цех, становой хребет его небольшой фирмы, которая в свою очередь являлась дочерней, входящей в более крупную корпорацию возглавляемую давним другом Зыкова Владимиром Михайловичем Кудряшовым. Ещё два месяца назад цех «звучал» по иному. Мерный гул пламени в печах накладывался на шум работающей электротали, снующих автокаров, перевозящих на поддонах «поленницы» алюминиевых брусков. Сюда же вплетались голоса: громкие командные Рябушкина и бригадиров, менее звучные рабочих. Сейчас чуткое ухо Зыкова сразу определило перемену: гул пламени в печах уже ни на что не накладывался. Рабочие, собравшиеся у дверей склада и что-то обсуждавшие, тут же стали торопливо расходиться, увидев директора.
   Зыков и семенивший рядом Рябушкин, не останавливаясь пересекли цех и вошли на склад.
   Здесь «поленницы» серебристых болванок занимали более половины обширного помещения. Они были обвязаны стальной проволокой и приготовлены к отправке.
   – Где экспортная партия? – вопрос Зыкова адресовался завскладу, который пересчитывал бруски в «вязанках».
   – Вот Николай Семёнович, еще вчера приготовили, – длинный худой кладовщик в синем халате указал на «поленницы» стоявшие отдельно и увязанные в отличие от прочих проволокой без жёлтого коррозийного налёта.
   – Завтра на десять часов заказаны машины. До обеда надо успеть погрузить и отправить, – Зыков уже оправился от утренней меланхолии и предстал перед подчинёнными в своём обычном рабочем состоянии. Он неосознанно оттягивал то, чего, тем не менее, избежать было невозможно. Постояв, он вздохнул и негромко распорядился, обращаясь к Рябушкину:
   

notes

Примечания

1

   ДОС – дом офицерского состава.

2

   Двухгодичник – Офицер, выпускник гражданского ВУЗА, призванный в Армию на два года.

3

   Учебка – учебное подразделение, сержантская школа.

4

   Черпак – солдат прослуживший полгода.

5

   Фотка – фотография.

6

   Летёха – лейтенант.
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать