Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Русские провидцы и предсказатели

   В России было много провидцев, прозорливцев, предсказателей. У каждого – своя судьба, замысловатый жизненный путь. Под одной обложкой собраны рассказы о вещем монахе Авеле и юродивых, о Велимире Хлебникове, пытавшемся вычислить единые законы времени, и гадалке Киргхоф, предсказавшей гибель Пушкина, Лермонтова и Грибоедова, а также многих других. Герои книги – люди очень разные, но все они оставили след в русской истории.


Елена Филякова, Виктор Меньшов Русские провидцы и предсказатели

Первый юродивый

   Я теперь много чего наперед знаю.
Прокопий Устюжский
   Св. Прокопий Устюжский Xll-XIV вв. (?)

   Первым настоящим юродивым на Руси принято считать Христа ради юродивого святого Прокопия Устюжского.
   Настоящее имя его навсегда утеряно в веках и вряд ли удастся установить его, по крайней мере до тех пор, пока мы не научимся путешествовать во времени, поскольку первое житие Прокопия было написано в XVI веке. В житии этом немало несоответствий: годом кончины Прокопия называется 1302 год, а описываемые события происходят то в XII, то в XV столетии. Впрочем, житие тем и отличается от обычного жизнеописания, что в нем каких только чудес не происходит.
   Согласно житию Прокопий был богатым купцом, по происхождению – немцем католического вероисповедания, «от западных стран, от латинска языка, от немецкой земли». Немцами же в те времена часто называли практически всех иностранцев, независимо от национальности. В молодости он жил и торговал не в Устюге, а в Новгороде, где со времен легендарного Садко селились богатые гости – иноземные купцы.
   В Новгороде он пленился «церковным украшением»: красотой величественных храмов, звонами, торжественностью икон и православным богослужением. Очарованный этой величественной красотой, он принимает православие. Как и положено в таких случаях будущему святому, раздает все свое имущество бедным, в обители преподобного Варлаама Хутынского принимает крещение и становится иноком.
   Вскоре Прокопий «приемлет юродственное Христа ради житие и в буйство преложися». То есть принимает на себя подвиг юродства Христа ради, притворившись безумным.
   Подвиг юродства – тяжелейший из принимаемых на себя трудов во имя Господа, без благодатной помощи свыше этот подвиг вынести было невозможно. Это подвижничество требовало не только силы духа, но и незаурядных физических свойств человека, крепости не только духовной, но и телесной, поскольку юродивые проводили большинство времени на улице, ходили полунагие в любые, самые жуткие морозы.
   Поскольку Прокопий на Руси был первым юродивым, новгородцы не знали о том, что это он «понарошку» чудит, и посчитали его действительно сумасшедшим. А поскольку впал неосмотрительный Прокопий не просто в блажь, а в «буйство преложися», то новгородцы, по их разумению, для его же блага несколько раз «успокаивали» не в меру буйного юродивого, задавая ему трепку.
   Где же было явиться первому в России юродивому, как не в Новгороде? Город этот стал с тех пор родиной русского юродства. Все известные русские юродивые XIV и начала XV века или жили в Новгороде, или были выходцами из этого города.
   Здесь «буйствовали» в XIV веке юродивые Николай (Кочанов) и Федор, неистовыми драками между собой вразумляя горожан, издеваясь над новгородской «демократией», при которой решения принимались в кулачных боях, стенка на стенку, на мосту через Волхов. Чья взяла – того и правда. Указывая на нелепость этого обычая, жившие на разных берегах Волхова юродивые – Никола на Софийской стороне, Федор на Торговой, – постоянно бранились через реку. Когда один из них пытался перейти Волхов по мосту, другой гнал его назад, крича:
   – Не ходи на мою сторону, живи на своей!
   Во время этих представлений юродивые порой так увлекались, что, награждая друг дружку тумаками, носились якобы по воде, как посуху. Но юродивые Никола и Федор жили много позже крещеного немчина Прокопия, которого жители не привечали и, вместо того чтобы прислушаться к вразумлениям юродивого, сами старались его «образумить».
   Отлежавшись после очередного «вразумления» скорых на руку новгородцев, Прокопий отпросился у Варлаама в «восточные страны» и покинул не понявший его Новгород. Однако путь его лежал в «великий и славный» Устюг, выбранный все за те же «церковные украшения».
   Вы были в Великом Устюге?! Если не были, зря: насмотревшись на красоты северного древнерусского зодчества легко понять изменившего католической вере немца, ставшего зваться Прокопием.
   Идет он с тощей котомкой за плечами, едва прикрытый худой одежонкой, в руках – три посоха сразу. А что тут возразишь-скажешь – юродивый, имеет право. Идет он по тому, что называется у нас дорогами: по непролазной грязи, болотам, продирается сквозь лесные чащобы, отбивается посохами от зверей лютых. За вид свой дикий и поведение «непотребное» от людей православных терпит обиды многие, «досаду и укорение и биение и пхание». У нас, как известно, в ухо дать – не копеечку подать, всегда пожалуйста. А Прокопий терпит, не жалуется: взвалил на плечи тяжкий крест юродства – неси молча.
   Идет упрямый немец, крещенный в православие, вместо копеечки оплеухами одариваемый, вместо ночлега теплого на паперти спящий, в лесу, как зверь дикий, в палую листву зарывшись, а то и вовсе на голой земле. От богатых милостыню не принимает, поскольку денег, неправдой нажитых, касаться не желает, а бедным и подать ему нечего, если только хлебца корочку. Да и то черствую. А ему и того достаточно.
   Шел он от лета до зимы. Однажды в пути застала его стужа лютая, от мороза птицы на лету замерзали, на землю падали. Просился Прокопий на ночлег, стучал во все избы, никто даже в окошко не выглянул. Хотел юродивый к овцам в овин забраться, хотя бы около них погреться, мужики его чуть не прибили, едва ноги унес. За околицей увидел в яме стаю собак бездомных, друг к дружке прижавшихся, от мороза скулящих, хотел к ним пристроиться, с ними теплом поделиться, от них самому согреться. Но даже собаки его не приняли, пасти оскалили, зарычали, выскочили из ямы, последнюю одежонку на юродивом порвали, едва он от них посохами своими отбился.
   Побрел далее, а в чистом поле ветер во все прорехи забирается. Совсем окоченел Прокопий, увидал стожок сена, думал в него зарыться, да куда там, заледенело сено так, что пучок не оторвешь. Сел отчаявшийся юродивый возле стожка, слеза, морозом выжатая, на щеке замерзла, снегом его заметает, одно осталось – пропадай-знай.
   Смирился юродивый, глаза закрыл, в беспамятство впал, сам себе шепотом отходную читает. И в тот самый момент, когда холод ледяной иглой до самого сердца достал, повеяло вдруг откуда-то неземным теплом, раздался над головой замерзающего тихий шорох. Думал он, это поземка шуршит, заметая его снегом, открыл глаза и видит, что это светлый ангел белые крылья распростер, наклонился над Прокопием. Коснулся ангел его лица перстами горячими, согрелся и восстал распрощавшийся с бренной жизнью юродивый.
   Прокопий об этом чуде поведал только пригревшему его Симеону, клирику соборного храма в Устюге, да и с того клятву взял никому о том чуде не рассказывать до самой кончины Прокопия.
   – А почем ты знаешь, что я раньше тебя не откинусь? – спросил клирик.
   – Не знал бы, не рассказывал, – ответил юродивый. – Я теперь много чего наперед знаю.
   И действительно, в награду за подвижнический подвиг юродства был дан ему свыше дар провидения, неотъемлемый от юродства.
   Принятый в Устюге весьма негостеприимно, он с трудом перебивался скудным подаянием, в холода лютые спал на навозной куче, часто ночевал на каменных плитах паперти соборной церкви. Однажды в особенно сильный мороз он пришел просить приюта все у того же Симеона. Двери ему открыла трехлетняя дочь клирика. Увидев ее, обычно суровый на вид Прокопий просиял, вошел в дом и предстал перед Симеоном «светлым видением и сладким смехом». Он обнял и поцеловал хозяина, приветствуя его словами:
   – Брате Симеоне, отселе веселися и не унывай!
   – Отчего бы мне в непрестанном веселии пребывать? – удивился клирик.
   Вместо ответа Прокопий взял за руку его трехлетнюю дочь, вывел на середину комнаты и низко поклонился ей, сказав родителям:
   – Вот мать великого святого!
   Действительно, дочь клирика Симеона стала впоследствии матерью святителя Стефания Пермского.
   Клирик почему-то сразу поверил Прокопию, принимал его в доме, оказывал ему уважение. Но другие устюжане никак не воспринимали всерьез нелепую фигуру юродивого, их раздражали его бесконечные попытки наставлять их.
   Напрасно в 1290 году целую неделю блаженный неустанно ходил по городу и до хрипоты в голосе призывал жителей каяться и молиться, возвещая Божий гнев на град Устюг: «За беззаконные неподобные дела зле погибнут огнем и водою». Никто из беспечных горожан не слушал юродивого, он в одиночестве денно и нощно молился о спасении города от участи погрязших в грехе Содома и Гоморры. Горожане не только не слушали его, но хотели даже изгнать надоевшего слезными молитвами Прокопия из храма. Но когда над городом распростерлась чудовищная черная туча, день превратился в ночь, затряслась земля под ногами, засверкали молнии, стали рушиться дома, все в ужасе бросились в храм, упали на колени перед иконой Благовещения Богородицы. Молитвы горожан и заступничество блаженного Прокопия избавили град Великий Устюг «от… огня, и напрасныя смерти». И случилось чудо: на иконе выступило миро знамением о спасении города. Храм наполнился благоуханием, миро наполнило все церковные сосуды. Помазавшиеся им страждущие исцелялись. А над городом вновь просияло солнце, туча повернула в сторону и в двадцати верстах от Устюга, в урочище Котовальском, разразился невиданный каменный град, повалив весь лес, разбив в щепки вековые деревья. Последствия этой катастрофы были видны столетия спустя.
   Это событие увековечено в установленном в память о чудесном избавлении города от гибели праздновании иконы Устюжской Божией Матери.
   Сам же Прокопий отныне стал почитаем, к нему прислушивались, дарили благосклонностью и любовью. Ловили каждое его слово, воспринимая как наставление и предупреждение. Но жил юродивый все так же скромно, не признавая никаких благ.
   Было у него излюбленное место – на высоком берегу реки Сухоны, недалеко от собора. Юродивый любил смотреть с обрывистого берега вдаль и всегда молился Господу, чтобы тот уберег людей, переплывающих широкую неспокойную реку. Все в городе знали, что, пока сидит Прокопий над обрывом, можно смело идти в воду и плыть на другой берег: даже если плаваешь как топор, неведомая сила поддержит тебя на воде, поможет одолеть реку. На этом полюбившемся ему месте юродивый просил похоронить себя, когда придет его час предстать перед Господом.
   Однажды летом, молясь по привычке ночью, почувствовал Прокопий знакомое прикосновение к щеке. Поднял глаза – стоит перед ним белый ангел и говорит:
   – Готовься, Прокопий, кончается твой подвиг земной, 8 июля Господь тебя к Себе возьмет.
   Сказал и исчез. Прокопий на следующий день рассказал всем о чудесном явлении и с нетерпением стал ожидать назначенный день.
   Ночь на 8 июля была теплой, Прокопий вышел за стены городские, встал на колени и помолился в последний раз, лег на бок, свернулся калачиком и тихо скончался.
   Под утро случилось невиданное – на улице было тепло, даже жарко, а землю снегом покрыло. И еще одно небывалое событие произошло – Прокопий за много лет впервые на службу в храм не явился. Стали его искать, но так и не нашли, отыскали только через три дня. Лежал Прокопий под снежным сугробом, так и не растаявшим, хотя снег повсюду уже сошел и жара на улице стояла. Укрывал сугроб юродивого, словно белым саваном. Подивились люди, похоронили Прокопия над рекой, на том самом месте, где он так любил сидеть. По его же просьбе на могилу положили простой камень.
   Через 150 лет после его кончины в Нижнем Новгороде случилась страшная по тем временам беда: чума на город напала, тысячи жизней забирала беспощадно. Люди в ужасе хотели из города бежать, да вокруг заставы выставили, чтобы эпидемия из города не вышла. Отчаялись люди, покорно к смерти готовились. Но стал в это время горожанам являться в снах Прокопий, обещая, что, если построят, всем миром в городе Великий Устюг церковь в память Христа ради юродивого Прокопия, отступит болезнь от Новгорода. Люди стали собирать деньги на храм. И свершилось чудо великое – отступила чума, и все, кто дал деньги на храм или обещал помогать его строить, остались живы.
   На собранные новгородцами деньги действительно построили в Великом Устюге храм, но только почему-то не в память Христа ради юродивого Прокопия, а во имя святых Бориса и Глеба. 1 августа 1490 года эта церковь сгорела среди бела дня в тихую погоду от удара молнии. Устюжане сразу поняли, что Господь наказал их за ослушание и нарушение обета. Убоявшись, что будут наказаны эпидемией, устюжане в 1495 году выстроили деревянную церковь во имя праведного Прокопия.
   С тех самых пор стали совершаться многие исцеления и другие чудеса у гроба юродивого. Замечены были и явления его.

Первый московский святитель-чудотворец митрополит Петр

   Светло ликуй, преславный град Москва, имея в себе святителя Петра, – зарю солнечную, озаряющую чудесами всю землю Русскую…
Из молитвы святому Петру
   2-я половина XII в. – 21.12.1326, Москва

   4 августа 1326 года «преосвященный митрополит Петр заложил на Москве первую каменную церковь во имя Успения Богородицы при князе Иване Даниловиче», – так повествует Ермолинская летопись.
   Это, казалось бы, ординарное событие (современные археологи не без оснований полагают, что в Москве каменные церкви и до Ивана Калиты строили) имело для русской истории весьма важные последствия. Во времена раздробленности Руси, княжеских междоусобиц и вражды Петр, митрополит всея Руси, закладывал основы политической и религиозной власти Москвы – тогда еще небольшого заштатного городка маленького удельного княжества. Он переехал из Владимира, столицы Северо-Восточной Руси, в Москву и подумывал перенести туда же и митрополию. Предвидел грядущее митрополит, поэтому и отдал предпочтение Москве и московскому князю Ивану Даниловичу Калите.
   Переехав, митрополит убедил великого князя в необходимости возведения в Кремле храма в честь Успения Пресвятой Богородицы, аналога Успенского собора во Владимире-на-Клязьме. Известны пророческие слова митрополита Петра Ивану Калите: «Если послушаешь меня, сын мой, то и сам прославишься с родом твоим паче иных князей, и град твой будет славен пред всеми градами русскими, и святители поживут в нем, и взыдут руки его на плещи врагов его, и прославится Бог в нем». Так оно и вышло. Митрополит Петр заложил прочное основание будущего величия России и будущей ее целостности.
   Быстро росли стены храма. Радовался великий князь, но однажды «случилось христолюбивому великому князю Ивану Даниловичу по какой-то причине проезжать верхом близ реки Неглинной… Внезапно увидел великий князь… высокую и огромную гору, верх же той горы был весь покрыт снегом. Он же узрел видение это, и удивился ему, и показал рукой вельможам, бывшим с ним, и все недоумевали о необычайной горе. И вдруг видят они: снег, лежавший на вершине горы, вскоре стал невидим. После этого долго всматривались они, и огромная и высокая гора также сделалась невидимой. Обо всем этом рассказано было великим князем святителю Божию Петру.». И тогда митрополит предсказал свою смерть.
   О долгой многотрудной жизни и деяниях первого святителя московского Петра повествуют два древних литературных источника – жития святого Петра. Первое написано его современником, епископом Ростовским Прохором, сразу после смерти святителя, в нем засвидетельствованы чудеса, совершавшиеся у его гроба. Второе житие митрополита Петра составлено одним из его преемников – святым митрополитом Киприаном и помещено в «Степенной Книге». Оба жития важны, но больше ценится первое – как свидетельство современника, написанное кратко, искренне и просто.
   Известно, что Петр родился на Волыни во второй половине XIII века. Его родителей звали Феодор и Евпраксия. Еще до рождения сына Евпраксия видела удивительный сон. Как будто держит она на руках необыкновенного барашка, у которого между рогами прекрасное дерево, полное благоуханных цветов, листьев и зажженных свечей. Священник истолковал сновидение однозначно: родившийся младенец будет впоследствии великим украшением Православной церкви.
   В 12 лет мальчик поступил в пустынный монастырь и сделался иноком. В монастыре некоторое время служил в поварне и на всю монастырскую братию носил воду и дрова. Но душа Петра стремилась к высокому. Следуя этому призванию, он пожелал обучиться иконному писанию. С юных лет Петр умел добиваться чего хотел, потому очень скоро стал «иконник чуден». Писал иконы Иисуса Христа, Пресвятой Богородицы, пророков, апостолов, мучеников и всех святых, представляя каждого «по сличью образа их».
   Не было равных Петру и в прилежании «посту и молитве», его считали образцом в исполнении «послушаний монастырских». Приобретенное праведными трудами Петр раздавал на милостыню.
   Так прошло несколько лет иноческих подвигов Петра. Потом он удалился в уединенное и пустынное место в Галиции, на реке Ратс. Облюбовал место для монастыря и основал его, создав перво-наперво церковь во имя Спаса. Недолго оставалось это место уединенным, быстро распространилась весть о святой жизни Петра. Стали люди из мест ближних и дальних приходить в монастырь на богомолье, многие оставались, прилежно учась у Петра «спасению души».
   Став игуменом Ратским, Петр не оставил иконописи, создал много чудесных икон. Одну из них, икону Богородицы, получившую позже название Петровской, он поднес на память гостю Ратского монастыря митрополиту Максиму.
   В Ратском монастыре проявились новые добродетели Петра: он был кроток в назидании, щедр и милостив к нищим и убогим, согрешивших обличал без гнева. Если нечем было подать милостыню, раздавал просящим подаяния свои иконы и отдавал свои одежды.
   Нетороплива и размеренна жизнь за монастырскими стенами, стороной обходят его и мирские заботы, и большая политика. Да не всегда. Когда на земле Русской не прекращаются татарские грабежи и насилие, кровавые междоусобицы князей, непостоянен и непрочен великокняжеский престол, трудно находиться в стороне. Даже пустынному монастырю.
   Вот и митрополит Максим ведет жизнь скитальца. Разъезжает по отдаленным епархиям, не знает, где голову преклонить. Северные и южные князья между собой враждуют. Выберешь север – южане обидятся, и наоборот. На юге опасно – татары, на севере – великокняжеский престол «по городам гуляет». Перед самой смертью остановил митрополит свой выбор на Владимире, там и преставился в 1299 году. Южные князья после его смерти стали писать прошения патриарху Константинопольскому – русская Церковь тогда от него зависела, – чтобы утвердил он особую митрополию для юго-западных княжеств и сделал ее митрополитом игумена Ратского Петра.
   Долго галичский князь Юрий Львович уговаривал Петра отправиться в Константинополь, чтобы стать митрополитом юго-западных княжеств. Тем временем в Константинополь уже плыл игумен Геронтий, ставленник тверского князя Михаила Ярославича. По преданию, мечтавший о митрополии Геронтий самовольно взял архиерейское облачение и утварь, принадлежавшие покойному митрополиту Максиму. Была у него с собой и икона Богоматери, писаная Петром, подаренная в свое время митрополиту Максиму и перешедшая по наследству тверскому князю.
   Наконец Петр согласился на путешествие. Отправился он в путь позже Геронтия, но прибыл раньше. Неожиданно для всех в Константинополе он не только был принят с большой честью, но и посвящен в. митрополиты всея Руси. Не захотел патриарх Константинопольский делить русскую митрополию. «Слышал я от некоторых в Царьграде, за истину мне поведавших, – писал в житии митрополита Петра Киприан, – что во время посвящения лицо Петра просветилось как бы лучами солнечными, так что изумились все служившие с патриархом, и Первосвятитель, еще более уверовав в святость человека Божия, пророчески сказал всему собору, что воистину, повелением Божиим пришел к нам дивный муж сей.»
   Между тем игумен Геронтий на пути в Константинополь попал в сильный шторм, основательно замедливший его путешествие. И был ему вещий сон: из иконы, которую он вез в подарок, вышла Богородица и промолвила: «Кто сотворил Мой образ, тот святитель будет». Находясь под сильным впечатлением, Геронтий рассказал свой сон спутникам. Когда он добрался наконец до Константинополя, оказалось, что пророчество Богородицы сбылось – митрополит на Руси уже есть. Пришлось тщеславному игумену расставаться с архиерейским облачением, утварью и честолюбивыми планами. А подаренную чудотворную икону патриарх вручил новому митрополиту всея Руси. Так она вернулась к своему создателю. Позже эта икона, именуемая Петровской, будет помещена в приделе первоверховных апостолов московского Успенского собора.
   После посвящения Петр отправился в Киев, пробыл там год и потом переселился во Владимир-на-Клязьме, где его предшественник Максим установил кафедру митрополии. Новый митрополит был очень холодно встречен северными князьями. Вспоминал ли с грустью митрополит Петр размеренное уставом и укладом время монастырской жизни? Много испытаний ждало его в новом сане. Высокий сан – высокая ответственность.
   Он видел татарский набег в Брянске, и сам вынужден был искать спасения в храме. Но в те годы не только от татарского ига страдала Русь. Постоянно вспыхивала кровавая междоусобица между князьями. Митрополит Петр прилагал все силы, чтобы остановить схватки князей, лишая их благословения на походы друг против друга – серьезный козырь, но не единственный. Много кровопролития предотвратил митрополит, но и врагов нажил немало.
   На него был послан к патриарху тайный клеветнический донос, и Петру пришлось оправдываться на Соборе. Епископ Тверской Андрей, завистливый сын литовского князя, обвинил митрополита Петра в «симонии» – продаже церковных должностей. Патриарх обвинению не поверил, но для расследования дела прислал одного из своих мудрых и рассудительных клириков, требуя оправдания. В Переславле-Залесском был созван Собор, на котором собрались представительное духовенство и русские князья.
   Митрополит Петр, выслушав донос, не стал оправдываться. Он был готов понести наказание, если присутствующие сочтут это необходимым. К счастью, истина восторжествовала. Все стали укорять и срамить клеветника епископа Андрея. Все, кроме митрополита Петра, сказавшего оболгавшему его епископу слова любви: «Мир тебе, чадо. Не ты сие сотворил, но древний завистник рода человеческого, диавол. Отныне блюдись лжи, а прошедшее да простит тебе Господь». Епископ Андрей остался ненаказанным. В этом случае помимо кротости и смирения митрополит Петр проявил и политическую мудрость, не желая осуждением Тверского епископа усиливать раздор между тверскими и московскими князьями.
   Тем временем новое тяжелое испытание готовилось митрополиту Петру. Нужно было отправиться в Орду, получить от нового хана Узбека подтверждение прежних грамот, освобождавших духовенство от дани. Любое путешествие в Орду – путешествие в неизвестность. Никто не знал, чем оно окончится. Удача и мученическая смерть одинаково вероятны. Бог благословил эту поездку святителя. Хан Узбек встретил митрополита всея Руси с великими почестями и выдал ярлык, подтверждавший все прежние права клира. Этот ярлык сохранился, он даже напечатан в Собрании государственных грамот. Ярлык означал признание полной свободы православной веры и неприкосновенность всего церковного, освобождение духовенства от даней, предоставлял митрополиту право церковного суда, а также назначал смертную казнь за нарушение всех вышеизложенных правил. Кроме того, митрополиту и духовенству вменялось в обязанность молиться Богу за хана, семейство и воинство его.
   Испытание Ордой прошло успешно, внешние дела Церкви благополучно устроились. Стал митрополит Петр заботиться о внутреннем ее благосостоянии. Объезжал епархии, наставлял и поучал словом и примером, обличал противников истины. Продолжал с любовью писать иконы.
   Сохранился драгоценный литературный памятник, принадлежащий перу митрополита Петра, – послание к духовенству – «Поучение игуменам, попам и дьяконам». Этот труд, посвященный проблемам веры и нравственности, написан кратко и просто. Трудно удержаться и не привести несколько выдержек их этого послания духовным отцам. «Прежде всего вам должно просветиться сими добродетелями: кротостию и смирением; также блюстись от всех дел непристойных, которыми мир соблазняется…», «…отсеките <…> от сердец ваших всякую отрасль пагубную для души: гнев, ярость, зависть, ненависть, пьянство, которое есть корень всякому злу, и смехотворство». «Если сами вы <…> будете творить добрые дела перед Богом, тогда в состоянии будете научить и своих детей духовных». И в заключении митрополит призывает помнить, что «блага света сего ничто пред Богом сравнительно с единою душою человеческою.».
   По всей видимости, были у митрополита Петра и другие литературные труды, но они не сохранились.
   Самым важным из дел митрополита Петра считают совершенное на склоне лет переселение в Москву. Сначала митрополит Петр в своих пастырских объездах все чаще посещал Москву, все дольше гостил в ней, наконец, переехал насовсем. По душе пришелся ему молодой и честолюбивый внук славного Александра Невского московский князь Иван Данилович, прозванный Калитой. Князь носил у пояса кожаный мешочек с деньгами – калиту, из которого щедро одаривал всех нуждающихся. Однако в житии преподобного Пафнутия Боровского, написанном в середине XV века, сохранился рассказ, придающий щедрости Ивана Калиты совсем другой смысл. «Один же из нищих получил от него милостыню и через некоторое время снова подошел. Он вторично дал ему. И снова просящий подошел к нему. И в третий раз дал ему милостыню князь, сказав: «Возьми же, ненасытные зеницы!» Тот же отвечал ему, говоря: «Это ты ненасытные зеницы». И здесь царствуешь, и там царствовать хочешь»». По мнению Василия Ключевского, добродушный юмор, которым проникнут этот рассказ о желании князя царствовать и на том свете, не позволяет сомневаться в его народном происхождении.
   Однако мы оставили великого князя Московского Ивана Даниловича Калиту в тот самый момент, когда он рассказывал о своем видении митрополиту Петру. В ответ услышал князь следующее пророчество: «Гора высокая – это ты, князь; а снег – это я, смиренный. Мне прежде тебя должно отойти из сей жизни в вечную».
   Как снег таяли силы первого святителя московского митрополита Петра. Только и успел он, что заложить себе каменный гроб в строящемся храме да написать икону Успения Божьей Матери для иконостаса будущего собора.
   Умер митрополит Петр во время пения вечерни с молитвой на устах и с воздетыми к небу руками. Случилось это 21 декабря 1326 года.
   Мощи его положили в гробницу, которую он себе приготовил. Тут и начались чудеса. По преданию, когда несли митрополита на одре в Успенский собор для погребения, один иноверец, находившийся в толпе и сомневавшийся в святости митрополита Петра, внезапно поражен был видением. Видел он как живой святитель сидит на одре и на обе стороны благословляет народ. Через двадцать дней после погребения святителя у его гроба начались чудесные врачевания разных болезней. Великий князь Иван Данилович поспешил записать эти чудеса и передал рукопись в кафедральный Владимирский собор. С этого времени начали чтить митрополита Петра как святого.
   В 1328 году в Россию прибыл новый митрополит Феогност, утвердивший перенос митрополии из Владимира в Москву. В продолжение нескольких лет он, уверившись в чудотворениях своего предшественника, согласно с уставом Церкви, совершил открытие мощей новоявленного угодника и установил в честь него праздник для всей Русской православной церкви.
   Очень скоро начало сбываться пророчество святителя – Москва стала возвышаться и до сих пор с любовью почитает память первого своего митрополита. Бережно хранятся в Успенском соборе Кремля его нетленные мощи и иконы, им написанные, и деревянный пастырский жезл с надписью на серебряном ободке: «смиренный Петр митрополит всея Руси». В бывшей патриаршей, ныне Синодальной ризнице, находится его небольшая овальная панагия – икона Богоматери, носимая на груди, – символ архиерейского достоинства.
   …При нашествии Тохтамыша татары раскрыли гробницу святого Петра, думая найти в ней сокровища. С того времени мощи его хранились открыто. Но после нашествия поляков, похитивших драгоценную серебряную раку, мощи были положены под спудом[1] и так оставались до 1812 года. Наполеон тоже разграбил гробницу, и она снова оказалась осквернена. Но мощи митрополита оставались и остаются нетленными. Поэтому, что бы ни случилось, Москва находится под высоким покровительством своего первого святителя митрополита Петра. Так было и так будет.
   Память святого Петра празднуется 21 декабря, в день преставления, 24 августа, в память перенесения мощей в новопостроенный Успенский собор в 1479 году, и 5 октября – в день общей памяти святителям московским Петру, Алексию, Ионе, Филиппу и Гермогену.

Преподобный всея Руси Сергий Радонежский

   Кто может по достоинству святого прославить?
Епифаний Премудрый
   До принятия монашества – Варфоломей Кириллович Около 1314 (21?), близ Ростова Великого – 25.09.1392, Радонеж, Троицкий монастырь

   В 1380 году на Москву шел ордынский князь Мамай. Шел не просто разорять Русь, но и мстить за поражение двухлетней давности на реке Воже в Рязанской земле. Тогда он не участвовал в походе, только собрал многочисленное войско и поставил во главе мурзу Бегича. Не ожидал ордынский князь, что великий князь Московский Дмитрий Иванович стратегически переиграет его полководца. Тем не менее татарское войско оказалось не готово к мощным одновременным ударам русских дружин с трех сторон и спасалось бегством. Сражения не получилось, и теперь Мамай жаждал реванша.
   Однако умен был ордынский князь, гнев и ярость не заглушили в нем голос рассудка.
   Понимал опытный военачальник, что Русь постепенно крепнет, набирая силу, готовится дать ему отпор. Поэтому тщательно готовился к походу татарский князь, методично собирая войска. Из «Рогожского летописца»: «.Безбожный нечестивый ордынский князь, Мамай поганый, собрав многочисленные войска и всю землю половецкую и татарскую, нанял войска фрязов, черкесов и ясов – и всеми этими войсками пошел на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую». Кроме того, Мамай вступил в тесный союз с Ягайлой, воеводой Литовским, и даже с одним из русских князей, изменником Олегом Рязанским, воспитанном в ненависти к московским князьям.
   Укрепившись подобным образом, Мамай мог быть уверен в победе. Приведем слова Николая Михайловича Карамзина: «Ободренный многочисленностью своей рати, Мамай призвал на совет всех князей ордынских и торжественно объявил им, что идет, по древним следам Батыя, истребить государство Российское. «Казним рабов строптивых, – сказал он в гневе, – да будут пеплом грады их, веси и церкви христианские! Обогатимся русским золотом!»»
   Тем временем собирал войско и великий князь Московский Дмитрий Иванович. Сбор боевым дружинам он назначил на 15 августа у города Коломны. Но, прежде чем ехать к войскам, отправился великий князь на север от Москвы, в Троицкий монастырь, за благословением к Сергию Радонежскому.
   Была ли встреча великого князя с великим старцем на самом деле, или это плод воображения благодарных потомков, – не столь уж и важно. Иногда что-то следует просто принять на веру. В житии Сергия Радонежского, написанном Премудрым Епифанием через 26 лет после смерти старца, говорится, что святой Сергий благословил великого князя Дмитрия Ивановича на битву, позже названную Куликовской, и напророчил: «Иди против безбожных, и, так как Бог помогать тебе будет, победишь, и в здравии в свое отечество с великими похвалами возвратишься».
   «Летописцы говорят, – писал Карамзин, – что он предсказал Дмитрию кровопролитие ужасное, но победу; смерть многих героев православных, но спасение великого князя; упросил его обедать в монастыре, окропил святою водою всех бывших с ним военачальников и дал ему двух иноков в сподвижники, именем Александра Пересвета и Осляби, из коих первый был некогда боярином брянским и витязем мужественным. Сергий вручил им знамение креста на схимах и сказал: «Вот оружие нетленное! Да служит оно вам вместо шлемов!»» Именно Александр Пересвет выйдет перед решающей битвой на значимый поединок-жребий: сам погибнет и противника повергнет.
   Перед самой битвой с Мамаем, когда увидел великий князь Дмитрий Иванович множество татар, взяло его сердце сомнение. Стал он размышлять, что делать. И как раз в этот момент подоспел к нему скороход от Сергия с посланием: «Без всякого сомнения, господин, с дерзновением иди против свирепства их, не ужасайся, всяко тебе поможет Бог». Не ошибся Сергий, русские войска одержали решающую победу. Предание гласит, что во время этой страшной битвы преподобный Сергий Радонежский служил панихиду по павшим русским воинам, по внушению Божию называя по именам всех погибших.
   Несколько позже, в честь победы на Куликовом поле, Сергий Радонежский по просьбе великого князя нашел место для монастыря на реке Дубенке и поставил там церковь во имя Успения Богородицы.
   Не знаю, как сейчас, но век назад каждый русский православный человек без промедления сказал бы, кто стоит у истоков русской духовности, русской культуры московского периода, – Сергий Радонежский. Человек, не оставивший после себя ни одной книги, ни одной написанной строчки. Человек, вся сознательная жизнь которого – духовный подвиг.
   Он всегда старался уйти от мира, не вмешиваться в происходящие вокруг события, не решать судьбы окружающих людей, – монашество пренебрегает миром. Но случилось так, что трудно представить русскую жизнь второй половины XIV века без благословения Сергия Радонежского.
   Монашество пренебрегает миром, но… не людьми в нем. Преподобный был скор на помощь людям. По словам Василия Ключевского, Сергию Радонежскому «наблюдение и любовь к человеку дали умение тихо и кротко настраивать душу человека и извлекать из нее, как из хорошего инструмента, лучшие ее чувства». И перед этим умением не устоял по свидетельству летописца самый упрямый русский человек XIV века князь Олег Иванович Рязанский. Это его, по просьбе митрополита Алексия, преподобный Сергий кроткими словами отговорил от войны с Москвой. Но обо всем по порядку.
   Будущий святой Сергий Радонежский родился в 1314 году в семье ростовского боярина Кирилла и его супруги Марии. Еще до рождения ребенка было Марии чудо. Однажды во время воскресной службы, когда она стояла в церкви, к неописуемому удивлению окружающих, младенец трижды прокричал в ее утробе. Посоветовавшись с мужем, Мария решила, что если родится мальчик, посвятить его Богу, который дал ей о ребенке «знамение, проявление и удивление». Родившегося сына семья приняла с радостью. Через шесть недель после рождения мальчика крестили, дав ему имя Варфоломей. Священник сказал родителям о младенце: «Будет сосуд, избранный Богом, обитель и служитель Святой Троицы».
   Семья радовалась рождению сына, но всех огорчало то, что ребенок с трудом брал материнскую грудь. Скоро Мария заметила, что, если она ела мясную пищу, сын отказывался от ее молока. Она стала поститься.
   До семи лет мальчик мало чем отличался от сверстников. В семь лет родители взялись обучать его грамоте… Грамота Варфоломею не давалась, несмотря на все старания. И родители его бранили, и учитель заставлял, и братья укоряли, и товарищи смеялись, и он сам Богу молился, но слишком мудрена для него была грамота.
   …Как-то раз послал отец Варфоломея разыскать жеребят. По пути мальчик встретил монаха-черноризца, стоявшего под дубом и творившего молитву. Подошел к нему Варфоломей, ожидая окончания молитвы. Старец, помолившись, взглянул на мальчика, подозвал к себе, благословил и спросил: «Что ищешь или что хочешь, дитя?» Варфоломей возьми и пожалуйся, что безрезультатно учится грамоте, и попросил: «Помолись, святой отец, за меня Богу, чтобы научился я грамоте».
   Сотворил старец молитву и дал мальчику знамение божественной благодати – малый кусок святой просфоры. Варфоломей стал очень способным учеником, лучшим среди сверстников. Дар Божий пал на благодатную почву.
   С тех пор изменился Варфоломей: читал святые книги, перестал играть и общаться с детьми. Ходил в церковь на все службы и установил строгий пост: по средам и пятницам вовсе ничего не ел, а в остальные дни – только хлеб с водой. Часто ночами не спал – молился.
   Семья, обнищав из-за тяжких даней, наложенных Ордой, частых татарских набегов и постоянного неурожая хлеба, в 1328 году переехала в Радонеж и поселилась близ церкви Рождества Христова. Старший и младший братья Варфоломея, Стефан и Петр, женились, а он мечтал о монашестве. Тогда родители ему сказали: «Потерпи немного. Мы сейчас в старости, в нужде и в болезни и некому нам помочь. Твои братья теперь угождают женам, ты думаешь, как угодить Богу. Твоя доля не отнимется у тебя. Послужи нам до гроба, тогда и желание свое исполнишь». Варфоломей послушался родителей. С любовью он заботился о них до самой их смерти и, похоронив, сорок дней молился. Так его жизнь – великое служение и великая жертва Богу – началась с подвига малой жертвы своим родителям.
   Отцовское наследство Варфоломей оставил младшему брату, себе взял малую часть и отправился к брату старшему, который после смерти жены стал монахом.
   Была у Варфоломея просьба к старшему брату: помочь найти пустынное место. Помог Стефан найти место, удачное для уединенных молитв, в десяти верстах от Радонежа, помог и хижину поставить, и келью устроить, и церковь небольшую срубить, и освятить во имя Святой Троицы. Вот только не захотел Стефан жить в пустыни. «Стефан <.> увидел труд пустынный, житие скорбное, суровое, со многой теснотой, лишениями и недостатками: не получали они ниоткуда ни яств, ни питья, ни прочих припасов, ибо никто не приходил к ним и ничего не приносил. Не было вокруг пустыни той ни сел, ни дворов, ни людей, ни проезжих дорог, не было там ни прохожего, ни посещающего, но со всех сторон все лес да пустынь». Ушел старший брат в Московский Богоявленский монастырь.
   В 1337 году Варфоломей принял иноческий постриг от игумена Митрофана, нарекшего его Сергием. Игумен благословил новоявленного инока и удалился в свой монастырь, а Сергий остался один в пустыни.
   Одному в пустыни жить трудно, голодно и страшно – дикие звери кругом. Только в общении с Богом все это не важно.
   Повадился к Сергию лесной хозяин – медведь в гости захаживать. Прикармливал его инок, разговаривал с ним. Часто еды самому не хватало, но все равно делился со зверем, чем Бог послал.
   Недолго жил Сергий в одиночестве. Полнится земля Русская слухами. Потекла молва о святости Сергия, стали приходить к нему монахи, строили кельи, оставались жить. Жить в пустыни обителью не так страшно, как одному, но все равно трудно и голодно. Монахи во всем испытывали недостаток, но Сергий честно предупреждал каждого входящего: «.если со мной на этом месте жить хотите, если служить Богу пришли, приготовьтесь терпеть скорби, беды, печали, всякую нужду, и недостатки, и бескорыстие, и бдение».
   В 1354 году Сергий был избран игуменом своей обители, как старейший. Но, приняв игуменство, не изменил правилу: «Если кто хочет быть старейшим, да будет всех меньше и всем слуга» и во всем был примером для монахов. Никакой работы не боялся, новой одежды никогда не надевал. Предпочитал носить простое сукно, сермягу, то, что спрядено и соткано из шерсти овечьей. У него была одна цель – служить Богу.
   Не было среди современников Сергия человека, начиная от митрополита и великого князя до простого православного, кто бы ни относился к нему с искренним уважением. Сам Константинопольский патриарх Филофей отправил в Сергиеву обитель посольство, прислав Благословенную грамоту и крест.
   Митрополит Алексий, духовник и помощник великого князя Дмитрия Ивановича, на старости лет призвал Сергия Радонежского к себе для беседы. Алексий избрал его своим преемником, но не смог уговорить. Бежал Сергий от мира, от людской славы, у него был свой путь служения Богу, России и Москве. Даже крест драгоценный, которым одарил его митрополит после беседы, не принял со словами: «От юности не был златоносец, в старости тем более хочу в нищете пребывать».
   Во время разногласий между удельными князьями преподобный Сергий был их миротворцем, как в случае с упрямым князем Олегом Ивановичем Рязанским. Во всех деяниях Сергия Радонежского невозможно разделить его собственные труды и Небесную помощь.
   Обладал преподобный и даром прозорливости, благодаря которому он предсказал победу будущему Дмитрию Донскому. Предание связывает с этим даром Сергия особую традицию, которая сохраняется в лавре до сих пор: посреди трапезы, после третьей перемены кушаний, по данному колоколом знаку, вся братия встает и старший произносит краткую молитву, призывая на помощь молитвы преподобного Сергия. Вот как появилась эта традиция.
   Однажды епископ Пермский Стефан путешествовал пешком в Москву. Его путь пролегал верстах в десяти от Троицкой обители, и епископ решил пока не делать крюк, а посетить Сергия Радонежского на обратном пути. Когда он проходил мимо обители, остановился, сотворил молитвы и поклонился святому Сергию в ту сторону, где он жил, сказав: «Мир тебе, духовный брат!». В это время Сергий обедал, он прервал трапезу, встал, под недоуменными взглядами монахов сотворил молитву, поклонился и сказал: «Радуйся и ты, пастух христова стада, и мир Божий да пребудет с тобою».
   Только после окончания трапезы Сергий в ответ на удивленные вопросы объяснил свое поведение: «Ибо в сей час епископ Стефан идет к граду Москве, и против нашего монастыря поклонился Святой Троице, и нас, смиренных, благословил». Нашлись среди его учеников те, которые догнали епископа с его спутниками и спросили: «Правда ли это?» Оказалось – правда, за что Сергий удостоился еще большего почитания.
   Много чудес совершалось по молитвам преподобного Сергия. Он воскрешал мертвых, наставлял заблудших, и все, с верою приходящие к святому, какими бы ни страдали болезнями, получали телесное здоровье.
   Святая жизнь Сергия не осталась незамеченной не только на грешной земле.
   …Однажды после молитвы Пресвятой Богородице преподобный Сергий сказал своему ученику Михею: «Чадо! Бди и бодрствуй, ибо посещение чудное будет нам сейчас». Тотчас же раздался глас: «Пречистая грядет!» Появилась в ярком сиянии Дева Мария с двумя апостолами Петром и Павлом и двумя руками прикоснулась к Сергию, павшему ниц перед Ней, и объявила о своем вечном покровительстве его обители: «Пришла пора посетить тебя; услышана была молитва твоя об учениках твоих, когда о них молился, и об обители твоей. Не печалься о прочем, ибо отныне всем будет изобиловать обитель, и не только при жизни твоей, но и после твоего отхождения к Господу неотступна буду от обители твоей, потребное подавая щедро».
   Неверно связывать с именем преподобного Сергия только историю Троице-Сергиевой лавры. Основатели монастырей, в то время окольцевавших Москву, – либо его ученики, либо послушники его учеников. Это касается и Симоновского монастыря, и Киржачского, и Дубенского, и Коломенского Богоявленского, и Высотского возле Серпухова, и Спасо-Андронникова.
   Вот как описывает житие Сергия Радонежского Премудрый Епифаний: «Жил святой годы в добром воздержании, труде и неисповедимые, несказанные чудеса показал, и в старость глубокую пришел, нимало от божественных пений или служений не отходя. И чем больше старился возрастом, тем больше укреплялся и рос усердием и божественные подвиги мужественно совершал, будто и не побеждаем был старостью.» Но старость брала свое. За шесть месяцев до смерти 78-летний Сергий Радонежский понял, что конец близок.
   Его не стало 25 сентября 1392 года. «После кончины чудеса произошли: и расслабленных членов укрепление, и от лукавого духа людям освобождение, и слепых прозрение, горбатых выпрямление, как только они к раке приближались».
   У великих князей и царей появился обычай ежегодно ездить в Троице-Сергиеву обитель на праздник Пятидесятницы. Да и перед каждым важным делом или принятием решений, судьбоносных для России, они зачастую отправлялись в обитель пешком, просить содействия и заступничества преподобного Сергия.
   Не хотел Сергий Радонежский славы, бежал от нее, но она сама его нашла. Его нравственный духовный подвиг, терпение, мудрость, останутся в веках примером бескорыстного служения отчизне. Русь, опустошенная веками ига, униженная, покоренная, запуганная, разграбленная, очнулась при его появлении. Преподобный Сергий стоит у истоков русского возрождения, своей жизнью показав, каких духовных высот может достичь человек.
   Из всех святых, явившихся московской земле, преподобный Сергий, пожалуй, самый почитаемый. Духовным подвигом приобрел он народное уважение всей Руси как покровитель, заступник и хранитель государства и Церкви.

   Память преподобного Сергия Радонежского, чудотворца, празднуется 25 сентября и 5 июля – в день обретения святых мощей.

Провидец сердец и мыслей

   Он людям в сердца смотрел…
   Василий Блаженный 1468 (69?), с. Елохово, Москва – 02.08.1556, Москва

   На Красной площади, на юру, возле кладбища, за церковью Святой Троицы на Рву, от назойливых глаз подалее, били мужики голого юродивого, закутанного в цепи. Били, как на Руси водится, старательно: «с чувством, с толком, с расстановкой». Юродивый волчком по земле крутился, ворочался в цепях, как паук в паутине, кряхтел, бока локтями прикрывал, живот коленями, а мохнатое лицо в ладони прятал – сразу видать – опытен, не раз уму-разуму тумаками учен.
   Били его мужики долго, пока не устали от этой трудной работы.
   – Ладно, будя с него, – махнул рукой самый старательный, пнув напоследок лежащего, и скривился: – Надо было сапоги обуть, в лаптях все ноги об железа обил.
   – Будя, так будя, – согласился рыжий, прибежавший «на подмогу». – А за что мы его?
   – Калачи у торговца Прова разбрасывал, – охотно пояснил «старательный».
   – Я так и думал, что за дело, – удовлетворенно кивнул рыжий.
   Мужики дружно натянули на головы шапки, аккуратно заложенные за кушаки, перекрестились на храм: «прости Господи», собрались расходиться. Юродивый стрельнул смышленым хитрым глазом из-под растопыренных пальцев, покряхтел и стал вставать. Осмотрел сам себя – вроде цел. Встал на колени, спиной к храму, и, широким взмахом осеняя себя крестным знамением, начал истово бить поклоны в сторону Москва-реки.
   – Гляди-ка, что выделывает! – воскликнул один из его «учителей», оглянувшись, и закричал юродивому: – Ты что же это творишь-безобразишь?! Где такое видано, к храму задом обернуться, на воду креститься?!
   – На воду креститься не грех, мы все водой крещены, не могу же я на собственную могилку креститься? – отозвался юродивый.
   – Тьфу на тебя! – возмутился рыжий, крестясь на купола. – Где ты здесь могилку увидел?
   – Я всегда надолго вперед вижу, – захихикал юродивый. – То, что я сегодня вижу, еще нескоро случится.
   – Темно говорит, непонятно. Обидное, наверное? Побить, что ли, еще малость? – прищурился мужик.
   – Да ладно, пойдем, оставь его – юродивые всегда темно говорят. Пойдем, Пров за услугу калачей даст.
   Они пошли к торговым рядам, теснившимся по всей площади. Торговец Пров и вправду щедро насыпал мужикам калачей в шапки. Это у него юродивый Василий Блаженный стал переворачивать лотки с калачами, если бы мужики его не отогнали, весь товар в пыли бы вывозил. Сам торговец с ним связываться побоялся – здоров этот самый Василий, здоров и видом лют и страшен – зимой-летом голый ходит, волосы до пояса колтунами свалялись, бородища дикая, нечесаная, ногти на руках и ногах скрутились, длинные, кажется, уже внутрь врастают. Боязно с таким связываться, вот потому торговец Пров благодарил заступившихся за него мужиков, калачами угощал.
   Только вышло это щедрое угощение мужикам боком, пришли они в торговые ряды к лоткам Прова через три дня, давай его крыть по всякому. Оказалось, наелись мужики дармовых калачей на радостях, а к вечеру колики прихватили, три дня животами мучались, в нужное место добежать не успевали, на корточках жили, так все эти дни во дворе и проторчали, среди лопухов.
   Пригрозили мужики Прову, тот испугался и покаялся, что калачи из гнилой муки пек, выбросить жаль было. Мужики, животами ослабленные, бить его не стали, получив каждый по пятаку на утеху, побрели в медовый ряд да по дороге юродивого увидали. Подошли к нему, стали прощения просить, он же дурной товар разбрасывал. Хотели дать копеечку, да он отказался:
   – Я бы, может, и взял, да складывать некуда, – хихикнул юродивый, похлопав себя по голым ляжкам, – карманов у меня нет, а кошель носить тяжело. Вы лучше хлебушка купите, я братьев покормлю.
   Купили мужики каравай, юродивый только краюху от него отломил, каравай мужикам вернул. И пошел к храму. Мужикам интересно стало, что за братья у юродивого, пошли следом. А Василий сел перед храмом, стал крошить краюху да птицам крошки разбрасывать.
   Мужики хотели узнать у юродивого, кто он и откуда, но он понес привычную околесицу: ветром надуло, водой принесло, а куда и откуда – так это только Самому Господу ведомо.
   Попробовали мужики расспросить у нищих на паперти, те только плечами пожимали: кто же его ведает? Вроде бы как он всегда здесь, вроде как всегда посреди Красной площади голышом сидел.
   Только ошибались они, не всегда Василий Блаженный был юродивым и сидел голышом в центре Москвы.

   Родился Василий, будущий юродивый, в 1468-м, по другим сведениям в 1469 году, в крестьянской семье, в селе Елохово, сейчас там Елоховский кафедральный собор и станция метро «Бауманская». А тогда это была окраина, сама Москва, как к мамке, к Кремлю, к стенам каменным жалась. И то сказать, времена крутые были: татары, свои князья вечно что-то делят, да и лихие люди по дорогам злым промыслом балуют.
   По преданию, родился Василий на паперти храма Владимирской иконы Божией Матери. Родители отдали его в ученики к сапожнику, подмастерьем. Парнишка был старательный, но только все о чем-то своем думал, молился часто.
   Как-то пришел к сапожнику купец богатый, здоровый, как бочка, лицо лоснится, щеки румяные, сам себе радуется. Стал купец сапожнику сапоги заказывать:
   – Мне, – говорит, – такие, чтоб сносу не было! Чтоб не единый год в них хаживать!
   – Через три дня тебе поздновато будет сапоги носить, – сказал вдруг подмастерье.
   Сапожник цыкнул на него, а сам кланяется купцу, обещает сделать такие сапоги, что «сносу не будет». Ударили по рукам, купец ушел довольный, обещал прийти за сапогами через три дня. Сапожник рад хорошему заказу, а Василий сидит слезы льет.
   – Почто плачешь? – спрашивает сапожник.
   – Купца жаль, – отвечает Василий. – Сапоги без сноса просит, а сам скоро износится, даже примерить обутку не успеет.
   Ничего из таких темных речей сапожник не понял, сплюнул, ругнул подмастерье и пошел сапоги тачать.
   А через два дня узнал сапожник, что умер его заказчик, – вот что Василий имел в виду, когда говорил свои слова странные: провидел он судьбу купца, смерть предсказывал. Вскоре отложил подмастерье дратву и колодку и пошел, как был, из дому, куда дорога приведет.
   Вышел из села Елохово сапожник Василий, в Москву пришел юродивый Василий Блаженный. По дороге одежку растерял, в город, как есть голышом, вошел, словно только на свет появился. Да так оно и было. Началась у Василия новая жизнь, не просто вериги железные на плечи он принял, труден подвиг юродства, ох, труден.
   День и ночь молился Василий, ночевал на паперти: и в дожди, и в жару, и в стужу. Изредка только зимой в сенях у кого-то переночует, когда морозы особенно лютуют.
   Поначалу Василий затерялся среди множества московских юродивых, нищих и просто убогих. Разве что поступками странными выделялся, да народ московский ко всему привычен, его удивить трудно: мало ли кто и что вытворяет, каждый по-своему с ума сходит.
   Но однажды произошло событие, после которого Василия заметили, народ даже стал специально на Красную площадь заходить – Василия Блаженного посмотреть. Как-то, в 1521 году, ночью, Василий молился перед северными воротами кремлевского Успенского собора. Вдруг в храме поднялся ужасный шум, в окнах заполыхало пламя. Сдвинулась с места Владимирская икона Богоматери, раздался сильный женский голос с небес, упрекавший москвичей в жизни неправедной, в пьянстве, воровстве, других грехах. Сказала заступница Москвы, что покидает город, не место Ей в пристанище греха.
   Распростерся ниц Василий Блаженный, стал истово, со слезами, молить Богородицу не оставлять город без покровительства, не покидать Москву. Народ, сбежавшийся при виде огня в окнах храма, стал вторить юродивому. Стих шум в храме, погас огонь в окнах. Смилостивилась Богородица. Люди же запомнили, кто первым стал молить Ее остаться. Стали слушать его старательно, приглядываться к его поступкам внимательно.
   Василий Блаженный не только у торговца Прова калачи разбрасывал. Он и у других кислый квас выливал, крупу сорную рассыпал. Для него не было тайн, ему в мешки заглядывать без нужды было – он и так все про всех ведал, все видел. Он людям в сердца смотрел.

   Заметили за ним, что возле домов, в котором пьянствовали, дебоширили, скандалили, он просветленно плакал и в умилении целовал стены этих домов. В углы же домов, в которых жили истово верующие, благочестивые люди, он бросал камни.
   – Что ж ты делаешь, юродивый? – спросили его. – Попутал, что ли, чего?
   – Это вас всех бес попутал, зрения лишил, – вздохнул Василий. – Не видите: возле домов, в которых пьют, бранятся да богохульничают, ангелам светлым места нет, бесы в доме живут, вот ангелы и стоят возле дома, к стенам жмутся. А в домах, где благочестивые люди живут, там бесы на улице, им в дом не попасть – воют «кощуны» от злобы, да в дом войти не могут, сидят по углам под крышей.

   Был случай, сел возле Покровских ворот нищий, стал милостыньку просить. Смотрел, смотрел на него Василий Блаженный да стал камнями в него кидать, прочь гнать. Люди на защиту нищего встали, Василия укоряли: зачем, мол, убого обижаешь?
   Вместо ответа схватил Василий палку и бросился на нищего. Тот испугался и. пропал, как сквозь землю провалился, а на его месте горка монет осталась. Он и действительно провалился, не нищий, сам лукавый в образе нищего милостыньку просил, прельщал людей на доброе дело, а тому, кто давал ее, посылал блага всякие, в соблазн вводил. Только Василий смог разглядеть нечистого.

   Однажды приехали в Москву купцы заморские, ходят по городу красотой дивятся. Забрели на Красную площадь, Кремлем восхищаются. И вдруг, на удивление всему люду православному, увидели гости заморские Василия Блаженного, стали ему в ноги кланяться, благодарить за что-то, подарки богатые дарить пытаются.
   Оказалось, когда плыли купцы по морю, разразилась страшная буря, волной смыло с палубы лоцмана, рулевой в отчаянии наваливался грудью на штурвал, но правил прямо на камни. Вдруг рядом с ним на палубе оказался человек странного вида, стал показывать, куда править. Выплыли купцы, хотели поблагодарить спасителя, да он исчез, как и появился, ушел по морю, как посуху. Оказавшись на Красной площади, узнали купцы своего спасителя в Василии Блаженном, указывали на него и говорили:
   – Мы видели этого человека, ходящим по морю!
   Шли озорные девицы по Красной площади, увидели Василия Блаженного, стали смеяться над наготой его, и только одна умненькая укорила подруг. Василий погрозил пальцем и сказал:
   – Не все надо замечать, что глаза видят. Бегите отсюда, пока темнота не настигла. Бог за меня заступник, он вам глаза бесстыжие прикроет.
   Глупые девушки только посмеялись в ответ на такие слова. И тут же словно сама ночь на них упала: только что белый день был, а вот уже и не видят они ничего, толкаются, спотыкаются, друг с дружкой сталкиваются. Не сразу поняли, что ослепли. А когда поняли, в плач ударились. Умненькая их подружка, уговаривавшая подруг не смеяться над юродивым, осталась при зрении, она быстро сообразила, что Сам Господь наказал ее подружек за глупые насмешки над благочестивым юродивым.
   Сердобольная девушка подхватила подружек под ручки, бросилась перед Василием в пыль, стала просить его о прощении для подружек своих несмышленых. И подружки с горьким плачем вторили ей, божились, что не со зла их насмешки были, по неразумению и по глупости. Пожалел их юродивый, вымолил у Господа прощение несмышленым девушкам, дунул им в глаза, вернулось к ним зрение.
   Остановила однажды юродивого крепко подвыпившая компания купчиков-молодчиков, стали над юродивым потешаться, задирать его.
   – Давай подружимся, Вася, – куражился самый задиристый, – ты мне будешь будущее предсказывать, расскажешь, какие меня дела завтра ожидают…
   – Мне с тобой дружиться нельзя, – покачал головой юродивый, – в тебе черный черт сидит, он тебе друг. А о завтрашнем дне твои хлопоты пустые: не будет у тебя завтрашнего дня, твоему черному черту навстречу другие черные черти верхом скачут.
   Посмеялись купчики-молодчики речам юродивого и пошли дальше, пьяные песни горланя. Вошли в узкий переулочек, навстречу им опричники в черных рясах на черных конях едут. Подвыпившая компания дорогу им не уступила, слово за слово, опричники, на руку скорые, схватились за сабли и посекли хмельных весельчаков. Не стало завтрашнего дня у загулявшего купчика.
   Стояли в Москве лютые морозы, а Василий Блаженный все в лохмотьях ходил, едва тело прикрывавших. Один совестливый и очень набожный боярин уговорил его слезно принять в дар шубу лисью. Ходит Василий, поверх рубища и цепей шубой от морозов укрыт. Увидали шубу на юродивом лихие люди, стали кумекать, как бы шубу отобрать. Отнять – здоров юродивый, да и люди заступятся. Один из жуликов, самый хитрый, и говорит:
   – Пускай он сам шубу отдаст.
   – Как же! – усмехнулись его приятели. – Кто же сам такую шубу отдаст?
   – Юродивый – он дурачок, мы его обманем. Лег самый хитрый из лихих людей на мерзлую землю, а друзья вокруг него забегали, заахали, хватают Василия за рукава шубы, тянут его к упавшему:
   – Смотри, юродивый, человек от мороза помер! Дай шубу укрыть его!
   Василий посмотрел на упавшего, сразу обман разглядел, но не признался, вздохнул, скинул шубу и укрыл лежавшего. Но при этом сказал так:
   – Шуба лисья, хитрая, укрой дело лисье, хитрое. Буди же ты отныне мертв за лукавство твое, ибо писано: лукавии да потребятся.
   С тем и пошел. А лихие люди кинулись хвалить своего хитрого приятеля за придумку, шубу с него сняли да ахнули: лежит их дружок мертвый, мертвее не бывает.
   Великий князь Московский Василий о наследстве печалился – передать престол княжеский некому, детей нет. Решил он развестись с женой, Соломонией Сабуровой, с которой прожил двадцать лет. Насильно князь жену законную в монастырь заточил, а сам женился на литовской княжне Елене Глинской, молодой и красивой.
   Опять юродивый слезы лил, ходил и плакался:
   – При живой жене на другой жениться – грех великий, будет, будет великая беда.
   Но и от новой жены у великого князя детей не было. Как-то возле Кремля Елена Глинская остановила возок, выглянула из окошка, подозвала Василия Блаженного, подала ему монету и спросила:
   – Ты, юродивый, говорят, все наперед знаешь, скажи мне, будет у меня сын, а у князя наследник?
   – Скоро сын у тебя родится, – ответил Василий, заглянув ей в глаза.
   – Это большая радость! – воскликнула княгиня. – Почему же ты печален?
   – Будет твой сын умом крепок, да нравом крут, – вздохнул юродивый и перекрестил возок, добавив: – Какова погода при его рождении случится, таково и царствие его будет.
   Через год, 25 августа (3 сентября) 1530 года, родила юная княгиня сына Иоанна, Иоанна Васильевича. Родила под раскаты грома, потому что в Москве невиданная гроза разразилась. Грозный Иван на Русь пришел.
   Росла слава Василия Блаженного, рос младенец Иоанн, будущий царь Иван Васильевич, Иван Грозный. Рос, рос и вырос.
   Ко времени возмужания и возвышения царя Ивана Васильевича пришлось и признание святости Василия Блаженного. Сам митрополит Макарий поведал царю о святом человеке, «и они оба радостно прославили Бога, воздвигшего в их время такого подвижника».
   В «Степенной книге» записано, что 23 июня 1547 года Василий юродивый перед Воздвиженской церковью молился в Вознесенском монастыре на Остроге. Молился и рыдал, горькими слезами обливался. Народ мимо шел, посмеивался – без причины дурачок плачет. Он же в печали большой отвечал так:
   – Смейтесь, смейтесь, сегодня один дурачок за всю Москву плачет, завтра вся Москва плакать будет.
   На следующий день в Москве началась «буря велика, и потече огонь яко же молния». Именно с Воздвиженской церкви начался страшный пожар, от которого «старый и новый город сгорели, дворец великого князя исчез в пламени, медь плавилась и как молоко разливалась.».
   Молодой царь Иван Васильевич, всего пять месяцев сидевший на троне, в ужасе бежал из охваченного пламенем деревянного Кремля и с Воробьевых гор смотрел, как выгорает Москва: ни одного деревянного дома в городе не осталось, а людей погибло «без числа».
   Через три дня, 26 июня, оставшиеся без имущества и крова горожане, подстрекаемые боярами, ворвались в Кремль и стали требовать выдачи «литвинов», литовских родичей царя, Глинских. Среди горожан ходили упорные слухи, что город «попалили колдовством», что виновата в этом «волхова» Анна, бабка царя. Про нее распускали слухи, что вынимала она из людей сердца, мочила в воде и летала над Москвой, обернувшись сорокой, кропила город водой колдовской, огненной. Так же в народе говорили, что предсказавший беду Василий Блаженный, якобы летал над городом, отгоняя сороку, защищая город. Были и другие упоминания о том, что видели юродивого летающим над Москвой-рекой.
   С тех пор юродивого стали уважать еще больше. Но все же, было дело, еще раз побили его крепко. Да и как не побить, когда у церкви, возле Варварских ворот, разбил юродивый камнем чудотворный образ Божьей Матери, на доске писанный. Избили блаженного, собрали прихожане образ по щепочке, отнесли в храм – грех иконе, даже разбитой, в грязи под ногами валяться. Попробовали священники сложить образ и ахнули – под самым святым изображением, совсем незаметно, был пририсован маленький черт. Только святое покровительство давало Василию Блаженному возможность разглядеть дьявола там, где его никто не видел.
   После этого случая Василия никто больше пальцем не тронул, какие бы чудные поступки он ни совершал. Разве только мальчишки в спину камень бросят. Он их словно и не замечает, несмышленыши, что с них взять. Подадут горбушку – съест горбушку, подадут пряничек, скушает пряничек. За все спасибо скажет. Принесут одежду – другим нищим раздаст. Дадут грош – либо также нищему отдаст, либо богатому. И приговаривает:
   – Возьми, удачливый, грошик. У тебя много чего – тебе и грош прибыль. А у меня нет ничего, я с грошика богаче не стану.
   Иван Грозный позвал юродивого во дворец, приласкал, поговорил с ним. А перед тем как попрощаться, попросил:
   – Поведай мне, божий человек, когда смерть моя будет?
   Нахмурился Василий Блаженный, задумался, но все же правду ответил:
   – Будет тебе, государь, о том знамение. Над колокольней Ивана Великого будет гореть на небе крест огненный. Как увидишь – знай, смерть твоя пришла.
   – От чего умереть мне? – спросил царь. – От стрелы каленой, от меча булатного либо от злодейства людского?
   – Умрешь ты, государь, от яда смертельного, а поднесет его тебе в кубке самый близкий твой слуга. А кто это, не гневись, государь, не могу тебе открыть.
   Царь, одним видом своим внушавший трепет и вселявший ужас во многие сердца, юродивому Василию прощал все его выходки, все слова дерзкие, почитал юродивого склонный к мистике царь «яко провидца сердец и мыслей».
   А в прозорливости юродивого убеждался государь часто. Однажды стоял царь на службе в храме, но молитву не слушал и не совершал, потому как сам мыслями на Воробьевы горы улетел, там ему новый дворец строили. Вот царь вместо молитвы размышлял, как ему дворец обустроить да украсить.
   Окончилась служба, царь вышел из ворот храма, а его Василий Блаженный за полу кафтана царского хвать пятерней немытой:
   – Почему я тебя в храме не видел, государь?!
   – Откуда же я иду? – рассердился царь.
   – Идешь ты из храма, – согласился Василий, – да только во время службы ты не там, а на Воробьевых горах был!
   Устыдился царь, в очередной раз подивился прозорливости юродивого, попросил у него прощения, впредь обещал во время службы о житейском не помышлять.
   Царь не только милостыней юродивого привечал, но и на пиры его приглашать не брезговал. И вот однажды на таком пиру поднесли блаженному царскую чарку, а тот перекрестился и вылил вино за окно. Царь увидел, нахмурился, велел еще одну чарку поднести юродивому. Василий все так же сделал. А следом и третью чарку за окно вылил.
   – Ты что же, юродивый, царским угощением брезгуешь?! – стукнул посохом об пол царь.
   – Не бранись, государь, – поклонился Василий Блаженный. – Я твоим вином пожар в Новгороде затушил.
   Грозный царь решил проверить слова юродивого, послал гонцов в Новгород. Вернулись гонцы и подтвердили, что именно в тот самый день и час в Новгороде был пожар превеликий, полгорода дотла выгорело, воды не хватало. Так бы весь город и выгорел, да появился голый мужик, вылил три ведра воды, и погас пожар, словно его не бывало. А мужик исчез, словно привиделся.
   В одном из списков жития Василия Блаженного рассказывается история о том, как он уже после смерти своей спас Великий Новгород от разгрома его Грозным. Согласно описанию, ехал Иван Грозный в Новгород во главе опричного войска. Ехал не пир пировать, а новгородцев усмирять, за свободолюбие наказывать. Быть бы великой беде, слезам и крови, да вдруг на мосту через Волхов увидел удивленный царь умершего уже Василия Блаженного. Слез он с лошади, подошел к юродивому, а тот молча взял царя за руку и повел в пещеру под мостом, стал угощать Ивана Грозного сырым мясом, подносить кровь в кубке.
   Царь в испуге стал отплевываться и отмахиваться от такого страшного угощения, а юродивый указывает ему на небо, где сквозь черный дым видны жертвы невинные кровавого погрома. Испугался царь, приказал опричникам вспять от Новгорода поворачивать. И тотчас кровь превратилась в вино, а сырое мясо стало сладким арбузом.
   Правда, подобный же эпизод приводится в житии другого юродивого, псковского Николы, а так же упоминается в некоторых легендах о юродивых Николае Салосе и Федоре Новгородском. Но это свойство молвы народной – приписывать своим избранным любимцам все самое лучшее.
   Долго жил Василий Блаженный, но на восемьдесят восьмом году заболел тяжко, сам предсказал день смерти своей и испросил причащения. Узнав о его болезни, сам царь пришел к нему проститься. Не один пришел, с царицей Анастасией и сыновьями: младшим – тихим, робким и болезненным Федром – и старшим – добрым молодцем Иваном, наследником престола.
   Умирающий благословил Анастасию, потом Федора.
   – Старшего благослови, – подтолкнул сына Ивана в спину Грозный. – На будущее царство благослови…
   – Будущего царя я уже благословил, – сказал Василий, – а старшему на царстве не бывать. не бывать. Кровью его будущее обагрено.
   – Глупости в бреду говоришь! А мне будет твое благословение? – посуровел царь.
   – Не серчай, государь, нет от меня благословения царю Ироду.
   Царь вышел от умирающего мрачнее тучи. Да и как ему было себя чувствовать после таких пророчеств?
   Но все же, когда Василий Блаженный 2 августа 1556 года скончался, как единодушно свидетельствуют жития святого Василия Блаженного, сам царь Иван Васильевич в сопровождении митрополита Макария явился на похороны и вместе с родственниками и ближними своими нес гроб юродивого на плечах до кладбища церкви Святой Троицы. Но так свидетельствуют жития, а вот летописи с ними соглашаться не спешат, утверждая, что именно в это время государь был в военном походе, Казанское ханство воевал.
   На похороны блаженного стеклись тысячи горожан, каждый стремился хотя бы прикоснуться к гробу умершего святого. Воздух был наполнен неземным благоуханием, больные и увечные, которым удалось прикоснуться к гробу, мгновенно исцелялись, свидетельствуя о святости умершего.
   Спустя несколько лет, после покорения Грозным царем Казани, в честь этой победы на месте старой церкви на Рву был построен новый храм, названный Покровским собором. Храм этот, соединивший готическую и восточную архитектуру, получился красоты невиданной, что породило легенду о том, как Иван Грозный приказал выколоть глаза зодчему, создавшему это чудо, дабы он больше ничего подобного не построил. Это легенда, а построили храм архитекторы Барма и Постник, им наш низкий поклон за красоту рукотворную.
   Уже при царе Федоре Иоанновиче возвели над могилой святого Василия Блаженного придел Покровского собора, и в народе храм стали называть храмом Василия Блаженного – так это название и закрепилось. Над мощами юродивого повелением Федора Иоанновича установили раку из чистого серебра с позолотой. На шелковом покрове было изображение святого Василия в окладе из драгоценных камней и жемчугов. А на всей этой роскоши, которую при жизни юродивый презирал, лежали тяжелые, местами проржавевшие вериги, носимые им на плечах. Серебряное надгробие и покров не сохранились, а мощи Василия Блаженного находятся сейчас под спудом, в земле.
   Умер Василий Блаженный, а предсказания его продолжали сбываться. 9 ноября 1581 года в припадке безрассудного гнева Иван Грозный убил сына своего и наследника, царевича Ивана. Горько сожалел он о содеянном, но сердцем был ожесточен, потому зло творить не переставал до конца царствования. Хотя осознавал свои грехи, о которых сам писал в обращении к инокам Кирилло-Белозерского монастыря: «А мне, псу смердящему, кому учити и чему наказати, в чем просветити? Сам бо всегда в пианьстве, в блуде, в прелюбодействе, в скверне, во убийстве, в граблении, в хищении, в ненависти, во всяком злодействе».
   Сбывшееся страшное пророчество Василия Блаженного стало причиной болезненного увлечения и без того склонного к мистике государя всевозможными предсказаниями. При нем был завезен в Москву первый царский астролог Елисей Бомелей. Врач по профессии и астролог по призванию, он быстро стал особо доверенным лицом государя. Бомелей не только сам составлял гороскопы, но и обучал царя астрологии. А попутно готовил по поручению царя яды для угощения неугодных государю придворных. Некоторых, говорят, он отправил на тот свет собственноручно.
   Бомелей был втянут в бесконечные дворцовые интриги, запутался в них и решил от греха подальше бежать из России, зашив в подкладку добытое трудами неправедными золото. Но в Пскове его задержали, вытащили из кареты для досмотра, он тут же упал, не смог стоять под тяжестью спрятанного в платье металла, возможно, впервые пожалев о царской щедрости.
   С перепугу или со злого отчаяния, но под пытками заморский астролог оговорил новгородского епископа Леонида и многих других знатных людей. 2 августа 1575 года по указу Ивана Грозного «лютого волхва» живьем зажарили на огромном вертеле. Но астрологи и ворожеи всех мастей до самой смерти царя во множестве обитали при дворце.
   А зимой 1584 года случилось чудо невиданное: над Москвой, над самой колокольней Ивана Великого, зависла огромная комета в форме креста. На улицах было светло, как днем, народ толпился в страхе и любопытстве. Государь увидел огненный крест и побледнел, вспомнив пророчество Василия Блаженного.
   Но отчаянно цеплялся царь-душегубец за жизнь, надеялся, а вдруг ошибся юродивый? Вот как описал последние дни Ивана Грозного англичанин Джером Горсей в известных записках: «Царь в гневе, не зная, на что решиться, приказал доставить с Севера немедленно множество кудесников и колдуний, привести их из того места, где их больше всего, между Холмогорами и Лапландией. Шестьдесят из них было доставлено в Москву, размещены под стражей. Ежедневно им приносили пищу, и ежедневно их посещал царский любимец Богдан Бельский, который был единственным, кому царь доверял узнавать и доносить ему их ворожбу или предсказания о том, о чем он хотел знать. Этот его любимец, устав от дьявольских поступков тирана, от его злодейств и от злорадных замыслов этого Гелиогабалуса, негодовал на царя, который был занят теперь лишь оборотами солнца. Чародейки оповестили его, что самые сильные созвездия и могущественные планеты небес против царя, что они предрекают его кончину в определенный день, но Бельский не осмелился сказать царю все это; царь, узнав, впал в ярость и сказал, что очень похоже, что в тот день все они будут сожжены. У царя начали страшно распухать половые органы – признак того, что он грешил беспрерывно в течение пятидесяти лет; он сам хвастал тем, что растлил тысячу дев, и тем, что тысячи его детей были лишены им жизни…»
   Царь был настолько тяжело болен, что с трудом передвигался, его выносили в сокровищницу, где он хвастался перед иноземными гостями россыпями алмазов, золота и других драгоценностей.
   Наступило 18 марта 1584 года. И вот что случилось с царем в этот день по описанию все того же Горсея: «В полдень он пересмотрел свое завещание, не думая, впрочем, о смерти, так как его много раз околдовывали, но каждый раз чары спадали, однако на этот раз дьявол не помог. Он приказал главному из своих врачей и аптекарей приготовить все необходимое для его развлечения и ванны. Желая узнать о предзнаменовании созвездий, он вновь послал к колдуньям своего любимца; тот пришел к ним и сказал, что царь велит зарыть их или сжечь живьем за их ложные предсказания: день наступил, а он в полном здравии, как никогда. Колдуньи отвечали: «Господин, не гневайся. Ты знаешь, день окончится, только когда сядет солнце».
   Бельский поспешил к царю, который готовился к ванне. Около третьего часа дня царь вошел в нее, развлекаясь любимыми песнями, как он привык это делать; вышел около семи, хорошо освеженный. Его перенесли в другую комнату, он сел на свою постель, позвал Родиона Биркина, своего любимца, и приказал принести шахматы. Он разместил около себя своих слуг, своего главного любимца Бориса Федоровича Годунова, а также других.
   Царь был одет в распахнутый халат, полотняную рубаху и чулки; он вдруг ослабел и повалился навзничь. Произошло большое замешательство и крик. Тем временем царя охватил приступ удушья, и он окоченел».
   Сбылось последнее предсказание святого юродивого.

   Память Василия Блаженного празднуется 2 августа, в день его кончины.

«Бог долго ждет, да больно бьет…»

   Ходил по улицам нагой юродивый и восстановлял всех против Годуновых, которых почитают правителями государства.
Флетчер
   Юродивый Иоанн по прозвищу Железная Голова, Большой Колпак, Железный Колпак 1-я половина XVI в., Вологодская область – 03.06.1589 (88? 90?), Москва

   Бродил по Руси юродивый. В те времена, а было это во второй половине XVI века, много бродило по городам и весям нищих да юродивых. В большинстве это были люди убогие: покалеченные, больные. А этот – кровь с молоком, здоров как бык, молод, телом ладен, крепко скроен. Родился он в Вологодской глуши, по соседству с медведями, от них, говорят, вологодские мужики силу и крепость телесную перенимали. В юности он, по слухам, работал на солеваренных заводах водоносом. Работа эта нелегкая, силушки требующая, да парень с ней справлялся играючи.
   Потом что-то произошло с ним. Известно только, что было ему видение, а какое – он никогда и никому не рассказывал, а если и рассказывал, то записей об этом не осталось. Что бы ни увидел будущий юродивый, но только не стало после этого случая смешливого водоноса Ваньки. Бросил он все и ушел в Ростов, поселился в крохотном скиту возле монастыря. Принял на себя тяжкий подвиг юродства и стал зваться Иоанном. Юродивых на Руси всегда немного побаивались, но и почитали.
   Много дорог прошел Иоанн Христа ради юродивый, много лишений претерпел, в любой мороз ходил в ветхом рубище, босиком. Волосы не стриг, они сбились у него на голове в жуткий колтун, свисали до плеч. Он посыпал волосы пеплом и смолил их, защищаясь от насекомых. Добавляя себе страданий, носил на теле множество тяжелых железных крестов, подпоясывался цепями. На пальцах носил железные, нарочно выкованные тесными кольца. Железо с тела никогда не снимал, в баню не ходил. Прославился Иоанн юродивый своим благочестием, нетерпением к пьянству.
   Известность в народе он приобрел тем, что однажды, по рассказам монахов калужского Лютикова монастыря, будучи в Калуге, обычно спокойный, тихий юродивый Иоанн вдруг пришел в страшное беспокойство. Он крутился юлой на месте, приседал, хлопал себя ладонями по бокам, заполошно бегал по городу, стучал в двери, в ставни, хватал прохожих за рукава, пугая их диким своим видом, и кричал:
   – Железо! Двери железные! Железные запоры, железные двери!
   Долго он так распугивал дикими воплями ничего не понимающих людей, пока кто-то из мудрых стариков не сообразил, что нужно прятать нажитое тяжким трудом имущество в каменные погреба, запиравшиеся на железные двери. Только успели горожане попрятать кое-что из имущества, как полыхнул огнем страшный пожар, выжег, как языком слизнул, торговые ряды, почти весь деревянный город. И только благодаря предсказанию Иоанна, услышавшие и послушавшиеся блаженного сохранили хотя бы самое ценное.
   К нашему сожалению, свидетельств жизни блаженного Иоанна осталось совсем немного. Хотя и был он одним из самых известных юродивых на Руси, следы его часто теряются в пыли бесконечных дорог российских.
   Около 1580 года он пришел в Ростов, там подружился с блаженным Иринархом Затворником, которому пророчески предсказал нашествие на Москву поляков. Он говорил Иринарху:
   – Даст тебе Бог силу провидения, даст поучать людей от востока до запада, наполнять землю учениками, отводить людей от пьянства. За беззаконное же пьянство и разврат Господь Бог нашлет на Русскую землю иноплеменных… Но их Святая Троица Своею силою прогонит. На Москву сам скоро приду, буду у царя землицу просить, у меня в Москве столько будет бесов, видимых и невидимых, что едва уставятся хмелевые тычины.
   Вскоре блаженный Иоанн пришел в Москву, там он и получил прозвища Московский, Большой Колпак или Железная голова, якобы за то, что носил на голове тяжелую железную шапку. Хотя в наше время некоторые исследователи ставят под сомнение этот самый легендарный железный колпак, считая его творческой фантазией Пушкина, выведшего Иоанна под именем юродивого Николки в драме «Борис Годунов».
   Более вероятной, по мнению современников, является иная версия: прозвище Большой Колпак знаменитый юродивый получил потому, что ходил в плаще с большущим валяным капюшоном. Отчасти это подтверждают иконописные изображения блаженного Иоанна, на которых он либо в плаще с капюшоном, либо с большим колпаком в руках. Каноническое изображение его таково: «в ряске, млад, на тылу власы велики до самых плеч, в правой руке четки, под левой пазухой колпак велик, бос». Принято считать, что лучшее изображение Иоанна помещено на одном из клейм Владимирской иконы Божией Матери, написанной в 1668 году самим Симоном Ушаковым.
   Блаженного Иоанна Московского, его гневных обличений, побаивались не только пьяницы, но и власть имущие. Для него все были равны перед Господом, всякому юродивый мог безбоязненно сказать в лицо правду, на то он и юродивый. Излюбленным местом его обитания была Красная площадь, на которой он предсказывал огненное лихолетье: вторжение литовцев, нашествие поляков и Лжедмитрия, смутное время, упорно повторяя, что «в Москве будет великое множество бесов», часто вступал в острые разговоры с боярами и даже с самим всесильным Годуновым, фактически правившим государством от имении Федора Иоанновича.
   Англичанин Флетчер писал, вспоминая Москву, что «ходил по улицам нагой юродивый и восстановлял всех против Годуновых, которых почитают правителями государства». Особенно часто и задиристо обращался Иоанн к самому Борису Годунову, бесстрашно хватал его за полы богатого кафтана и кричал:
   – Умная голова, разбирай Божьи дела! Бог долго ждет, да больно бьет!
   Годунов хмурился, молча выдергивал из рук Иоанна полу парчового кафтана и спешил пройти мимо, торопливо осеняя себя крестным знамением, но блаженного тем не менее трогать не разрешал: то ли верил в его предсказания, то ли боялся наказать пользовавшегося народной любовью блаженного.
   Не внял Годунов блаженному: Бог терпел, а потом так ударил, что земля Русская покачнулась!
   Часто в ясную погоду садился Иоанн посреди площади, поднимал голову и долго, не моргая и не щурясь, смотрел прямо на яркое солнце.
   – Зачем ты так делаешь? – спрашивали его. – Тебе глаза выжжет!
   – Ничего, – отвечал блаженный, – таков мой промысел, я помышляю о праведном солнце.
   Не дождался Иоанн Христа ради юродивый праведного солнышка, времена не те были, не солнечные.
   Многих он предостерегал от дел дурных, укорял за корявую и неправедную жизнь, многим предсказывал будущее, но в точности предсказания эти не дошли до нас.
   Народ привык к тому, что на Красной площади постоянно, зимой и летом, находится полуголый юродивый, звенящий железом. Он все время кому-то выговаривал за скверное поведение, кого-то поучал, кому-то мог и звонкую затрещину отвесить.
   Однажды, жарким днем, 18 июля 1590 года, он сидел прямо на брусчатке площади и занимался любимым делом: смотрел на солнце. Вокруг подзуживали его задиристые мальчишки, выспрашивая, что он там, на солнце, увидел. Блаженный лениво отшучивался, но вдруг посерьезнел, затвердел лицом, глаза его широко открылись, а лицо окаменело. Он напрягся, словно к чему-то прислушался, и замер. Замерли и неугомонные мальчишки, пораженные его необычным поведением.
   Долго сидел блаженный Иоанн, глядя широко отрытыми глазами на солнечный диск. Потом оцепенение прошло, он встал, подобрал руками железные кандалы, которые носил на ногах, и заторопился в церковь Покрова Богоматери, что на рву, в народе ее называли храмом Василия Блаженного.
   Вошел в храмовую торжественную тишину, звеня железом, осмотрелся в полумраке и, увидев протоиерея, подошел к нему.
   – Что ищешь ты в храме? – спросил протоиерей.
   – Тяжела ноша моя, устал я что-то, – ответил блаженный Иоанн, – ищу место, где бы прилечь, отдохнуть.
   – Приходи, будет тебе место, где прилечь, – пообещал протоиерей.
   – Ну и славно, – выдохнул облегченно юродивый и вышел из храма.
   Вошедшие за ним в храм любопытные переглянулись, пошептались. Пожали плечами, ничего не поняв из странного разговора. Самые любопытные все же пошли следом за юродивым. А тот брел по Васильевскому спуску прямиком к Москве-реке. Возле моста, на привычном месте, вот уже много лет сидел, выпрашивая милостыню, нищий Григорий, выставив для жалости на всеобщее обозрение больную, изувеченную и не сгибающуюся с малолетства ногу.
   Юродивый, погруженный в свои мысли, прошел мимо, но потом неожиданно вернулся, положил в ладонь нищему Григорию копеечку и вдруг. наступил ему на больную ногу. При этом юродивый сделал вид, что даже не заметил этого, и пошел по мосту на другой берег реки. Калека Григорий от боли взвыл, выронил копеечку, схватился за больную ногу и. завопил благим матом, но уже от радости – нога… сгибалась! Чудесным образом юродивый принес ему исцеление.
   Иоанн же перешел мост и вошел в баню, в которой не был много лет. Там снял с себя балахон, с облегчением сбросил железные вериги, трижды окатил сам себя водой из шайки и с наслаждением распластался на мокрой и скользкой скамейке, сложив все свои железа под голову. Осмотрелся осмысленным взглядом и сказал:
   – Простите меня, перед кем я виноват и перед кем невинен. Умру я сейчас, было мне знамение Господне об этом. Как умру, отнесите меня в церковь Покрова Богородицы, там возле могилки Василия Блаженного и мне место протоиерей обещал. Сказал так и умер.
   Весть о смерти и последней воле юродивого разнеслась по Москве. Царь Федор Иоаннович, ценивший подвиги блаженного юродивого, приказал выполнить его последнюю волю и отпеть со всеми почестями. Воля царя – воля Божия. Отпевали юродивого митрополит Казанский, архиепископ Рязанский и множество настоятелей монастырских.
   Во время панихиды произошло исцеление боярского сына Елизара Юрьева, – ослепший двадцать лет назад, он неожиданно прозрел. Но на том чудеса не закончились. В час погребения юродивого стены храма содрогнулись, раздались чудовищные раскаты грома. В церкви выбило окна, в храм попала молния, убив ризничего владыки Рязанского. Дьякона Пимена вынесли на руках опаленного и едва живого, многие служившие панихиду были оглушены и опалены страшной бурей. Это было предзнаменованием грядущих испытаний волнениями, смутой и безначалием для Руси. После грозы произошло еще десять чудесных исцелений. Как стало потом известно, в момент погребения блаженный Иоанн являлся больным в других местах Москвы и даже в других городах, и больные выздоравливали.
   В житии сообщается, что «мощи блаженного Иоанна почивают под спудом в приделе Покровского собора близ раки святого Василия Блаженного». Возле захоронения положили вериги Иоанна весом в два с половиной пуда. Пусть напоминают они всем, насколько тяжек земной путь избравшего подвиг юродства.
   Память блаженного Иоанна, Христа ради юродивого, Московского празднуется 12 июня и 3 июля.

Дом мой – молитва

   Его молитвами, провидением и его благословением спасены Москва и Русь.
   Преподобный Иринарх (Илия Акиндинович) июнь 1547, Ростовская обл., с. Кондаково – 13 января 1616, Борисоглебский монастырь

   Будущий преподобный отец Иринарх родился в июне 1547 года в крестьянской семье в селе Кондаково Ростовской области. Родители его, Ирина и Акиндин, при крещении назвали мальчика Илией. Рос он тихим, ласковым, добрым, очень смышленым. Ходить начал двадцати недель отроду. Подвижным ребячьим играм предпочитал уединение. Однажды, когда ему исполнилось шесть лет, он сидел дома и смотрел в окно. Неожиданно повернулся к матери и сказал:
   – Когда вырасту, постригусь и стану монахом, буду железа на себе носить.
   Мать улыбнулась, услышав такие речи от шестилетнего ребенка, но значения им не придала: мало ли что дитя малое скажет. Но вскоре к ним в дом зашел сельский священник отец Василий. Во время обеда он рассказывал о житии преподобного Макария, чудотворца Калязинского, тайно носившего железные вериги. Калязинский монастырь находился близко, в сорока верстах от села Кондаково.
   – Вырасту – стану таким же, монахом буду, – заявил маленький Илия, выслушав рассказы священника. – Буду на себе железа носить, трудиться во славу Бога и буду учителем всем людям.
   – Как только ты, чадо неразумное, не боишься такое говорить?! – рассердился священник.
   – Кто тебя не боится, тот такие слова и говорит, – ответил Илия, глядя в глаза священнику.
   Но вскоре слова Илии позабылись, трудился он наравне со всеми, работы в крестьянской семье всегда было много. Мальчик пас скот, помогал во всех работах по дому.
   Очень любил он сидеть возле источника недалеко от села. Часто говорил, что хотел бы выстроить здесь часовню. Один из набожных селян, живший возле Борисоглебского монастыря, заметив старание Илии во время молитв, стал давать ему по кирпичу в день. Илия, чтобы успевать, бегал от стен монастыря до источника бегом. Согласно легенде, часовню он выстроил, стояла она долго. Источник же этот считается чудодейственным, до 1917 года дважды в год совершался крестный ход от монастыря до источника.
   В таких заботах жил Илия. Когда же исполнилось ему восемнадцать лет, в 1567 году, вышел неурожайный год, когда «глад на Руси бысть велик». В селе настал голод, многие мужики отправились в город на заработки. Илия последовал их примеру и ушел в Нижний Новгород. Там ему удалось найти хорошую работу, но два года не мог он подать весточку родителям, потому что был неграмотен, а оказии не подворачивалось.
   Обеспокоенные родители отправили на поиски Илии его старших братьев – Андрея и Давида. Они отыскали его работающим у богатого крестьянина. Работы было много. Платил крестьянин исправно и не скупо, в родном селении было все так же голодно, вот братья и остались вместе с Илией, известив родителей, что все у них хорошо. Однажды, накануне Успенского поста, братья сидели вечером за скромной трапезой, и вдруг Илия горько и неутешно разрыдался. Братья бросились успокаивать его, стали спрашивать, что за причина столь горьких слез его. Илия ответил:
   – Только что видел я преставление родителя нашего, несли его светлые юноши на погребение.
   Братья продолжали успокаивать Илию, говорили ему, что только что из дому, отец жив-здоров, ни на что не жаловался, да и как Илия мог такое увидеть за триста верст вдали от дома?
   Как ни успокаивали его братья, оставался младший брат неутешен. Через короткое время отпросился он домой, никак не мог сердцем успокоиться. Когда добрался Илия домой, оказалось, что видение его было пророческим: на Успенский пост отец скончался. Рассказал Илия матери о чудесном видении. Услышав, что видел Илия, как светлые юноши несли отца на погребение, мать немного успокоилась.
   Вскоре после этого Илия попросил у хозяина расчет. Отработал он исправно, хозяин ответил ему тем же – заплатил щедро. Настолько щедро, что Илия и брат его Андрей купили дом в Ростове, перевезли в него мать, да еще и дело свое завели, торговлей занялись. Торговали успешно, потихоньку богатели, хозяйство крепло. Илия трудился, как всегда, на совесть, жизнь вел тихую, усердно церковь посещал, милостыню раздавал щедро.
   В это время он сблизился с купцом Агафоником, человеком набожным, а главное, начитанным. Агафоник терпеливо читал вслух своему новому другу Божественное Писание, вел с ним долгие беседы о прочитанном, толковал непонятное.
   Укрепив сердце познанием Слова Божьего, Илия благословился святым крестом и собрался в дорогу, ища душевного спасения. Мать спросила его:
   – Куда же ты от дома, от хозяйства? Только обживаться стали!
   Илия ответил:
   – Дом мой – молитва. Иду в монастырь святых страстотерпцев Бориса и Глеба на Устье, хочу помолиться.
   Вспомнила мать слова Илии, сказанные им в детстве, заплакала, но сына благословила. Он расцеловал мать, поклонился брату и ушел в монастырь.
   Придя в обитель, обратился к игумену, испросив его благословения. Игумен благословил и спросил:
   – Зачем ты пришел в обитель? Что ищешь ты здесь?
   – Желаю, отче, ангельского образа, – ответил ему Илия, – постриги меня Бога ради, невежду и селянина, и причти к избранному Христову стаду и к святой дружине твоей!
   Святитель Дмитрий Ростовский пишет: «Игумен сердечными очами узрел, что юноша пришел от Бога и принял его с радостью постриг в ангельский образ и нарек ему в иночестве имя – Иринарх».
   Как принято в монастыре, игумен передал инока старцу в послушание и покорение. Первое послушание Иринарх провел в постах и молитвах. После первого послушания игумен послал его на работы в пекарню. И там Иринарх безропотно трудился денно и нощно, чтобы прокормить братию. Несмотря на то что в пекарне часто приходилось работать по ночам, Иринарх после трудов шел в церковь, вместо того чтобы отдохнуть, и полностью стоял на ногах всю службу от начала до конца. Уже тогда некоторые монахи стали выражать недовольство тем, что, по их мнению, Иринарх таким образом старается выделиться.
   Как-то, после принятия Иринархом пострига, в монастырь явился Агафоник и провел с другом, которого давно не видел, «немало дней». Проводив приятеля и возвращаясь в обитель, Иринарх сокрушался о том, что слишком много времени отдает мирскому. Он размышлял, «как бы ему спастись, и давал обещание идти в Кириллов Белозерский монастырь или в Соловецкий».
   Когда он, как ему казалось, принял окончательное решение, откуда-то раздался голос:
   – Не ходи ни в Кириллов, ни в Соловки. Здесь спасешься.
   Иринарх перекрестился, осмотрелся, но вокруг никого не было, кругом тишь лесная. Только он путь продолжил, как опять отчетливо услышал:
   – Здесь спасешься!
   И все так же никого вокруг не было, а невидимый голос в третий раз оповестил:
   – Здесь спасешься!
   Иринарх укрепился в том, что это был голос свыше, и остался в монастыре, только теперь стал молиться и по ночам, на короткое время забываясь сном на голом полу. Игумен направил его на дальнейшее послушание в службу пономарскую. В обязанности его входило звонить в колокола, что было делом нелегким, особенно в холода, когда на высоте колокольни от ледяного ветра укрыться негде, веревки льдом покрываются, словно стеклом ладони режут, колокола к звоннице примерзают, попробуй раскачай!
   И ветер! Ветер! Не то ты колокол раскачиваешь, ни то тебя самого, словно колокол, ветром по колокольне мотает, того гляди – вниз сбросит!
   Но Иринарх терпеливо нес и это послушание, заполняя свободное время молитвами. Как-то пришел к монастырским стенам странник, стал корочку хлебца выпрашивать. Спустился Иринарх с колокольни, вынес бедолаге хлебушка, а когда посмотрел на нищего, ужаснулся – стоял тот на снегу босой, а ноги от холода черные, ногти синюшные.
   Сжалился Иринарх над несчастным, стал просить Господа: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, сотворивший небо и землю и первого человека, прародителя нашего Адама, по образу Своему, и почтивший его теплотою в святом рае, да будет воля Твоя святая со мною, рабом Твоим: дай, Господи, теплоту ногам моим, чтобы я мог помиловать сего странника и дать с себя сапоги на ноги его!»
   С этой молитвой снял с себя сапоги Иринарх и отдал несчастному бродяжке. Игумен рассердился за его поступок и не велел ему выдавать новые сапоги. Но Иринарху обувь и не нужна стала. Он с тех пор по любому морозу босой ходил, одежку стал носить ветхую, а тепло ему было, словно и не мороз на дворе, не стужа лютая. Господь его согревал.
   Монахи не поняли божественной сути происходящего, стали попрекать Иринарха поведением его вызывающим. Игумен решил, что это гордыня, стал смирять непокорного: в самые морозы на колокольню гонять, благовестить, а после еще велел ему стоять на молитве напротив оконца своей кельи, чтобы видеть, как смирится непослушный Иринарх.
   И это наказание с покорностью сносил Иринарх. Тогда посадил его игумен на три дня под замок. Велел ни есть, ни пить не давать ослушнику, заставить его обувь носить и одежду исправную – нечего монастырь позорить.
   И под замком не одумался Иринарх, не отступился от выбранного пути, продолжал ходить босиком и в ветхой рясе, в которой дыр было больше, чем звезд на ночном зимнем небе в ясную погоду. Игумен махнул на него рукой и вернул служить пономарем, думал, продует все же его на колокольне свежим ветром, блажь выдует. Но он все так же ходил в рубище, босиком, холода не чувствовал.
   Рассказал приехавший в монастырь на богомолье купец о том, что в Ростове-городе собрались судить за долги друга Иринарха – Агафоника. Иринарх тут же собрался идти на выручку, хотя и сам не знал, чем помочь может. Но далеко уйти ему не удалось – только удалился он от монастырских стен, как опять стал чувствителен к холоду. Ему бы вернуться, понять, что это знамение, но он упрямо шел и шел, пока ноги совсем чувствительность не потеряли. Подобрали его с обмороженными ногами монахи, за дровами в лес ездившие, привезли в монастырь, как могли лечили. Три года Иринарха боли постоянные мучили: ноги гноились, сукровица шла. Но даже больной не оставлял он трудов и молитв.
   Игумен, видя такое упрямство, решил отослать непослушного монаха на работы вдали от монастыря. Иринарх посчитал это изгнанием из храма, опечалился и ушел в Авраамиев Богоявленский монастырь на озере Неро. В древнем, основанном преподобным Авраамием еще во времена крещения Руси храме, его приняли с радостью, архимандрит приметил его усердие в молитве и назначил келарем. Иринарх не мог отказаться от порученной службы, исполнял ее, как и все работы, с усердием, принимая любое послушание, но вскоре впал в скорбь, стал грустить сердцем о том, что монастырская братия и служки «без меры и без воздержания берут всякие потребы, истощая монастырское достояние». И пожаловаться настоятелю на вороватых монахов не мог, язык не поворачивался, и томился, поневоле чужой грех на себя принимая. Только и мог он в молитвах обращаться к основателю и покровителю монастыря:
   – Преподобный Авраамий! Не я твоему монастырю разоритель!
   Услышал его молитвы преподобный, явился во сне Иринарху, что утешить его. И сказал такие слова:
   – Что скорбишь, избранное праведное семя, житель святого рая, что скорбишь о монастырских выдачах? Давай им невозбранно, ибо они захотели жить здесь пространно, а ты алчешь и негодуешь; и ты в Вышнем Царствии поживешь пространно и насладишься пищи небесной, а они взалчут во веки. Что же касается здешнего места, то я умолил Всевышнего Творца, чтобы дом мой был неоскуден монастырскими потребами алчущим и здесь живущим.
   Проснулся Иринарх со слезами умиления и с тех пор стал раздавать запасы всем монахам без смущения.
   Однажды, стоя в храме во время пения Херувимской песни, Иринарх неожиданно расплакался навзрыд. Удивленный архимандрит прервал службу и спросил его:
   – Отчего ты, честной старец, так горько рыдаешь?
   – Мать моя преставилась! – сквозь слезы ответил Иринарх.
   Архимандрит подивился, потому что знал, что в монастырь в последние дни никто не приезжал и весть такую скорбную привезти Иринарху не мог. Но ничего не сказал архимандрит, а когда литургия окончилась, вошел в церковь брат Иринарха Андрей и сказал, что мать их преставилась.
   Вернувшись с погребения матери, еще больше задумался Иринарх, келарское служение ему казалось слишком почетным, оно возвышало его, а он желал уничижения и смирения. Оставив Авраамиев монастырь он ушел в Ростовский монастырь святого Лазаря. Испросил у настоятеля келью, самую тесную и в удалении стоящую. В этой келье прожил три года и шесть месяцев, по нескольку дней голодая, изнуряя себя молитвами. В Лазарев монастырь часто заходил преподобный юродивый Иоанн, прозванный Железным Колпаком. Он особым видением отметил Иринарха, посещал его келью, проводя время в долгих беседах, находя утешение в них. Однажды пришел Христа ради юродивый Иоанн к Иринарху, присел на корточки возле кельи и сказал:
   – Ну что, старче, проститься я пришел. В Москву ухожу.
   – Далеко Москва, что ты там позабыл?
   – Надо царя повидать, Годунова Бориса. Слова ему сказать.
   – Не царь Борис, царь у нас Федор Иоаннович.
   – Федор Иоаннович больше о душе заботится, а делами государственными Годунов правит, значит он и царь.
   – Пусть так, и что же за слова ты ему сказать хочешь?
   – Я скажу ему: умная голова, разбирай Божьи дела! Бог долго ждет, да больно бьет!
   – Не послушает тебя царь, в железа закует…
   – Не послушает, ему хуже будет. А в железа я сам себя заковал, – юродивый тихо засмеялся, зазвенели, словно смеху вторя, на нем кресты да цепи. – Предвижу я, старче Иринарх, не дивись тому, что будет с тобою; устами человеческими невозможно выразить или исписать всего. Бог даст тебе коня, и на том от Бога данном коне никто, кроме тебя, не сможет ездить и сесть на твоем месте после тебя. И еще открылось мне, Господь Бог заповедал верным ученикам Своим от востока и до запада наставлять и научать людей, отводить мир от беззаконного пьянства. За это пьянство Господь наведет на нашу землю иноплеменных. И эти иноплеменники подивятся твоему многому страданию; меч их не повредит тебе, и они прославят тебя более верных. А я иду в Москву к царю просить себе земли: там у меня на Москве столько будет видимых и невидимых бесов, что едва можно будет поставить хмелевые затычки. Но всех изгонит Своею силою Святая Троица! Терпи, старче.
   Юродивый осенил крестом Иринарха, встал с земли, поклонился и пошел за ворота. У самого выхода ключник спросил его, зевая во весь волосатый рот:
   – Куда путь держишь, Железный Колпак?
   – На Москву иду, – хихикнул юродивый, подмигивая монаху. – Буду у царя земли просить. Пусть мне земельку даст, столько у меня в Москве невидимых бесов будет! Но ничто, их Святая Троица силой прогонит!
   Иоанн оглянулся и прокричал Иринарху:
   – Носи кресты медные, как я ношу!
   И ушел. Торопился в Москву, предвидел беду для Руси великую, предупредить хотел.
   Иринарх еще пуще молитвам стал предаваться, вериги носить стал, скучал по Борисоглебскому монастырю. Однажды во время молитвы он взывал святым страстотерпцам Христовым Борису и Глебу:
   – Святые страстотерпцы Борис и Глеб и вся монастырская братия! Есть у вас в монастыре много места, а мне грешному места нет.
   Задремал он, молитвами утомленный, и во сне увидел идущих к монастырю Лазареву святых страстотерпцев.
   – Далеко ли идете, святые страстотерпцы Борис и Глеб?
   – Идем за тобой, старец, – ответили они, – поди в наш монастырь!
   Очнулся Иринарх ото сна и увидел под оконцем кельи своей Ефрема, старца Борисоглебского монастыря. Поклонился ему Ефрем и сказал:
   – Отче, прислал меня к тебе строитель Варлаам: поди к нам в монастырь на свое обещание. Строитель спрашивает, сам ты пойдешь или подводу за тобой прислать, вериги твои отвезти?
   Старец Иринарх ответил:
   – Господину строителю Варлааму мир и благословение, ты ступай, а я со временем сам приду в монастырь.
   Собрался Иринарх, пошел в Борисоглебский монастырь с радостью в сердце. Путь был неблизкий, вериги тяжелые, от постоянных постов тело ослабло. Присел возле дороги отдохнуть Иринарх, солнышко светит ласковое, птицы посвистывают, тишина и благодать… Задремал усталый путник, и во сне привиделось, что подползла змея, хотела ужалить его, но Иринарх успел посохом гадину в гортань поразить.
   Проснувшись, блаженный помолился и продолжил путь. Отец Варлаам встретил вернувшегося юродивого с любовью, приласкал. Видя это, один из монастырских старцев сказал строителю:
   – Зачем ты принял старца, ведь он игумена не слушает, в ветхих и худых ризах и бос ходит и железа на себе многие носит.
   Но строитель Варлаам отстранил посохом старца и с радостью принял Иринарха в монастырь, выделив ему просторную келью. Иринарх же занял самую маленькую и молился беспрестанно.
   В это время навестил его юродивый Иоанн Железный Колпак – из Москвы пришел – и велел ему сделать кресты медные, 100 штук, по четверть фунта каждый.
   – Нет у меня денег на столько крестов, – прослезился Иринарх. – Живу скудно, в нищете, все, что имею, раздаю.
   Но Иоанн на это ответил:
   – Это не мои слова, а от Господа Бога: небо и земля мимо идут, словеса же Господни не мимо идут, все сказанное сбудется. Бог тебе поможет.
   И стали приносить к нему разные люди кресты и просто железо. И смог Иринарх выполнить наказ юродивого Иоанна, сделал сто крестов.
   Особенно часто припадал Иринарх на колени у иконы Распятия Господня, вопрошая о спасении. И был ему глас, возвестивший:
   – Иди в келью свою, будь затворником и не исходи, так и спасешься!
   Иринарх тут же отправился к строителю Варлааму, стал просить его благословения на затвор – непрерывные молитвы в келье без исхода из нее. Сам по себе подвиг неисходного затвора труден, а Иринарх еще попросил приковать себя железной цепью в три сажени длиной, ограничив себя в движении в тесной келье. Кроме этого он наложил на себя сто сорок два железных и медных креста, тяжелый обруч на голову, семь тяжестей наплечных, ножные путы, на руки и грудь восемнадцать оков и на пояс связки цепей весом в пуд. Сам себя посохом железным истязал, спал на голом полу, часто болел, но при этом не только в молитвах пребывал, но и не оставлял трудов: вязал «свитки» – широкие верхние одежды, делал клобуки, шил одежду для бедных. Полученное подаяние раздавал нищим. Некоторые монахи избрали тот же путь, но многие завидовали Иринарху, его славе в народе, не желая следовать примеру неустанного труда и подвижничества, к которым призывал их старец. Они постоянно возводили на него наветы, подвергали поруганию и посмеянию. Иринарх переносил все поношения и обиды с кротостью и смирением, постоянно восхвалял Бога и молился за обидчиков.
   Пришел в монастырь посадский человек по имени Алексей, упросил о встрече с Иринархом, поведал, что много наслышан о его подвижничестве, и хотел бы служить старцу, чтобы тот принял его и научил кротости и смирению и Заповедям Господним. Старец, обладавший даром провидения, сразу понял, что просьба идет от чистого сердца, принял пришельца, призвал священника и диакона, велел совершить постриг и нарек его Александром. Он стал жить в одной келье с Иринархом, делить с ним радение, молитвы и послушание и писать его житие.
   Бог дал Иринарху прозорливость, потому многие страждущие шли к нему. Старец никому не отказывал, принимая дары с благодарностью. Только себе ничего не оставлял – все раздавал нищим.
   Не только для молодых мирян был Иринарх примером подвижничества – в Борисоглебском монастыре старец Леонтий, следуя трудам и добродетелям Иринарха, сковал себя железами и носил на себе тридцать три медных креста. Вскоре решил Леонтий удалиться в пустынь, на что испросил благословения у старца, оставляя на хранение ему свои кресты, за которыми обещал вернуться. Иринарх уговаривал его не уходить в пустынь, потому как открылось ему, что будет Леонтий убит безбожными разбойными людишками. Но Леонтий смиренно говорил, что как Бог велит, так и будет. Видя упорство старца Леонтия, Иринарх, который не мог открыть Леонтию будущее, благословил его, но сказал со слезами:
   – Дорогое чадо, Леонтий! Ты уже не возвратишься сюда за крестами.
   – Тогда пускай кресты эти тебе останутся, – ответил Леонтий.
   Ушел Леонтий в пустынь, а вскоре пришла горькая весть о том, что убили старца Леонтия лихие люди. После этого известия присоединил Иринарх кресты убитого старца к своим. Вскоре прислали ему из города Углича цепь трех саженей. В двух цепях провел он двенадцать лет.
   В том же Борисоглебском монастыре проживал старец Феодорит. Он жил в затворе двадцать пять лет и пять недель, но игумен Гермоген повелел ему нести послушание на монастырских службах, трудиться на братию. Феодорит подчинился и отдал свою цепь старцу Иринарху, у которого цепь стала длиной в девять сажен. И в такой цепи провел он двадцать пять лет.
   Игумен Гермоген поддался наветам наушников и сослал старца Иринарха из монастыря. Изгнанный из обители Иринарх пошел в Ростов и опять поселился в монастыре святого Лазаря, и провел в нем год и две недели, пребывая непрестанно в посте и молитве и помышляя о смертном часе.
   Игумен Гермоген все это время проводил в молитвах, переживая за свой поступок. Он был неглупым человеком, но легко поддавался внушению и порывам гнева. Осознав через молитвы неправедность поступка, Гермоген, превозмог гордыню, покаялся перед братией и послал звать Иринарха обратно, испросив у него прощения.
   Инок, посланный Гермогеном, пришел в Лазарев монастырь и сказал блаженному старцу:
   – Отче, не помяни нашей вины пред тобой, пойди на свое обещание в наш монастырь, ко святым страстотерпцам Борису и Глебу. Не мы, они в своем монастыре хозяева. Они тебя призвали в свой монастырь, не нам тебя изгонять.
   Вернулся кроткий духом старец Иринарх в Борисоглебский монастырь, заняв ту же самую келью и возложив на себя оставленные цепи. Опять в бесконечных молитвах и трудах потекли дни.
   А в это время был убит Лжедмитрий. Казалось бы, отступили смутные времена. Но было Иринарху во сне видение страшное: пожаром опаленная Русь, враг в Москве, церкви осквернены… Проснувшись, Иринарх разрыдался, огорченный увиденным. И тут просиял сверху свет и голос повелел:
   – Иди к Москве, поведай, что все так будет!
   Не мог старец ослушаться гласа, поданного свыше, послал учеников своих за игуменом, а когда тот пришел, поведал ему о видении скорбном и о гласе чудесном. Игумен повелел Иринарху покинуть затвор и немедля ехать к царю, возвестить ему о грядущем нашествии.
   Впервые за много лет покинув затворничество, отправился Иринарх в Москву. Долог путь до Москвы, прибыл в первопрестольную старец с учеником своим Александром за час до рассвета. И сразу отправились в соборную церковь Успения Пресвятой Богородицы, где долго молились.
   В это время царя известили о приезде Иринарха. Василий Иоаннович немало подивился прибытию великого затворника в Москву и повелел привести старца в Благовещенский собор, куда и сам направился. В соборе старец вознес молитву Пресвятой Богородице, благословил царя честным знамением. Царь расцеловал старца, немало подивившись многим «трудам», которые старец на себя возложил. И спросил, что заставило старца покинуть затвор? Какая нужда у него приключилась?
   – Господь Бог открыл мне, грешному старцу: я видел Москву, плененную ляхами, и все Российское государство. И вот, оставив многолетнее сиденье в темнице, пришел к тебе возвестить сие. И ты стой за веру Христову мужеством и храбростью.
   Выполнив наказ, данный ему свыше, старец тут же собрался в обратный путь. Когда он покидал собор, ученик его Александр взял его под одну руку, а сам царь под другую.
   Старца проводили к царице Марии Петровне, чтобы он благословил ее. Получив благословение, царица послала ему в дар полотенца. Но он не принял их и сказал:
   – Я приехал не ради даров, я приехал возвестить тебе правду. А теперь мне пора возвращаться к сидению моему.
   С почетом проводил царь необычного гостя, велев дать ему свой возок и конюха, чтобы доставить до самого Борисоглебского монастыря. Так, не пробыв в Москве и дня, вернулся старец в затвор, молиться о спасении Москвы и России, просить у Господа смилостивиться. Хотя казалось, что старец ошибся в предсказаниях своих: Шуйский разбил отряды Болотникова, взял Тулу, довершив разгром остатков приспешников Лжедмитрия.
   Но вскоре стало сбываться пророчество старца. Весной 1608 года, спустя всего несколько месяцев после побед Шуйского и взятия Тулы, началось наступление Лжедмитрия II. В битве при Болхове он разгромил царские войска и стремительно двинулся на Москву. А под самыми ее стенами уже рыскали польские отряды.
   Горели русские города, были разграблены и осквернены многие храмы. В 1609 году был взят и выжжен Ростов. Под стенами Москвы встали поляки, Лжедмитрий II раскинул лагерь под Тушином, отчего его стали именовать Тушинский вор.
   В 1608 году, в октябре, отряды Яна Сапеги вошли в Ростов, чтобы захватить в плен митрополита Филарета. Русская историография неохотно говорит об этом факте, поскольку Филарет, в будущем основатель династии Романовых, династии, триста лет правившей Россией, стал клятвопреступником. Но что было, то было. Приняв из рук польских оккупантов сан патриарха, Филарет кощунственно признал в Лжедмитрии II царевича Дмитрия, мощи которого 3 июня 1606 года сам перевозил из Углича в Москву.
   Один из польских воевод, Микулинский, вошел в Борисоглебский монастырь и подивился затворнику Иринарху. Спросил надменный лях старца:
   – В кого веруешь?
   – Я верую в Святую Троицу, Отца и Сына и Святого Духа, – отвечал затворник.
   – А земного царя кого имеешь?
   Старец безбоязненно и громогласно произнес.
   – Я имею царя Василия Иоанновича, иного никого и нигде не имею.
   Один из панов свиты сказал:
   – Ты, старец, изменник, ни в нашего короля, ни в царя Дмитрия не веруешь. Надо бы тебя посечь саблей.
   Старец отвечал:
   – Вашего меча тленного я нисколько не боюсь и вере своей, и царю русскому не изменю. Если за это меня посечешь, то претерплю сие с радостью: не много во мне крови для вас, а у моего живого Бога есть такой меч, который посечет вас невидимо, без мяса и без крови, а души ваши пошлет на вечную муку.
   Пан Микулинский и его свита подивились такой упрямой вере и ушли, не тронув ни старца, ни монастыря.
   Через короткое время возле монастыря остановились отряды Яна Сапеги. Отряды воеводы Михаила Скопина-Шуйского, получившего благословение старца, побили Сапегу. В отместку он решил сжечь Борисоглебский монастырь.
   В монастыре началась печаль великая, игумен в страхе бежал. Братия слезно прощалась друг с другом. Иринарх утешал своих учеников и всю братию:
   – Не убоимся пожжения и посечения от иноверных: если нас пожгут или посекут, то мы явимся новыми мучениками и получим венцы на небе от Христа Бога нашего!
   В монастырь прискакал с разведкой ротмистр Кирбитский. Он увидел келью старца и очень тому удивился, поскакал обратно и рассказал все Сапеге. Воевода так же немало был удивлен и отправился в монастырь, желая сам увидеть затворника. Войдя в келью Иринарха он подивился, как можно жить в такой тесноте: от стены до стены рукой достать, ни печки, ни постели, одно оконце малое, да еще прикованным и с многими железами на теле. Он сказал:
   – Благослови, отче! Как ты терпишь такую великую муку?
   Старец отвечал:
   – Бога ради сию темницу и муку терплю. Сопровождавшие Сапегу ляхи стали говорить о том, что старец не молится ни за короля польского, ни за Дмитрия, а молится за Шуйского, которого царем почитает. Старец ответил с достоинством:
   – Я на Руси рожден и крещен, за русского царя и Бога молю.
   – Правда в батьке велика, – сказал Сапега, – в которой земле жить, тому царю и служить.
   – А ты, господин, возвращайся в свою землю: грех великий тебе в Руси воевать! Если же не уйдешь или опять придешь и не послушаешь Божия слова, то будешь убит.
   Пан Сапега поначалу нахмурился, но после умилился такой твердости духа и спросил:
   – Чем мне тебя одарить? Я ни здесь, ни в иных землях не видывал такого крепкого и безбоязненного монаха.
   – Я Святому Духу не противник, от Святого Духа и питаюсь. И как Святой Дух тебе внушит, так то и сделаешь.
   Сапега сказал:
   – Прости, отче, – поклонился и ушел, велев в этот монастырь польскому войску не заходить.
   Не послушал совета старца отчаянный воевода, долго еще воевал на Руси. В 1611 году прорвался с обозом в московский Кремль, осажденный ополченцами, там и настигло его пророчество старца – тяжелый недуг унес Сапегу в могилу.
   По всей Руси ширилась слава о заточнике Иринархе. В лютые времена безбожья и смуты, шли к нему в монастырь за словами утешения и правды. Нескончаем поток людской: убогие, нищие, разоренные…
   Весной 1609 года прискакали посланцы от юного князя Михаила Скопина-Шуйского. Собрался князь в поход на самозванца, просил благословения у старца. Затворник Иринарх с радостью великой послал ему благословение и свой крест.
   И свершилось чудо великое – одну за одной одерживал победы юный князь: бил он врага под Торжком, под Тверью, освободил Александровскую слободу, снял осаду с Троице-Сергиевой лавры. Смятение великое в стане противника: тушинцы разделились на два лагеря, Лжедмитрий II, прихватив Марину Мнишек, бежал в Калугу, туда же сбегались остатки тушинцев. 12 марта во главе войска князь Скопин-Шуйский въехал в освобожденную Москву, встретившую его всеобщим ликованием.
   Старец Иринарх, обладая провидческим даром, знал о победе и послал ученика Александра к князю Михаилу в Москву за крестом, данным ему на помощь. Князь отдал крест и послал старцу благословенное послание и дары. Приняв с радостью святой крест, преподобный дары передал в монастырскую казну, а сам произнес молитву благодарственную Господу за оказанную помощь.
   Народ ликовал, а бояре были серьезно озабочены – во времена всеобщего предательства, клятвопреступлений, интриг и трусости юный князь, осиянный славой побед, становился опасен для многих из них. Как нет предела лести боярской, так нет предела и боярскому коварству. В глаза они льстили спасителю Москвы и России, открыто выступить против него боялись – гнева народного опасались. И вот зазвали они его на крестины князя Ивана Михайловича Воротынского, поднесла дочь Малюты Скуратова князю кубок вина отравленного. В самый разгар пиршества стало князю плохо, кровь носом пошла, сознание потерял. Отнесли его в покои, пытались спасти, да противоядия не нашлось.
   Беда не приходит одна. В Борисоглебский монастырь был прислан новый игумен – Симеон, характером лютый и нравом невоздержанный. Он приказал старцу Иринарху быть в церкви на все молитвы. Старец же носил на себе железа, как считают некоторые исследователи, около 160 килограммов, а постоянными постами и воздержанием плоть свою иссушил настолько, что по крохотной келье с трудом передвигался. Ляхи-иноверцы подвигам старца должное отдавали, уважение ему оказывали. Но игумен Симеон сердцем был черств. Пришел он с монахами-завистниками к старцу в келью, перевернули все вверх дном и забрали все припасы до крошечки. Оставили только четыре пуда меда, припрятанные одним из учеников затворника.
   Когда игумен и монахи ушли, ученик Александр сказал об этом старцу. Иринарх же напомнил своим ученикам притчу о некоем отце-затворнике, которого ограбили жестокие разбойники, а он помогал им собирать вещи. Когда они ушли, унося награбленное, затворник догнал их, с поклоном протянув оставленную незамеченную вещицу. Тогда разбойникам стало стыдно, они раскаялись и вернули затворнику награбленное.
   Ученик Александр, по указу старца, последовал этому примеру и поведал игумену, что не все они из кельи забрали: осталось еще меда четыре пуда. Игумен оказался хуже разбойников, он велел служкам забрать оставшееся и, еще раз обыскав келью Иринарха, вынести все, даже ветошь худую.
   В тот же вечер старец Иринарх видел юношу в ослепительно белых ризах. Юноша стоял возле него и говорил о немилостивом поступке игумена, а потом исчез.
   Игумен же никак не мог злобу свою укротить. Чуть утро на монастырский двор пришло, явился он опять в келью затворника, приказав вывести его оттуда на улицу. Четыре человека с трудом вывели отягощенного «трудами» железными затворника, а игумен и еще пятеро монахов вынесли цепь железную, которой Иринарх был прикован.
   Выволакивали старца безо всякой жалости. Когда волокли, выломали ему левую руку и бросили его во дворе, возле церкви. Там и пролежал старец в грязи, на холодной земле, вознося громкие молитвы Господу Богу, чтобы не поставил Он сих деяний в грех гонителям его, ибо всуе мятутся, не ведая, что творят. Учеников же от старца удалили, насильно расселив по другим кельям.
   Когда лежал Иринарх во дворе, снова явился ему юноша в белых ризах и сказал:
   – Услышал Бог молитву твою и терпение твое: если испросишь чего, будет дано тебе.
   Сказав эти слова, юноша стал невидим. Ученик Иринарха, Александр, тайком пришел в прежнюю келью, встал перед иконой и молился:
   – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Долго ли нам, Господи, в скорби сей быть с учителем своим и терпеть от сих зверообразных людей и пьяниц. Но да будет воля Твоя святая!
   И был ему голос:
   – Иди к игумену и скажи ему: зачем противишься судьбам Божиим?
   Воодушевленный голосом свыше, старец Александр пришел к игумену и сказал:
   – Отпусти старца Иринарха в его келью, вместе с учениками, чтобы тебе не погубить свою душу, борясь против судеб Божиих.
   Игумен опомнился, благословил старца и обоих учеников его, вернув их в затвор. Старец, возвратившись в келью, благодарил Бога за избавление от гонения и молился о даровании терпения. И был ему голос:
   – Дерзай, страдалец Мой, Я с тобою всегда: Я ждал твоего подвига, и терпению твоему дивились ангелы. Теперь уже больше не будет на тебя гонений, но ждет тебя уготованное тебе место в Царстве Небесном.
   Иринарх слезно молился, а вскоре игумена Симеона удалили из монастыря.
   Бояре же недолго радовались, что им удалось извести князя Скопина-Шуйского. Опять на Русь двинулись польские войска и встали под Москвой. Предательство порождает предательство, трусость порождает трусость. Горожане не захотели встать на защиту бояр, впустили ляхов в Москву, выдали им царя Василия Шуйского, которого оккупанты тут же отправили в Польшу, в плен. Но и надеявшиеся спастись ценой предательства не нашли для себя выгоды – Москву безжалостно ограбили и пожгли.
   Польские войска воеводы Яна Каменского подошли к Борисоглебскому монастырю. Большинство монахов в страхе покинули обитель. Остался в монастыре сам старец и его ученики да совсем немного монахов. Старец Иринарх бесстрашно проповедовал польским воинам уходить из земли русской, грозя им гибелью неминучей. Всем, кто соглашался покинуть землю русскую, давал старец свое благословение. Явился к нему тайно сын воеводы Каменского испросить благословения на возвращение домой.
   – Иди в землю свою и будешь жив, а не уйдешь – быть тебе убитому, как воеводе Сапеге.
   Ушел сын воеводы и рассказал отцу о благословении старца и словах его. Пошел сам воевода Каменский к затворнику:
   – Благослови меня, батько, идти в свою землю, как благословил сына моего.
   Старец и его благословил, повелев:
   – Только не трогай монастыря и братии и города Ростова.
   Увел свои отряды пан Каменский в земли польские, не тронув ни монастыря, ни города.
   А по всей Руси народ молился о том, чтобы Господь очистил, наконец, землю от врагов. Повсюду люди собирали деньги, отдавали последние запасы, сами брали в руки оружие, просили славного воеводу князя Дмитрия Михайловича Пожарского идти на Москву, освободить ее. Нижегородский купец Козьма Минин собирал деньги и ополчение народное в помощь князю. Ополчение собиралось в Ярославле. Со всей Руси шел туда народ православный.
   Русское ополчение, стоявшее под Москвой, звало князя Пожарского идти на помощь. Но тот колебался, поскольку в рядах московского ополчения была смута: воевода Заруцкий убил выбранного народом воеводу Ляпунова. Старец Иринарх послал князю Пожарскому просфору и благословение, велев ему безбоязненно идти к Москве, не боясь никого.
   – Увидите славу Божию, – передал старец наказ воеводе.
   И ополчение двинулось к Москве. Остановилось войско в Ростове, и князь Дмитрий Пожарский с Козьмой Мининым отправились в Борисоглебский монастырь к затворнику Иринарху. Старец принял их, благословил и дал в помощь святой крест, который давал Скопину-Шуйскому. Осененные благословением и святым крестом, двинулись рати к Москве, освободили ее от врагов.
   Не только в Москве, по всей Руси радость была великая, а в монастыре Борисоглебском – печаль: требовали с монастыря дань большую, монастырь же был опустошен войной. По просьбе игумена братии и монастырских крестьян отправил Иринарх своего ученика, старца Александра, в Москву, повелел бить челом князю Пожарскому и взять у него крест. Князь с благодарностью вернул крест, а монастырю выдал грамоту, освобождающую на долгие годы от всех податей.
   По приговору земства – представителей всех сословий земли русской, в 1613 году на царство был избран юный князь Михаил Федорович Романов, поскольку Василий Шуйский в польском плену умер. Настали на Руси мирные времена. Иринарх непрестанно молился и постился, защищал обиженных, исцелял больных и бесноватых, утешал страждущих.
   Все в мире имеет начало и конец. Пришла пора покинуть земную обитель преподобному Иринарху. Предвидя свою кончину, призвал он учеников своих и наставлял их. Александр и Корнилий, его любимые ученики, печалились, что покидает их мудрый наставник, в слезах просили его молить о них Бога. И старец говорил им в утешение:
   – Я отхожу от вас телом, а духом с вами буду неразлучно. Если кто начнет притеснять Сию обитель мою, свыше данную от Бога и искупленную и выпрошенную у игумена и братии, то пусть их судит Бог и Матерь Божия.
   Простившись и дав прощение и последнее целование монастырской братии, преподобный стал на последнюю молитву, долго молился и тихо отошел.
   Случилось это в 1616 году 13 января в день памяти святых мучеников Ермила и Стратоника с пятницы на субботу в девятом часу ночи. По благословению и повелению преосвященного митрополита Ростовского и Ярославского Кирилла погребение схимонаха Иринарха совершали борисоглебский игумен Петр и его духовный отец иеромонах Тихон, диакон Тит и ученики его, старцы Александр и Корнилий. По завещанию преподобного Иринарха, гроб его положен в уготовленной им самим пещере.
   После старца Иринарха осталось: сто сорок два креста медных, семь пудов плечных, железная цепь в двадцать сажен, которую он надевал на шею, железные путы ножные, восемнадцать медных и железных оковцев, которые он носил на руках и на груди, связни, которые носил на поясе, весом в пуд, палка железная, которою он смирял свое тело и прогонял невидимых бесов. В этих «трудах» праведных старец Иринарх прожил тридцать восемь лет и четыре месяца.
   Его молитвами, провидением и его благословением спасены Москва и Русь.

   Память преподобного Иринарха, затворника Ростовского Борисоглебского монастыря, что на Устье, празднуется 13 января, в день преставления, 23 мая вместе с Собором Ростово-Ярославских святых.

Колдун и чернокнижник

   Вся чудесность Брюса состояла в разносторонних энциклопедических знаниях…
Лев Толстой
   Яков Вилимович Брюс 1 (11) мая 1669, Москва (Псков) – 19.04.1735, д. Глинки, Богородского уезда, Московской губернии

   О потомке шотландских королей, знаменитом сподвижнике Петра I, ярком государственном деятеле, эрудите и ученом, страстном коллекционере и талантливом изобретателе Брюсе написано немало – слишком уж неординарная личность. Правда, серьезных научных исследований среди этих работ – по пальцам пересчитать, больше переложений бесконечных сказаний и легенд. Возможно, поэтому личность Якова Вилимовича по-прежнему остается загадочной, а его жизнь – полной тайн. И пожалуй, в замысловатых хитросплетениях его судьбы и поступков уже невозможно отделить реальность от вымысла. Да и надо ли?
   Взять тот же знаменитый «Брюсов календарь», «в коем по состоянию погоды предсказывается на каждый год урожай и неурожай хлеба и всего произрастающего, также описываются темпераменты каждого человека, судя по тому, кто под которым из двенадцати небесных знаков родился». Судя по названию, Яков Вилимович должен иметь к этому календарю самое непосредственное отношение. Однако это не совсем так. Госпожа История любит загадывать загадки, заметать следы, переплетать судьбы. Давай, дорогой читатель, запасемся терпением и попробуем сами во всем разобраться. Ну, если не во всем, то хотя бы в некоторых моментах, как говорится, попытка – не пытка. Канвой нам будет официальная биография Брюса.
   Яков Вилимович Брюс родился в Москве… Вот отсюда уже начинаются вопросы, потому что в некоторых источниках местом рождения Брюса указывается город Псков. Попробуем еще раз. Яков Брюс родился в. во всех энциклопедиях читаем: в 1670 году. Однако, относительно недавно исследовательница Н. Г. Крейн обнаружила надгробную проповедь первого пастора лютеранской кирхи Фрейгольда, в которой говорилось, что Яков Вилимович Брюс прожил 65 лет, 11 месяцев и 18 дней. Эти скрупулезные подсчеты продолжительности жизненного пути одного из тех, кого принято называть «птенцами гнезда Петрова», позволяют уточнить дату его рождения, которой следует считать 1(11) мая 1669 года.
   Его отец – Гвилем Робертович (в русской транскрипции Вилим Романович) приехал в Россию в 1649 году из Шотландии и поступил на службу к царю Алексею Михайловичу Тишайшему. Участвовал в двух войнах, получил несколько ранений и за боевые заслуги был пожалован поместьями, а в 1658 году произведен в чин полковника. Воинская доблесть была у древнего и славного рода Брюсов в крови. Далекий предок, Роберт Брюс, стал национальным героем, добившись в 1328 году независимости Шотландии от Англии. Ему посвящены стихотворение Роберта Бернса «Брюс – шотландцам», поэма Джона Барбора «Брюс» и одноименная опера Россини.
   Но вернемся от предка к потомку. Детство Якова Брюса прошло в Пскове, где он получил хорошее домашнее образование и почувствовал вкус к математике и естественно-научным дисциплинам. Когда ему было одиннадцать лет, умирает отец, и через два года Яков вместе со старшим братом записываются рядовыми в «потешный полк» Петра I. В 1686 году он уже корнет (прапорщик) кавалерии, принимает участие уже не в «потешных», а настоящих боевых Азовских походах князя Голицына в 1687 и 1689 годах. В 1688 году становится поручиком, а по окончании кампании награждается поместьем и деньгами. Кстати, за всю свою карьеру Брюс получит в общей сложности более 700 поместий.
   В 1689 году Брюс возвращается в свиту Петра, чтобы стать его практически неразлучным спутником в походах и путешествиях. Через два года он назначается в Белгородский полк под командование боярина и воеводы Бориса Петровича Шереметева, еще через год – пожалован в ротмистры (капитан кавалерии). Летом того же, 1693 года, Петр берет его с собой в Архангельск, чтобы оставить на него и Апраксина начатые дела: строительство заложенного адмиралтейства, Новодвинской крепости и первого корабля «Святой Павел». На следующий год Петр вновь посетит Архангельск и возвратится в Москву вместе с Брюсом, чтобы поручить ему новые заботы. Карьера Якова Вилимовича стремительна: в начале января 1695 года он получает чин майора, а в Азовском походе 1696 года последовательно становится подполковником и полковником. Во время осады Азова Брюс занимается составлением карты от Москвы до берегов Черного моря по результатам замеров генерал-майора фон Менгдена. Позже, по желанию Петра, карта будет напечатана в Амстердаме в типографии Тессинга.
   В марте 1697 года Брюс едет вместе с возглавляемым Петром Великим посольством в Голландию. Свободно говорящий на английском, немецком и голландском языках, Брюс не только выступает в качестве переводчика молодого царя, скрывавшегося под личиной «волонтера» Петра Михайлова, но и, по всей видимости, соблюдает научные интересы государя. Во всяком случае, Брюсу было поручено приобретение математических и астрономических приборов, книг по навигации, кораблестроению, артиллерии, фортификации и другим отраслям знаний, а также подбор и наем на службу в Россию специалистов и мастеровых.
   1698 год Брюс проводит в Лондоне. Известно, что Петр заплатил Дж. Колсону 48 гиней за обучение Якова Брюса «в течение шести месяцев, как обусловлено контрактом, включая кров и пропитание». Немалая сумма была оставлена и самому Брюсу на покупку специальной литературы. В некоторых источниках указывается, что Брюс даже прослушал курс лекций в Оксфордском университете, усердно занимаясь математикой и астрономией под руководством английских ученых.
   Вполне возможно, Брюс был лично знаком с великим Ньютоном. Что же касается трудов автора основных законов механики по математике, физике, астрономии и оптике, то, наверное, Яков Вилимович, действительно был первым в России человеком, понявшим их грандиозное значение. Канадский профессор Валентин Босс, автор книги «Ньютон и Россия», нашел в Англии рукопись Брюса «Теория движения планет», датированную 1698 годом. По его утверждению, это первая работа русского ученого о законе всемирного тяготения.
   Петр I тоже не терял времени даром. За это время он прошел полный курс артиллерийский наук в Кёнигсберге, изучил корабельную архитектуру и черчение планов на верфях Амстердама, теоретический курс кораблестроения в Англии. Вел политические переговоры через «великих послов»: Лефорта, Головина, Возницына. Однако Великое посольство, не завершив в полной мере своей миссии, было прервано: 25 августа 1698 года Петр срочно возвращается в Москву из-за стрелецкого восстания.
   Через несколько месяцев, закончив обучение, возвращается в Россию и Брюс, чтобы начать на практике претворять в жизнь свои обретенные за границей великие познания. Первым его научные консультации получает тот, кто оплачивал учебу. В марте Брюс в письме Петру I в Воронеж подробно объясняет, как вести наблюдение за предстоящим солнечным затмением и как изготовить для этой цели зрительную трубу. А через три месяца он посылает Петру уже в Таганрог подробнейший чертеж и описание, как определить высоту полярной звезды и отыскать полюс с помощью простейших инструментов – «циркула и линеала».
   Тогда, на рубеже веков, начинаются события, имевшие как закономерные, так и непредсказуемые последствия для Москвы, москвичей, самого Брюса, да и всего государства Российского.
   Подавив стрелецкое восстание, вернувшись к делам неотложным, коих в планах у амбициозного царя было немало, Петр затевает надстройку Сретенских ворот, якобы вдохновленный ратушами Северной Европы. Созданная башня называется Петром «Сретенская по Земляному городу», а после его смерти входит в историю как знаменитая Сухарева башня. Это название дается не случайно.
   В 1692–1695 годах по инициативе Петра талантливым архитектором Михаилом Чоглоковым близ стрелецкой слободы полка стольника Леонтия Панкратьевича Сухарева были сооружены Сретенские ворота, над которыми находились палаты, окруженные открытой галереей. Первоначально помещениями башни пользовался тот самый караульный стрелецкий полк Сухарева. Кстати, во время стрелецкого восстания полк остался преданным Петру и последовал в Троице-Сергиев монастырь вслед за двумя потешными полками.
   В 1698–1701 годах над палатами надстроили еще один этаж и четырехъярусную башню с «боевыми» часами (курантами) с неподвижной стрелкой и вращающимся циферблатом. Вернее, было два циферблата: один обращен на север, другой – на юг. Установка часов совпала с введением Петром I нового календаря и счета времени (начало суток с 12 часов ночи). По высоте (64 метра) Сухарева башня приближалась к самым большим башням Кремля – Спасской и Троицкой. Кроме того, Сухарева первой из башен была украшена золоченым двуглавым орлом с короной на голове, скипетром и державой в когтях, с множеством стрел, изображающих молнии вокруг ног орла. (Правда, орел «улетел» с нее тоже раньше, чем с Кремлевских башен, в 1919 году.)
   Когда, в 1701 году стрелецкие войска были упразднены и расформированы, в башню переехала учрежденная Петром Школа математических и навигацких наук – первое специализированное светское учебное заведение в Москве. Существует мнение, что идею открытия подобной школы, внесшей огромный вклад в создание новой морской державы, подал Петру не кто иной, как Яков Вилимович.
   В самом верхнем ярусе башни Брюс оборудовал астрономическую обсерваторию, собственный кабинет и научную библиотеку и с 1702 года во время своих, надо заметить, нечастых наездов в Москву ночи напролет просиживал за телескопом. Постоянно мерцающий по ночам свет на самом верху башни будоражил фантазию горожан. Среди москвичей поползли слухи, что Брюс спознался с нечистой силой, получил от нее дар пророчества и много тайн.
   Башня представляла собой чрезвычайно массивное сооружение: толщина стен первого этажа превышала два метра. Это делалось не с целью защиты – в стенах устраивали проходы и лестницы. И, когда родилась легенда о некоей Черной книге, полученной Брюсом от темных сил, людская молва указала на башню: книга должна быть замурована в ней (не то в основании, не то в стенах, не то в подземных ходах). Москвичи перешептывались, что магическая книга открывала Брюсу все тайны, и он мог с помощью этой книги узнать, что находится в любом месте на земле: у кого, что и где спрятано. И никому кроме самого Брюса она в руки не дается и находится в таинственной комнате, куда никто не решается войти. Отсюда и прозвище «чернокнижник». А книгу Брюс якобы замуровал перед смертью, чтобы она никому не досталась. Мы еще вернемся к этой легенде, но несколько позже.
   Наблюдение за звездным небом хоть и занимательное занятие и для науки важное, но для Брюса в этот период его жизни – далеко не главное. В начале 1700 года в России учреждается регулярная армия, и Брюс становится родоначальником российских артиллерийских войск, принимает участие в подготовке войны со шведами, преуспевает в строительстве фортификационных полевых сооружений. Его идея создания артиллерийских соединений как боевых тактических единиц не оставляет Петра равнодушным – Брюс пожалован в генерал-майоры от артиллерии. Небезызвестная неудача в начавшейся Северной войне (1700–1721) первого похода к Нарве навлекла на Брюса гнев вспыльчивого Петра, отрешившего его от должности начальника артиллерии на год.
   Однако на заводах отливаются орудия по чертежам, «присланным от Брюса», а в 1701 году русская армия опередила Западную Европу на полстолетия, создав конную артиллерию. В том же году Петр, сменив гнев на милость, назначает Брюса губернатором Новгорода, которым тот управлял четыре года. Вместе с тем Яков Вилимович активно воюет, участвуя почти во всех крупных сражениях. Он содействовал взятию Нотебурга (Шлиссельбурга) в 1702 году и Ниеншанца в 1703, завоевывал Нарву и Иван-город. В июле 1706 года Брюс получает чин генерал-майора, а в октябре участвует в блестящей победе Меншикова над шведским генералом Марфельдом под Калишем. Петр награждает его своим именным портретом с алмазами, а король Польши Август II жалует ему орден Белого Орла. Два следующих года Брюс неотлучно находится в армии, совершенствуя артиллерию и обучая солдат и офицеров. В свободное от воинской доблести время читает и переводит книги, в частности, в 1708 году заканчивает перевод «Геометрии словенски землемерия», ставшей первым печатным учебником в России.
   Но на войне как на войне, и Брюс отличается в битве при деревне Лесной (1708), командуя левым флангом армии, и в сражении под Полтавой (1709), управляя всей русской артиллерией, состоявшей из 72 орудий. Именно артиллерия под командованием Брюса решила исход Полтавской битвы, сокрушив огнем шведские полки Карла XII. За Полтаву Яков Вилимович был награжден орденом Святого Андрея Первозванного, а 21 декабря 1709 года он участвует в триумфальном шествии Петра по Москве в ознаменование победы под Полтавой.
   В мае 1710 года Брюс вместе с осадной артиллерией прибывает под Ригу под начало Б. П. Шереметева и принимает участие в осаде и взятии Риги. Через два месяца он вместе с русскими войсками вступает в город.
   В 1711 году Брюс сопровождает Петра в Прутском походе и становится генерал-фельдцейхмейстером. Вместе с царем едет в Западную Европу, выполняет ряд его дипломатических поручений, заводит личные контакты с видными учеными, посещает их лаборатории и библиотеки, закупает новинки научной литературы и произведения искусства, приглашает в Россию «опытных офицеров и всякого звания художников». Доверяя широким познаниям и деловой экономности Брюса, Петр в сопроводительной грамоте писал: «И что он, генерал наш, им в контрактах обещает и заключит, то от нас все сдержано будет без умаления». В Торгау Брюс знакомится с Готфридом Вильгельмом Лейбницем, с которым будет переписываться до 1716 года – года смерти немецкого ученого.
   В 1712–1713 годах Брюс снова в армии, командует объединенной русской, датской и саксонской артиллерией в Померанском походе. Закончив службу на военном поприще, выполняет в Германии поручения Петра по найму на русскую службу специалистов и ремесленников: «мастеровых людей знатных художеств, которые у нас потребны» (архитекторов, живописцев, садовников). Приобретает инструменты для научных и мореходных целей, художественные произведения и редкости для царского собрания.
   Мы уже отмечали, что дела военные не мешали Брюсу заниматься и сугубо гражданской деятельностью, стоит вспомнить хотя бы создание им географической карты во время Азовского похода или переводы специальной литературы. Надо отметить, что Петр, высоко ценивший разносторонние научные познания Брюса, широко использовал их и в мирных целях. Так в 1706 году царь передал в его ведение Московскую гражданскую типографию. А через три года из ее стен вышли в свет первые листы календаря, ставшего самым популярным в России на протяжении более двух веков и получившего известность как «Календарь Брюса», или «Брюсов календарь», или просто «Брюс».
   Первые два листа календаря вышли в 1709 году, третий и четвертый – в 1710-м, пятый, пояснительный, – в 1711-м. Второе издание – на одном листе вместо пяти – состоялось в 1715 году.
   Уникальная судьба этого календаря достойна подробного рассказа. В первом издании «Брюсов календарь» печатался несколько лет и был настенным: большие гравированные листы содержали богато иллюстрированные таблицы, в которые была сведена воедино масса астрономических данных. Как то: «Предзнаменование времени на всякий год по планетам» или «Предзнаменование действ на каждый день по течению Луны в Зодии», или «Календарь повсеместный». Любой календарь, как известно, через год устаревает, но этот был «неисходимым», то есть «вечным» и содержал предсказания на каждый день на 112(!) лет вперед.
   Однако составителем этого известного издания был вовсе не Брюс, а незаслуженно забытый «царский библиотекариус» Василий Киприянов (Киприанов), трудившийся «под надзрением его превосходительства генерал-лейтенанта и кавалера Якова Вилимовича Брюса». Что это: забывчивость Истории, капризы человеческой памяти или нечто большее?
   Сошлемся на мнение В. В. Алексеева, исследователя истории русских календарей. «То, что удалось Киприянову, было не под силу другим издателям.
   Важно было не только желание или содружество просвещенных людей, но и влиятельное покровительство, которое и обрел типограф в лице Якова Брюса.
   Календарь – это их общее детище, нежданно получившее завидную популярность. В этом заслуга издателей, сумевших заинтриговать народ, подтолкнуть его к познанию незнакомого мира.
   Спрос на таблицы был немалый. Еще работая над первыми выпусками, Киприянов приступает к изданию книги в виде альбома. Ни один храм в те годы не возводился так долго, как печаталось это прекрасно гравированное произведение. Первые листы были отпечатаны в 1709 году, а дальнейшая канва выпуска прослеживается по страницам, на которых проставлены даты. Так на карте Московской губернии значится: «в 1726 году месяца августа, тщанием В. К.». Василий Киприянов – руководитель типографии умер в 1723 году. Его верным помощником был старший сын, тоже Василий, который и допечатал как эту карту, так и последующие листы. <…> Старшему наследнику потребовалось еще 20 лет, чтобы завершить дело жизни своего родителя. Последний, 47-й лист, книги отпечатан в царствование Елизаветы Петровны.
   Грандиозный труд, вобравший в себя духовные и астрологические, географические и астрономические сведения, закончен. Начала свое триумфальное шествие «Книга, именуемая Брюсовской календарь», названная так в честь Якова Брюса, умершего еще в 1735 году».
   Насколько выходило участие Брюса в создании знаменитого календаря за рамки формального «надзрения» и был ли он, сам серьезно увлеченный астрологией и астрономией, как бы сейчас сказали, научным консультантом Киприянова, – ответить трудно. Однако напомним, что в это время Яков Вилимович достаточно активно участвует в военных кампаниях Северной войны, командуя артиллерией. А Василий Киприянов и сам был личностью незаурядной: торговец свечным товаром и поставщик Оружейной палаты он увлекался математикой и астрологией, знал навигацию и иностранные языки, владел искусством гравирования, составлял карты и учебные пособия, написал сочинение «Планетик» (по сути – первый в России сборник гороскопов), посвятив его царю Петру и царевичу Алексею. Многие, не без оснований, считают, что «Планетик» и подал Петру I идею выпустить общедоступный календарь. Известно, что в 1706 году Брюс, находясь в Москве, писал Василию Киприянову наставление: «Господин Киприянов. Ежели в какой твоей печати имя государя царевича (Алексея Петровича) помянетца, то тебе не надлежит писат великаго государя царевича благородным, понеже во иных странах всякой шляхтич знатной пишется «благородным», а надлежит писать Его Царская Высокость». Рискнем предположить, что наставление относилось как раз к «Планетику».
   Однако вернемся к легендарному календарю. Созданный чаяниями Василия Киприянова и его сыновей (кстати, не только старшего, но и младшего сына назвали в честь отца), календарь позволял получать предсказание погоды, рекомендации по проведению сельскохозяйственных работ, по поддержанию здоровья и другим важным делам. Это была энциклопедия, содержащая огромное количество разнообразной информации и ответы на самые насущные вопросы народной жизни. Помимо собственно предсказаний (астрономических, экономических и политических), календарь содержал обширную справочную часть. Вот некоторые ее разделы:
   – Таблица исчисления лет праотцов от потопа до Иакова;
   – «Неисходимая пасхалия» (вечный календарь расчета Пасхи);
   – «Исчисление долготы, широты и великости начальнейших недвижимых звезд.»;
   – Графическая схема древней системы Вселенной: «Четыре мира по разумению древних.», включающие «мир первый преначальный, или образный и мыслительный», «мир второй, ангельский», «мир третий, звездный» и «мир стихийный, или телесный»;
   – Лунный календарь (фазы и продолжительность пребывания Луны над горизонтом – «фигура осияния Луны»;
   – Погода в зависимости от прохождения Луной знаков Зодиака;
   – Таблица расстояний от российских городов до Москвы;
   – Перечень станций на почтовых трактах, включая дорогу в Китай, и расстояний от них до Петербурга, а также расстояния до столиц европейских государств;
   – Географические координаты городов российских и иностранных;
   – Карты Московской (с планом Москвы) и Петербургской губерний;
   – Гербы Российской империи.
   Трудно сказать: «гадательный» ли характер таблиц или энциклопедическая суть предопределили грандиозную популярность календаря, вошедшего в историю рука об руку с именем Брюса. Ясно одно: имена его истинных создателей остались, пожалуй, только на их прижизненных изданиях.
   Подобное смещение акцентов при всей несправедливости достаточно закономерно. Будучи в Москве, Брюс ночи напролет наблюдает из своей обсерватории в башне за звездным небом. В том же 1709 году, когда выходит первый лист календаря, обсерватория впервые в России проводит научное наблюдение солнечного затмения. В сознании москвичей Брюс и звездное небо сливаются в единый образ. К тому же у Брюса непререкаемый авторитет ученого, обладающего обширнейшими знаниями. Его называют царским «звездочетом» и «арихметчиком» и приписывают ему способность с одного взгляда определить количество рассыпанных горошин и, не задумываясь ответить, сколько раз обернется вокруг оси колесо, прежде чем доедет от Москвы до Петербурга или Киева. Возможно, «гадательный характер» календаря укрепил слухи о Брюсе как прорицателе. Рассказывали, например, что Брюс «волшебством занимался, и все знал: и насчет месяца, солнца, и по звездам умел судьбу человека предсказать. Наставит на небо подзорную трубу, посмотрит, потом развернет свои книги и скажет, что с тобой будет. И как скажет, так и выйдет – точка в точку…». Приведем и мнение Льва Толстого, который писал: «Вся чудесность Брюса состояла в разносторонних энциклопедических знаниях, что и пугало простой народ, которому было невдомек, как это обыкновенный человек мог знать столько премудростей! Это и неудивительно, когда читаешь «Брюсов календарь». Это больше, чем календарь, это энциклопедия, написанная, кажется, на все случаи жизни, с замечательными статьями из разных наук и примечаниями к ним, с приметами, предсказаниями и указаниями образа жизни на многие годы.»
   Таинственность башне и ее обитателям добавляло и собиравшееся там по ночам «Нептуново общество» – тайный царский совет, увлекавшийся, по слухам, астрологией, магией и чародейством и бывший чуть ли не первой российской масонской ложей. Кроме Петра в общество входили еще восемь первых лиц государства, среди которых Брюс, Лефорт, Меншиков, Голицын, Шереметев.
   По преданию, Яков Брюс после смерти Лефорта в 1699 году возглавил «Нептуново общество».
   Между тем слава «Книги, именуемой Брюсовской календарь» росла с каждым годом. Одни издатели делали, говоря современным языком, репринтные издания книжного варианта календаря, подчеркивая: «Типография считает нужным обратить внимание публики, что календарь по желанию издателя печатался без всякого отступления от оригинала…» Другие, напротив, стремились к усовершенствованиям. Так в 1818 году появился «Брюсов планетник, дополненный и исправленный по руководству немецких астролого-астрономов с присовокуплением Таблицы несчастливых дней каждого месяца». Его издатели в обращении «К читателям» не преминули посетовать, что хотя «Брюсов планетник напечатан во многих Оракулах и Астрономических телескопах <…> издатели сих книг весьма его исказили и наполнили большими погрешностями.». В 1825 году в типографии Августа Семена выходит «Брюсов календарь, в коем по состоянию погоды предсказывается на всякий год урожай и неурожай хлеба и всего произрастающего, также описываются темпераменты всякого человека, судя по тому, кто под которым из 12 небесных знаков родился». В нем же раскрывается секрет: «Каким образом Брюс узнавал: когда будет ведро и ненастье, по солнцу, луне, звездам, небу, облакам, радуге и по некоторым из животных». И что действительно любопытно: дается «Изъяснение затмений солнечнаго и луннаго на 200 лет» (до 1995 года). Трудно удержаться от соблазна и не процитировать некоторые предсказания. «Генваря 1-го числа, если случится день ясный, будет год изобильный; 6 и 7 до 12-го, какая в те дни будет погода, такая и во все 12 месяцев; 14-го дня когда будет день ясный, то и год будет доброй; когда же день непогодной, то и год будет нехорош, ветрен и для скота тяжел». Или «Декабря 11-го солнце входит в знак Козерога; если случится рожденье луны перед полуднем, год будет изобильным, если будет гром, то год будет ветреный; когда в Рождестве будут ясные дни, то хлеба, вина, съестнаго, рыбы будет довольно; если ветрено и дождь, то тяжко людям». Что же касается «предсказаний Брюсом» изменений погоды, то, во всяком случае, в этом издании они не выходят за рамки «народных примет». Судите сами.
   «Мореходы примечают, что, когда на море играют на воде рыбы и тюлени, в скором времени непременно восстанет буря».
   «Идущий дождь и видимый в лужах пузырями, предвещает сильнейший и продолжительный».
   «Когда кошка прячется на печку, предзнаменует мороз».
   «Ежели луны не видно до 4-го дня по новолунии при южном ветре, то погода будет бурная во весь тот месяц».
   И напоследок: «Звон в ушах предвещает зимою оттепель, а летом непостоянную погоду и неясный день».
   Кроме собственно «Брюсовских календарей», в конце XVIII – в XIX веке на волне мистицизма и чуть ли не болезненного интереса ко всему таинственному и сверхъестественному выходит огромное количество «Оракулов», «Астрологических Телескопов», «Планетников» и прочее. Только упоминание о причастности к этим сомнительным изданиям «русского Фауста», «колдуна и чернокнижника» Брюса, делали их обреченными на успех у широкого круга читателей. Как здесь не провести параллели с современными рекламными компаниями в издательском бизнесе, достаточно вспомнить красноречивые: «от создателя бестселлера». Чтобы не быть голословной приведу для примера издание 1839 года: «Новейший полный Оракул. Угадывающий и предсказывающий в ясных ответах судьбу женихам и невестам, холостым и женатым. Составлен по запискам знаменитых астрологов, как то: Брюса, Алберта Великого и др., для приятного провождения времени с присовокуплением способов гадания на картах и кофе. В 4-х частях». Как бы ни ругали и ни уничижали подобные произведения критики, спрос на них остался по сей день.
   Однако вернемся к Брюсу. С 1713 года его семья живет в Петербурге на Литейной першпективе. Упомяну, что несмотря на занятость в период Северной войны, Брюс нашел время для участия вместе с Петром в закладке Санкт-Петербурга 16 мая 1703 года.
   Итак, он продолжает научную и издательскую деятельность. В 1715–1716 годах готовит к изданию Географический атлас из 24 карт. Переводит на русский язык географию Гюбнера, в которой по распоряжению Петра I исправляет главу о Русском государстве и заменяет традиционное для Западной Европы название Московия на новое, принятое у русских, – Россия.
   Издает лексиконы: русско-голландский и голландско-русский, Азбуку для начального обучения детей. В 1717 году в переводе Брюса выходит книга голландского ученого Христиана Гюйгенса «Космотеорос» и производит эффект разорвавшейся бомбы. А как еще должна восприниматься в начале XVIII века книга, в которой излагается гелиоцентрическая система Коперника?
   С 1717 года Брюс – президент единой Бергмануфактур-коллегии, ведавшей рудокопными заводами, артиллерией и заселением Петербурга ремесленниками. Он контролирует планомерную разработку ископаемых, занимается улучшением работы казенных предприятий, озабочен поощрением частного предпринимательства.
   В 1719 году принимается Берг-привилегия – законодательный акт, определявший общие принципы развития горного дела, согласно которому сокровища недр объявлялись собственностью царя, независимо от того, кому принадлежал земельный участок. Всем, кто «какого бы чина и достоинства ни был», разрешалось «во всех местах, как на собственных, так и на чужих землях, искать, плавить, варить и чистить всякие металлы».
   Брюс занимается решением многочисленных вопросов, связанных с организацией поиска руд и их экспертизы, отводом земли под заводы и рудники, обеспечением их рабочей силой, приглашением на российскую службу иностранных мастеров, выполнением обязательств промышленности перед казной, разбором жалоб владельцев предприятий и рабочих.
   В 1718 году Петр I отправляет сенатора Брюса первым министром на Аланский конгресс для переговоров о мире со Швецией. Смерть шведского короля Карла XII прерывает переговорный процесс.
   С февраля 1720 года забот прибавляется: Брюс возглавляет Монетный и Денежный дворы, а в сентябре участвует в осуществлении денежной реформы, активно занимается делами строящегося в Петербурге порохового завода. В феврале 1720 года под начало Брюса передан первый пороховой мастер Шмидт, а через несколько месяцев Брюс составляет рецепт лучшего, чем у Шмидта, пороха.
   В мае 1720 года Брюс становится генерал-директором над фортификациями и принимает в свое ведение «все крепости и в них обретающихся артиллерийских служителей и артиллерию, амуницию, цейхгаузы и прочее, что к артиллерии принадлежит».
   В 1721 году возобновляются мирные переговоры со Швецией. В. Н. Татищев утверждал, что Петр I, желая придать Брюсу больше значительности на переговорах, намеревался сделать его действительным тайным советником (это второй после канцлера чин в «Табели о рангах»). Но честный и щепетильный Брюс отказался и «сам его величеству представлял, что, хотя он подданной, но иноверец, оный чин ему неприличен и может впредь его величеству подать причину к сожалению». На переговорах дипломатический дуэт Брюса с А. И. Остерманом весьма энергично отстоял интересы России. По условиям Ништадтского мира к России отошли Лифляндия, Эстляндия, Ингерманландия, часть Карелии и Моонзундские острова. Благодарный Петр, взволнованно писал в ответном послании: «Трактат, вами заключенный, столь искусно составлен, что и Мне самому не можно бы лучше оного написать для подписи господ шведов. Славное сие в свете дело ваше останется навсегда незабвенным; никогда наша Россия такого полезного мира не получала! Правда, долго ждали, да дождались: за все да будет Богу, всех благ виновнику…» За дипломатические успехи Брюс получил титул графа Российской империи и поместье в 500 крестьянских дворов.
   Брюс был не только верным исполнителем державных замыслов Петра, но и принимал деятельное участие в его семейных делах. В свое время Петр поручил Якову Вилимовичу регулярно посещать царевича Алексея, очевидно, надеясь, что беседы умного и широко образованного человека повлияют на непутевого наследника. При дворе царевича состояла и супруга Брюса Мария (Марфа) Андреевна. Характерно, что под смертным приговором Алексею Брюс свою подпись не поставил.
   Весной 1723 года, когда Петр праздновал очередную годовщину бракосочетания с Екатериной, Яков Вилимович, распоряжаясь торжествами, устроил в Петербурге грандиозную процессию кораблей, поставленных на полозья и запряженных лошадьми.
   Французский посланник Кампредон рассказывал: «Царь ехал на 30-пушечном фрегате, вполне оснащенном и с распущенными парусами. Впереди в шлюпке в виде бригантины с трубами и литаврами на носовой части оного ехал распорядитель праздника, главный начальник артиллерии граф Брюс».
   7 мая 1724 года во время коронации Екатерины Брюс нес перед ней новую императорскую корону, а супруга Брюса была в числе пяти статс-дам, поддерживавших шлейф Екатерины. А 28 января 1725 года Брюс в последний раз служит Петру I, будучи главным распорядителем на его похоронах.
   После смерти Петра Брюс продолжает свои занятия и по коллегиям, и по артиллерии, но начавшийся передел власти между вельможами вынуждает его просить отставки. Надо полагать, что поводом к ней послужило невключение Брюса в состав Верховного тайного совета, учрежденного Екатериной I. Недоверие к новому правительству выражается в просьбе Брюса к Екатерине I выдать ему специальную Жалованную грамоту, подтверждающую права на поместья и графский титул. 31 марта 1726 года новоиспеченная императрица удовлетворяет эту просьбу, и 6 июня Брюс выходит в отставку с чином генерал-фельдмаршала и орденом Александра Невского. Вместе с женой он переезжает в Москву и покупает у А. Г. Долгорукова подмосковное «сельцо Глинково» в 42 верстах от Москвы, при впадении реки Вори в Клязьму.
   Отойдя от дел государственных, Яков Вилимович серьезно занялся любимым делом – наукой. Обустроив усадьбу Глинки и оборудовав в ней обсерваторию, он продолжил астрономические наблюдения, время от времени наведываясь в Москву, в Сухареву башню. Кроме того, он занимается проблемами чистой математики, разработкой проблем практической оптики, нахождением точных методов определения удельного веса металлов, отыскиванием способов очистки металла от посторонних примесей. (Его ученик В.Н. Татищев, будучи одним из руководителей московского Монетного двора, привлек его к работе.)
   Установленный Брюсом удельный вес золота, серебра, меди практически не отличается от современных значений. А хранящееся в Государственном Эрмитаже большое вогнутое металлическое зеркало для отражательного телескопа, изготовленное «собственным тщением» Брюса в августе 1733 года, и две, им же изготовленные зрительные трубы не уступают лучшим образцам и более позднего времени.
   Также Брюс увлекается медициной и оказывает помощь окрестным жителям, составляя лекарства из трав. Это породило новые слухи о том, что «он знал все травы, этакие тайные, и камни чудесные, составы разные из них делал, воду даже живую произвел, то есть такую воду, что мертвого человека живым и молодым делает». Легенды о живой воде, якобы созданной Брюсом («должно быть, не своей силой произвел!» – делали большие глаза рассказчики) обрастали столь яркими подробностями, что характеризовали скорее не Брюса, а рассказчиков. В вариациях на тему живой воды и проб Брюса ее чудодейственной силы над самим собой присутствуют то царь Петр и турецкий раб Брюса, то его же старик-слуга, омоложенный хозяином, и Брюсова жена. Заканчиваются эти рассказы тоже по-разному: иной раз не удается Брюсу ожить, то по воле царя, то по неосторожности жены. Интересно, что еще в конце 1830-х годов в Жиздринском уезде Калужской губернии, в селе Чернышине, некогда принадлежавшем Брюсу, жил столетний камергер прежних владельцев имения. И местные жители, передавая друг другу легенду о живой и мертвой воде, созданной Брюсом, и о его экспериментах над самим собой, указывали на старика-камердинера, как на того самого человека, который вспрыскивал водой изрубленного им же Брюса.
   Научные эксперименты и инженерные открытия графа порождали у местных жителей суеверный ужас, закрепивший за Брюсом славу колдуна. Стали рассказывать про дракона, влетающего по ночам в окна обсерватории, о том, что сам Брюс может летать, надев на руки огромные крылья, о горничной из цветов, о чарами замороженном летом пруде, на котором можно кататься на коньках… Да мало ли волшебных сказок может придумать русский народ, дай ему для этого повод? Но что характерно, хоть и подозревали Брюса в связях с нечистой силой, однако во всех рассказах он выступает в роли скорее доброго и чудаковатого волшебника, чем злого колдуна.
   В Глинках Брюс прожил около десяти лет, очень уединенно, якобы под охраной взвода солдат (приводятся даже оценки военных историков, по которым численность взвода составляла не менее тридцати человек). Умирал он в одиночестве: его дочери не пережили младенческий возраст, а жену он похоронил 30 апреля 1728 года.
   Брюс скончался в апреле 1735 года, немного не дожив до 66 лет. Был погребен в Немецкой слободе, в старой лютеранской кирхе (ныне улица Радио в Москве). Усадьба Глинки будет во владении Брюсов до 1815 года, в 1757 же году в конце парка наследники построят церковь и фамильную усыпальницу Брюсов.
   Так закончился земной путь Якова Брюса, и продолжилась жизнь легендарная. Поводов к тому Брюс подал предостаточно. Взять хотя бы книги, которые нашли чиновники, составлявшие опись кабинета Брюса. Среди них были: «Философия мистика» на немецком языке, «Небо новое» на русском языке, загадочная книга, состоявшая из семи деревянных дощечек с вырезанным на них непонятным текстом, и еще много книг по магии и астрологии, не считая других – полторы тысячи томов по математике, физике, химии, астрономии, военному делу, архитектуре, медицине, истории, богословию, искусству и художественной литературы. Однако магической Брюсовой книги, писанной волшебными знаками, дающей власть над миром и принадлежавшей некогда чуть ли не премудрому царю Соломону, так и не нашли. И еще больше уверились, что Брюс перед смертью замуровал ее в Сухаревой башне. О том, насколько стойкими и убедительными были эти легенды, свидетельствует то, с какой скрупулезной тщательностью разбирала новая власть Сухареву башню в 1934 году. Именно разбирала: она не была взорвана или просто разрушена, как огромное количество «ненужных» и «неудобных» зданий в Москве, коими были, прежде всего, церкви. Когда предлог сноса был найден: башня мешает транспортному движению, никакие доводы авторитетных специалистов значения уже не имели. Резолюция Сталина была безапелляционной: «Мы изучили вопрос о Сухаревой башне и пришли к тому, что ее надо обязательно снести. <.> Архитекторы, возражающие против сноса – слепы и бесперспективны».
   Вот хроника уничтожения Сухаревой башни по газетным сообщениям тех лет.
   19 апреля 1934 года: «Верхние шесть метров Сухаревой башни уже разобраны. Закончена также разборка главной гранитной лестницы, 60-пудовый шпиль башни спущен на землю. Самая ответственная часть работы, таким образом, закончена. Вчера закончена съемка часов с башни».
   29 апреля: «Вчера закончился разбор призмы (верхней части) Сухаревой башни. Преступлено к сносу основного здания.»
   24 мая: «Разборка Сухаревой башни заканчивается… Общий план работ выполнен более чем на 80 процентов. Нижний этаж будет разобран в течение ближайших 5–6 дней. Все строительные материалы предоставлены гордоротделу для использования при замощении улиц».
   12 июня: «В ночь на 11 июня закончились работы по сносу Сухаревой башни. Разобрано свыше 16 тыс. кубометров стройматериалов».
   Ученым удалось спасти лишь некоторые фрагменты знаменитой некогда башни, которые увезли в Коломенское. Говорили, что Сталин лично контролировал разборку, приезжая по ночам, и даже какие-то книги якобы были обнаружены и вывезены с места сноса. Однако Черная книга так и осталась не найденной. Рассказывали также, что вроде бы перед началом сноса из башни вышел старик, сам Брюс, и, пока его машина НКВД не увезла, башню разбить не могли. А незадолго до этого, в 1929 году, при строительстве аэродинамической лаборатории ЦАГИ в Москве на месте бывшей немецкой слободы из склепа были извлечены останки и части сохранившейся одежды Брюса: шитый золотом парчовый кафтан, камзол и полуистлевший ботфорт. На камзоле была нашита звезда к ордену Андрея Первозванного. Останки передали в реставрационную мастерскую М. М. Герасимова, но, по преданию, они бесследно исчезли. Сохранились лишь отреставрированные кафтан и камзол Брюса в фондах Государственного исторического музея. Зато появились слухи о привидении Брюса, будто бы посещавшем свой дом в Глинках и Сухареву башню. Заговорили и о загадочном, на взгляд его современников, предсказании Якова Брюса, что «…на моих костях потомки российские будут учиться летать…».
   После того как Сухареву башню снесли, «вспомнили», как Брюс предсказывал, что Сухарева башня после его смерти будет разрушена. Якобы предсказывал он и насильственную смерть Павла I и очень точно предрек дату пожара в своей усадьбе Глинки, которую к тому времени унаследовало семейство Мусиных-Пушкиных. Вспомнили Брюса и в 1812 году, когда за день до вступления наполеоновских войск в Москву ястреб с путами на лапах запутался в крыльях двуглавого медного орла, венчающего Сухареву башню, долго бился, затем издох на глазах у собравшегося народа. Победа над Наполеоном прочно связывалась москвичами с этим случаем.
   Помимо легенд и историй, похожих на сказки, в наследство потомкам от энциклопедиста и коллекционера Брюса остались уникальная библиотека, картинная галерея, коллекции (нумизматическая, минералов, этнографическая) и чуть ли не единственный в России кабинет разных «куриозных вещей», завещанных перед смертью в кунсткамеру Академии наук Санкт-Петербурга. В описи кабинета значились: «зеркало кругловитое небольшое, в котором кажет большое лицо»; «раковин разных больших и малых 99»; «туфли китайские плетеные из травы», «гриб каменный»; «тыква индейская»; «кость мамонтовой головы»; «янтари, в которых есть мушки»; коробочка с «маленькой натуральной змейкой» и многие другие диковины. Кроме того, карты числом около 735, рукописи, инструменты.
   Брюсу приписывают создание зодиакальной радиально-кольцевой планировки Москвы: 12 лучей от Кремля, предложенной им и реализованной после очередного разрушительного пожара. С его именем связывают карту святых и гиблых мест Москвы, где среди гиблых мест указываются: участок, на котором стоит знаменитый Дом на набережной, улица Спиридоновка (как не вспомнить трагические судьбы предпринимателей Морозовых и Рябушинских) и Останкино.
   В декабре 1925 года члены комиссии «Старая Москва»: археолог, всю жизнь посвятивший поискам библиотеки Ивана Грозного И. Я. Стеллецкий, архитектор Н. Д. Виноградов и краевед О. И. Пенчко – обследовали подземелья Сухаревой башни и обнаружили пять замурованных подземных ходов, предположительно ведущих к дому Брюса на 1-й Мещанской. Но исследования не были продолжены. Это породило легенды, что Черная книга Брюса вместе с его колдовской библиотекой (среди чародейных книг и предметов, спрятанных в башне, стали называться «Русское кудесничество», «Книга Сивилл», «Черная магия», волшебное зеркало, Соломонова печать…) может находиться именно там. Это подстегнуло интерес ученых и черных археологов, особенно активизировавшихся в 90-е годы прошлого века. Тем более что еще никто не опроверг слухов о возможности нахождения в прорытом еще при Иване Грозном ходе от Сретенских ворот к Кремлю знаменитой и таинственной библиотеки Ивана Грозного. Однако поиски обеих библиотек никакого результата не дали, хотя так называемые погибшие клады – сундуки с дорогими одеждами и мехами – находили.
   Да, задал граф Брюс загадок. Недаром Лев Толстой о нем писал: «Брюс на всю Россию был самый чудесный человек». Однако, несмотря на таинственный и мистический ореол, сопровождавший всю его жизнь и оставшийся на десятки десятилетий после смерти, Яков Брюс обладал умом трезвым и весьма скептическим. Татищев отзывался о нем, как о человеке «высокого ума, острого рассуждения и твердой памяти». Может быть, этот сплав сверхъестественного и глубоко научного и создал легенду по имени «Брюс»?
   Или время ответов еще не пришло?

Странница града Петрова

   Господь птиц небесных питает, обо всем живом заботится, а я не хуже птицы. Пусть воля Его будет.
Ксения Петербургская
   Благие дела спешить делать нужно. В земле выспаться успеем.
Ксения Петербургская
   Блаженная Ксения Петербургская (Аксинья Григорьевна Петрова)
   Не ранее 1719 и не позднее 1730 – около 1800, по другим данным, 1803, Петербург

   В начале XVIII века, точной даты не установлено, родилась в городе Санкт-Петербурге, столице государства Российского, Ксения Григорьевна. Ее девичья фамилия осталась неизвестной, но, скорее всего, была Ксения Григорьевна из семьи обеспеченной, поскольку дом, в котором жила она вместе с мужем, был куплен на ее приданое.
   Дом, в котором жили молодые супруги, Андрей Федорович и Ксения Григорьевна Петровы, стоял на Петербургской стороне, в те времена на самой окраине столицы. Андрей Федорович был полковником и служил придворным певчим. Ксения вышла за него замуж восемнадцати лет, и с тех пор жили они тихо и счастливо. Все было хорошо: мир, покой и достаток во всем. Но беда всегда приходит нежданно. Ксении только исполнилось двадцать пять лет, когда умер ее супруг. Скончался Андрей Федорович настолько внезапно, что ни исповедаться, ни причаститься не успел. Ксения, как и ее муж, была глубоко верующей, ее тяготило понимание, что любимый ею человек умер без причастия, невольно обрекая бессмертную душу свою на вечные муки.
   Ночами молила Ксения о спасении души любимого мужа, просила о вразумлении, об устройстве дальнейшей жизни. И было ей видение – явилась преподобная Мария Египетская и возвестила о благословении свыше на подвиг юродства Христа ради. Получив благую весть и благословение свыше, Ксения приняла на себя подвиг юродства: принесла в жертву Богу собственный разум. На похороны она оделась в мундир мужа и стала называться его именем. Когда ее пытались называть Ксенией, она смиренно просила отныне и впредь называть ее Андреем Федоровичем и добавляла:
   – Ксению я похоронил, она там, в могилке, а я – Андрей Федорович, я тут.
   Похоронив мужа, Ксения последовательно продолжила подвиг юродства – раздала бедным все нажитое за годы супружества имущество, деньги пожертвовала церкви, дом подарила хорошей знакомой, Параскеве Антоновой, взяв с нее торжественное обещание пускать в дом бездомных нищих и не брать с них плату за ночлег. Параскева поблагодарила ее и спросила:
   – Чем же сама жива будешь? Чем прокормишься?
   – Господь птиц небесных питает, обо всем живом заботится, а я не хуже птицы. Пусть воля Его будет.
   Вскоре про дом, в котором сирым можно было найти бесплатный приют, знали все нищие столицы и называли улицу, на которой этот дом стоял, странным названием – улица «Андрей Петрович», наверное, переделали фамилию Петров в отчество. Теперь эта улица называется Лахтинской.
   Сама же Ксения до самой своей кончины откликалась только тогда, когда ее называли Андреем Федоровичем. Повязав голову простым белым платком, с котомкой за плечами, с палкой в руках, бродила она по городу в мужской одежде. От непогоды одежда быстро истрепалась и обветшала. Ксения бережно прятала лоскуты дорогого ее сердцу мундира на груди. Когда одежда окончательно превратилась в лохмотья, она переоделась в красную кофту и зеленую юбку – цвета формы покойного мужа. Ночи она, по свидетельству одно время присматривавшей за ней в виду странного поведения полиции, проводила в поле за городом – в любую непогоду всю ночь молилась коленопреклоненная. Только в самые лютые морозы оставалась, да и то редко, на ночлег у знакомых.
   Родственники Ксении были встревожены ее душевным здоровьем, взволнованы тем, что раздала она все свое имущество, ничего себе не оставив, и обратились за помощью в полицию. Ксению пригласили на беседу, после которой пришли к выводу, что она в полном уме и здравии и потому вольна поступать и распоряжаться собой и своим имуществом по собственному разумению.
   Есть предположение, что блаженная Ксения некоторое время провела в Алексеевской женской обители под Арзамасом. Обитель эту основал преподобный Феодор Санаксарский (в миру известный как прославленный адмирал Федор Ушаков).
   Ксению любили, ей сочувствовали, охотно подкармливали, старались подать милостыню. Но денег она не брала, только «царя на коне», так она называла копейку, на которой изображен всадник —
   Георгий Победоносец, побеждающий Змея. Но и эту малость она никогда не оставляла себе – тут же раздавала нищим. Она мужественно и достойно несла тяжкий крест юродства и свою нищету, с гордостью заявляя: «Вся я тут».
   Вскоре за ней стали замечать благие дела. Если на базаре она брала у кого-то булку или еще что-то, товар у такого продавца раскупался мгновенно. Вскоре извозчики наперебой просили ее проехать с ними «хоть до уголка», и, если она соглашалась, от богатых заказчиков в этот день отбоя не было. Ксению наперебой зазывали в дома, старались угостить чаем, ее присутствие в доме приносило удачу и благополучие. На улице матери подходили к ней с детьми, если она целовала ребенка, это считалось хорошим знаком.
   Особенно часто она бродила в окрестностях Смоленского кладбища. В то время там возводили новую каменную церковь. Чем выше становились стены, тем медленней шло дело – кирпичи для кладки приходилось поднимать по строительным лесам все выше и выше. И тогда стали происходить непонятные вещи: приходили утром мастеровые, а наверху уже лежат готовые для кладки кирпичи. Сговорились рабочие посмотреть, что за невидимка им помогает. Оказалось, это Ксения по ночам носила на леса кирпичи для строителей, делавших богоугодное дело.
   Строители спрашивали ее:
   – Когда же ты спишь, Андрей Федорович?
   – Благие дела спешить делать нужно. В земле выспаться успеем, – отвечала блаженная.
   Каждое утро она обходила строящуюся церковь, осматривала фундамент, поглаживала стены, приговаривая:
   – Много тебе вынести придется, но ничего, ничего. Устоишь.
   И действительно, многое довелось вынести церкви, особенно тяжелым было наводнение 1824 года, когда разбушевавшейся стихией было снесено множество крестов на кладбище и смыто несметное количество могил. Храм все же устоял, как и могилка Ксении, сохраненная часовенкой.
   Провидение вело и направляло блаженную Ксению, и оно же дало ей редкий дар предвидения. О ее прозорливости по городу ходили легенды. Из уст в уста передавали рассказы о том, как зайдя в гости к семейству Голубевых, у которых часто и охотно бывала – очень ей нравилась дочь хозяйки, скромная красавица, – сказала Ксения девушке:
   – Ты вот сидишь, завтракаешь сладким, а твой муж на Охте жену хоронит.
   – Откуда у меня муж? – засмущалась девушка. – У меня даже и жениха еще нет.
   – Иди! – строго приказала Ксения. – Он тебя ждет.
   Мать, почитавшая Ксению за угодницу Божию, подхватила дочку, и они отправились на Охтинское кладбище. Там как раз шла панихида по молодой женщине, жене молодого доктора, умершей при родах. Когда могилу зарыли, все стали расходиться, а доктору стало дурно. Мать и дочь Голубевы подбежали к нему, помогли, как умели. Так они и познакомились, а через год девушка вышла за него замуж. Жили они долго и счастливо, до конца дней своих с благодарностью вспоминая блаженную Ксению.

   А однажды обычно тихая Ксения буквально ворвалась в свой бывший дом и с порога замахала палкой на Параскеву Антонову, свою знакомую, которой дом этот оставила:
   – Бросай все и беги скорей на Смоленское кладбище! Бог тебе ребенка дает!
   Параскева, женщина одинокая и бездетная, подхватилась и помчалась на кладбище. Путь был неблизок, шла она долго, а когда вышла на улицу, ведущую к кладбищу, извозчик сбил зазевавшуюся беременную женщину. Страдалица от удара родила прямо посреди улицы и скончалась. Параскева подхватила новорожденного, завернула в головной платок и отнесла домой. Позже, как ни искала петербургская полиция, да и она сама, найти отца ребенка не удалось, как не удалось установить, кто же была сбитая лошадью женщина.

   Однажды Ксения перекрестилась вслед моложавой купчихе Крапивиной, которая ее постоянно радушно принимала, и произнесла грустно:
   – Зелена крапива, да скоро увянет.
   Ее слова вспомнили, когда полная здоровья купчиха в скором времени заболела и стремительно угасла.

   Но особенную славу прорицательницы принесли Ксении страшные предсказания, которые не только по городу, но и по всей России печальным эхом прокатились. Накануне праздника Рождества Христова, 24 декабря 1761 года, блаженная Ксения была необыкновенно взволнована, особенно много ходила по городу и везде, и всюду, в гостях, посреди улицы, на паперти церкви упрямо твердила одно и то же:
   – Пеките блины! Блины пеките! Вся Россия скоро блины печь будет.
   Люди пытались разгадать тайный смысл ее слов, но ответ не находили. До масленицы еще далеко, с чего вдруг вся Россия блины печь будет? На следующий день, 25 декабря 1761 года, ответ принесли печальные колокола, известившие о скоропостижной кончине императрицы Елизаветы Петровны.
   Смерть ее была неожиданной – дочь Петра Великого умерла полной сил и энергии. Накануне смерти отдавала распоряжения архитектору Растрелли об украшении нового Зимнего дворца, укладке паркета и позолоте лестничных перил, но все оказалось всуе. Ксения предсказала судьбу императрицы, ведь на поминках по обычаю едят кисель и блины.

   Другое предсказание так же было связано с царствующей фамилией. Но сделано оно было уже во времена новой императрицы, Екатерины. Ксения несколько дней горько плакала на паперти возле церкви и клала земные поклоны.
   – О чем так горько плачешь, Андрей Федорович? – участливо спрашивали ее.
   – Кровь, кровь на воде. Каналы и реки кровью потекут, – сквозь слезы повторяла Ксения, указывая на воды близкого канала.
   Город замер в ожидании беды. И она грянула через три недели, 5 июля 1764 года. В тайном каземате Шлиссельбургской крепости во время неудачной попытки освобождения поручиком Мировичем, помутившимся сознанием от отчаянной нищеты и безысходности, был убит охраной томившийся в неволе самый секретный узник Российской империи.
   То, что сейчас известно любому неленивому школьнику, в те времена было тайной тайн государства Российского. Императрица Анна Иоанновна, стремившаяся любой ценой закрепить престол за потомством своего отца, царя Иоанна Алексеевича (брата Петра I), выдала свою племянницу, мекленбургскую принцессу Анну Леопольдовну, за принца Антона Ульриха Брауншвейгского. Рожденного от этого брака в 1740 году Иоанна Антоновича она поспешно назначила своим наследником. По смерти Анны Иоанновны в октябре 1740 года двухмесячный младенец Иоанн VI Антонович был провозглашен императором всероссийским. Пробыл он им всего год. С 24 на 25 ноября 1741 года в России произошел государственный переворот, один из многих, в столь щедром на них разудалом восемнадцатом веке. Императрицей была провозглашена дочь Петра Великого, Елизавета Петровна. Годовалого императора Иоанна Антоновича заключили в Шлиссельбургскую крепость, а родителей его отправили в ссылку в далекие Холмогоры, где они и скончались. Несчастный Иоанн Антонович протомился под строгим надзором в Шлиссельбургской крепости около 23 лет.
   Вот чью страдальческую смерть предсказала и оплакивала Ксения Петербургская. Весть о трагическом происшествии в Шлиссельбургской крепости разнеслась по городу. К предсказаниям блаженной Ксении стали прислушиваться еще внимательнее, ловили каждое ее слово, пытались толковать странные ее речи. Она необыкновенно точно предсказала замужество многим девицам на выданье. Многих предостерегла от невыгодных и корыстных браков.
   В ее странных речах и поступках люди стали видеть глубокий, скрытый смысл. Если Ксения дарила что-то, одаренного ею человека ждала нечаянная радость. Если же она что-то просила, что случалось крайне редко, того, к кому она с просьбой обращалась, ожидала беда или утрата, ему стоило поостеречься. Ее наперебой зазывали в гости, старались прикоснуться к одеждам. Считалось, что осенявшая Ксению милость Божия распространялась на каждого, кто соприкасался с ней. Удача и невиданное благополучие неизменно сопутствовали всем, кто оказал ей хотя бы малую помощь или внимание. Благодать надолго поселялась в доме, который посетила Ксения.
   Рассказывали, что однажды она подошла на улице к женщине, дала ей копеечку с изображением Георгия Победоносца и сказала:
   – Возьми царя на коне. Поспеши – погаснет.
   Женщина растерялась, но копеечку взяла и, зажав ее в кулаке, поспешила домой. А когда подходила к дому, из-под самой крыши полыхнул яркий огонь. Мигом сбежался народ, пожар разгорался, женщина пыталась прорваться к дому, ее не пускали. Но словно неведомая сила толкала ее к пожару, и, когда ей удалось подбежать вплотную к зданию, бушевавший пожар тут же затих. Народ удивленно ахнул, а женщина разжала руку с подаренной копейкой, вспомнила вещие слова Ксении, и сердце женщины наполнилось благодарностью.
   

notes

Примечания

1

   Старославянское «спуд» – означает сосуд. Держать что-то под спудом – держать под опрокинутым вверх дном сосудом. Согласно евангельскому образу: «Зажегши свечу, не ставят ее под спудом, но на подсвечнике». Отсюда пошло выражение «держать под спудом», в потаенном месте, в секрете и забвении. (Здесь и далее примеч. авт.)
Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать