Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Дела давно минувших дней... Историко-бытовой комментарий к произведениям русской классики XVIII—XIX веков

   Книга из серии «За страницами школьного учебника» поможет учащимся на основе описаний предметов быта, орудий труда, обычаев и нравов погрузиться в эпоху создания литературного произведения. Авторы пособия построили его в виде глав, посвященных отдельным шедеврам русской классики XVIII–XIX веков, входящим в школьную программу. Каждая глава снабжена комментариями, разъясняющими значение малоизвестных или исчезнувших из обихода предметов, терминов, имен и т. п. В конце книги учащимся предложен перечень литературы для более углубленного изучения произведений русской классики.


Виктор Петрович Мещеряков, Марина Николаевна Сербул Дела давно минувших дней… Историко-бытовой комментарий к произведениям русской классики XVIII–XIX веков

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Древнерусские летописи повествуют о событиях только исключительных: война, княжеские распри, появление кометы, наводнение, моровое поветрие… Искать здесь упоминания об одежде пахаря, об убранстве боярских хором или вооружении воеводы не имеет смысла. Подробности быта и нравов минувших веков если и бывали иногда зафиксированы, то не в летописях и житиях или воинских повестях, а в деловых бумагах, да и то без всякого объяснения.
   Бытовая культура, обычаи и мораль на протяжении веков изменялись незначительно, и происходило это так медленно, что не нуждалось в разъяснениях. Лишь в новое время (XVII век) преобразования в русском обществе стали набирать темп. Именно тогда стали появляться различные словари и справочники, призванные сохранить в памяти потомков то, что ушло, и растолковать значение и смысл вновь возникающего. Ведь последующим поколениям многие вещи и события в прошлом казались странными и непонятными.
   Со временем развитие бытовой культуры и связанных с ней взаимоотношений между людьми стало все более динамичным. Что-то исчезло из употребления, появилось новое, которое сначала было привычным и необходимым, а затем опять устарело.
   Это естественный процесс. Так было и так будет. Многие ли знают сегодня, что такое алтын, каганец, юнгштурмовка, жировка, авоська? А ведь все это предметы совсем не такого уж далекого прошлого и имели определенное практическое, утилитарное значение.
   С непонятными словами и выражениями постоянно сталкиваются школьники и студенты, изучающие историю и литературу минувших столетий. Правда, во многих учебных изданиях классиков имеются комментарии, но не все они могут охватить.
   В 1960—1980-х годах существовала хорошая традиция издания трудов, представляющих собой развернутые комментарии к отдельным произведениям классики («Герой нашего времени», «Евгений Онегин», «Отцы и дети», «Война и мир» и др.). Знакомство с этими работами позволяло учителю и учащимся глубже проникнуть в авторский замысел изучаемого произведения, ощутить «воздух эпохи», но сейчас они уже стали библиографической редкостью. Заменить их полностью словари и энциклопедии, которых в наше время появилось немало, все же не могут.
   А именно незнание «мелочей» быта и нравов обедняет представление о литературных героях и их времени. Недаром знаменитый французский историк Марк Блок призывал изучать историю не только по восстаниям и революциям, но и по привычкам и вкусам обычного «среднего» человека. Облик эпохи, доказывал Блок, складывается из наших представлений о нормах красоты, наших предпочтений в одежде, еде и развлечениях, из наших литературных, театральных и музыкальных вкусов.
   Авторы этой книги поставили своей задачей показать бытовой фон в произведениях русских классиков XVIII – 70-х годов XIX века, учитывая исторический, социальный, нравственный, речевой и другие аспекты.
   Книга предназначена для учащихся 8—10 классов и состоит из отдельных глав, каждая из которых представляет собой связное повествование, исходящее из содержания того или иного романа, поэмы, пьесы. Таким образом, перед читателем – своего рода цикл очерков, предполагающих последовательное чтение «по эпохам», в результате чего формируется представление о важнейших реалиях прошлого, о жизни, быте, нравах, особенностях языка различных сословий (столичная аристократия, поместное дворянство, чиновничество, разночинцы, купечество, крестьянство), для чего используются мемуары и письма современников, исторические документы, научные исследования.
   В ряде случаев («Отцы и дети», «Преступление и наказание», «Кому на Руси жить хорошо») необходимо вникнуть и в суть идей, составляющих основу произведения. Это объясняется тем, что и идеи, некогда владевшие умами и казавшиеся прогрессивными, тоже уходят со временем в небытие, и потомки недоумевают: почему эти идеи находили столько приверженцев?
   Авторы также сопоставляют некоторые правила жизни и быта в различные периоды времени, анализируя, например, описанные в разных произведениях поединки, образ жизни молодых людей, поместного и столичного дворянства.
   Помимо этого каждая глава снабжена комментариями, в которых разъясняется значение некоторых малоизвестных или забытых имен, исчезнувших из обихода предметов, терминов и т. п. Завершающие главы вопросы и задания способствуют систематизации и обобщению новых знаний о бытовой культуре России.
   В конце книги дан перечень литературы, рекомендуемой для более углубленного изучения анализируемых в книге произведений русской классики.

КОМЕДИЯ Д. ФОНВИЗИНА «НЕДОРОСЛЬ» (1782)

   XVIII век – век Разума, век Просвещения. В слово «просвещение» вкладывался тогда особый смысл, оно характеризовало целую духовную эпоху в жизни Европы. Французы называли ее «веком света», русские, немцы, англичане, итальянцы – Просвещением.
   Установление «царства разума», основанного на «естественном равенстве», политических и гражданских свободах, – вот главная задача просветителей. Свет разума и знаний, по их замыслу, должен дать человечеству правильное представление о вещах. Просвещение должно было изгнать невежество и варварство, осудить зло и пороки общественного мироустройства.
   XVIII век – это век энциклопедистов. В течение тридцати лет, с 1751 по 1780 год, пишутся и издаются 35 томов «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел», грандиозного систематизированного свода знаний по всем отраслям человеческой деятельности, адресованного самому широкому читателю. В этом беспрецедентном по своему замыслу и воплощению издании принимают участие лучшие умы Франции. Статьи в «Энциклопедию» пишут Д. Дидро, Д'Аламбер, Ж. Ж. Руссо, П. А. Гольбах, Вольтер, К. А. Гельвеций и др.
   XVIII век – это век философов. Философия объясняет все. Философствовать становится модно, а потому философствуют все – ученые мужи и пустые светские франты, дамы в салонах и их парикмахеры. Обсуждаются не только философские, но и политические, социальные и научные проблемы. Доморощенные философы и серьезные ученые пишут книги и спорят в парижских и лондонских кофейнях, дворянских гостиных Москвы и Петербурга, и их труды привлекают внимание и высокообразованных людей, и полуграмотных подмастерьев.
   XVIII век – это век Вольтера, заразившего эпоху всеобщим скепсисом, уничтожающей насмешкой над всеми авторитетами сословно-монархического общества. Вольтер научил философию говорить «общепринятым и шутливым языком» (А. Пушкин), привил публике «вкус к философии и научил огромное множество людей понимать ее достоинства» (М. Гримм). Быть вольтерьянцем, все подвергая веселому и ядовитому анализу, демонстрируя свое вольнодумство, возводя фрондерство в стиль поведения, – значит быть модным, идти в ногу с веком.
   В России середина XVIII века – время блистательного правления Екатерины II, называвшей себя ученицей французских философов-просветителей. У нее далеко идущие планы. Императрица собирается создать в России «новую породу людей». Эти люди, органически усвоившие идеи Просвещения с его проповедью «естественных прав» человека, свободы и равенства, должны были, по мысли Екатерины, радикально изменить нравственную атмосферу русского общества, обеспечить строгую законность в жизни государства и полный порядок в государственном правлении.
   Как писала Екатерина II в своем «Наказе» (1767), руководстве, адресованном комиссии по созданию нового Уложения (свода законов), целью самодержавного правления является не то «чтоб у людей отнять естественную их вольность, но чтоб действия их направить к получению самого большого ото всех добра».
   Но нравственная атмосфера русского общества оставалась далекой от идеальных просветительских представлений. Для екатерининского «просвещенного» века еще жив «вотчинный взгляд на государство» (В. Ключевский), отношение к государю как хозяину с правами и без обязанностей, а к подданным – как холопам, но не гражданам. Даже Н. Карамзин, автор «Исторического похвального слова Екатерине Второй», в своей записке «О древней и новой России» (1811), написанной специально для Александра I, отмечает и порчу нравов «в палатах и хижинах», и «соблазнительный фаворитизм», и недостаток правосудия, и «преобладание блеска над основательностью в учреждениях».
   И все же семена Просвещения нашли в России благодатную почву. Д. Фонвизин, веря в созидательную, исправляющую силу слова, в «Недоросле» ставит вопрос о неуклонном исполнении «должности» каждым гражданином, напрямую связывая его с проблемой «дурного» и «хорошего» воспитания, просвещения ума и сердца. В правильном воспитании, по мнению писателя, заключался единственный источник спасения от грозящего обществу зла – оскотинивания русского дворянства.
   Жилище и одежда провинциального помещика
   Действие в пьесе Фонвизина разворачивается в деревне помещиков Простаковых. «Недоросль» построен как картина жизни их семьи, а потому дом Простаковых – место действия комедии. Фонвизин не прописывает в ремарках интерьер этого дома. И тем не менее герои комедии действуют отнюдь не в пределах какого-то условного замкнутого сценического пространства в духе классицистической эстетики. Стоит вспомнить вводную авторскую ремарку к первой комедии Фонвизина «Бригадир»: «Театр представляет комнату, убранную по-деревенски» (действие комедии происходит в деревенской усадьбе, принадлежащей Советнику).
   Семейство провинциальных помещиков Простаковых– Скотининых также проживает в своей деревенской усадьбе. Как же мог выглядеть их дом?
   В «Записках», относящихся к 1820—1850-м годам, граф М. Бутурлин вспоминал: «С архитектурною утонченностью нынешних вообще построек, при новых понятиях о домашнем комфорте, исчезли повсюду эти неказистые дедовские помещичьи домики, почти все серо-пепельного цвета, тесовая обшивка и тесовые крыши коих никогда не красились».
   Мемуарист XVIII века А. Болотов писал о деревенском доме своих родителей, мелкопоместных дворян: «дом мой был… ветх и староманерен… комнаты… и скучны, и темны, и дурны». Жилые покои в таких домах были невелики – от 12 до 25 квадратных метров, окна также были небольшие. Из практических соображений их делали «лежачими» (вытянутыми по горизонтали), выбирая из горизонтальных бревен небольшой фрагмент. Замкнутый образ жизни и не требовал, по-видимому, просторных жилых помещений.
   Здесь нет столь обязательных для последующего столетия анфилад, когда пространство свободно перетекало из комнаты в комнату. Если двери соседних помещений и делались на одной оси, то при этом вовсе не предполагалось, что они должны оставаться открытыми.
   Такую изолированность помещений можно объяснить еще относительно замкнутым образом жизни многих русских людей середины XVIII века. Многие жили по старине, «по отеческому преданию», как жили отцы и деды. Их дети, уже повидавшие мир, усвоившие новые понятия и представления, возвращаясь в свое родовое гнездо, стремились если не отстроить родительский дом заново, то хотя бы перекроить его внутри. Они прорубали новые двери и окна, перестраивали покои в соответствии с удобствами, что «в старину почтено было смертным грехом и неслыханно отважным предприятием» (А. Болотов).
   В деревенских домах обязательно полагалось двое сеней – передние (парадные) и задние, выходившие на задний двор. В сенях обычно устраивали чуланы, которые использовали как кладовые, а также помещения для дворни.
   За передними сенями шла длинная и узкая прихожая, или лакейская. Через нее устраивали проход в довольно просторную залу (переднюю комнату). К ней примыкали гостиная и спальня, которая в случае необходимости могла служить другой гостиной. Обычно это были парадные комнаты, где принимали гостей.
   Через лакейскую можно было пройти и в хозяйские покои, располагавшиеся в задней половине дома. Хозяйские покои начинались в столовой («жилой комнате»). Из столовой имелся выход в гостиную и в девичью, из которой, в свою очередь, был проход в детскую и хозяйскую спальню (в «Недоросле» именно здесь находится спальня Софьи), а также выход в задние сени и на другое заднее крыльцо.
   В каждой комнате стояла большая печь, часто на деревенский манер – с лежанкой, на которой нежились в холода. На чердаке дома располагалась голубятня – место развлечения юного барчука, иногда и самого хозяина.
   Дом не был связан никакими правилами «регулярности». Он не являлся раз и навсегда сложившимся организмом. Дом мог достраиваться, но его традиционное внутреннее устройство при этом не менялось. Историк И. Забелин заметил, что не случайно дом «прозывался множественным именем – хоромы». Болотов тоже называл свой дом хоромами.
   При разрастании семьи или по мере необходимости можно было пристроить дополнительную хоромину на подклети (нижний ярус двухъярусного дома или избы) или их группу. Деревянные дома или отдельные части к ним всегда можно было купить готовыми в разобранном виде на торгу и в кратчайшие сроки собрать. Различные соединенные вместе части образовывали дом, при этом в его наружном облике как бы не было общей фасадной стены в привычном для нас понимании. Места примыкания внутренних стен в деревянных хоромах были обозначены выводом наружу торцов бревен, а в каменных по аналогии – лопатками.
   Во внутреннем убранстве комнат усматривается ряд типовых моментов. В передних сенях, в столовой и некоторых других помещениях в красном углу помещали образа, даже составляли маленькие иконостасы. Стены, обтянутые штофными обоями, украшали картинами и картинками, содержание которых простодушные хозяева подчас и не понимали.
   Мебель в деревенских домах мелкопоместных и среднепо-местных дворян являла собой причудливую смесь старины с новизной. В старых домах еще сохранялись изначально встроенные по периметру помещения лавки, нередко украшенные резной «опушкой». Вслед за императорским двором у дворян появляется тяга к роскоши, в результате чего получалось «смешение французского с нижегородским». Диваны, маленькие изящные столики с чайными и кофейными приборами, зеркала в тоненьких золоченых рамах с резными листьями мирно соседствовали с массивными стульями с длинной прямой спинкой, поставцами (старинные посудные стенные шкафчики), многочисленными коробьями и сундуками, где под замком хранили наиболее ценные вещи.
   Большой сундук мог служить и лежанкой. Кстати, именно на таком сундуке принимал челобитчиков воевода – батюшка Простаковой и Скотинина, складывая в сундук принесенную очередным просителем мзду. По воспоминаниям г-жи Простаковой, лежа на сундуке с деньгами, он и умер с голоду.
   Еще одна любопытная реалия, нашедшая место в пьесе Фонвизина, касается одежды провинциальных помещиков. Со времен Петра I русские дворяне одеваются на европейский манер. В XVIII веке дворяне носили кафтаны, камзолы, короткие панталоны (франц. culotte) – штаны, которые надевались поверх чулок и застегивались пряжкой под коленкой, и башмаки с пряжками. Туалет дополнялся напудренным белым париком.
   У Простаковых нет возможности, подобно богатым столичным дворянам, выписывать готовые нарядные костюмы из Парижа и Лондона или хотя бы из Петербурга. Да и вряд ли бы они это стали делать, даже будучи более состоятельными. В провинции предпочитали жить по старинке, обходясь собственными хозяйством и умельцами. Собственный портной есть и у Простаковой. Это крепостной Тришка, который ни у кого не учился, а потому он сшил кафтан сыну Простаковой по собственному разумению.
   Кафтан, наиболее популярная форма верхней мужской одежды в XVIII веке, кроился в талию, и, чтобы талия у мужчины казалась тоньше, нижнюю часть кафтана расширяли за счет складок, сборок. С этой же целью в подкладку вшивали пластину китового уса или волосяную ткань. Во второй половине XVIII века складки на кафтане выходят из моды. Кафтан становится прямым с очень высокой талией. В конце XVIII века кафтан у дворян сменяется фраком и на протяжении XIX века сохраняется только в купеческой и крестьянской среде, а также у тех дворян, которые демонстративно подчеркивали свою приверженность к старине. Изменяется только отделка кафтана и качество материи, из которой его шьют. Исчезают позументы, орнамент – кафтан становится однотонным и скромным.
   Дворянские привилегии и обязанности
   Упоминание о солдатском постое и переполох в доме Простаковых по этому поводу – еще одна важная бытовая реалия деревенской жизни.
   Во время военных событий или в период учений, когда войска удалялись на значительное расстояние от мест своего постоянного расположения, на стоянках военнослужащих расквартировывали по частным домам. Этот постой был бесплатный и носил для жителей характер повинности («постойная повинность»). Те домовладельцы, которые сумели каким-то образом избавиться от вторжения ратного люда, самодовольно укрепляли на воротах дощечку с надписью «Свободен от постоя».
   У Простаковых были все основания бояться солдатского постоя: они «уж видали виды».
   Солдатские постои сопровождались всякого рода безобразиями, повсеместным воровством, что нашло отражение даже в русских пословицах и поговорках: «Не строй дома, постои замучат», «Хоть ложку деревянную, а украсть что-нибудь с постою надо».
   Особый размах воровство и прямое мародерство получали во время стоянок военных гарнизонов в деревне. Бравые фельдфебели и солдаты грабили крестьян, выгребая из их домов и амбаров продуктовые запасы, а также одежду, шубы, холсты, не щадили и господский двор, пуская под нож барскую скотину и птицу.
   Высокопоставленный офицер, пользуясь отлучкой хозяина-помещика и полной безнаказанностью, мог «позаимствовать» понравившихся господских собак или лошадей. Да и присутствие в поместье самого хозяина не спасало от разорения. Помещики часто сами боялись военных, так как всякое противодействие могло привести к еще худшим результатам, и тогда мародерство переходило в дикое озорство. Случалось, что офицер со своей командой развлекались тем, что не пускали в поле крестьянские стада, скармливали собакам овец и кур, а заготовленное сено и овес своим лошадям.
   В архиве видного екатерининского вельможи Н. Панина, руководителя Коллегии иностранных дел и воспитателя Павла I, сохранились многочисленные жалобы на бесчинства, творимые правительственными войсками в дворянских поместьях. Обычно этим жалобам хода не давали, а челобитчиков преследовали пуще прежнего.
   Перейдем теперь к действующим лицам комедии. Простаковы—Скотинины – древнего боярского рода. Об этом говорит Кутейкин («Дал мне Бог ученичка, боярского сынка»).
   Боярами на Руси с XV века называли лиц знатнейших фамилий, имевших наследственное владение («отчину и дедину»), приближенных к царскому двору и участвовавших в заседаниях Боярской думы – высшем совете при царе. Постепенно места эти стали получать и представители не столь родовитого дворянства, заслужившие отличие какими-либо делами или просто угодившие царю-батюшке. Дворянами же считалось служилое сословие, которое несло тяготы военной службы и вознаграждалось земельными наделами (поместьями). Размер поместий определялся важностью заслуг дворянина. Когда же он выбывал из строя по ранению, болезни или возрасту, ему оставляли лишь часть владений, своего рода пенсионное обеспечение. Поместья переходили по наследству, и дворянские сыновья автоматически зачислялись на военную службу.
   К XVI веку количество дворян или именующих себя таковыми стало столь велико, что государство решило определить, кто же может считаться дворянином официально, ведь дворянское звание было сопряжено со многими привилегиями. С этой целью все дворяне обязаны были представить специально созданной комиссии подлинные царские грамоты, удостоверяющие их права. Далеко не все дворяне располагали подобными документами. Одни утратили их по небрежности, другие из-за пожаров, военных неурядиц и т. п. Поэтому дьяков, осуществляющих регистрацию, подкупали, им представляли подложные бумаги, писали доносы на недругов. Одним словом, акция эта оказалась сложной и длительной.
   Процесс выявления подлинных дворян растянулся почти на столетие. Только к началу XVII века дворянская перепись была закончена, и те, кто сумел документально доказать свою принадлежность к дворянскому сословию, были занесены в особые списки – родословные книги, или столбцы. Вот почему дворяне официально признанных родов и стали называться столбовыми, в отличие от тех, кто получал дворянство в последующие времена за личные достижения.
   В 1714 году Петр! своим указом уравнял в правах бояр и дворян, обязав тех и других неукоснительно нести государственную службу – военную или штатскую. Само понятие «боярин» постепенно начинает исчезать из обихода и модифицируется в «барин», «баре».
   Любой дворянский род накапливал информацию, касающуюся родственных связей и для наглядности фиксирующуюся в виде дерева, на каждом ответвлении которого помещалось имя предка с отцовской или материнской стороны и даты его жизни. Чем старее был род, тем больше им гордились, ощущая свою привилегированность, отличие от «черного люда». Своего рода заклинанием была распространенная в дворянской среде фраза: «Я государю моему слуга и никому более!» На свою родовитость не преминул указать и Скотинин в разговоре со Стародумом («Род Скотининых великий и старинный. Пращура нашего ни в какой герольдии не отыщешь»), дабы подчеркнуть тем самым, что его брак с Софьей – «дворяночкой» делает ей честь. Впрочем, здесь можно усмотреть и тонкую иронию автора: ведь если предка Скотининых нет в столбовых книгах, то дворянство их недавнее, выслуженное.
   Психология служивого сословия стала определять самосознание дворянина XVIII века. Через службу дворянин осознавал свою принадлежность к сословию. Петр I всячески способствовал этому, приняв ряд законодательных актов, среди которых наиболее важным стала Табель о рангах (1722).
   В допетровской Руси чины и должности распределялись по крови, степени знатности рода. Подобный принцип порождал множество споров, судебных разбирательств – кому по роду занимать ту или иную должность. Судебные распри порой велись годами, решения неоднократно опротестовывались. Приказ, ведавший служебными назначениями, был всегда завален кляузными делами. Все это становилось большим злом для государства.
   В Табели о рангах Петр отменил распределение мест по роду. Основная идея Табели: люди должны занимать должности согласно своим способностям и личному вкладу в государственное дело.
   По Табели о рангах все службы делились на воинскую, статскую и придворную. Привилегированное положение занимала военная служба. Это отражалось, например, в том, что все XIV классов в воинской службе давали право наследственного дворянства, в то время как по статской такое право давалось лишь начиная с VIII класса.
   Кроме того, статская служба не считалась среди дворян «благородной», и на ней всегда было больше разночинцев. Исключение составляла только дипломатическая служба, которая, наряду с военной, считалась дворянской, а потому «благородной».
   Табель о рангах фиксировала различие между потомственными («столбовыми») дворянами и дворянами личными. Личное дворянство получали низшие чины в статской и придворной службе – чиновники XIV–IX рангов. Личное дворянство обеспечивало ряд сословных прав (освобождение от телесных наказаний, подушной подати, рекрутской повинности). Вместе с тем личный дворянин не мог передать этих прав своим детям, не имел права владеть крестьянами, участвовать в дворянских собраниях, занимать дворянские выборные должности.
   В идеале Табель о рангах открывала доступ в высшее государственное сословие людям разных общественных групп, отличившимся в деле, и закрывала туда путь ленивым и нерадивым. Но житейская практика демонстрировала другое: громкое имя, деньги и связи способствовали продвижению по службе много больше, нежели личные заслуги перед царем и отечеством.
   Нравственная атмосфера в семье помещика
   Спустя шестьдесят лет после принятия Табели о рангах Фонвизин продолжает в лице Простаковых—Скотининых осмеивать родовитое дворянство, кичившееся своим «благородием» и не желающее подкреплять свое «дворянское титло» личной заслугой. Другими словами, личные заслуги дворянина и в екатерининское время все еще значили меньше, нежели знатность рода и состояние его.
   Г-жа Простакова, представляясь Стародуму, рассказывает о своих родителях. «По отце» она из Скотининых, мать же ее из семейства Приплодиных. Далее, словно подтверждая смысл фамилий своих родителей, Простакова говорит: «Нас, детей, было у них восемнадцать человек; да, кроме меня с братцем, все, по власти Господней, примерли. Иных из бани мертвых вытащили. Трое, похлебав молочка из медного котлика, скончались. Двое о святой неделе с колокольни свалились; а достальные сами не стояли, батюшка!»
   Ничего необычного для тех времен в рассказе г-жи Простаковой нет. И в дворянских, и в крестьянских семьях детей рождалось много, но выживали единицы. Петр Андреевич Гринев, герой романа Пушкина «Капитанская дочка», сообщает в своих мемуарах, что у его матери было девять детей, и все они, кроме него, «умерли во младенчестве». Двенадцать детей было у матери Наташи Ростовой («Война и мир»). В живых осталось четверо. Вышеупомянутый мемуарист А. Болотов в своих воспоминаниях пишет, что все его братья умерли во младенчестве. Вполне вероятно, что и Простакова рожала много раз, да выжил только один Митрофан.
   Умирали дети не только по причине многочисленных болезней, но и из-за легкомысленности и невежества родителей. Обычной была смерть от угара в бане или протопленной комнате, когда слишком рано закрывали печную заслонку и угарный газ оставался в помещении. Умирали, отравившись пищей из нечищеной медной посуды, на стенках которой образовывалась смертельно ядовитая зеленая патина.
   Умирали дети и вследствие прямого попустительства со стороны приставленных к ним столь же невежественных «мамок» и «дядек». Тот же Болотов рассказывает, как его, совсем еще ребенком, отец взял с собой на псовую охоту и посадил одного на лошадь. Лошадь маленького Андрея понесла, и тот на полном скаку вылетел из седла, только чудом не убившись.
   Вспоминает Болотов и о своем дядьке Артамоне, лучшем из слуг, но пьянице, а потому по причине своей слабости неоднократно подвергавшем смертельной опасности жизнь маленького барина.
   Другой мемуарист рассказывает о недорослях, любивших вызванивать на церковных колоколах «Московского голубца» и «Камаринского» с некоторыми «вариациями» («Записки Николая Ивановича Толубеева»). История этих недорослей напоминает о двух братьях Простаковых, свалившихся с колокольни.
   Простаковы—Скотинины воспитаны «по старым понятиям», они принадлежат «старому веку», недоверчиво и даже враждебно воспринимающему «вредное» образование. Это объясняет, почему действие в комедии происходит в деревне. Деревенский быт по сравнению с городским всегда традиционнее. Простаковы живут по старинке, а власть старых традиций определяет их «свинское» житье, основанное на лени, деспотизме и своеволии.
   А. Н. Толстой в романе «Петр Первый» дал колоритную фигуру старого князя Романа Борисовича Буйносова, мечтающего о прежних временах и порядках, когда бояре «с государем сидели, думу думали», когда были им «покой и честь». А нынче…
   «Вон висит на тесовой стене – где бы ничему не висеть – голландская, ради адского соблазна писанная, паскудная девка с задранным подолом. Царь велел в опочивальне повесить не то на смех, не то в наказание. Терпи…
   Князь Роман Борисович угрюмо поглядел на платье, брошенное с вечера на лавку: шерстяные, бабьи, поперек полосатые чулки, короткие штаны жмут спереди и сзади, зеленый, как из жести, кафтан с галуном. На гвозде – вороной парик, из него палками пыль-то не выколотишь. Зачем все это?
   – Мишка! – сердито закричал барин. (В низенькую, обитую красным сукном дверцу вскочил бойкий паренек в длинной православной рубашке. Махнул поклон, откинул волосы.) Мишка, умыться подай. (Парень взял медный таз, налил воды.) Прилично держи лохань-та… Лей на руки…
   Роман Борисович больше фыркал в ладони, чем мылся, – противно такое бритое, колючее мыть… Ворча, сел на постель, чтобы надели портки. Мишка подал блюдце с мелом и чистую тряпочку.
   – Это еще что? – крикнул Роман Борисович. – Зубы чистить.
   – Не буду!
   – Воля ваша… Как царь-государь говорил надысь зубы чистить, – боярыня велела кажное утро подавать…
   – Кину в морду блюдцем… Разговорчив стал… – Воля ваша…
   Одевшись, Роман Борисович подвигал телом, – жмет, тесно, жестко… Зачем? Но велено строго, – дворянам всем быть на службе в немецком платье, при алонжевом парике… Терпи!.. Снял с гвоздя парик (неизвестно – какой бабы волосы), с отвращением наложил. Мишку (полез было поправить круто завитые космы) ударил по руке. Вышел в сени, где трещала печь. Снизу, из поварни (куда уходила крутая лестница), несло горьким, паленым.
   – Мишка, откуда вонища? Опять кофей варят?
   – Царь-государь приказал боярыне и боярышням с утра кофей пить, так и варим…
   – Знаю… Не скаль зубы…
   – Воля ваша…»
   С тех пор многое изменилось в дворянском быту, но большей частью в городе. Деревенские нравы менялись куда медленнее. И г-жа Простакова вспоминает о своих родителях: «Старинные люди… Не нынешний был век. Нас ничему не учили. Бывало, добры люди приступят к батюшке, ублажают, ублажают, чтоб хоть братца отдать в школу. К статью ли, покойник-свет и руками и ногами, царство ему небесное! Бывало, изволит закричать: прокляну робенка, который что-нибудь переймет у басурманов, и не будь тот Скотинин, кто чему-нибудь учиться захочет».
   Верная фамильным традициям Простакова ненавидит науку, но вынуждена признать, что «ныне век другой», а потому «последних крох не жалеем, лишь бы сына всему выучить».
   Образование и воспитание недоросля
   Собственно, «другой век» начался в Петровскую эпоху. В уже упоминавшемся указе 1714 года Петр I повелел, чтобы дворянские дети (недоросли) проходили обязательное обучение для подготовки к службе. По этому указу не получивший образование дворянин на службу не принимался и не имел права жениться. Не выдержавших проверочные испытания зачисляли в рядовые без права повышения по службе.
   На языке Древней Руси недоросль – подросток до 15 лет; дворянский недоросль – подросток, «поспевавший» в государеву ратную службу. В 15 лет он становился «новиком», «срослым человеком» и был готов к действительной службе.
   Объем знаний, который требовался для службы по петровскому указу, был не слишком велик, но приобрести и эти знания было для большинства дворян чрезвычайно трудно. Катастрофически не хватало учителей. Немногочисленные учебники издавались не часто и небольшими тиражами. Грамоте, как и в старину, учили по Псалтыри и Часослову.[1]
   В середине XVIII века на всю Россию было два-три учебных заведения – в Москве и в Петербурге, в 1758 году была открыта первая гимназия в провинции, в Казани.
   Помещать детей в учебные заведения удавалось немногим – по дальности расстояния, по недостатку вакансий и т. п. Поэтому дворянским недорослям давались отсрочки для обучения наукам на дому. Обучение обязательно проверялось правительством. Для этого в положенные сроки надо было привозить детей на экзамен в Герольдмейстерскую контору Сената, чьи представители были в каждом губернском городе.
   Первый смотр-экзамен назначался дворянским детям в семь лет, второй – в двенадцать (в этом возрасте надлежало уметь «совершенно читать и числа писать»), третий – в пятнадцать (должны были сдать экзамен по французскому или немецкому языку, Закону Божию, арифметике и геометрии). С пятнадцати до двадцати лет недоросль обязан был изучить географию, историю и артиллерию. В двадцать лет (по закону 1736 года) следовало начинать службу.
   И все же, несмотря на строгие указы Петра I и его преемниц, «лыняние» от школы и службы приобретало хронический характер. Не помогали угрозы наказания кнутом, штрафами, отпиской имений в казну за неявку на смотры.
   18 февраля 1762 года Петр III принял Манифест о вольности дворянства, освободивший дворянство от обязательной службы. Правда, Екатерина II попыталась указом от 11 февраля 1763 года приостановить действие манифеста, а указом 1774 года подтвердить обязательность военной службы для дворянских недорослей. Однако «Жалованная грамота дворянству» 1785 года вновь вернула дворянам возможность оставлять службу по своему произволу.
   Хотя неслужащий дворянин уже и не нарушал закона, его положение в обществе было особым. Без службы он не мог получить чина. И на столичных улицах, и на почтовом тракте он должен был пропускать вперед лиц, отмеченных чинами. Оформляя любые казенные бумаги, будь то купчая, заграничный паспорт, акт купли или продажи, дворянин подписывал не только свою фамилию, но и чин. Если он не имел чина, то вынужден был подписываться «недоросль такой-то». Ю. Лотман пишет: «Известный приятель Пушкина князь Голицын – редчайший пример дворянина, который никогда не служил, – до старости указывал в официальных бумагах: «недоросль».
   В XVIII веке нередко случалось, что для получения высокого чина и хорошего места далеко не всегда оказывались необходимыми даже начатки образования. Отсутствие каких-нибудь знаний и даже навыков элементарной грамоты не помешали отцу Скотининых в свое время пятнадцать лет прослужить воеводою (т. е. управлять целым округом), а сыну его служить в гвардии и уйти в отставку капралом (правда, службу свою он, по его собственному признанию, по большей части провел на съезжей – в полицейской тюрьме, куда забирали пьяниц и дебоширов). Так что Простакова не без основания считает, что ее сынок, которому исполняется шестнадцать лет, еще лет десять посидит в недорослях. Да и служба, надеется она, вряд ли будет ему в тягость: «Из нашей же фамилии Простаковых, смотри-тка, на боку лежа, летят себе в чины. Чем же плоше их Митрофанушка?»
   Учителя в «Недоросле» – отставной солдат Цыфиркин, недоучившийся семинарист Кутейкин, кучер-немец Вральман – только на первый взгляд могут показаться фигурами шаржированными. Услугами подобных учителей пользовались тысячи провинциальных дворян. Читать и писать Г. Державина, по его собственному признанию, учили какие-то «церковники» (т. е. дьячки и пономари), а арифметике и геометрии обучали его «гарнизонный школьник» Лебедев и «артиллерии штык-юнкер» Полетаев, весьма малосведущие в сих науках. У дьячка учился и известный деятель русского Просвещения, журналист и издатель Н. Новиков. Еще один известный мемуарист XVIII века, автор «Записок артиллерии майора М. В. Данилова», свои первые знания в грамоте и счете получил от дворового и от пономаря Фильки Брудастого.
   Член французской дипломатической миссии Мессельер, удивляясь наивности россиян, писал в 1757 году: «Нас осадила тьма французов всевозможных оттенков, которые по большей части, побывши в переделке у парижской полиции, явились заражать собою страны Севера. Мы были удивлены и огорчены, узнав, что у многих знатных господ живут беглецы, банкроты, развратники и немало женщин такого же рода, которые, по здешнему пристрастию к французам, занимались воспитанием детей значительных лиц; должно быть, что эти отверженцы нашего отечества расселились вплоть до Китая: я находил их везде. Г. посол счел приличным предложить русскому министерству, чтоб оно приказало сделать исследование об их поведении и разбор им, а самых безнравственных отправить морем по принадлежности. Когда предложение это было принято, то произошла значительная эмиграция, которая, без сомнения, затерялась в пустынях Татарии[2]».
   Значительное количество этих проходимцев, покинув большие города, осело в дворянских поместьях, о чем уже через тридцать лет свидетельствовал другой французский посол граф Сегюр: «Любопытно и забавно было видеть – каких странных людей назначали учителями и наставниками детей в иных домах в Петербурге и особенно внутри России».
   А. Болотов девяти лет был доверен отцом, армейским полковником, унтер-офицеру из немцев, а тот «никаким наукам не умел», зато бил своего воспитанника смертным боем и всегда искал повод «насытить свою лютость».
   Державин среди лучших дворянских детей Оренбурга был отдан в обучение «сосланному за какую-то вину в каторжную работу Иосифу Розе (и ухитрившемуся открыть в Оренбурге училище для дворянских детей обоего полу. – М. С.)… Сей наставник, кроме того, что нравов развращенных, жесток, наказывал своих учеников самыми мучительными, но даже и неблагопристойными штрафами, о коих рассказывать здесь было бы отвратительно, сам был невежда, не знал даже грамматических правил».
   К юному Радищеву наняли француза-гувернера, который оказался беглым солдатом. Но самую невероятную историю в своем дневнике в 1765 году поведал Семен Порошин. Мемуарист рассказал о чухонце (так в просторечии звали финнов и эстонцев), выдавшем себя за француза. Он стал гувернером у одного московского дворянина и обучил своего воспитанника чухонскому языку под видом французского (в «Недоросле» немец Вральман, помимо «всех наук», обучает Митрофанушку французскому языку).
   Так что история кучера Вральмана, попавшего в учителя, весьма типична и обыденна для того времени. Оставшись без средств к существованию после отъезда своего хозяина Стародума в Сибирь и три месяца помыкавшись по Москве в поисках места кучера, Вральман пришел к выводу: либо с голоду умереть, либо идти в учителя.
   Учителя-иностранцы, в отличие от русских учителей, занимали в доме дворян особое место. Русские педагоги обычно находились в положении слуг – жалованье они получали маленькое и нерегулярно, кормили их вместе с крепостными. Цыфиркину «за один год дано десять рублей, а еще за год ни полушки не заплачено». Иностранец же Вральман обедает за барским столом, жалованья получает триста рублей в год, которые ему выплачиваются «по третям вперед», «куда надобно – лошадь». Простакова дорожит Вральманом и боится, чтобы его не сманили, а потому контракт, по которому Вральман подряжается быть учителем у Простаковых пять лет, «заявлен в полиции».
   В «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищев рассказывает историю, похожую на историю Вральмана и француза-гувернера Бопре из «Капитанской дочки». Ее герой «в Париже с ребячества учился перукмахерству», сумел побывать «в матрозах», ну а в России стал учителем на немалом жалованье: «сто пятьдесят рублей, пуд сахару, пуд кофе, десять фунтов чаю в год, стол, слуга, карета».
   Неоднократно на страницах сатирического журнала Н. Новикова «Кошелек» мелькает образ очередного учителя-иностранца, например, шевалье де Масонжа (с франц. «ложь»), надувающего простодушных русских. На своей родине он был мастером «волосоподвивальной науки», а в России, конечно, стал учителем.
   Обратимся теперь к другим персонажам комедии, воплощающим идею «хорошего воспитания». И если комические персонажи, по единодушному признанию, были почерпнуты из самой российской действительности,[3] то положительным героям чаще всего отказывали в жизненности, называя их «моралистическими манекенами», «формулами и образцами добронравия» (В. Ключевский). Но тот же Ключевский допускал, что изображенные Фонвизиным «светлые лица, не становясь живыми», остаются «из жизни взятыми явлениями».
   Представители молодого поколения, во всем противоположного невеждам-Митрофанушкам, добродетельные Софья и Милон, являют собой иллюстрации педагогических идей президента Академии художеств И. Бецкого, внимательно изучавшего учебное дело за границей. Новации Бецкого были поддержаны Екатериной. Императрица задумала целую систему воспитательных училищ в России, и Бецкому было поручено разработать и исполнить задуманный план.
   В 1764 году Бецкий дал теоретическое обоснование новой системы воспитательно-образовательных учреждений в докладе «Генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества». Эти общие начала были положены в основу учрежденного в этом же году «Воспитательного общества благородных девиц» при Смольном монастыре (спустя год здесь же было открыто отделение для мещанских девиц), а в 1766 году новые педагогические положения были внесены в статьи устава Сухопутного шляхетного корпуса.
   Центральная идея воспитательного плана Бецкого – изучению наук должно сопутствовать «добродетельное воспитание», без которого напрасно ждать прочных успехов в науках, ибо «один только украшенный или просвещенный науками разум не делает еще доброго и прямого гражданина». Главное воспитательное средство состояло в том, чтобы питомец «непрестанно взирал на подаваемые ему примеры и образцы добродетелей».
   Однако добрые намерения теоретиков плохо воплощались в практику. Современник Пушкина Н. Греч отмечал удивительную неприспособленность выпускниц-смольнянок к реальной жизни. «Воспитанницы первых выпусков Смольного монастыря, набитые ученостью, вовсе не знали света и забавляли публику своими наивностями, спрашивая, например, где то дерево, на котором растет белый хлеб? По этому случаю сочинены были к портрету Бецкого вирши:
Иван Иваныч Бецкий,
Человек немецкий,
Носил мундир шведский
Воспитатель детский.
В двенадцать лет
Выпустил в свет
Шестьдесят кур,
Набитых дур».

   («Записки моей жизни»)
   Фонвизин-художник списывал свою Софью, да и Милона, не со знакомых ему реальных людей, а с теоретически обоснованного педагогом проекта, а потому от этих героев «веет еще сыростью педагогической мастерской» (В.Ключевский). В ожидании Стародума Софья читает книгу французского писателя и педагога Ф. Фенелона «О воспитании девиц». От своего дядюшки она жаждет услышать наставления, коими она должна руководствоваться в жизни. Беседа Стародума с Софьей (д. 4, явл. II) посвящена теме воспитания и, по существу, продолжает развивать педагогические идеи в духе Бецкого («С пребеглыми умами видим мы худых мужей, худых отцов, худых граждан. Прямую цену уму дает благонравие. Без него умный человек – чудовище»). В своих поступках и разговорах Софья и Милон представляют собой образцы добронравия, благовоспитанности и сердечной чувствительности.
   В биографии же представителя старшего поколения «добродетельных» дворян – дядюшки Софьи Стародуме – присутствует «буржуазный момент» (Д. Благой), в котором также отразились реальные процессы жизни русского дворянства второй половины XVIII века.
   Удалившись от службы и двора, Стародум уезжает в Сибирь – «в ту землю, где достают деньги, не променивая их на совесть, без подлой выслуги, не грабя отечества; где требуют денег от самой земли, которая правосуднее людей, лицеприятия не знает, а платит одни труды верно и щедро» (судя по этим объяснениям, Стародум составил свое состояние на золотых приисках).
   Зарабатывая таким путем средства к жизни, Стародум приближается к тому полезному для государства «торгующему дворянству», о котором говорится в переведенном Фонвизиным в 1766 году сочинении французского просветителя аббата Куайе «Торгующее дворянство, противуположенное дворянству военному». Но деньги не являются для Стародума самоцелью, он не промышленник и не приобретатель. Деньги ему нужны для того, чтобы его племянницу при замужестве не «остановляла бедность жениха достойного».
   Помещик и крепостные
   «Недоросль» – прежде всего пьеса о «злонравии» помещиков-крепостников, которое порождено их невежеством, бескультурьем и которое мешает им стать подлинными сынами отечества. Недаром она завершается сентенцией Стародума, обращенной к зрителям: «Вот злонравия достойные плоды!»
   Как же реально бороться со «злонравными невеждами», употребляющими во зло свою «полную власть» над людьми?
   Фонвизин вводит в комедию чиновника наместничества Правдина, имеющего «повеление объехать округ» и выявить «злонравных невежд, которые, имея над людьми своими полную власть, употребляют ее во зло бесчеловечно». Правдин, собираясь унять бесчинствующих крепостников, рассчитывает на поддержку своего наместника, которому он дает самую лестную характеристику: «Мы в нашем краю сами испытали, что где наместник таков, каковым изображен наместник в Учреждении, там благосостояние обитателей верно и надежно».
   Уже и в XIX веке многим читателям и зрителям было непонятно, с каким изображением в Учреждении Правдин сравнивает своего наместника.
   В 1775 году Екатерина II издала «Учреждение для управления губерниями». Согласно этому документу, во главе каждой губернии были поставлены губернатор и его помощник – вице-губернатор. На две-три губернии назначался наместник, который на местах представлял особу государя и осуществлял верховную власть. Екатерина повелевала наместнику быть «оберегателем изданного узаконения, ходатаем за пользу общую и государеву, заступником утесненных». Наместник имел право «пресекать всякого рода злоупотребления, а наипаче роскошь безмерную и разорительную, обуздывать излишества, беспутство, тиранство и жестокость».
   У Фонвизина наместник применяет по отношению к Простаковым петровский закон об опеке. Екатерина в «Наказе» напоминала: «Петр Первый узаконил в 1722 году, чтобы безумные и подданных своих мучащие были под смотрением опекунов. По первой статье сего указа чинится исполнение, а последняя для чего без действа осталася, неизвестно». Но и при правлении Екатерины закон этот почти не применялся, а если и применялся, то приговоры о злодеях-помещиках отличались случайностью и непоследовательностью.
   На этом фоне выделяется, пожалуй, только вопиющее «дело Салтычихи», начавшееся в 1762-м и завершившееся в 1768 году вынесением помещице Салтыковой смертного приговора. По приказу Екатерины этот приговор был заменен лишением дворянства и фамилии и пожизненным заключением в монастырской тюрьме, где «Дарья Николаева дочь» провела тридцать три года. Но для такого наказания нужно было «душегубице и мучительнице» убить собственноручно 139 своих крепостных. В том же 1768 году помещица Марья Ефремова за убийство своей крепостной девушки отделалась только церковным покаянием, а в 1770 году вдова генерал-майора Эттингера, засекшая крепостного, была всего лишь на месяц заключена в тюрьму.
   Свое право «тиранствовать» над крепостными невежественная Простакова оправдывает ссылкой на Манифест о вольности дворянства. «Мастерица толковать указы» здесь не одинока. Многими Манифест о вольности дворянства был понят как увольнение сословия от любых обязанностей с сохранением всех сословных прав. Между тем Манифест 1762 года отменял, причем с ограничениями, только обязательную 25-летнюю срочную службу дворян. Ни о каких новых правах над крепостными, ни о каком сечении слуг в законе не было ни слова. Более того, в законе настойчиво подтверждались некоторые господские обязанности, например установленное Петром I обязательное обучение дворянских детей.
   Манифест торжественно возвещал, что к настоящему времени принудительной службой дворянства «истреблена грубость в нерадивых о пользе общей, переменилось невежество в здравый рассудок, благородные мысли вкоренили в сердцах всех истинных России патриотов беспредельную к нам верность и любовь, великое усердие и отменную к службе нашей ревность».
   Принудительную срочность 25-летней службы закон заменил нравственной обязанностью, стремясь из повинности превратить ее в требование гражданского долга под угрозой изгнания из порядочного общества. Помимо обязательной службы дворянство призывалось к попечительной и человеколюбивой деятельности в крепостной деревне, а также на поприще местного управления и суда (В. Ключевский). Но, как чаще всего бывает, реальное положение дел расходилось с теоретическими постулатами.
   Комедия Фонвизина и литература XVIII века
   Помимо зарисовок с натуры Фонвизин в «Недоросле» широко использовал и мотивы, наблюдения, выражения, заимствованные из произведений русских и западноевропейских писателей. Говорящая фамилия Скотинина явно восходит к строчке из сатиры А. Сумарокова «О благородстве» (1772): «Ах! должно ли людьми скотине обладать?»
   Изображение быта и нравов семейства Простаковых напоминают «Письма к Фалалею», напечатанные в сатирическом журнале Н. Новикова «Живописец» (1772). Это и отношение к собственным крестьянам (Отец Фалалея, Трифон Панкратье-вич, пишет своему сыну: «С мужиков ты хоть кожу сдери, так не много прибыли. Я, кажется-таки и не плошаю, да што ты изволишь сделать: пять дней ходят на мою работу, да много ли в пять дней сделают; секу их нещадно, а все прибыли нет…» Простакова Скотинину: «Хоть бы ты нас поучил, братец-батюшка; а мы никак не умеем. С тех пор как все, что у крестьян ни было, мы отобрали, ничего уже содрать не можем»). Это и «звериная» любовь матери к сыну – Акулины Сидоровны к Фалалею, Простаковой к Митрофанушке; и бешеный нрав помещиц («То-то проказница, – нежно замечает о своей жене Трифон Панкратьевич, – я за то ее и люблю, что уж коли примется сечь, так отделает, перемен двенадцать подадут» (т. е. поменяют двенадцать розог. – М. С.). «Все сама управляюсь, батюшка, – жалуется Простакова Правдину. – С утра до вечера, как за язык повешена, рук не покладываю: то бранюсь, то дерусь; тем дом и держится…»). Очевидно, не случайно, что дядюшку Скотинина и Простаковой зовут Вавилой Фалалеичем.
   Известный диалог о пользе науки «еоргафии» в «Недоросле» (д. 4, явл. VIII) восходит к аналогичной сцене в повести Вольтера «Жанно и Колен» (1764), а разговор об истории в том же явлении имеет большое сходство с остротой в комедии Детуша «Ложная невинность, или Деревенский поэт» (1759). Много заимствований в речах Стародума из «Характеров» Ж. Лабрюйера (1688), трактатов французских просветителей «Серьезные и смешные забавы» Дюфрени (1719), «Рассуждение о нравах сего века» Ш. Дюкло.
   Характерна для Фонвизина-драматурга связь и с собственной публицистикой. В год постановки «Недоросля» Фонвизин (возможно, совместно с Н. Паниным) пишет трактат «Рассуждение о непременных государственных законах», также известный под названием «Завещание Панина». В «Рассуждениях» он отмечает, что «одно благонравие государя образует благонравие народа» и что «в его руках пружина, куда повернуть людей: к добродетели или пороку». Говорится в трактате и о том, что «государь, став узнан своею нациею, становится тотчас образцом ее» и что «государь, добрый муж, добрый отец, добрый хозяин, не говоря ни слова, устрояет во всех домах внутреннее спокойство, возбуждает чадолюбие». Все эти идеи в очень близких формулировках содержатся в речах Стародума.
   В обоих произведениях высказываются одинаковые взгляды на роль дворянства, на задачи воспитания, на фаворитизм, одинакова в них и оценка двора. Так, для Стародума «двор болен неисцельно». В «Рассуждениях» говорится, что «государство требует немедленного врачевания от всех зол, приключаемых ему злоупотреблением самовластия». Политический идеал гражданина для Фонвизина – «честный человек», ясно сознающий свою «должность» (долг). Стародум, говоря о «добродетельных» дворянах, называет их «честными людьми». Сам он – «друг честных людей». Та же формула есть и в «Рассуждениях»: по мнению Фонвизина, просвещенный монарх обязан быть прежде всего «честным человеком».

КОММЕНТАРИИ

   Список действующих лиц
   Еремеевна, мама Митрофанова. – Мама – здесь: мамка, няня.

   Действие I
   …обновка к дядину сговору. – Сговор – помолвка, соглашение между родителями жениха и невесты об их браке.
   … я ни на кого не бил челом. – Т. е. не жаловался.
   …его и в памятцах за упокой поминали. – Памятца – синодик, тетрадь, содержащая имена умерших родственников, поминаемых на церковных службах; поминальная книга.
   …летят себе в чины. – Во времена Екатерины II многие дворяне получали чины не служа, числясь в многолетнем отпуску и т. п.

   Действие II
   …из собственного подвига сердца моего. – Т. е. из собственного побуждения сердца моего.
   Эка притча! – Экое ошеломляющее сообщение!
   Цыфиркин с аспидной доскою… – Аспидная доска – доска из аспида (разновидность сланца), на которой пишут грифелем.
   А ныне я пошел в чистую. – Т. е. в отставку.
   Семинарии здешния епархии. – Семинария – среднее церковное учебное заведение для подготовки духовенства. Епархия – церковно-административный округ, управляемый архиереем.
   Ходил до риторики… – Риторика – в семинариях первый (младший) из трех старших классов духовных семинарий (риторика, философия, богословие).
   Подавал в консисторию челобитье… – Консистория – здесь: учреждение при епархиальном архиерее с административными и судебными функциями. Челобитье – прошение, заявление.
   …хотя по-русски прочти зады. – Задъь – здесь: старый, заученный урок; что уже пройдено учеником.

   Действие III
   …сын случайного отца. – Т. е. сын человека, попавшего «в случай». По понятиям XVIII века «попасть в случай» означало приобрести высокое положение благодаря расположению вельможи или особой милости монарха.
   Вас, конечно, у двора не узнали? – Здесь в значении «не поняли».
   Я отошел от двора без деревень, без ленты… – Без ленты – здесь: без ордена высшей степени; ордена носили на широких лентах установленного для данной награды цвета, надеваемых через грудь и плечо.
   Нет, братец, ты должен образ выменить господина офицера. – Т. е. приобрести икону с изображением того святого, именем которого назван офицер. Верующие люди никогда не говорили купить икону, крест или другое священное изображение, а выменять. В некоторых местах верующие даже о церковных свечах, лампадном масле и т. п. говорили не купил, но выменял.
   Как будто благородная! – Т. е. дворянка.
   Я с одной тоски хлеба отстану. – Перестану есть хлеб.
   …шестнадцать лет исполнится около зимнего Николы. – Зимний Никола – 19 декабря, день святого Николая Чудотворца.
   В Киев пешком обещаемся. – Речь идет о паломничестве (путешествии пешком) к святым местам в Киев – в Киево-Печерскую лавру.
   …забрести на перепутье к нашей просвирне. – Просвирня – место изготовления просвир (круглых пшеничных хлебцев из крутого теста), употребляемых в православном богослужении.
   …взалках бы яко пес ко вечеру. – Взалкать (старослав.) – захотел есть.
   …бывал на баталиях. – Баталия – сражение.
   Меня хоть теперь шелепами, лишь бы выю грешничу путем накостылять. – Шелепы – плети. Выю грешничу (старослав.) – шею грешника.
   «Аз же есмь червь…» (старослав.) – Я – червь.
   Диспозисион (франц.). – Расположение.
   Аристотелис – Аристотель (384–322 гг. до н. э.) – древнегреческий философ и ученый.
   Катрингоф – Екатерингоф. Имеется в виду парк около дворца «Екатерингоф» в пригороде Петербурга. Дворец был построен Петром I в 1711 году на островке, отделенном речками Черной (будущей Екатерингофкой) и Таракановкой от Финского залива. Позже Петр I подарил дворец своей жене Екатерине Алексеевне и назвал его Екатерингофом, т. е. дворцом Екатерины.
   Притча во языцех (старослав.). – Выражение из Библии (Второзаконие, 28, 37). Притча – краткий рассказ с нравоучительным смыслом; слово языци – языки, наречия, а также – народы, племена. «Притча во языцех» – то, что получило широкую известность, у всех на устах, сделалось предметом общих разговоров, вызывая неодобрение и насмешки.

   Действие IV
   …Фенелона, о воспитании девиц. – Ф.Фенелон (1651–1715) – французский педагог, был воспитателем детей Людовика XIV. Его книга «О воспитании девиц» (1687) была издана в России в 1763 году в переводе И. Туманского. Политико-нравоучительный роман Фенелона «Приключение Телемака, сына Улисса» (1699) много раз переводился в XVIII веке на русский язык.
   Пращура нашего ни в какой герольдии не отыщешь. – Пращур – предок. Герольдия – департамент герольдии Сената, занимавшийся сословными делами Сената.
   То есть пращур твой создан хоть в шестой же день, да немного попрежде Адама? – Здесь иронический намек на то, что род Скотининых идет не от людей. По Библии, Бог создал мир за шесть дней, причем сначала животных, а потом уже человека – Адама.
   …не в пронос слово… – Между нами, не пересказывая, не для разглашения.
   …пригнуло дядю к похвям потылицею. – Т. е. затылком к надхвостному ремню.

   Действие V
   Зван бых, и приидох (старослав.). – Зван был и пришел.

ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ

   1. Как выглядели «покои» мелкопоместного дворянина?
   2. Что такое солдатский постой и почему его стремились избегать?
   3. В чем разница между столбовым и обычным дворянством?
   4. Охарактеризуйте воспитание и образование детей в дворянских семьях.
   5. Насколько жизненны добродетельные герои Фонвизина?

ПОВЕСТЬ Н. КАРАМЗИНА «БЕДНАЯ ЛИЗА» (1792)

   К концу XVIII века в России образовалось до этого неизвестное у нас сообщество – читатели книг. Конечно, и в Древней Руси существовали книжники, знатоки душеспасительного слова, но их были единицы, и круг их чтения был специфическим, преимущественно церковным. В царствование Екатерины не только столичная знать, но уже и провинциальные помещики постепенно приохотились к чтению. В статье «О книжной торговле и любви к чтению в России» (1802) Карамзин писал: «За 25 лет перед сим в Москве было две книжные лавки, которые не продавали в год на 10 тысяч рублей. Теперь их двадцать и все вместе выручают они ежегодно 200 000 рублей».
   Страсть к чтению теперь завладела и женским полом, о чем столетием раньше никто и помыслить не мог.
   В круг чтения русского читателя на исходе XVIII столетия входили античные авторы, произведения европейских писателей эпохи Просвещения и свои, отечественные сочинители. Особенно популярными становятся романы и повести, зарубежные или русские, повествующие о приключениях и душевных переживаниях влюбленных.
   В основе повести Карамзина «Бедная Лиза» лежит достаточно расхожий по тому времени сюжет. Она – дочь бедных и незнатных родителей, он – родовит и богат (иногда наоборот); их любви мешают сословные предрассудки, но в конце концов все препятствия на пути к браку молодых людей оказываются преодоленными, конфликт разрешается ко всеобщему счастию и удовольствию. Новым в сюжете карамзинской повести стала трагическая развязка – самоубийство брошенной ветреным возлюбленным Лизы и позднее раскаяние Эраста, оставшегося до конца жизни своей несчастливым.
   Литературный характер повести
   Ни одна русская повесть XVIII века не является столь «литературной», как «Бедная Лиза» Карамзина. С одной стороны – пасторальная «поселянка» Лиза, с другой – дворянин Эраст, русский барин, узревший в Лизе прекрасную пастушку и захотевший стать персонажем пасторали.[4]
   Карамзинские герои далеки от реальной жизни – их бытие определяет литературная и отчасти театральная атмосфера.
   Лиза в повести изящно изъясняется и благородно переживает. Она трудится «день и ночь», «не щадя своей молодости, не щадя редкой красоты своей», но это не обычная для крестьян тяжкая работа в поле. Она ткет холсты, вяжет чулки, собирает цветы и ягоды и продает их в Москве. Правда, Карамзин социально обосновывает «чистую» работу своей героини. Отец Лизы был довольно зажиточный поселянин, очевидно, из государственных крестьян или даже однодворцев,[5] так как он работал, судя по всему, не на барина, а по преимуществу сам на себя. После его смерти хозяйство пришло в некоторый упадок, но жена и дочь имели «небольшие деньги» за сдачу земли внаем.
   И все же Лиза далека от реальных крестьянок. Она скорее героиня эклог, идиллий и пасторалей. Ее дом – не традиционная русская изба, а «хижина». Молодой пастух, что утром мимо Лизы гонит стадо на водопой, как это положено в идиллиях, изящно играет на свирели. Любя и страдая, девушка в полном соответствии с литературным этикетом буколических жанров сожалеет, что Эраст не рожден простым крестьянином-пастухом. И ее внутренний монолог о «любезном пастушке» вполне отвечает духу пасторально-идиллических излияний: «Если бы тот, кто занимает теперь мысли мои, рожден был простым крестьянином, пастухом, и если бы он теперь мимо меня гнал стадо свое: ах! я поклонилась бы ему с улыбкою и сказала бы приветливо: «Здравствуй, любезный пастушок! Куда гонишь ты стадо свое? И здесь растет трава для овец твоих; и здесь алеют цветы, из которых можно сплести венок для шляпы твоей».
   Вполне в традициях Просвещения Карамзин подчеркивает родство своей героини не только с идиллическими пастушками, но и с античными небожительницами. Вот Лиза угощает Эраста молоком: «Незнакомец выпил – и нектар из рук Гебы не мог бы показаться ему вкуснее». Во время их свиданий светлыми Лизиными волосами «играли» не ветерки, а зефиры. Чистые и непорочные объятия влюбленных освещала не луна, но целомудренная, стыдливая Цинтия.[6]
   Уже в первой трети XIX века инородность и нежизненность этих заимствований была очевидной, хотя в свое время они и были привлекательны для «просвещенного дворянства». Вот как в 1833 году воспринимал А. Бестужев-Марлинский вкусы своих дедушек и бабушек: «Но пусть бы уж вытерпели мы одну скуку от настоящих и переделанных на русские нравы Криспинов, Валеров, от злодеев и наперсников, которые приходятся ко всем лицам… Пускай бы уж осуждены мы были слушать ухорезную французскую музыку, питаться соусами-микстурами, слоняться по стриженным в виде грибов аллеям Ленотра, любоваться пестрядинными картинами Ванлоо. Так нет, Франция XVIII века наводнила нас песнями, гравюрами и книгами, постыдными для человечества, гибельными для юношества выдумками…» («Клятва при Гробе Господнем. Соч. Н. Полевого»).
   Действительно, в подмосковных усадьбах и дворцах карамзинской поры на старых гобеленах и обветшавших шпалерах и по сей день сохраняются напудренные пастушки и пастушки, изящные поселянки, изображенные на фоне аркадского пейзажа[7]) и неотличимые от античных Хлой, Флор и Психей.
   А в домашнем театре богатого просвещенного барина в те времена непременно показывали на праздник театральную «пастораль», которую разыгрывали крепостные актеры. Вот как описал такую театральную постановку П. Мельников-Печерский: «Тут занавеска на подмостках поднимется, сбоку выйдет Дуняшка, ткача Егора дочь, красавица была первая по Заборью. Волосы наверх подобраны, напудрены, цветами изукрашены, на щеках мушки налеплены, сама в помпадуре на фижмах, в руке посох пастушечий с алыми и голубыми лентами. Станет князя виршами поздравлять, а писал те вирши Семен Титыч («княжий пиит». – М. С.). И когда Дуня отчитает, Параша подойдет, псаря Данилы дочь.
   Эта пастушком наряжена: в пудре и штанах и в камзоле. И станут Параша с Дунькой виршами про любовь да про овечек разговаривать, сядут рядком и обнимутся… Недели по четыре девок, бывало, тем виршам с голосу Семен Титыч учил – были неграмотны. Долго, бывало, маются, сердечные, да как раз пяток их для понятия выдерут, выучат твердо.
   Андрюшку-поваренка сверху на веревках спустят. Мальчишка был бойкий и проворный, грамоте самоучкой обучился. Бога Феба он представлял, в алом кафтане, в голубых штанах с золотыми блестками. В руке доска прорезная, золотой бумагой оклеена, прозывается лирой, вкруг головы у Андрюшки золоченые проволоки натыканы, вроде сияния. С Андрюшкой девять девок на веревках, бывало, спустят: напудрены все, в белых робронах, у каждой в руках нужная вещь, у одной скрипка, у другой святочная харя, у третьей зрительная трубка. Под музыку стихи пропоют, князю венок подадут, а плели тот венок в оранжерее из лаврового дерева. И такой пасторалью все утешены бывали» («Старые годы»).
   Идеал «естественного человека»
   Повышенный интерес к буколической античности и пасторальным героям не случаен. Под знаком сентиментализма и зарождающегося романтизма к 1770-м годам в европейских нравах происходят существенные перемены. И здесь не последнюю роль сыграли сочинения Ж. Ж. Руссо, под влиянием которых стало повсеместно принятым стремиться к природе, быть «естественными» в нравах и поведении.
   Новые веяния проникают и в Россию. К концу века в сознании людей укрепляется мысль о том, что природа – источник добра, а деревня – заповедник нравственной чистоты. Идеалом становится «естественность», которая носила, конечно, ограниченный и отчасти даже жеманный характер. Изящный вкус и хорошие манеры определяли ее границы. Чрезвычайно выразительно с этой точки зрения замечание Карамзина из его письма к И. Дмитриеву в 1793 году: «Один мужик говорит пичужечка и парень: первое приятно, второе отвратительно. При первом слове воображаю красный летний день, зеленое дерево на цветущем лугу, птичье гнездо, порхающую малиновку или пеночку и покойного селянина, который с тихим удовольствием смотрит на природу и говорит: «вот гнездо! вот пичужечка!» При втором слове является моим мыслям дебелый мужик, который чешется неблагопристойным образом или утирает рукавом мокрые усы свои, говоря: «ай, парень! что за квас!» Надобно признаться, что тут нет ничего интересного для души нашей!»
   «Естественность» обнаруживают в «театрализованном» по законам пасторали крестьянском быту. Идеалом становится образ поэтической девушки. Она бледна и мечтательна. В ее печальных голубых глазах часто блестят слезы, а душа уносится куда-то вдаль – в идеальный мир поэтической мечты. Этот литературный образ резко расходился с тем, что давала жизненная реальность. Но он влиял на реальных девушек, определял их поведение. Становится модным падать в обмороки и заливаться слезами. М. Пыляев в своих очерках «Старое житье» писал по этому поводу: «Обмороки в это время вошли в большую моду, и последние существовали различных названий: так, были обмороки Дидоны, капризы Медеи, спазмы Нины, ваперы Омфалы, «обморок кстати», обморок коловратности и проч. и проч.». В XVIII веке, когда обмороки были еще в новинку, они стали одной из форм «любовного поведения» щеголих (Ю. Лотман).
   У Карамзина Лиза воплощает в себе руссоистский идеал «естественного» человека. Она «прекрасна душой и телом», трудолюбива и честна (не желает брать у Эраста рубль за пятикопеечный букет ландышей), лишена эгоистических помыслов. До встречи с Эрастом ничто не смущало ее «невинную душу», но, полюбив Эраста и «совершенно ему отдавшись, им только жила и дышала, во всем, как агнец, повиновалась его воле и в удовольствии его полагала свое счастие». Утрата любимого человека для Лизы равнозначна утрате жизни. В этом отношении интересна поэтика имен карамзинских героев, которые определяют «ядро» их характеров: Эраст в переводе с греческого означает «прелестный, милый», Елизавета с древнееврейского переводится как «моя клятва, Богом я клянусь».
   Образ жизни молодого дворянина
   Если Лиза – литературная пасторальная героиня, то Эраст обитает в реальном «золотом веке» русского дворянства. Новые идеи ему не чужды. Согласно авторской характеристике, «он читывал романы, идиллии, имел довольно живое воображение и часто переселялся в те времена (бывшие или не бывшие), в которые, если верить стихотворцам, все люди беспечно гуляли по лугам, купались в чистых источниках, целовались, как горлицы, отдыхали под розами и миртами и в счастливой праздности все дни свои провождали».
   В Лизе, как Эрасту кажется, он обрел то, что «сердце его давно искало» – «чистые радости» натуры, «страстную дружбу невинной души». Эраст называет Лизу своей пастушкой. Он готов по смерти матери ее «жить с нею неразлучно, в деревне и в дремучих лесах, как в раю».
   Карамзин чутко уловил и воплотил в своем Эрасте современный ему тип русского офицера-дворянина, барина-жуира,[8] «ослабленного» новой философией, но не проникнувшегося ею. Для него «природная жизнь» – это временное обличье, а не подлинное состояние души. До встречи с Лизой «он вел рассеянную жизнь, думал только о своем удовольствии, искал его в светских забавах, часто не находил: скучал и жаловался на судьбу свою», а потому, когда любовь девушки утратила для него значение «новости», он оставляет ее ради богатого приданого пожилой вдовы.
   Этот тип довольно точно описал А. Грибоедов в своем очерке «Характер моего дяди». «Вот характер, который почти исчез в наше время, но двадцать лет тому назад был господствующим, характер моего дяди. Историку представляю объяснить, отчего в тогдашнем поколении развита была повсюду какая-то смесь пороков и любезности; извне рыцарство в нравах, а в сердцах отсутствие всякого чувства. Тогда уже многие дуэлировались, но всякий пылал непреодолимою страстью обманывать женщин в любви, мужчин в карты или иначе…» «Отцами Онегиных» назвал В. Ключевский этих людей. Их воспитание начиналось при императрице Елизавете, а завершалось в эпоху Екатерины II.[9] С детства они дышали атмосферой, пропитанной развлечениями и светскими забавами. В пятнадцать лет произведенные в офицеры, молодые дворяне, пристроившиеся в столице, уже допускались на французские комедии, бывали на детских балах, участвовали в великосветских балах-маскарадах, длившихся порой по 48 часов.
   Бал не был единственным местом, где можно весело и шумно провести время. Веселье продолжалось на холостых попойках в компании молодых гуляк, офицеров-бретеров, известных «шалунов», пьяниц и забияк. Загул и пьянство, доступные любовные приключения воспринимались как истинно «гусарское» поведение, противопоставленное скованной «приличиями» и условностями жизни светского человека.
   Другая важная сфера развлечений молодого дворянина – игра в карты. С карточной игрой связаны мысли о случае, удаче, как результате непредсказуемой игры обстоятельств, капризов Фортуны. Азартные игры влекли за собой атмосферу мистики, ощущение вторжения потусторонних сил в расписанную по рубрикам частную жизнь человека империи. Ю. Лотман обоснованно усматривает «связь между азартной игрой и общей философией романтизма, с его культом непредсказуемости и выпадения из нормы».
   Игра в карты стала «своеобразной моделью жизни». Распространенность азартных игр принимала в русском обществе второй половины XVIII – первой половины XIX века характер всеобщей эпидемии. Карты сулили не только возможность мгновенного обогащения, но и создавали некий ореол власти вокруг опытных игроков. Хладнокровный и опытный банкомёт в глазах неосторожного и взволнованного понтёра[10] превращался в «образ судьбы» (Ю. Лотман).
   За одну ночь игры составлялись и проигрывались целые состояния. Особенно распространены были азартные карточные игры в военной среде. Быть офицером на действительной службе и не играть в карты – немыслимое сочетание.
   Крупная карточная игра далеко не всегда велась честно, но общественное отношение к шулеру было снисходительным. Ему, как и соблазнителю девушки, обычно не отказывали от дома и могли принимать в порядочном обществе, куда навсегда заказан путь растратчику казенных денег, или дворянину, отказавшемуся от дуэли, или офицеру, проявившему трусость в бою. Так, например, в «Горе от ума» Платон Михайлович характеризует Загорецкого не только как доносчика, но и шулера:
При нем остерегись, переносить горазд,
И в карты не садись: продаст.

   От карточной игры и светских развлечений молодые дворяне легко переходили к новомодным книгам и идеям. Под влиянием светских приличий и обязательного обучения у них постепенно формировался интерес к знаниям. Но выучивался молодой человек обычно не тому, что требовала узаконенная программа. Например, кадеты шляхетского корпуса не столько изучали военно-технические дисциплины, сколько целые недели разучивали и разыгрывали очередную новую трагедию Сумарокова.
   Домашнее обучение, если оно не имело уж совсем формального характера, как в доме Простаковых, предполагало не только учителя-иностранца, но и наличие в доме библиотеки французских авторов; «…лет с 12 гвардейский сержант уже осваивался с Расином, Корнелем, Буало и даже с самим Вольтером» (В. Ключевский). Кстати, интерес пушкинского Петруши Гринева к французским книгам, имевшимся у Швабрина, а также быстро пробудившаяся у него в Белогорской крепости страсть к чтению, переводам и написанию стихов, кои несколько лет спустя похвалил сам Александр Петрович Сумароков, свидетельствуют о том, что в провинциальном доме его отца была неплохая по тем временам библиотека.
   Во времена Екатерины, поощрявшей приобщение русского общества к новейшим идеям европейского Просвещения, русский дворянин мог посетить Вольтера в его фернейском уединении,[11] бывал в парижском свете, парижских салонах, где, вперемежку с анекдотами, рассуждал на всевозможные темы, касающиеся проблем науки, морали, вопросов о бессмертии души и всяческих предрассудков. Заняв административную должность после службы в гвардии, но не привыкший к делу, русский дворянин в конце концов переезжал в свое поместье. Здесь, предприняв неудачные попытки заняться сельским хозяйством, он приходил к мысли, что человеческий век короток и его надо провести в свое удовольствие.
   В деревне знатный и богатый барин окружал себя шутами, карликами и пиитами. На его обеды и пиры съезжалось все окружное шляхетство. Гостей развлекали обедами и балами, псовой охотой и театральной пасторалью. Вечерний стол часто завершался веселой попойкой до утра, где гостей потчевали красавицы из барского «гарема».
   В «гарем» попадали не только крепостные девушки. Случалось, барин даже умыкал какую-нибудь понравившуюся ему жену или дочь живущего по соседству мелкопоместного дворянина. И никакого суда над похитителем обычно не было, потому что родовитый барин, имевший к тому же большие связи в столице, сам творил суд и расправу над не угодившими ему.
   Мемуарная литература пестрит множеством историй, повествующих о беззакониях, творимых богатыми и влиятельными помещиками в своих имениях. Н. Греч в «Записках о моей жизни» рассказал об одной из таких историй, случившейся со свояченицей его деда немкой Анной Паули. В качестве гувернантки она поехала с одним богатым помещиком в отдаленную провинцию. «Дворянин вздумал обратить молодую и, как гласит предание, хорошенькую лютераночку в православие, стал ее уговаривать, убеждать, стращать, ничто не помогало. Раздраженный неожиданным упрямством, он, наконец, объявил ей, что уморит ее с голоду, повел в пустой погреб и замкнул. Она просидела в темном погребу несколько дней без пищи и уже готовилась к голодной смерти. Вдруг отворились двери ее темницы. Жена мучителя ее пришла освободить ее и рассказала, что муж ее, отправившись на охоту, упал с лошади, ушибся смертельно и перед концом объявил, что это несчастие, конечно, есть кара Божия за терзание бедной немки, сказал, где запер ее, просил освободить несчастную и скончался».
   Подобный тип «старинного русского барина» Пушкин воплотил в Кириле Петровиче Троекурове («Дубровский»). «Его богатство, знатный род и связи давали ему большой вес в губерниях, где находилось его имение. Соседи рады были угождать малейшим его прихотям; губернские чиновники трепетали при его имени; Кирила Петрович принимал знаки подобострастия как надлежащую дань; дом его был всегда полон гостями, готовыми тешить его барскую праздность, разделяя шумные, а иногда и буйные его увеселения. Никто не дерзал отказываться от его приглашения или в известные дни не являться с должным почтением в село Покровское». И хотя события в «Дубровском» относятся уже к XIX веку, весь образ жизни Троекурова порожден предыдущим столетием.
   Способность проматывать состояния, легко расставаться с деньгами, наживая миллионные долги, не входить в мелочные бухгалтерские расчеты – все это считалось признаком хорошего тона. П. Мельников-Печерский рассказал в «Старых годах», как целенаправленно просаживали свое состояние в течение нескольких поколений родовитые князья Заборовские: «После войны (речь идет о Семилетней войне 1756–1763 гг. – М. С.) вдовый князь Борис Алексеевич поселился в Петербурге, женился в другой раз и, прожив до 1803 года по-барски, скончался от несварения в желудке после плотного ужина в одной масонской ложе. Целую жизнь, будто по заказу, старался он расстроить свое достояние, но дедовские богатства были так велики, что он не мог промотать и половины их, оставив все-таки три тысячи душ единственному своему сыну и наследнику, князю Даниле Борисовичу. Этот последний князь в древнем роде князей Заборовских как ни старался поправить грехи родительские, но не мог восстановить дедовского состояния. Впрочем, и сам он протирал-таки глаза отцовским денежкам исправно. С воронцовским корпусом во
   Франции был, денег, значит, извел немало; в мистицизм, по тогдашнему обычаю, пустился, в масонских ложах да в хлыстовском корабле Татариновой малую толику деньжонок ухлопал; делал большие пожертвования на Российское библейское общество. Душ восемьсот спустил понемножку. Дочь его, княжна Наталья Даниловна, как только скончался родитель ее, отправилась на теплые воды, потом в Италию, и двадцать пять лет так весело изволила проживать под небом Тасса и Петрарки, с католическими монахами да с оперными певцами, что, когда привезли из Рима в Заборье засмоленный ящик с останками княжны, в вотчинной кассе было двенадцать рублей с полтиной, а долгов на миллионы. <…> Кончилось тем, что Заборье пошло под молоток. Сын подносчика в Разгуляе стал владельцем гнезда знаменитого рода князей Заборовских, а кредиторы княжны получили по тридцати пяти копеек за рубль…»
   Знакомство с бытом и нравами дворянства XVIII века – необходимое условие для понимания характеров повести Карамзина.
   Исторические и топографические реалии повести
   Рассказывая историю бедной Лизы, автор подчеркивал ее правдивость: «Ах! Для чего пишу не роман, печальную быль!» Традиционно действие русских повестей и романов обычно начиналось со слов: «В одном городе» или «В одной деревне». Повесть Карамзина открывалась реальной величественной панорамой Москвы, увиденной автором с горы, где располагался известный всем москвичам Симонов монастырь.
   Глазами автора-рассказчика читатели видели, как на противоположном, высоком берегу Москвы-реки, за дубовой рощей, «в густой зелени древних вязов, блистает златоглавый Данилов монастырь», самый древний монастырь Москвы, основанный в XIII веке первым московским князем Даниилом – сыном Александра Невского. Еще далее, «почти на краю горизонта» синеют Воробьевы горы, названные по имени расположенного на них старинного дворцового села Воробьево. По преданию, название это село получило за то, что здесь издавна росли замечательные вишневые сады, и во время созревания ягод туда слетались тучи воробьев со всех окрестностей. На левом, пологом берегу реки вдали просматривается «село Коломенское с высоким дворцом своим». Коломенское являлось одной из основных летних резиденций московских царей до конца XVII века. В 1667–1668 годах по велению царя Алексея Михайловича здесь построили великолепный деревянный дворец, который за изысканность и сказочное многообразие архитектуры был провозглашен в то время «восьмым чудом света». В конце XVIII века Коломенский дворец был разобран «за ветхостию».
   Карамзин довольно точно обозначает и место, и время действия повести. Полуразрушенная пустая хижина, где «лет за тридцать перед сим жила прекрасная, любезная Лиза с старушкою, матерью своею», расположена «саженях в семидесяти от монастырской стены, подле березовой рощи». А «саженях в осьмидесяти от хижины» находится монастырский пруд, «еще в древние времена ископанный». Здесь, «под тению столетних дубов», встречались влюбленные Лиза и Эраст. В этом же пруду «скончала жизнь свою» бедная Лиза, брошенная своим ветреным любовником. Близ пруда, «под мрачным дубом» ее и погребли и поставили деревянный крест на ее могиле, поскольку на кладбище ей как самоубийце места не полагалось.
   Рассказ о «плачевной судьбе» бедной Лизы предваряется описанием заброшенного Симонова монастыря («Си…нова монастыря»), где так любит гулять в одиночестве автор-рассказчик и там, «опершись на развалинах гробных камней», внимать «глухому стону времен, бездною минувшего поглощенных». Отдавая дань традициям своего времени, Карамзин зашифровал название места действия своей повести, но название легко расшифровывалось современниками. Более того, в одном письме 1817 года Карамзин сам укажет: «Близ Симонова монастыря есть пруд. За двадцать пять лет пред сим сочинил я там «Бедную Лизу», сказку весьма незамысловатую, но столь счастливую для молодого автора…»
   Это описание местности – своеобразный эмоциональный камертон, настраивающий читателя на грустный, меланхолический лад. Но и воссоздавая картину опустевшего и разрушающегося монастыря, Карамзин исторически точен. Основанный в XIV веке, один из самых крупных и известных московских монастырей, Симонов монастырь после опустошительной чумы 1771 года, унесшей жизни всех его монахов, был закрыт и возобновлен лишь в начале XIX века.
   Вспоминает рассказчик и эпизоды из истории монастыря и Москвы, «когда свирепые татары и литовцы огнем и мечом опустошали окрестности российской столицы…». Как и все старые московские монастыри, Симонов монастырь был крепостью, защищавшей подступы к городу: в 1591 году монастырь осаждали войска крымского хана Казы-Гирея, в 1612-м – польско-литовские интервенты. Эти «печальные» страницы истории приходят на память рассказчику, когда он рассматривает на вратах храма изображения чудес, «в сем монастыре случившихся» тогда, когда только от одного Бога можно ожидать помощи: «там рыбы падают с неба для насыщения жителей монастыря, осажденного многочисленными врагами; тут образ Богоматери обращает неприятелей в бегство».
   Стремление к точности описания и созданию определенного исторического колорита создавало ощущение «укорененности» образа Лизы в русскую национальную жизнь, а также придавало достоверность повести. Даже то, что Лиза продавала лесные цветы, было явлением нового быта, возникшего на глазах Карамзина и его современников. В своих «Записках старого московского жителя» (1803) писатель отметит этот факт («на моей памяти образовалась в нашей столице сия новая отрасль торговли; на моей памяти стали продавать здесь ландыши»).
   Правда, далее внимательный читатель Карамзина обнаружит некое противоречие: действие повести «Бедная Лиза» происходит в начале 60-х годов, а в «Записках» Карамзин восклицает: «Если докажут мне, что в шестидесятых годах хотя бы один сельский букет был куплен на московской улице, то соглашусь бросить перо свое в первый огонь, который разведу осенью в моем камине».
   Карамзин здесь сознательно прибегает к «сдвигу» во времени, ему важно было подчеркнуть утонченность и нежность души Лизы, «дочери Натуры». По мнению писателя, именно «любовь к сельским цветам есть любовь к натуре, а любовь к натуре предполагает вкус нежный, утонченный искусством» («Записки старого московского жителя»). Кроме того, Эраст, любитель романов и идиллий, обладающий «довольно живым воображением», увидев прекрасную Лизу с букетиками ландышей, находит, как ему кажется, то, «чего сердце его давно искало». «Натура призывает меня в свои объятия, к чистым своим радостям», – думал он и решился – по крайней мере на время – оставить большой свет.
   Дает о себе знать и влияние европейских литературных авторитетов эпохи. К Руссо восходит не только основная коллизия повести – противопоставление нравственно чистой деревенской девушки испорченному «цивилизацией» молодому человеку, – но и образ автора-рассказчика, любителя одиноких прогулок по окрестностям Москвы. «Может быть, никто из живущих в Москве не знает так хорошо окрестностей города сего, как я, потому что никто чаще моего не бывает в поле, никто более моего не бродит пешком, без плана, без цели – куда глаза глядят – по лугам и рощам, по холмам и равнинам».
   В автобиографической «Исповеди» Руссо много раз упоминает о своей любви к одиноким прогулкам, позволяющим предаваться мечтам. Он постоянно говорит о своей повышенной чувствительности. Так, рассказывая о своем посещении Веве, где происходило действие его романа «Новая Элоиза», Руссо признается: «Не раз останавливался, чтобы наплакаться вволю, и, присев на большой камень, смотрел, как слезы мои падают в воду». Сравните у Карамзина: «Но всего чаще привлекает меня к стенам Си…нова монастыря воспоминание о плачевной судьбе Лизы, бедной Лизы. Ах! Я люблю те предметы, которые трогают мое сердце и заставляют меня проливать слезу нежной скорби!»
   Очевидно влияние на Карамзина, автора «Бедной Лизы», и романа Гёте «Страдания юного Вертера». Собственно, новая для русской литературы XVIII века трагическая развязка карамзинской повести – самоубийство Лизы – восходит к этому роману. Произведения русских писателей, в которых счастью влюбленных мешает принадлежность к разным сословиям, обычно завершались счастливым финалом («Анюта» М. Попова, «Российская Памела» П. Львова). Иной финал у «Бедной Лизы». И в этом есть некий знак времени.
   Последняя четверть XVIII века в Европе и России прошла под знаком повального увлечения самоубийством. Проблема самоубийства волновала Руссо, она обсуждалась героями его романа «Новая Элоиза». Широко дискутировалась эта проблема и на страницах многочисленных философских изданий. Когда молодой немец Иерузалем покончил с собой, Гёте в романе «Страдания юного Вертера» дал трактовку самоубийства как «сосредоточия всех проблем, волновавших молодое поколение этой эпохи» (Ю. Лотман). Но роман Гёте вызвал не только всеобщее внимание, но и ответную волну самоубийств.
   Карамзин, вслед за многими европейскими писателями, считал самоубийство следствием английского «сплина»,[12] ставшего модной болезнью просвещенного европейца. Со сплина, который довел англичанина до самоубийства, Карамзин начинает в «Письмах русского путешественника» (1791–1801) описание Англии. «Лорд О* был молод, хорош, богат, но с самого младенчества носил на лице своем печать меланхолии – и казалось, что жизнь, подобно свинцовому бремени, тяготила душу и сердце его. Двадцати пяти лет женился он на знатной и любезной девице. <… > В один бурный вечер он взял ее за руку, привел в густоту парка и сказал: «Я мучил тебя; сердце мое, мертвое для всех радостей, не чувствует цены твоей: мне должно умереть – прости!» В самую сию минуту несчастный Лорд прострелил себе голову и упал мертвый к ногам оцепеневшей жены своей».
   Отношение к самоубийству у Карамзина не было однозначным. Если в своем стихотворном «Послании к женщинам» (1795) писатель определенно осудил Вертера за самоубийство («Злосчастный Вертер – не закон»; / Там гроб его – глаза рукою закрываю…»), то добровольная гибель Лизы не вызвала у Карамзина осуждения, а лишь глубокое сострадание и сочувствие.
   С позиции христианской церкви самоубийство – величайший грех. Лотман отметил вызывающую кощунственность заключительных слов автора о Лизе: «Таким образом скончала жизнь свою прекрасная душою и телом. Когда мы там, в новой жизни увидимся, я узнаю тебя, нежная Лиза!» Самоубийце, окончившей жизнь без покаяния и похороненной на неосвященной земле, волею автора дарована «новая жизнь», то есть душевное спасение, в то время как для христианина самоубийство – это добровольный отказ от Бога и царства Божия.
   Влияние «Бедной Лизы» на нравы русского общества
   Воздействие этой маленькой повести на русское общество было огромно. По силе его можно сравнить только, пожалуй, с гетевским «Вертером». Монастырский пруд у Симонова монастыря, который народная молва окрестила Лизиным прудом, сделался местом паломничества мечтательной молодежи. Художник Н. Соколов в своей гравюре, помещенной в первом отдельном издании повести (1796), запечатлел это всеобщее поклонение. На гравюре изображен в окружении деревьев Лизин пруд, вдали виднеются монастырские башни. На берегу, пригорюнившись, в задумчивости сидит женщина, рядом девушка, которая одной рукой утирает слезы, а другой пишет на дереве. На соседнем дереве молодой мужчина вырезает надпись ножом.
   Издатель сопроводил гравюру текстом, ее поясняющим: «В нескольких саженях от стен Си…нова монастыря, по Кожуховской дороге, есть старинный пруд, окруженный деревьями. Пылкое воображение читателей видит утопающую в нем бедную Лизу: и на каждом почти из оных дерев любопытные посетители на разных языках изобразили чувства своего сострадания к нещастной красавице и уважения к Сочинителю ея повести. Например, на одном дереве вырезано:
В струях сих бедная скончала Лиза дни;
Коль ты чувствителен, прохожий! воздохни.

   На другом нежная, быть может, рука начертала:
   Любезному Карамзину!
В изгибах сердца сокровенных
Я соплету тебе Венец:
Нежнейши чувствия души тобой плененных

   (Многова нельзя разобрать, стерлось).
   Сей памятник чувствительности Московских Читателей и нежного их вкуса в Литературе здесь изображается иждивением и вымыслом одного ее любителя».
   Огромная популярность повести способствовала появлению слухов, что в Лизином пруду утопилась не одна несчастная обманутая девушка. В ответ на эти слухи рождались эпиграммы, подобные этой:
Здесь бросилася в пруд Эрастова невеста,
Топитесь, девушки: в пруду довольно места.

   В уже упомянутой статье «Клятва при Гробе Господнем. Соч. Н. Полевого» А. Бестужев-Марлинский по этому поводу иронизировал: «Карамзин привез из-за границы полный запас сердечности, и его «Бедная Лиза», его чувствительное путешествие, в котором он так неудачно подражал Стерну, вскружили всем головы. Все завздыхали до обморока; все кинулись… топиться в луже».
   Карамзин способствовал привитию любви русскому просвещенному обществу к прогулкам на лоне природы. «Бедная Лиза», как, впрочем, и другие «московские» повести писателя, стали для читателей своеобразными путеводителями по окрестностям старой столицы. В упоминавшихся уже «Записках старого московского жителя» Карамзин с энтузиазмом восклицает: «Поезжайте в воскресенье на Воробьевы горы, к Симонову монастырю, в Сокольники: везде множество гуляющих. …Еще не так давно я бродил уединенно по живописным окрестностям Москвы и думал с сожалением: «Какие места! и никто не наслаждается ими!», а теперь везде нахожу общество!»

КОММЕНТАРИИ

   …мрачные, готические башни Симонова монастыря. – Готика – художественный стиль в западноевропейском искусстве XII–XV веков; для архитектуры готического стиля характерны остроконечные башни и острые стрельчатые арки над высокими узкими окнами; готические сооружения производят мрачное, подавляющее впечатление. Появление во второй половине XVIII века в английской литературе готических романов, или «романов страхов и ужасов» («Замок Отранто» Г. Уолпола, 1765; «Старый английский барон» К. Рив, 1777; «Удольфские тайны» А. Радклиф, 1794), действие которых обычно протекало в средневековых замках или старинных монастырях, сделало слово «готический» синонимом слов «средневековый», «старинный». Башни Симонова монастыря не имеют отношения к готическому стилю. Шатровые башни русских церквей Карамзин лишь по внешнему сходству называет «готическими». В «Записках о московских достопамятностях» Карамзин называет «готическими» и собор Василия Блаженного XVI века, и построенную в конце XVIII века в Москве церковь Успения на Покровке.
   …в образе величественного амфитеатра. – Амфитеатр – в Древней Греции и Риме здание для зрелищ с возвышающимися полукружием или кругом один над другим рядами для зрителей.
   …светлая река… шумящая под рулем грузных стругов. – Струги – старинные плоскодонные речные суда.
   …между гробов, поросших высокой травою. – Гробы – здесь: могилы.
   Саженях в семидесяти от монастырской стены… – Сажень – старинная русская мера длины, включающая в себя немногим более двух метров.
   …пустая хижина без дверей, без окончин. – Окончина – рама.
   «Натура призывает меня в свои объятия…» – Натура – здесь: природа.
   …как агнец, повиновалась его воле. – Агнец (устар.) – ягненок, предназначенный для жертвы Богу.
   Часто печальная горлица соединяла жалобный голос свой с ее стенанием. – Горлица – лесная голубка.
   …вынула из кармана десять империалов. – Империал – золотая монета в десять рублей, имевшая хождение в России в ХVШ—XIX веках.

ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ

   1. Как выглядела идеальная любовь в представлении просвещенного дворянина?
   2. Кто такой «естественный человек» и каковы истоки идеала «естественности»?
   3. Каков был образ жизни светского молодого человека?
   4. Как складывался тип «старинного русского барина»?
   5. Какими средствами Карамзин создает исторический колорит и ощущение достоверности событий, происходящих в повести?
   6. Назовите произведения европейских авторов, оказавшие влияние на Карамзина.
   7. Найдите в «Истории изобразительного искусства» или в работах, посвященных творчеству художников второй половины XVIII века, изображение костюмов, в которых появляются перед зрителем персонажи «Недоросля» и «Бедной Лизы».

КОМЕДИЯ А. ГРИБОЕДОВА «ГОРЕ ОТ УМА» (1822–1824)

   Миновало XVIII столетие, «золотой век» дворянства. Однако обычаи и нравы меняются не так легко, как перевертываются листки календаря. Еще и в первой четверти нового века только дворяне управляют государством, подчиняясь лишь государевой воле.
   Нравственная атмосфера все же начинает исподволь меняться, хотя изменение это происходит медленно и болезненно. Эволюция общественной морали улавливается и литературой. В «Недоросле» конфликт разрешается почти что в семейных пределах: образованные «хорошие» господа обличают невежественных «плохих». В «Горе от ума» ситуация иная. Ретроградным, не привыкшим ни в чем себя стеснять «отцам» противостоят стремящиеся исправить социальное неблагополучие «дети». Родственные связи в их кругу по-прежнему крепки, но, видимо, не случайно у Грибоедова семья уже не так многочисленна и сплочена, как у Фонвизина, а действие и вовсе выходит за пределы одной фамилии.
   Москва и москвичи
   Почему Грибоедов выбирает местом действия Москву, а не Петербург? Ведь в столичном центре все общественные недостатки и достоинства всегда легче увидеть. Тому несколько причин. Драматург изображает то, что он хорошо знает, – он родился и большую часть жизни провел в Москве. Правда, это не главное. Для Грибоедова важнее всего было указать на те пороки и изъяны «века минувшего», от которых было необходимо избавиться, чтобы отечество стало жить достойно.
   Для решения такой задачи Москва конечно же представляла обширный и яркий материал. «По смерти Петра Великого Москва сделалась убежищем опальных дворян высшего разряда и местом отдохновения удалившихся от дел вельмож. Вследствие этого она получила какой-то аристократический характер, который особенно развился в царствование Екатерины Второй», – писал Белинский.
   Здесь, в отдалении от двора, бывшие фавориты, министры и генералы могли беспрепятственно критиковать неполадки государственной машины, которой они, по их убеждению, так хорошо управляли прежде. Их недовольство было направлено на отдельных лиц, а вовсе не на всю систему в целом. Фамусов очень точен в изображении вельможных «протестантов»:
А наши старички? – Как их возьмет задор,
Засудят об делах, что слово – приговор, —
Ведь столбовые всё, в ус никого не дуют,
И об правительстве иной раз так толкуют,
Что если б кто подслушал их… беда!
Не то чтоб новизны вводили, – никогда,
Спаси нас Боже!.. Нет. А придерутся
К тому, к сему, а чаще ни к чему,
Поспорят, пошумят и… разойдутся.

   Сам Фамусов не принадлежит к подобным «государственным деятелям», но у него есть родственный пример для подражания – дядя Максим Петрович. Дядюшка не имел княжеского или графского титула, однако пользовался влиянием («в чины выводит кто? и пенсии дает?») и нажил немалое состояние («…не то на серебре. На золоте едал»). Всего этого он добился не какими-либо заслугами на военном или государственном поприще, а тем, что умел угодить царице самым незатейливым способом, неприемлемым для благородного человека. Максим Петрович не был, конечно, фаворитом масштаба
   Орлова или Потемкина: в нем, как в кривом зеркале, отразились самые низменные стороны фаворитизма.
   Всего вольготнее Максим Петрович и его собратья чувствуют себя в Английском клубе, где никакие заботы им не докучают. Клуб был открыт еще в 1770 году по образцу английских аристократических клубов и служил местом времяпровождения избранных. Располагался он в роскошном особняке, в котором все – от обстановки до вышколенной прислуги – было предназначено для удобства и хорошего настроения посетителей. Содержался клуб на взносы его членов, причем взносы эти далеко не каждому были по карману.
   Стать членом Английского клуба было весьма затруднительно. Каждая новая кандидатура придирчиво обсуждалась и нередко оказывалась забаллотированной. Получить членство в Английском клубе значило удостоверить в глазах света прочность своей репутации: число желающих попасть в клуб впятеро превышало строго ограниченное уставом число действительных членов (около шестисот). Кандидат, заручившись рекомендацией члена клуба, с сердечным трепетом ожидал результатов тайного голосования.
   Клуб славился своими обедами и карточной игрой – здесь иногда спускались огромные состояния. Здесь, в уютных гостиных, укромных уголках мужчины (женщины в клуб не допускались и появлялись только на балах и концертах) могли рассуждать на любые темы. Каковы были острота и глубина фрондерства вельможного барства, мы уже знаем. И все-таки и такое «вольнодумство» правительству казалось опасным. При Павле I, решительно искоренявшем любые поползновения на вольномыслие (император однажды изрек, что в России только тот человек что-либо значит, с которым царь соблаговолит разговаривать, и то лишь на время, пока длится беседа), клуб был закрыт с 1797 по 1802 год за «якобинство». Новый царь опять позволил членам Английского клуба судачить о внутренних и международных государственных делах и рассыпать червонцы по игорному столу.
   Существовало и еще одно место встреч. В середине дня, перед обедом, общество для моциона, а также и желая себя показать и других посмотреть, устремлялось на прогулку по Тверскому бульвару. Вот как описывал К. Батюшков эту пеструю толпу: «Хороший тон, мода требуют пожертвований: и франт, и кокетка, и старая вестовщица (распространительница вестей, слухов. – В. М.), и жирный откупщик скачут в первом часу утра с дальних концов Москвы на Тверской бульвар. Какие странные наряды, какие лица! Здесь вы видите приезжего из Молдавии офицера, внука этой придворной ветхой красавицы, наследника этого подагрика, которые не могут налюбоваться его пестрым мундиром и невинными шалостями; тут вы видите провинциального щеголя, который приехал перенимать моды… Здесь красавица ведет за собой толпу обожателей, там старая генеральша болтает со своей соседкою… Университетский профессор… пробирается домой или на пыльную кафедру. Шалун напевает водевили и травит прохожих своим пуделем, между тем как записной стихотворец читает эпиграмму и ожидает похвалы или приглашения на обед». О завсегдатаях этих прогулок упоминает и Чацкий:
А трое из бульварных лиц,
Которые с полвека молодятся?

   Женщины не могут пройти и мимо Кузнецкого моста, улицы, на которой располагались модные лавки и магазины. Они тогда еще не имели витрин. У входа стояли специальные зазывалы (о них с умилением вспоминает в «Ревизоре» Осип: «…купцы тебе кричат: «Почтенный!»), в задачу которых входило завлечь прохожих в магазин. В лавках вывески укреплялись над входом, причем на каждой вывеске можно было видеть изображение товара – сапог, бутылка, чудовищная рыбина… В магазинах «для чистой публики» приказчики каждое утро выносили на тротуар доски с надписями, сообщающими, кто хозяин заведения и что здесь можно приобрести. Магазины модной одежды, которыми и славился Кузнецкий мост, содержали преимущественно француженки. Мемуарист запечатлел и их имена: Кузнецкий мост «запружен был мадамами Лебур, Юрсюль, Буасель, Софией Бабен, Лакомб, Леклер и их менее знаменитыми конкурентками».
   Иностранцы вообще занимали видное место в жизни дворянской России. Они торговали и занимались ремеслами; существовала даже специализация: немцы – булочники и сапожники, англичане – учителя верховой езды, французы – преподаватели и гувернеры и т. д. Иностранцы служили в русской армии и принимали активное участие в государственном управлении (в дипломатическом корпусе немецкие и прибалтийские фамилии встречались едва ли не чаще русских).
   Отношение к иноземцам в дворянских домах было двояким. Оно прежде всего определялось чином и капиталом, но в то же время итальянский певец или художник априори считались лучше своих («…с ранних лет привыкли верить мы, / Что нам без немцев нет спасенья!»). Отечественная война 1812 года внесла было коррективы в отношение к иностранцам, особенно к французам. В светских салонах начали демонстративно говорить по-русски, но продолжалось это недолго. Недаром Чацкий так возмущен приемом, который оказывается Гильоме, французу-танцмейстеру, который нашел в московских домах привычки, обычаи и язык своей родины. А незадолго до этого Фамусов пренебрежительно упоминает «побродяг», обучающих, кто как умеет, дворянских детей. И Чацкий воспитывался немцем, и Софья выросла на попечении мадам Розье.
   Конечно, со времен Фонвизина обучение и воспитание дворян несколько усовершенствовалось. И тем не менее Пушкин в записке «О народном воспитании» (1826) утверждал: «В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное… Воспитание… ограничивается изучением двух или трех иностранных языков и начальными основаниями всех наук, преподаваемых каким-нибудь нанятым учителем». Так воспитывали мальчиков. Женское же образование и воспитание, по словам Гоголя, и вовсе сводилось к трем главным предметам, которые «составляют основу человеческих добродетелей: французский язык, необходимый для счастия семейной жизни, фортепьяно, для доставления приятных минут супругу, и, наконец, собственно хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов» («Мертвые души»).
   Позиции Чацкого и Фамусова, во всем антагонистичные, совпадают в одном пункте. Фамусов не любит всех французов и немцев, потому что они за все берут втридорога. Чацкому же нестерпим «дух пустого, рабского, слепого подражанья». Симптоматично, что обличительный монолог Чацкого о засилье иностранцев в доме Фамусова никто не расположен выслушивать. Авторская ремарка (д. III, явл. 21) гласит: Чацкий «оглядывается, все в вальсе кружатся с величайшим усердием. Старички разбрелись к карточным столам».
   Эта ремарка дает повод определить отношение Чацкого и его единомышленников к светским развлечениям. «…«Серьезные» молодые люди… (а под влиянием поведения декабристов «серьезность» входит в моду, захватывая более широкий ареал, чем непосредственный круг членов тайных обществ) ездят на балы, чтобы там не танцевать» (Ю. Лотман). Это замечает и княгиня Тугоуховская: «Танцовщики ужасно стали редки».
   Таковы быт и нравы богатой и знатной Москвы в первые два десятилетия XIX века.
   Дом Фамусова
   Этот размеренный и чинный быт Москвы и москвичей был сметен наполеоновским нашествием. В пламени пожара гибли и мещанские лачужки, и древние храмы, и роскошные барские особняки. Однако не было бы счастья, да несчастье помогло («Пожар способствовал ей много к украшенью»).
   По свидетельству знатока московской истории С. Бахрушина, «…приведены были в порядок стены Кремля и Китая-города. Красная площадь была очищена от лавок, ров возле Василия Блаженного засыпан, и на месте его появилась «обсадка деревьев», или бульвар; топь, существовавшая на месте Театральной площади, была замощена, и самая площадь расширена… Обстроились и частные дома… А за новыми фасадами потекла старая, беззаботная, привольная дворянская жизнь».
   Помимо Москвы в пьесе упомянуто и еще несколько городов, и каждый назван не случайно. Казалось бы, о Твери Фамусов говорит, просто указывая на прежнее местожительство Молчалина («И будь не я, коптел бы ты в Твери»)… Между тем выбор города показателен, поскольку Тверь «по положению своему между двумя столицами обречена была… на служебный застой в мелких чинах» (А. Грибоедов).
   Мимоходом затронута Грибоедовым и тема извечного противопоставления Москвы и Петербурга, которая особенно активно будет разрабатываться публицистами и писателями в 1840-х годах. Репетилов пытался сделать карьеру в Северной Пальмире и с этой целью женился на дочери видного чиновника, рассчитывая на его протекцию. Разумеется, не Репетилову с его характером и привычками карабкаться по служебной лестнице – для этого нужны методичность и упорство. Когда же Репетилов понял, что его надеждам не суждено осуществиться, он переезжает в Москву. Этот поступок в известной степени довершает его характеристику: «петербургский житель вечно болен лихорадкою деятельности; часто он в сущности делает ничего, в отличие от москвича, который ничего не делает» (В. Белинский). В Репетилове как бы соединены два типа светского человека – лихорадочно-суетливого и стремящегося жить вольготно, без забот.
   Петербург в комедии возникает и еще раз. Тот же Репетилов отмечает, что его тесть жил на Фонтанке. Это, что называется, говорящий адрес: с начала XIX столетия по берегам Фонтанки начала возводить свои особняки петербургская знать.
   Вспомним хотя бы дворец графа Шереметева, знаменитый Фонтанный дом, где в пристройке, уже в следующем веке, ютилась А. Ахматова.
   Фамусов, взволнованный скандальным происшествием в его доме, грозится отправить дочь в Саратов, олицетворение провинциальной глуши и скуки, в город, которому ко времени действия пьесы не исполнилось еще и полстолетия.
   Лиза сообщает, что Чацкий лечился «на кислых водах», «не от болезни, чай, от скуки…». Здесь имеется в виду Кисловодск, только в 1830 году ставший городом и прославившийся к тому времени своими нарзанными источниками. В светском обществе стало модно принимать нарзанные ванны и пить нарзан, хотя большинство посетителей курорта ни в каком лечении не нуждалось.
   Действие в «Горе от ума» совершается в ограниченных пределах фамусовского жилища. Вот как оно изображено в краткой авторской ремарке: «У Фамусова в доме парадные сени; большая лестница из второго жилья (этажа. – В. М.), к которой примыкают многие побочные из антресолей (верхний этаж. – В. М.); внизу справа… выход на крыльцо и швейцарская ложа…»
   Иными словами, из просторного вестибюля, в котором выгорожено специальное помещение для швейцара, встречающего гостей и помогающего им раздеться, по парадной центральной лестнице (ее обычно застилали ковром и украшали живыми цветами) вошедший попадает в парадные покои.
   Сразу же за вестибюлем располагается зал, в котором устраивают балы и приемы. Мебели в нем почти нет, за исключением диванов и кресел вдоль стен. В стены вделаны большие зеркала, которые, помимо своей основной функции, исполняют еще и роль светоотражателей. Непременным условием оформления парадного зала были наборные паркетные полы, украшенные затейливым орнаментом. Их покрывали лаком или натирали воском, так что во время танцев по ним легко было скользить. Потолки и верхняя часть стен украшались изящной лепниной.
   На первом же этаже, справа и слева от вестибюля, располагались парадные гостиные, где принимали визитеров. В гостиных расставлены столики, крытые сукном, для игры в карты. На других столах побольше разложены альбомы для стихов и рисунков, кипсеки (богато изданные книги с рисунками и гравюрами); вдоль стен – статуи и вазы, высокие напольные часы с боем.
   Дальше идут столовая и буфетная, где в специальных шкафах хранятся серебряные и фарфоровые сервизы; комната для отдыха – диванная и кабинет хозяина. Он мог никогда не брать пера в руки, но положение обязывало иметь отдельную комнату для письменных занятий, равно как и библиотеку, пусть даже на владельца ее книги, как на Фамусова, наводили сон.
   Иногда в богатых и знатных домах имелся и зимний сад, где можно было видеть самые экзотические растения.
   Расположение всех этих помещений анфиладное, то есть они идут одно за другим (проходные комнаты). Нередко меж ними отсутствуют двери, их заменяют четырехугольные или арочные проемы, завешанные портьерами. Непременный атрибут парадных комнат – картины в тяжелых позолоченных рамах. Диваны, столы и стулья красного дерева, бронзовые часы, украшенные миниатюрными скульптурами, камин – вот основные приметы интерьера богатого барского жилища в его типовом исполнении.
   В доме Фамусова есть и еще одна малая гостиная, расположенная на втором этаже. Это явствует из того, что Лиза (д. I, явл. 1) сетует на госпожу и Молчалина: «Ну что бы ставни им отнять?» В дворянских особняках оконные ставни на первом этаже помещались снаружи, а во втором открывались внутрь, так, чтобы можно было закрыть окна, не выходя на улицу.
   И еще одна характерная примета времени. В реплике Чацкого (д. I, явл. 6) упоминается дом, который «зеленью раскрашен в виде рощи». Речь идет о модной тогда росписи стен в комнатах цветами и пейзажами. Современному читателю легко представить себе подобную картину, вспомнив распространенные в 1970-х – начале 1980-х годов фотообои. В грибоедовские времена такие комнаты назывались боскетными (франц. bosquet – маленькая рощица).
   Все внутреннее убранство дома выдержано в модном в первой трети XIX века стиле ампир. Для него характерен эффект сочетания темного дерева и накладного золоченого металлического декора в древнеримском и египетском духе (мечи и стрелы, сфинксы и пр.). Именно такие кресла, диваны и ширмы видит читатель на иллюстрациях к «Горю от ума», с любовью и тщанием выполненных Д. Кардовским в 1912 году.
   Прототипы
   А теперь познакомимся с персонажами грибоедовской пьесы. Уже в первых критических откликах на публикацию неполного текста комедии автора ее упрекали в «портретности» ряда действующих лиц. Даже Пушкин, находившийся в южной ссылке, спрашивал одного из своих петербургских корреспондентов: верен ли слух, что в Чацком Грибоедов изобразил Чаадаева?
   Между тем сам автор комедии в ответе на письмо П. Катенина, также считавшего, что «Горе от ума» изобилует портретами, энергично отводил от себя подобный упрек. «…Портреты и только портреты входят в состав комедии и трагедии; в них, однако, есть черты, свойственные многим другим лицам, а иные всему роду человеческому настолько, насколько каждый человек похож на всех своих двуногих собратий. Карикатур ненавижу, в моей картине ни одной не найдешь».
   Действительно, главные герои комедии порождены авторской фантазией и не могут быть возведены к конкретным персонам. Но Грибоедов окружил этих действующих лиц «толпой персонажей с прозрачными прототипами» (Ю. Лотман), которые выражали «особый отпечаток» московского дворянства. При этом большинство из них не участвует в происходящем, а лишь упоминается в монологах и диалогах других персонажей.
   Так, обрадованный первой встречей с Софьей, Чацкий перечисляет московские «достопримечательности». «А этот, как его, он турок или грек?..» Мемуаристы и историки литературы выдвигают здесь не менее трех кандидатур. П. Вяземский: «Был еще оригинал, повсеместный, всюду являющийся, везде встречаемый… Он был вхож в лучшие дома. Дамский угодник, он находился в свите то одной, то другой московской красавицы. Откуда был он? Какое было предыдущее его? Какие родственные связи? Никто не знал, да никто и не любопытствовал знать. Знали только, что он дворянин Сибилев, и довольно».
   По другой версии, речь идет о «бессарабско-венецианском греке» Метаксе, который был знаком со всей Москвой, всюду завтракал и обедал, и прошлое которого также было покрыто тайной. В последнее время выдвинута еще одна гипотеза, согласно которой прототипом этого внесценического персонажа мог быть «индийский князь» Александр Порюс-Визапурский, личность оригинальная и незаурядная. Визапур служил «по дипломатической части», время от времени выполняя какие-то таинственные поручения правительства. Он женился на девице из аристократического круга и не без успеха занимался изящной словесностью, напечатав (на французском языке) нечто вроде путеводителя по Москве.
   Для нас не столь уж важно, кого именно имел в виду автор «Горя от ума», существенно лишь то, что Грибоедов буквально в двух-трех словах умел очертить силуэт, который современникам казался точным портретом одного из обитателей «допожарной» Москвы.
   Так же лаконично, но еще определеннее выписан портрет любителя театра («А наше солнышко? наш клад? / На лбу написано: Театр и Маскерад…»). Комментаторы «Горя от ума» видят в нем некоего Познякова. Последний, по словам П. Вяземского, «…приехал в первопрестольную столицу потешать ее своими рублями и крепостным театром. … И зажил, что называется, домом и барином: пошли обеды, балы, спектакли, маскарады. Спектакли были очень недурны, потому что в доморощенной труппе находились актеры и певцы не без дарований. <…> Не забыл Грибоедов и бородача, который во время бала, в тени померанцевых деревьев «щелкал соловьем»: певец зимой погоды летней». Прототипом этого завзятого театрала мог быть и некий Раевский, растративший на театральные затеи состояние в четыре тысячи душ.
   В Татьяне Юрьевне, которую поминают Фамусов (д. II, явл. 5) и Молчалин (д. III, явл. 3), причем последний расписывает ее достоинства:
Как обходительна! добра! мила! проста!
Балы дает нельзя богаче,
От Рождества и до поста,
И летом праздники на даче, —

   тоже видели реальное лицо. Образ старой барыни, известной всей Москве и считающейся чуть ли не оракулом светского общества, по-видимому, был для Грибоедова немаловажен, ибо в ранней редакции пьесы (так называемый «музейный автограф») она охарактеризована еще подробнее.
Татьяна Дмитриевна!!! – Ее известен дом,
Живет по старине, и рождена в боярстве,
Муж занимает пост из первых в государстве,
Любезен, лакомка до вкусных блюд и вин,
Притом отличный семьянин:
С женой в ладу, по службе ею дышит,
Она прикажет, он подпишет…

   По свидетельству Д. Завалишина, «…тут автор действительно разумел Прасковью Юрьевну К[ологривову], прославившуюся особенно тем, что муж ее, однажды спрошенный на бале одним высоким лицом, кто он такой, до того растерялся, что сказал, что он муж Прасковьи Юрьевны, полагая, вероятно, что это звание важнее всех его титулов».
   Рядом с Татьяной Юрьевной возникает и еще одна московская знаменитость – старуха Хлестова. И это тоже реальная личность, считавшая своей обязанностью держать все общество в страхе и трепете и уверенная в том, что в ней самой сосредоточены все добродетели и мудрость. Ей, то есть старой родовитой барыне Наталье Дмитриевне Офросимовой, ничего не стоило в разгар бала подозвать к себе какого-нибудь молодого щеголя и при всех начать отчитывать его: почему не подошел поклониться. Однажды Офросимова собралась в Петербург и решила путешествовать на недавно пущенном дилижансе. Тут же один из ее знакомых написал своему родственнику, содержателю конторы дилижансов, чтобы тот ей во всем угождал и не смел ни в чем перечить, ибо «она своим языком более может наделать заведению… вреда, нежели все жители двух столиц вместе».
   И еще один персонаж, не появляющийся на сцене, но очень колоритно описанный Репетиловым:
Не надо называть, узнаешь по портрету:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,
И крепко на руку нечист;
Да умный человек не может быть не плутом;
Когда ж об честности высокой говорит,
Каким-то демоном внушаем:
Глаза в крови, лицо горит,
Сам плачет, и мы все рыдаем.

   В «ночном разбойнике» современники сразу же узнали графа Ф. Толстого, человека во всех отношениях незаурядного. Еще в 1803 году молодой поручик Толстой был прикомандирован к адмиралу И. Крузенштерну, под командой которого совершалось первое русское кругосветное плавание. Безделье и буйный нрав юного офицера сделали его подлинным бичом корабля, так что адмирал был вынужден высадить его на самом краю российских владений. Там Толстой сдружился с местными индейцами, почтившими его татуировкой почти по всему телу, но вскоре первобытное состояние ему надоело, и он пешком отправился в Петербург. В дальнейшем он прославился кутежами и отчаянной храбростью в Отечественной войне, а затем приобрел сомнительную известность отчаянного бретера (говорили, что от его пистолета погибло одиннадцать человек). Знали Толстого и как азартного игрока, обладавшего замечательной «ловкостью рук». И вместе со всем этим был он человеком талантливым и образованным, недаром с ним знались Пушкин, Вяземский и другие литераторы.
   Прочитав «Горе от ума» в рукописи, Толстой не обиделся, но сделал поправку к тексту, к нему относящемуся: «В Камчатку черт носил, ибо сослан никогда не был». В стих «и крепко на руку нечист» он тоже внес изменение: «В картишки на руку нечист. Для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола; по крайней мере, думал отгадать намерения автора».
   Возникают в комедии и другие лица, названные лишь по имени или по роду занятий, однако и в таком виде они усиливают актуальность и достоверность событий, как бы проецируя происходящее за пределы сцены.
   Так, княгиня Тугоуховская, кипящая негодованием против «вольнодумцев», причисляет к ним и своего племянника, князя Федора, который заразился духом «расколов и безверья», насаждаемым профессорами Педагогического института. Племянник шокирует тетушку: он «чинов не хочет знать», стал каким-то химиком, ботаником, что совсем не пристало светскому человеку. Современники не сомневались, что под именем князя Федора выведен двоюродный брат А. Герцена – А. Яковлев. Сам Герцен счел нужным отметить это обстоятельство в «Былом и думах».
   Не нуждалась для современников в расшифровке и реплика княгини о профессорах. Совсем недавно, в 1821 году, попечитель Петербургского учебного округа Д. Рунич обвинил профессоров столичного университета З. Раупаха, А. Галича, К. Арсеньева и К. Германа в «открытом отвержении истин Св. Писания и христианства» и даже в покушении на ниспровержение основ существующего строя. Аналогичному разгрому подвергся и Казанский университет, а годом позже и Лицей.
   Сообщение Скалозуба о проекте ужесточения дисциплины в учебных заведениях гостями Фамусова также встречается с единодушным одобрением. Репетилов даже предлагает усилить басенную цензуру, а Фамусов – вообще сжечь все книги как источник душевной смуты. И этот «тезис» проиллюстрирован на примере. Скалозуб (д. II, явл. 4) упоминает о своем двоюродном брате, который, оставив службу в армии, «крепко набрался каких-то новых правил… В деревне книги стал читать». Здесь, по всей вероятности, содержался намек на сочувствовавшего декабристам П. Черевина. Он и в самом деле бросил военную службу и удалился в родовое поместье с намерением улучшить жизнь своих крепостных и профессионально заняться историческими исследованиями. И подобные «химику», родственнику Скалозуба и вольнодумствующим профессорам фигуры, по Грибоедову, не единичное исключение в обществе, где по-прежнему пока главенствуют Фамусовы и Скалозубы.
   Рабы и господа
   Новое поколение в «Горе от ума» представлено одним Чацким, который, несмотря на неудачу в любви и слух о его «сумасшествии», все же одерживает нравственную победу над ретроградами, все еще живущими по законам «времен Очаковских и покоренья Крыма».
   Их приверженность старым канонам продиктована даже не столько личными качествами, сколько социальным инстинктом. Фамусов, например, пока все в доме идет заведенным порядком, не слишком строг со слугами. Он заигрывает с Лизой, Петрушке мимоходом делает замечание («вечно ты с обновкой, / С разодранным локтем…») и тут же забывает о нем.
   Но вот Фамусов застает Софью ночью наедине с мужчиной. Он взбешен, испуган, растерян… И после упреков дочери обрушивается на швейцара[13] и Лизу: почему недосмотрели, недонесли?
   Фильке грозит поселение,[14] Лизе, уже отвыкшей от черной работы, предстоит стать птичницей.
   Рабы – это необходимая «крещеная собственность», о которой вспоминают только при нужде. Старуха Хлестова хвастается перед Софьей своей «арапкой»: «Сердитая! все кошачьи ухватки! …черна!.. страшна!», «Представь: их как зверей выводят напоказ…». Официально государство ограничивает возможности произвола душевладельцев, однако на практике для этого ничего не делается. Александру I подается специальная записка о необходимости запретить хотя бы «поштучную» продажу крестьян, дабы не разлучать их с близкими. По этому поводу много дискутируют в Государственном совете, но никаких ограничений так и не вводится вплоть до 1861 года, когда крепостное право было отменено.
   Даже запрещение печатать в газетах объявления о такой продаже легко обходилось. Один из декабристов писал в мемуарах: «Прежде печаталось прямо: такой-то крепостной человек или такая-то крепостная девка продаются; теперь стали печатать: такой-то крепостной человек или такая-то крепостная девка отпускаются в услужение, что значило, что тот и другая продавались».
   У либерально настроенной дворянской молодежи, побывавшей в заграничных походах и видевшей европейских «вольных поселян», этот бесчеловечный обычай вызывал особое возмущение. Вот почему Чацкий почти треть своего монолога (д. II, явл. 5) уделяет обличению «Нестора негодяев знатных», променявшего преданных слуг на охотничьих собак, и возвышенного ценителя Амуров и Зефиров, распродавшего крепостных актеров поодиночке. Декабрист Д. Беляев вспоминал, что в кругу заговорщиков «Горе от ума» пользовалось огромной популярностью именно в силу его антикрепостнического пафоса, причем «слова Чацкого «все распроданы поодиночке» приводили в ярость; это закрепощение крестьян, 25-летний срок службы (в армии. – В.М.) считались и были в действительности бесчеловечными…». Чацкий характеризует народ как «умный, бодрый», для него такое отношение к крестьянину нестерпимо, и он решительно отвергает мораль «отцов», их «слабодушие, рассудка нищету».
   Для Фамусова же, который видит образец поведения в дядюшке Максиме Петровиче, такие речи есть покушение на основу основ его бытия. Чацкий – «опасный человек», «он вольность хочет проповедать!».
   Народ в «Горе от ума» остается за пределами сцены, но именно в народной среде обнаруживает Грибоедов те моральные нормы, которыми характеризуется и личность, и общество в целом.
   Фамусовское общество так же противопоставлено народу, как Чацкий – гостям Фамусова. Московское дворянство (а Москва воспринималась как исконный русский «народный» город) оказывается абсолютно лишенным корней в родной почве. Европейское для него во всем, начиная с покроя фрака и кончая стилем поведения и языком, ближе, чем свое отечественное. «Бодрый» и «умный» народ оказывается антиподом единомышленников Фамусова, поскольку они поражены недугом ленивой безмятежности или суетливого беспокойства. Фамусову, этому столпу московского дворянства, в книге прошлого дороги именно те страницы, на которых Чацкий находит лишь позорные примеры «пылкого раболепства». Для самого же Грибоедова понятия «народный» и «мудрый» почти идентичны. «Истинно русская, мудрая голова», – аттестовал он А. Ермолова в одном из писем.
   В фольклорной традиции народ, его представители, всегда именуются «добрыми» («добрый молодец»). Фамусовское общество и в этом плане проигрывает при сравнении с народом. В заключительном монологе Чацкого оно обрисовано как
…Мучителей толпа,
В любви предателей, в вражде неутомимых,
Рассказчиков неукротимых,
Нескладных умников, лукавых простяков,
Старух зловещих, стариков,
Дряхлеющих над выдумками, вздором…

   Таким образом, дворянский «здравый смысл» по всем статьям оказывается ниже народного ума и морали. Безумие мира Фамусовых особенно страшно для «молодых якобинцев», так как они верят, что народ является ведущей силой нации, но пока этот народ унижен, забит и поруган. Вот почему самые острые и горькие слова Чацкий находит для обличения крепостничества.
   «Литературность» пьесы
   Еще одна сторона грибоедовской комедии, обычно ускользающая от читателя и зрителя нашего времени, – ее «литературность». В первые десятилетия XIX века в русской драматургии в обычае было уснащать так называемые «светские комедии» намеками на реальных лиц и происшествия, а также украшать речи персонажей цитатами из популярных тогда произведений. Дань этой традиции отдал и Грибоедов.
   Общеизвестные слова «И дым Отечества нам сладок и приятен» восходят к «Письмам с Понта» Овидия (начало I в. н. э.), затем возникают в стихотворении Г. Державина «Арфа» (1798) и у других поэтов, но в общее употребление эта фраза вошла именно после «Горя от ума». Отметим, что Грибоедов и не скрывает заимствования, так как выделяет данные слова курсивом, заменявшим в начале XIX столетия кавычки.
   Выслушав сбивчивый рассказ Софьи о ее вымышленном сне (д. I, явл. 4), Фамусов заключает: «Повыкинь вздор из головы; / Где чудеса, там мало складу». И эта фраза легко узнавалась, ведь перед нами слегка переиначенная строка из прославленной баллады В. Жуковского «Светлана» («Здесь большие чудеса, очень мало складу»).
   Помимо этого, в рассказе Софьи отчетливо проступают «откровения», по-видимому, заимствованные из «Нового полного и подробного сонника, выбранного из сочинений многих иностранных и в сногадательной науке искусных мужей» (1818). В этой «гадательной книге» говорится, что «луга, виденные во сне, суть знак хороший…»; «разговоры, во сне слышанные… имеют одинаковое значение со своим знаменованием…»; «темноту внезапно увидеть есть знак какого-нибудь несчастного приключения», а «чудищ видеть во сне… значит тщетную и пустую надежду…».
   Греческая мифология – обязательный элемент образования XVIII – начала XIX века. Ее следы заметны в речах и персонажей «Горя от ума». Так, Чацкий обращается к Софье: «Наш ментор, помните…» Ментор – имя мудрого наставника Телемаха, сына Одиссея, ставшее нарицательным благодаря гомеровской «Одиссее». «Нестор негодяев знатных» – тоже из Гомера. В «Илиаде» Нестор – один из предводителей греков, осаждавших Трою. Нестор стар и мудр. В широком смысле это имя означает руководителя, советчика.
   Присутствуют в «Горе от ума» и музыкальные «цитаты». Репетилов расхваливает Чацкому Евдокима Воркулова и спрашивает: «Ты не слыхал, как он поет? о! диво!» и тут же приводит начало любимой воркуловской арии «А! нон лашьяр ми, но, но, но» («Ах, не оставь меня, нет, нет, нет»). Это ария из оперы итальянского композитора и дирижера Р. Галуппи «Покинутая Дидона», поставленная в Петербурге три четверти столетия назад. И будучи новинкой, опера Галуппи не вызывала энтузиазма у публики, а потом и вовсе превратилась в музыкальный анахронизм, наглядно свидетельствующий о вкусе Воркулова.
   Тот же Репетилов упоминает о «гениальном» Ипполите Маркелыче Удушьеве, чьи «отрывок, взгляд и нечто» Чацкий может найти в журналах. И здесь тоже не карикатура, это реальные, чуть ли не стандартные названия многих сочинений, печатающихся в периодике 1810—1820-х годов. Русские журналы лишь через 10–15 лет станут выразителями общественных мнений, пока же они ограничиваются частными наблюдениями. Пока только писатели, и прежде всего Грибоедов и Пушкин, создают масштабные картины отечественной жизни.

КОММЕНТАРИИ

   Действие I
   Дал чин асессора… – По Табели о рангах чин коллежского асессора (VIII класс) давал права на получение потомственного дворянства. Те, кто не принадлежал к дворянству, но выслуживал чины от XIV до IX класса включительно, получали только личное дворянство, не передававшееся детям.
   …батюшка с мадамой, за пикетом… – Пикет – карточная игра, рассчитанная только на двух участников.
   …книгам враг, / В Ученый комитет который поселился… – В задачу Ученого комитета, учрежденного в 1817 году при Министерстве духовных дел и народного просвещения, входило рассмотрение учебников и различных пособий для школ. Ретроградная позиция Комитета во многом тормозила развитие преподавания.
   …всё девушкой, Минервой? / Всё фрейлиной Екатерины Первой? – Екатерина I (1684–1727) – жена Петра I, царствовавшая после его кончины. Упоминая о близости к этой императрице, Чацкий тем самым обозначает древний возраст фрейлины. Минерва – в римской мифологии богиня мудрости. Фрейлина – придворная девица знатного рода, состоявшая при императрице.
   Действие II
   Что за комиссия… – Комиссия (лат. – поручение). В начале XIX века это слово означало и хлопоты, беспокойство.
   Достань-ка календарь… – Тогдашний календарь не был похож на современный. Фамусов говорит об адрес-календаре, или месяцеслове, который представлял собой ежегодно издававшуюся книгу и содержал сведения о должностях, чинах и адресах государственных и военных деятелей, чиновников, а также различного рода учреждениях с прибавлением исторических и астрономических данных.
   Читай не так, как пономарь… – Пономарь – низший церковный служитель, в обязанности которого входило чтение молитв во время богослужения.
   …камергер, / С ключом… – Камергер – высшее придворное звание. Парадный мундир камергера украшался золотым ключом на голубой ленте.
   …езжал-то вечно цугом. – Цуг (нем.) – запряжка лошадей гуськом в две или три пары, являвшаяся привилегией высшей знати. По свидетельству мемуариста, «в чинах бригадира, статского советника и выше иначе не ездили как цугом, шестериком, с двумя форейторами, лошади в шорах, кучера и вершники в ливреях и треугольных шляпах, никогда не менее двух лакеев на запятках».
   …тупеем не кивнут. – Тупей – прическа XVIII века, пучок волос, взбитый надо лбом.
   На куртаге ему случилось обступиться… – Куртаг (нем.) – приемный день при дворе.
   …он карбонари! – (итал. – угольщик). Движение карбонариев Италии имело целью свержение иностранного гнета и воссоединение раздробленной на отдельные области страны. В России карбонариям сочувствовали декабристы, разделяя их стремление к независимости. В разговорном обиходе назвать кого-либо «карбонарием» было равнозначно «смутьяну», «бунтовщику».
   За третье августа; засели мы в траншею… – В эти дни в 1813 году никаких боевых действий не происходило, поскольку до 14 августа действовало официальное перемирие. Таким образом, Скалозуб награжден не за участие в бою, а за свою близость к начальству.
   Ему дан с бантом, мне на шею. – По всей вероятности, речь идет об орденах св. Владимира IV степени и св. Анны II степени. Последний носился на шейной ленте.
   Прямые канцлеры в отставке… – Канцлер – высший гражданский чин I класса.
   Времен Очакова и покоренья Крыма. – В 1783 году до этого находившийся под властью турок Крым был завоеван и присоединен к России. В том же году была взята и турецкая крепость на Днестре Очаков.
   Но должников не согласил к отсрочке… – В языке начала XIX века должниками называли и кредиторов, и тех, кто брал в долг.
   …будет из того / Вам ирритация. – Ирритация (лат.) – военный термин: возбуждение, замешательство.
   Жоке не поддержал… – Жокей (англ.). Буквальное значение – наездник на скачках, в России так называли слугу, который сопровождал господ на верховой прогулке.
   Действие III
   Хрипун, удавленник, фагот… – Здесь содержится указание на то, что Скалозуб говорит нарочито хриплым басом, как это было принято у строевых офицеров, и одновременно на то, что он носит мундир со щегольским узким воротником. Фагот – музыкальный инструмент, труба низкого звучания.
   Возможно также, что имеется в виду и английское значение слова (скучный, нудный).
   …числюсь по Архивам… – В Московский архив старых дел и Архив министерства иностранных дел зачислялись юноши из знатных семейств, не являвшиеся на службу, но получавшие «за выслугу лет» очередные чины и награды.
   Начальник отделенья… – Довольно высокая должность в министерствах того времени, чин не менее VIII–VII классов.
   Ты обер или штаб? – Обер-офицеры имели чин от прапорщика до капитана и составляли низшую часть командного состава. Штаб-офицеры принадлежали к его высшей части (от майора до полковника включительно).
   …мой тюрлюрлю атласный! – Просторечное название легкой шелковой женской накидки.
   Какой эшарп… мне подарил! – Эшарп (франц.) – женский небольшой шарф.
   Он камер-юнкер? – Придворное звание (V класс), дававшееся знатным молодым людям.
   …в полку… в том… в гренадерском? – Гренадеры были отборным, состоящим из сильных и высоких солдат, войском.
   В… мушкетерском. – Мушкетёры (франц.) – пехотный полк, на вооружении которого состояли ружья-мушкеты.
   … в желтый дом… – Больница для умалишенных.
   К фармазанам в клоб? – Фармазоны, правильно – франкмасоны (франц. francmacon – вольный каменщик) – тайное религиозно-филантропическое общество, распространенное в Европе и России в XVIII веке, хотя возникло оно значительно ранее. Масоны, как и карбонарии, в понятиях обывателей являлись «вольнодумцами», смутьянами. В 1822 году по распоряжению Александра I масонские ложи (отделения) были в России запрещены как рассадник вредных антиправительственных идей.
   Да от ланкарточных взаимных обучений. – Хлестова путает «ландкарту» (нем. – географическая карта) и «ланкастерский». Система английского педагога Ланкастера (1771–1838) состояла в том, что наиболее успевающие в классе ученики помогали учителю подтягивать отстающих. В России ланкастерская система применялась декабристами в армии при обучении солдат грамоте.
   Действие IV
   Зови меня вандалом… – Вандалы – древнегерманское племя, завоевавшее и разграбившее Рим в 450 году. В переносном смысле – варвары, грубые невежественные люди.
   …об камерах, присяжных, об Бейроне… – Камеры – палаты народных депутатов в конституционных государствах. Суд присяжных, о желательности которого рассуждали в то время, был в России введен только в 1864 году. Байрон как романтический певец свободы, принявший участие в борьбе греков против турецкого владычества, был очень популярен в России, особенно в декабристском кругу.
   …пускался в реверси… – Реверси (франц.) – карточная игра, в которой побеждает тот, кто набирает наименьшее количество взяток.

ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ

   1. Почему Москва служила прибежищем отставной знати?
   2. Что собой представлял Английский клуб?
   3. Охарактеризуйте устройство и убранство дома Фамусова.
   4. Кто из персонажей второго плана в комедии имеет наиболее колоритный прототип?
   5. Изменилось ли со времен Фонвизина отношение господ к крепостным?

РОМАН В СТИХАХ А. ПУШКИНА «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН» (1833)

   С легкой руки В. Белинского за «Евгением Онегиным» в сознании многих поколений читателей прочно закрепилось определение: роман Пушкина – это «энциклопедия русской жизни».
   Правда, не прошло и двадцати лет с момента появления такой формулировки, как Д. Писарев решительно отверг заключение Белинского. Писарев был уверен, что в «Онегине» дано «описание многих мелких обычаев, но из этих крошечных кусочков, годных только для записного антиквария, вы не извлечете почти ничего для физиологии или для патологии тогдашнего общества; вы решительно не узнаете, что давало ему смысл и направление или что поддерживало в нем бессмыслицу и апатию. Исторической картины вы не увидите; вы увидите только коллекцию старинных костюмов и причесок, старинных прейскурантов и афиш, старинной мебели и старинных ужимок. Все это описано чрезвычайно живо и весело, но ведь этого мало…».
   Не будем пока решать, кто прав – Белинский или Писарев. К их спору мы вернемся позднее. Сейчас для нас важнее другое: имеет ли «энциклопедичность» пушкинского романа какую-то художественную нагрузку, или же это просто любовь к изображению того, что сам поэт назвал «фламандской школы пестрый сор»? Что если его творение и в самом деле, как сказано в том же «Онегине», «небрежный плод… забав, / Бессонниц, легких вдохновений»?
   Дворянское воспитание и образование
   Действие романа происходит в Петербурге, в Москве и в провинции.
   В Петербурге читатель начинает знакомиться с главным героем произведения, обживая все новые и новые сферы бытования персонажа, и, наконец, становится вместе с ним обитателем «большого света».
   Воспитание юного Евгения, как водится, было поручено сначала гувернантке, которую сменяет аббат, «француз убогой». Каковы были эти наставники, мы отчасти уже знаем и по «Недорослю», и по «Горю от ума». Разумеется, в столице уровень педагогов был повыше, но тем не менее будущий светский лев учится «всему шутя». «Педагогическая система, шлифовавшая русских людей XVIII и начала XIX века, сильно отличалась от позднейших приемов нашего умственного образования. Главной задачей воспитания был не практицизм, не приобретение необходимых для жизненной борьбы сведений, а придание наибольшего блеска и утонченности будущему светскому человеку, государственному деятелю или придворному. Вот почему заботы эстетического характера заметно преобладали в тогдашней педагогической системе…».[15]
   Вместе с тем Онегин, с его острым и живым умом, вовсе не был невеждой. Хотя он и не приобрел навыков систематического умственного труда, он все же хранил в памяти «…дней минувших анекдоты / От Ромула до наших дней».
   «Это было вовсе не так поверхностно и легкомысленно, как может показаться на первый взгляд. Тонкое культурное чутье Онегина и обширная начитанность его правильно подсказали ему интерес к этим острым осколкам минувшего. Он знал, вероятно, что парламентские ораторы Англии широко пользуются ими, а в руках таких мастеров исторического изложения, как Тацит или Гиббон, мелкий анекдот вырастает в монументальный стиль характеристики и литературного портрета».[16]
   Симптоматично, что и сам Пушкин пользовался анекдотом как литературным приемом. В предполагаемом предисловии к «Капитанской дочке» он писал: «Анекдот, служивший основанием повести, нами издаваемой, известен в Оренбурге. Читателю легко будет распознать нить истинного происшествия, проведенную сквозь вымыслы романтические». Нужно только иметь в виду, что в пушкинскую эпоху под анекдотом понимали короткий рассказ о характерном происшествии из жизни исторических лиц.
   Таким образом, для Онегина и людей его круга «мировая культура отстаивается в крепкий, благоуханный и острый ликер, в сложную вытяжку из мемуаров, поэм, газет, альманахов, романов и эстампов. Достаточно нескольких капель этого густого и жгучего эликсира – одной цитаты, одного анекдота, латинского стиха или английского афоризма, чтобы придать крепость, блеск и аромат целой беседе».[17]
   Совершенствуя память и манеру выражаться, Онегин, как уже сказано, не преследует карьерных целей. В 16–17 лет (по тем временам возраст гражданской зрелости) он не помышляет ни о военной, ни о гражданской службе. Факт сам по себе исключительный. Почти все сверстники Онегина принимают участие в войне 1812 года, а в биографии Евгения нет и намека на то, что он имеет к этим событиям хоть какое-то отношение.
   Онегину уже более двадцати лет, а он не имеет никакого чина. Уже одно это делает его «белой вороной» среди сверстников. Вспомним Чацкого, успевшего и послужить в армии, и потрудиться в одном из министерств.
   Не принадлежит Евгений и к разряду знатных богачей. «Долгами жил его отец», под конец совсем промотавшийся. Правда, в этом не было ничего экстраординарного. Жизнь не по средствам – привычное явление в среде столичного да и провинциального барства. Во всяком случае, Онегина это совершенно не заботит, ведь он – «наследник всех своих родных».
   В модном свете он чувствует себя превосходно, ибо он молод, недурен собой, уверен в себе и разделяет все обычаи и предрассудки beau mond'a, и даже чуть-чуть опережает моду своего круга (истинно светскому человеку можно быть законодателем моды, но не стоит ее утрировать). Онегин – русский dandy.
   Понятие дендизма связано с именем законодателя английской моды лорда Бруммеля, диктовавшего нормы поведения и стиль одежды. Бруммелю подражала «золотая молодежь» всей Европы («английская складка» князя Григория в «Горе от ума»).
   Пушкин называет те детали туалета, выбором которых с таким тщанием занимается его герой: панталоны, фрак, жилет, шляпа. По сравнению с прошедшим столетием одежда знати претерпела кардинальные изменения. Исчезли золотые и бриллиантовые пряжки и пуговицы, золотые галуны, жабо и кружева… Короткие кюлоты с шелковыми чулками сменились длинными панталонами.
   Приблизительно до 1820 года панталоны носят заправленными в сапоги. Появление первых франтов в панталонах навыпуск (около 1819 года) в обществе первоначально было воспринято как неприличие: уж очень новые брюки походили на мужицкие «портки».
   Онегин одет в черный фрак и цветной жилет. В 1810-х годах «…черных фраков и жилетов… нигде не носили, кроме придворного и семейного траура… фраки носили коричневые или зеленые и синие с светлыми пуговицами…» («Записки» Д. Свербеева). Затем мода изменилась, и зеленый или синий фрак выглядел безнадежно устаревшим. Так, в 1817 году васильковые и вишневые фраки будущего автора «Юрия Милославского» М. Загоскина вызывали иронические реплики даже тех, кто не принадлежал к законодателям моды.
   Теперь, чтобы быть модным, нужно не богатство костюма, а элегантность и разнообразие. На неделю денди по самым скромным подсчетам следует иметь 20 рубашек, 24 платка, не говоря уж об обуви. Особое искусство заключалось в завязывании галстуков. Галстук тогда представлял собой нечто вроде шейного платка (обычно он был черного цвета). Его крахмалили и завязывали нарочито небрежным узлом. Крахмалить полагалось слегка. «Перекрахмаленный нахал», который появляется в петербургском салоне Татьяны, подлинного денди смешит.
   Завершался наряд модника шляпой. В официальных случаях это высокий цилиндр, а Онегин для прогулки надевает широкий боливар. Шляпа эта названа была по имени С. Боливара (1783–1830) – предводителя национально-освободительного движения за независимость испанских колоний в Южной Америке. В 1824 году Боливар стал во главе республики Боливии, названной в его честь. Фасон шляпы с широкими полями, которую носил Боливар, получил распространение в Европе и считался свидетельством политического либерализма.
   Умение одеваться и вести себя в обществе – залог успеха в свете. Юноша, умеющий легким разговором на любую тему развлечь даму и изящно танцующий, чувствовал себя на балу персоной более значительной, нежели известный государственный деятель или прославленный полководец, не принимающий участия в танцах. Таким «счастливым талантом» и наделен Онегин.
   Искусству танца начинали обучаться с 5–6 лет, постигая сложные фигуры полонеза, мазурки и вальса. Все эти танцы требовали ловкости, изящества и просто физической выносливости. Особенно сложные фигуры танцующим парам приходилось выделывать в мазурке, и то, что Евгений танцует мазурку легко, свидетельствует о его непринужденности и в других танцах.
   Без затруднений ведет он и светскую беседу, позволяя себе несколько расширить рамки и глубину этикетной тематики. Онегин даже приобретает репутацию «ученого малого», поскольку оперирует десятком-другим латинских выражений и проявляет познания в политической экономии («читал Адама Смита»). Воззрения английского экономиста Смита (1723–1790), утверждавшего, что доходность хозяйства зависит от его производительности, а последняя продиктована заинтересованностью работников в результатах своего труда, были весьма популярны в декабристских кругах. Таким образом, внимание к трудам Смита приподнимает Онегина над светской заурядностью.
   Круг тем светской беседы очерчен в восьмой главе. На вечере у Татьяны, уже ставшей «неприступною богиней… царственной Невы», некий «на всё сердитый господин» изливает досаду:
На чай хозяйский слишком сладкий,
На плоскость дам, на тон мужчин,
На толки про роман туманный,
На вензель,[18] двум сестрицам данный,
На ложь журналов, на войну,
На снег и на свою жену.

   Но это уже дурной тон. Настоящий светский человек в разговоре в обществе не должен открыто выражать восторга или негодования, и в шутках надлежит также соблюдать умеренность. В салоне Татьяны
Разумный толк без пошлых тем,
Без вечных истин, без педантства,
И не пугал ничьих ушей
Свободной живостью своей.

   Основная же сфера интересов Онегина сосредоточивается в пределах «науки страсти нежной». В строфах с Х по XII включительно первой главы излагается целая программа обольщения, которой пользуется Евгений.
   Однако это отчасти ироническое повествование смягчается ссылкой на параллель с П. Чаадаевым («второй Чадаев мой Евгений»). Чаадаев пользовался непререкаемым авторитетом как философ и эрудит, знаток литературы и театра. Его дружбой дорожили Грибоедов и Пушкин, который даже видел в Чаадаеве учителя. И наряду с этими качествами за Чаадаевым закрепился и титул первого денди Петербурга. Племянник его вспоминал: «Одевался он, можно положительно сказать, как никто… Очень много я видел людей, одетых несравненно богаче, но никогда, ни после, ни прежде, не видел никого, кто был бы одет прекраснее и кто умел бы с таким достоинством и грацией своей особы придавать значение своему платью… Искусство одеваться Чаадаев возвел почти на степень исторического значения».
   Чтобы соответствовать такому образу, туалету необходимо было уделять немало времени и внимания. Так и Онегин проводит перед зеркалом «три часа по крайней мере». Да и как иначе. В романе английского писателя Э. Бульвер-Литтона «Пелэм, или Приключения джентльмена» (1828) разъясняется, какое значение имеет в жизни светского человека костюм. «Уметь хорошо одеваться – значит быть человеком тончайшего расчета. Нельзя одеваться одинаково, отправляясь к министру или к любовнице, к скупому дядюшке или к хлыщеватому кузену; именно в манере одеваться проявляется самая тонкая дипломатичность. В манере одеваться самое изысканное – изящная скромность, самое вульгарное – педантическая тщательность. Одевайтесь так, чтобы о вас говорили не «Как он хорошо одет!», но «Какой джентльмен!».
   Один день Онегина
   Утро светского человека начинается с полудня, а дальше день стремительно катится по заведенному порядку. Для характеристики вкусов и привычек Онегина Пушкин описывает его кабинет. Автор не замечает в комнате ни книг, ни письменных принадлежностей, зато все, что изобретено «для роскоши, для неги томной», здесь представлено в изобилии.
Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые
И щетки тридцати родов
И для ногтей и для зубов.

   Современному читателю кажется странным, почему туалетные принадлежности сосредоточены в кабинете, а не в ванной комнате. Дело объясняется просто: даже в богатых домах ванны были крайне редки. Согревать воду и менять ее при отсутствии водопровода было сложно; умывались в спальне либо в кабинете. Слуга поливал водой из кувшина, а барин склонялся над умывальным тазом. Поэтому здесь же размещены и щетки, и ножницы.
   Но зачем сюда попали трубки из Константинополя (Царе-града), часто украшенные янтарем? Курение – обычай, заимствованный на Востоке, прежде всего из Турции, с которой Европа общалась всего интенсивнее. Первые европейские трубки изготовлялись из фарфора в виде головок турка в чалме или турчанки. Вслед за трубками в кабинетах появляются и диваны – мягкие низкие ложа с многочисленными подушками, располагающими к восточной неге.
   Вплоть до конца 1830-х годов курение было занятием чисто мужским, причем при гостях и дамах курить считалось неприличным. Курили обычно в дружеской, короткой компании или когда гостей вообще не было. Курили из длинных, порой более метра протяженностью, трубок, оканчивающихся янтарными мундштуками. Папиросы еще не были изобретены, редкие любители дымили сигарами, а старики предпочитали нюхать ароматный табак (в минувшем столетии и женщины имели при себе миниатюрные, богато изукрашенные табакерки).
   Фарфор и бронза… Это вазы и статуэтки, украшавшие стол или каминную полку. Духи в хрустальном флаконе тоже модная новинка, употреблять которую отваживаются пока лишь записные модники, причем мужчины, а не женщины.
   Квартира Онегина в пушкинском романе не описана, но чтобы составить представление о ней, обратимся к материалам пушкинской эпохи. В «Панораме Санкт-Петербурга» (1834) А. Башуцкий писал: «Вы изумитесь, убедясь, что семейство вовсе не из первоклассно богатых, состоящее из трех, четырех лиц, имеет надобность в 12 или 15 комнатах». «Помещения соображены здесь вовсе не с необходимостью семейств, но с требованием приличия… Кто из людей, живущих в вихре света и моды, не согласится лучше расстроить свои дела, нежели прослыть человеком безвкусным, совершенно бедным или смешным скупцом? Насмешка и мнение сильны здесь, как и везде».
   Молодой холостяк, конечно, довольствовался меньшим количеством комнат, но и ему полагалось жить не выше второго этажа. В противном случае кто-либо из знакомых мог обронить снисходительно: «Я с ним не знаюсь, он живет слишком высоко».
   Естественно, что любой дворянин не может обходиться без слуг. При Онегине, когда он едет в деревню, состоит всего лишь один слуга – француз Гильо (у аристократов-денди хорошим тоном считалось иметь в услужающих француза или англичанина). В деревне Онегину больше и не нужно, там хватает дворовых, а Гильо изучил вкусы и привычки барина, знает, что и когда нужно делать.
   В повседневном петербургском быту Онегина обслуживало не менее четырех-пяти человек. Среди них обычно и мальчик, на старозаветный лад называемый казачком, раскуривающий трубку, подающий книгу или платок и исполняющий несложные поручения по дому. У светского человека нового времени казачок превратился в грума (англ. groom) и стал сопровождать барина на верховой прогулке, при езде в карете, помещаясь на запятках.
   Грум оповещал криком прохожих об опасности столкновения с быстро движущимся экипажем, ведь никаких правил уличного движения еще не существовало, и каждый ездил как хотел. Один из мемуаристов свидетельствует: «…все, что было аристократия или претендовало на аристократию, ездило в каретах и колясках… с форейтором. Для хорошего тона, или, как теперь говорят, для шика, требовалось, чтобы форейтор был, сколь можно, маленький мальчик; притом, чтобы обладал одною, насколько можно, высокою нотою голоса… Ноту эту, со звуком и… обозначающим сокращенное «поди», он должен был издавать без умолку и тянуть как можно долее, например, от Адмиралтейства до Казанского моста. Между мальчиками-форейторами завязалось благородное соревнование, кто кого перекричит…» Сопровождал такой мальчик и Онегина («…в санки он садится. «Пади, пади!» – раздался крик…»).
   Летом, в хорошую погоду, предпринимали прогулку по Невскому проспекту. Тогда главная улица столицы (до 1820 года) была засажена посередине чахлыми липками и представляла собой аналог Тверского бульвара в Москве. До полудня здесь прогуливались дети со своими гувернерами и гувернантками. Около 2 часов юное поколение сменяется «нежными их родителями, идущими под руку со своими пестрыми, разноцветными, слабонервными подругами. <…> Все, что вы ни встретите на Невском проспекте, все исполнено приличия: мужчины в длинных сюртуках, с заложенными в карманы руками, дамы в розовых, белых и бледно-голубых рединготах[19] и шляпках. Вы здесь встретите бакенбарды единственные, пропущенные с необыкновенным и изумительным искусством под галстук, бакенбарды бархатные, атласные, черные как соболь или уголь…» (Н. Гоголь. «Невский проспект»).
   За прогулкой приходит время обеда, которое возвещает звон карманных часов. Часы работы знаменитого французского мастера А. – Л. Брегета имели специальный механизм, позволяющий при нажатии головки обозначать звоном текущий час – прообраз современного будильника; при этом часы можно было и не вынимать из жилетного кармана, где они находились.
   Не только правила хорошего тона, но и выгода побуждали молодого человека без семьи обедать вне дома. Держать повара для одного было дорого, куда удобнее было обедать у знакомых (как правило, к обеду в знатном семействе сходилось немало приглашенных или просто явившихся с визитом; правда, такой обычай более характерен для Москвы – в Петербурге к обеду приглашали только близких друзей). Те же, кто хотел обедать в своей молодежной компании, отправлялись в ресторацию. Ресторанов в Петербурге было не так уж много: Талон, Доменик, Донон, Дюме… В трактире, где готовили, может быть, и не хуже, но подавали в основном русские блюда, молодому щеголю было неудобно появляться – не то меню, не та обстановка, разношерстная публика.
   Пушкин перечисляет все составные онегинского обеда. «Ростбиф окровавленный» – это снова дань английскому стилю: кусок говядины, поджаренный не до конца, так, что проступает кровь. На русском столе подобные изыски отсутствовали. Вино кометы – шампанское урожая 1811 года, который был ознаменован появлением на европейском небосклоне кометы и обильным урожаем винограда в Шампани. Шампанское этого года выделки снабжалось изображением кометы на пробке и высоко ценилось знатоками. Трюфли (трюфели) – грибы с подземными клубневидными мясистыми плодами, лучшими считались трюфели из Франции. Их и вкушает наш герой. «Роскошью юных лет» трюфели названы потому, что они являются тяжелой пищей и людьми в возрасте усваиваются плохо. Следующий элемент разворачивающегося перед читателем натюрморта – «Страсбурга пирог нетленный». На самом деле это не пирог, а паштет из гусиной печенки. Нетленным же он назван потому, что такой паштет транспортировался в консервированном виде (консервы были изобретены совсем недавно и слыли модной новинкой). «Живой» лимбургский сыр – сыр из Бельгии, очень мягкий, острый и пахучий; при разрезании он растекается – отсюда и «живой». Ананас и в наши дни не является продуктом повседневного употребления, а уж в пушкинскую эпоху, когда колониальные товары доставлялись из-за морей, и вовсе был экзотическим и дорогим лакомством. Таким образом, изысканные яства, которые вкушал Онегин у Талона, уже характеризуют его как денди самого высокого полета.
   В театре и на балу
   Сразу же после обеда Онегин отправляется в театр. Спектакли тогда начинались около шести вечера. По Станиславскому, «театр начинается с вешалки». Современники Пушкина этого изречения не поняли бы. Тогда гардероб если и существовал, то был маленьким и плохоньким, и большинство публики им не пользовалось. И эта деталь отмечена в «Евгении Онегине»: «Еще усталые лакеи на шубах у подъезда спят». Приехавшие в каретах зрители раздевались в вестибюле и оставляли слуг с верхним платьем ожидать окончания спектакля. Чтобы кучера зимой не замерзли, рядом с театром в морозные дни разжигали в большом железном баке костер.
   И театральный зал не совсем похож на современный. Первые ряды партера занимали кресла, а собственно партером называлась та часть зала, что шла за креслами. Французский путешественник, побывавший в петербургском театре, так характеризовал публику, которая располагалась в креслах: «Первые ряды партера, по обычаю, остаются за лицами высших чинов: в самом первом ряду видны только министры, офицеры высших чинов, послы, первые секретари посольств и другие значительные и значимые лица. Какая-нибудь знаменитость из иностранцев тоже может занять там место. Два следующих ряда еще очень аристократичны». Онегин, пробирающийся в кресла «по ногам», по всей вероятности, занимал место в четвертом или пятом ряду.
   Истинные театралы, знатоки репертуара и обожатели сценических дарований сосредоточивались в собственно партере. Здесь смотрели спектакль стоя.
   Ложи предназначались для семейных посещений. Дам в бриллиантах и их дочерей посетители театра пушкинских времен могли видеть только в ложах, в других местах в театре показываться им было неприлично. В ложи, которые обычно абонировались на целый год, приглашали родственников и знакомых. Принято было навещать знакомых в ложе во время действия и разговаривать, не обращая внимания на сцену. В исключительных случаях, если пьеса пользовалась особенным успехом, «в ложах, – по словам мемуариста, – сидело человек по десяти, а партер был набит битком с трех часов пополудни; были любопытные, которые, не успев добыть билетов, платили по 10 р. и более за место в оркестре между музыкантами. Все особы высшего общества, разубранные и разукрашенные как будто на какое-нибудь торжество, помещались в ложах бельэтажа и в первых рядах кресел и, несмотря на обычное свое равнодушие, увлекались общим восторгом…».
Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла – все кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.

   В райке – на галерке – размещались молодые чиновники, студенты и те, кому состояние не давало возможности покупать более дорогие билеты. Все это была «благородная» публика, без фрака в театр просто не впустили бы. Разночинная молодежь начнет появляться в театре лет через пятнадцать после описываемого Пушкиным времени.
   Как и повсюду, в театре Онегин чувствует себя уверенно и непринужденно. Согласно неписаному кодексу поведения денди, он опаздывает и всем своим поведением демонстрирует легкое пренебрежение к происходящему на сцене. Его больше занимает публика. Онегин «Двойной лорнет скосясь наводит / На ложи незнакомых дам», что, в сущности, является дерзостью: рассматривать незнакомых, тем более женщин, неприлично. Скорее всего молодой денди обладает отличным зрением, но лорнет – тоже дань моде.
   В каком бы расположении духа ни пребывал молодой «повеса», роль денди обязывала ко всему относиться скептически. И эту роль Онегин выдерживает:
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он.

   Не одобряет Евгений и спектакль:
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел.

   Онегин не простой посетитель театра, он еще и «почетный гражданин кулис». Это значит, что он поддерживает приятельские отношения с актерами (о подлинной дружбе вряд ли можно говорить из-за разницы в социальном статусе), принимает участие в театральных интригах, шикая неудачным сценам и громко аплодируя своим любимцам. Хорошим тоном считалось также иметь на содержании молоденькую актрису или балерину, возле которых всегда толпились и платонические воздыхатели. Только немногие из таких «знатоков» по-настоящему разбирались в драматургии и могли судить о качестве репертуара и игре актеров, но тем не менее каждый из них считал своим долгом с апломбом изрекать безапелляционные приговоры сцене.
   Так и Онегин, во всеуслышание высказав свое мнение, покидает театр, чтобы успеть на бал.
   Совершенно невозможно, чтобы светский человек шел на званый вечер пешком, хотя бы он и жил в десяти минутах ходьбы от дома, куда он направляется.
   Евгений пользуется ямской каретой. Содержание своего экипажа в столице стоило дорого. Надо было иметь помещение для лошадей, людей для ухода за ними, тратиться на корм и сбрую и т. д., поэтому многие, обзаведясь собственным экипажем, пользовались наймом лошадей с кучером.
   Ямскую карету брали напрокат на ямской (извозчичьей) бирже. Это, по всей вероятности, должно было несколько портить реноме Онегина, так как собственные породистые лошади были своего рода визитной карточкой денди.
   Как и в театр, на бал Онегин также прибывает с опозданием: только провинциалы приходят вовремя. Если бы он явился к назначенному часу, то не смог бы увидеть «Вдоль сонной улицы рядами / Двойные фонари карет…». Кстати, определение «двойные» свидетельствует о том, что на балу, куда явился наш герой, собрался цвет аристократии. Люди среднего ранга при поездке в темное время суток довольствовались одним фонарем или факелом.
   И сам дом «великолепный» и «блестит». О его великолепии говорят «цельные окна» – огромные, почти до потолка, застекленные толстым, так называемым зеркальным стеклом, для которого рамы не нужны. И еще – дом «усеян плошками кругом». Плошки – это глиняные блюдца, в которые помещались масляные светильники, а порой и свечи – это стоило много дороже. Плошки расставлялись по карнизу здания в праздничные и «табельные» дни (государственные праздники). Так, например, по случаю подписания мирного договора с Францией (Тильзитский мир) в Москве вечером 7 июля 1807 года, как сообщали газеты, на доме Тутолмина зажглась иллюминация «с картиною в щите, изображающей затворенный Янусов храм – перед портиком которого будут видны две фигуры, представляющие Россию и Францию». Естественно, что в подобном доме Онегин находит собрание «модных жен» и «модных чудаков», то есть самое изысканное общество.
   Хотя Онегин еще старательно исполняет роль денди, все же мимо швейцара он промчался «стрелой»: молодость берет свое. Но вот в танцах он скорее всего принимать участия не стал, ибо щеголи двадцатых годов считали танцы скучными и если и танцевали, то с подчеркнутой небрежностью.
   «Петербург неугомонный»
   Домой Евгений едет в то время, когда остальной город только начинает вставать. Сигналом к подъему населения служит барабанный бой («…Петербург неугомонный / Уж барабаном пробужден»). В столице сосредоточивалась основная масса войск, и казармы имелись почти во всех частях города. Солдат будили барабанщики, а их дробь поневоле приходилось слышать и мирным обывателям. Не были исключением и аристократические районы, даже рядом с царским дворцом располагалась казарма.
   Петербург аристократический изображен Пушкиным, что называется, крупным планом, и в то же время со многими подробностями – ведь это мир, в котором обитает Евгений и который ему хорошо знаком.
   Иное дело город трудовой, «неугомонный»… Его Онегин видит полусонным взором, да еще и в движении. Это картина, которая открылась бы заезжему человеку, впервые посетившему столицу и не успевающему разобраться в наплыве впечатлений. Перед Онегиным мелькают: купцы, разносчики, молочницы, извозчики…
   За каждым из этих персонажей, лишь обозначенных профессией, стоят определенные обстоятельства, неизвестные современному читателю. Так, в «Панораме Санкт-Петербурга» читаем: «…Изредка начинает быть слышим шум колес; мостовая звучит под тихим и мерным шагом больших, здоровых ломовых лошадей, которые тащат роспуски,[20] тяжело нагруженные дровами, припасами и строительными материалами; с этим шумом смешиваются какие-то странные крики, какие-то чудные напевы, звонкие, отрывистые, продолжительные, пискливые или хриплые. Это продавцы овощей, мяса, рыбы; молочницы, колонисты с картофелем и маслом; они идут и едут с лотками, корзинами и кувшинами».
   Мостили улицы булыжником, который хотя и скреплял почву, но издавал звон и скрежет при передвижении экипажей. «Наша мостовая неровностью не уступает иным академическим стихам», – отмечала газета «Северная пчела» в 1830 году. Чтобы езда стала менее шумной и тряской, в конце двадцатых годов на Невском проспекте булыжник заменили деревянными шашками – торцами. Шума стало меньше, однако дело ограничилось несколькими улицами: деревянные торцы в дождливую погоду набухали, трескались, а частая их замена обходилась в копеечку.
   Тротуары от проезжей части улицы стали отделяться только с 1817 года – каменными или чугунными столбиками, иногда с цепями между ними. Все это приметы центральной части города, а на окраинах в лучшем случае бревенчатые или дощатые мостовые, залитые жидкой грязью, тротуаров или вовсе нет, или же их заменяют дощатые мостки.
   Но вернемся к тем персонажам, что движутся по мостовой и издают «какие-то странные крики». Это уличные торговцы-разносчики. Каждый из них оповещает о своем товаре. «По грушу!» – возглашает продавец фруктов. «А вот – свежая рыба!» – выпевает другой. Третий пронзительно кричит:
   «Старья берем!» Это старьевщики, скупавшие старую рваную одежду, битую посуду и т. п. Занимались этим преимущественно татары, которых иронически величали «князьями». И наконец, почти обязательная примета окраины – фигура бродячего шарманщика, который оглашает дворы больших домов протяжными звуками своего дряхлого механизма.
   У разносчиков можно было купить все что душе угодно, но несколько дороже, чем на рынках. Последние предпочитали солидные покупатели, блюдущие копейку. Понятно, что Онегин в этом не разбирается, эти материи для него слишком прозаичны.
   Тем не менее и светскому денди известно, что белобрысая опрятная женщина с кувшином – охтенка, то есть жительница Охты, в то время далекой городской окраины. Охтенка, только не с кувшином, а с коромыслом, на котором висят два металлических сосуда наподобие бидонов, изображена на картине А. Чернышева «Шарманщик» (1852).
   Извозчик, тянущийся на биржу – место общей стоянки «ванек», куда они съезжались, если долго не попадались седоки, – тоже привычная для петербуржца фигура.
   «И хлебник, немец аккуратный / В бумажном колпаке не раз / Уж отворял свой васисдас»… Здесь имеется в виду окошко в стене, через которое осуществлялась продажа. Васисдас (искаж. франц. vasistas – форточка) – германизм во французском языке. Кроме того, в русском просторечии так называли немцев вообще (Was ist das? – Что это?).
   Быт и нравы поместного дворянства
   Так же мимолетно знакомится Онегин и с деревней, неожиданно доставшейся ему в наследство, заранее настраиваясь на скуку, хотя там, где он скучает, «…друг невинных наслаждений / Благословить бы небо мог». Возникает подспудное сравнение Онегина с его покойным дядей, который так же, живя среди очаровательной природы, «Лет сорок с ключницей бранился, / В окно смотрел и мух давил».
   И вот, «чтоб только время проводить», ища хоть какой-то пищи уму, Онегин начинает смелую по тем временам реформу своего нового хозяйства: заменяет мужикам барщину (обработку помещичьей земли и поставку ему сельскохозяйственной продукции) оброком (заранее оговоренной годовой денежной платой). Это преобразование в кругу будущих декабристов рассматривалось как один из путей к отмене крепостного права вообще, так что Онегин в данном случае придерживается популярных в «просвещенном дворянстве» идей. Именно по этой причине «расчетливый сосед» Онегина увидел в таком поступке страшный вред для всего помещичьего сословия.
   Однако дело не только в том, что помещики боялись распространения «завиральных идей», их опасения прежде всего продиктованы чисто прагматическими соображениями. В первой трети XIX века около половины землевладельцев имели менее 100 десятин пахотной земли и не более 25 крепостных на одного помещика. При таких исходных данных годовой доход (если имение было оброчным) равнялся 200–300 рублям. Прожить на такие деньги даже в деревне помещику, как правило обремененному большой семьей, можно было только впроголодь. Поэтому подавляющее большинство мелких помещиков держало мужиков на барщине, в противном случае они рисковали остаться вовсе без «натурального продукта».
   Впрочем, Онегин провинциальных соседей с их приземленными заботами словно не замечает. Меж тем они-то пристально следят за всем его образом жизни, судачат о всех его поступках. В их глазах рафинированный петербургский денди выглядит просто невоспитанным. По их понятиям, молодому человеку надлежит быть почтительным со старшими и дамами. Последним следует целовать ручки, а в разговоре с пожилыми людьми необходимо добавлять так называемое «слово еръ» (прибавка при обращении к почтенной персоне слова «сударь», со временем превратившегося в сокращенное «с»). К неблагоприятной онегинской характеристике добавляется и еще один штрих. От слуг соседи узнают, что новый помещик за обедом пьет «красное вино». Его не обвиняют в пьянстве – небольшое количество спиртного перед обедом для мужчины общепринято.[21] Неудовольствие соседей вызвано не тем, что Онегин пьет перед обедом, а тем, что он, по их мерке, слишком расточителен: употребляет привозное заграничное вино, тогда как (в деревне все всё друг о друге знают) после дяди остался «наливок целый строй».
   Онегину же провинциальное общество с его мелочными интересами кажется смешным и нелепым, и он пренебрегает одним из светских принципов, которые и в деревне соблюдаются неукоснительно, – «считаться визитами». Полагалось после того, как вас навестили, самому явиться к данной персоне, и лишь после ответного визита правила приличия позволяли вновь заходить в гости. Онегин же почти демонстративно уезжает из дому, как только в отдалении послышится стук колес чьих-нибудь дрожек. Тем самым соседям наносится оскорбление, в результате чего «все дружбу прекратили с ним».
   Пушкин не раз отмечал в своих произведениях ведущую роль незнатного и небогатого дворянства в государственном строительстве. Меж тем в пятой главе «Онегина» гости, съехавшиеся на именины Татьяны, изображены откровенно карикатурно.
   Гвоздин – «хозяин превосходный. / Владелец нищих мужиков»… У современников поэта эта фамилия тотчас вызывала ассоциацию с капитаном Гвоздиловым из комедии Фонвизина «Бригадир». Из другой комедии того же Фонвизина вышла и Скотининых «чета седая» («Недоросль»). «Двоюродный брат» автора, гуляка Буянов, тоже был знаком читателям по рукописи фривольной поэмы «Опасный сосед», сочиненной В. Л. Пушкиным, дядей автора «Онегина» (напечатан «Опасный сосед» был только в 1855 году). Франтик Петушков наделен «говорящей» фамилией, ибо до старости прыгает по балам и «петушится». Сплетник, плут, обжора, взяточник Флянов, по всей вероятности, носит фамилию, берущую начало от фляжки – плоского дорожного сосуда для горячительных напитков. Харликов – от диалектного «харлить» – неправдой оттягивать чужое; харло также обозначает «пасть», «горло». Чужеродный и в этом обществе Трике наделен вовсе уж отталкивающей фамилией (trique – битый палкой).
   Это сборище персонажей более чем сомнительных как бы бросает тень и на хозяев праздника. «Скажи мне, кто твои друзья…» Нет. Гости Лариных представлены в романе глазами Онегина. Он, сердитый уже оттого, что вместо обещанного Ленским скромного семейного застолья попадает на «пир огромный», сразу же настроен на негативное восприятие всего и видит перед собой только скопище простофиль и провинциальных монстров.
   Вращающийся в рафинированном столичном обществе Онегин, как ему кажется, не принимает архаического провинциального быта, но на самом деле он отторгает отечественное бытие. Он и в деревне придерживается английского стиля и образа жизни. Подобно Байрону, Евгений переплывает реку (в 1810 году английский поэт поставил значительный для того времени спортивный рекорд – переплыл Дарданелльский пролив, который в древности именовался Геллеспонтом). По-английски он принимает ванну со льдом, благо для такой ванны особых устройств не требуется; просматривает за чашкой кофе журналы и совершает верховую прогулку. «…Белянки черноокой / Младой и свежий поцелуй» не нарушает верности картины, ибо входит в круг понятий и поведения и русского помещика, и английского сквайра.
   Именно из различия в образах жизни и представлений о ее нормах и произрастает отторжение Татьяны Онегиным и его дуэль с Ленским. Они словно говорят на разных языках, вкладывая в одни и те же понятия разный смысл.
   В главе второй, где поведана «обыкновенная история» семьи Лариных, сказано, что у них:
Под вечер иногда сходилась
Соседей добрая семья,
Нецеремонные друзья,
И потужить, и позлословить,
И посмеяться кой о чем.

   Тема семьи исподволь развивается и далее. В четвертой главе Ленский приглашает Онегина на именины к Татьяне. Онегин отнекивается: «Но куча будет там народу / И всякого такого сброду…» Ленский убеждает: «И, никого, уверен я! / Кто будет там? Своя семья (курсив мой. – В.М.). / Поедем, сделай одолженье!» Надо полагать, что именно упоминание о «семейном» приеме и побудило Онегина, хоть и скрепя сердце, принять приглашение. Ленский же почти и не лукавит, для него в «семью» входят и старые знакомые, добрые соседи.
   А Онегину представляется, что он обманут («…попав на пир огромный, / Уж был сердит…»). И, соображаясь с правилами поведения светского человека, он собирается отплатить Ленскому той же монетой («Поклялся Ленского взбесить…»), не представляя себе последствий своего поступка для юноши, который все воспринимает серьезно.
   Чтобы продемонстрировать несовпадение мыслей, душевного склада и поведения Онегина и Татьяны, Пушкин разворачивает перед читателем подробную историю «воспитания чувств» младшей Лариной, начиная с ее родителей. И снова здесь подспудно звучит тема семьи, но уже не патриархальной, а светской: об отце Онегина сказано очень немного, о матери вообще ничего. Онегин, в сущности, растет вне семьи, его воспитывают и образовывают чужие люди. А Татьяна, хотя она и казалась чужой в своем семействе, тем не менее невольно усваивает многое из того патриархального духа, которым проникнута семейная атмосфера в доме Лариных. И в финале романа Татьяна отвергает Онегина, так как не в состоянии отказаться от данного ею обета и разрубить семейные устои.
   Татьяна воспитывается в семействе, где все идет по издавна заведенному порядку. «Они хранили в жизни мирной / Привычки милой старины». У Лариных «водились русские блины», они «любили круглые качели, подблюдны песни, хоровод», «им квас как воздух был потребен» – все это взято из народного обихода. Сравним это с тем, что подают Онегину в ресторане, и его развлечениями. Даже ритм жизни Онегина и Татьяны не совпадает: в Петербурге он просыпается после полудня, Татьяна любит «на балконе предупреждать зари восход».
   В. Кошелев резюмирует: «Русская жизнь 1820-х годов странным образом сложилась так, что два соседа по имениям, принадлежащие, в общем, к одному социальному кругу, к одному слою русского дворянства, оказываются отделены друг от друга даже таким естественным показателем человеческой жизни, как характер еды и питья. Еда и питье становятся знаковыми сигналами: они демонстрируют изначальную невозможность соединения героев, предназначенных один другому «в высшем свете».
   Вглядимся попристальнее в то, как и чем живут в своих усадьбах помещики средней руки, которые и составляют большинство дворянской уездной России.
   Поначалу Онегин, «порядка враг и расточитель», даже рад перемене образа жизни, но на третий день, предоставленный сам себе, вновь начинает скучать. Его совершенно не интересует новый дом, который «Отменно прочен и спокоен / Во вкусе умной старины». Под «стариной» здесь подразумевается не время Скотининых, которые и от своего века отстают, а «золотой век» дворянства, уже научившегося ценить комфорт.
Везде высокие покои,
В гостиной штофные обои,
Царей портреты на стенах,
И печи в пестрых изразцах.

   Штофные обои и изразцовые печи – приметы XVIII века. Уже само слово «обои» говорит об их происхождении. Мы клеим на кирпич или бетон бумажные «обои», а еще в начале XIX столетия на специальные деревянные рамы, подгонявшиеся под размер стен, натягивали шелковую ткань (штоф) и укрепляли в простенках. Отсюда и название, закрепившееся позднее за бумажными рулонами, которые никто никуда не прибивает. Один из мемуаристов XIX века вспоминал: «У бабушки и в доме все было по-старинному, как было в ее молодости, за пятьдесят лет тому назад: где шпалеры штофные, а где и просто по холсту расписанные стены, печи… из пестрых изразцов».
   Изразцами на Руси печи украшали издавна. На белых или цветных плитках размещался прихотливый узор или целые картинки. Образцы таких печей XVIII века можно видеть во многих музеях России. На каждом изразце представлена какая-то сценка с соответствующей подписью. Например, изображен солдат на часах, а под ним написано: «Со страхом краулю».
   Полы в усадьбе делались из широких и толстых дубовых досок, которые редко бывали крашеными. Обычно полы натирали воском и покрывали домоткаными дорожками, в некоторых домах побогаче полы сплошь застилали грубым сукном.
   В кратком описании дядиного дома, где поселился Онегин по прибытии в деревню, даются самые характерные детали дворянского провинциального интерьера начала XIX столетия. В записках Д. Бутурлина читаем: «Убранство гостиной было… одинаково во всех домах. В двух простенках между окнами висели зеркала, а под ними тумбочки или ломберные столы. …Стоял неуклюжий, огромный, с деревянною спинкою и боками диван (иногда, впрочем, из красного дерева); перед диваном овальный большой стол, а по обеим сторонам дивана симметрически выходили два ряда неуклюжих кресел… Вся эта мебель была набита как бы ореховою шелухою и покрыта белым коленкором, как бы чехлами для сбережения под ним материи, хотя под коленкором была нередко одна толстейшая пеньковая суровая ткань».
   И сами «дома почти у всех были одного типа: одноэтажные, продолговатые, на манер длинных комодов; ни стены, ни крыши не красились, окна имели старинную форму, при которой нижние рамы поднимались вверх и подпирались подставками. В шести-семи комнатах такого четырехугольника, с колеблющимися полами и нештукатуренными стенами, ютилась дворянская семья, иногда очень многочисленная, с целым штатом дворовых людей, преимущественно девок, и с наезжавшими от времени до времени гостями» (М. Салтыков-Щедрин. «Пошехонская старина»). Но как ни непритязательно было такое жилище, оно все же отличалось от домов недворянских: обязательным элементом помещичьего дома являлся фронтон, покоящийся на четырех колоннах, которые укреплялись на крыльце.
   Дом Лариных имел еще и второй этаж, иначе при комнате Татьяны не могло бы быть балкона.
   В такой среде могли формироваться либо ничем не примечательная «уездная барышня» – Ольга, либо более чуткая по натуре и инстинктивно усваивающая из окружения все самое ценное – Татьяна. Сам выбор имени героини означает ее приближенность к национальной стихии, ее «народность». Ольга – имя более благородное и уже закрепленное в литературе.
   Симптоматично, что в детстве Татьяна не любит играть со сверстниками. Это – знаковая деталь биографии романтического персонажа. Подобную направленность характера усугубляют и «страшные рассказы», которые привлекают девочку. Истории об оживших мертвецах, нечистой силе и т. п. вошли в моду через романтическую литературу. В таком же книжном ключе прочитывается и берущая начало все от той же романтической литературы привычка Татьяны встречать на балконе рассвет.
   Правда, с романтической литературой Татьяна еще не знакома («Она влюблялася в обманы / И Ричардсона и Руссо»). И англичанин Ричардсон, и француз Руссо – выразители сентименталистского направления, в их произведениях обличаются общечеловеческие пороки и вознаграждается добродетель, прославляется неиспорченное сердце, способное глубоко любить и чувствовать, не гонясь ни за богатством, ни за знатностью. В характере же Татьяны романтическое начало имеет скорее стихийный источник, не зависящий от книг, что лишний раз подтверждает ее самобытность.
   Это подмечает Онегин. Сопоставляя Татьяну с сестрой, он не видит в Ольге ничего оригинального. И даже Ленский, влюбленный в Ольгу, сравнивает Татьяну с романтической героиней («…грустна /И молчалива, как Светлана»).
   Для романтизма характерно внимание к национальному фольклору. И Татьяне знакомы и близки «простонародные» качели, «подблюдны песни»,[22] хоровод.
   Близость к народному образу жизни и мироощущению обусловливает и веру Татьяны в приметы; ее святочное гаданье и сон не что иное, как сплав сказочных и песенных образов, расцвеченных воображением девушки.
   Литература и искусство в романе
   Весь пушкинский роман пронизан фольклорными образами, насыщен литературой и искусством, как ни одно другое произведение того времени. В «Евгении Онегине» постоянно возникают имена поэтов, прозаиков, драматургов – отечественных и зарубежных, то и дело вспоминается театр, музыка, живопись… Сам автор, выступая как одно из действующих лиц романа, декларирует свои эстетические взгляды, вкусы и пристрастия. Помимо всего прочего, Пушкин своим романом внушает, что искусство, прежде всего литература, формирует характеры и определяет поступки персонажей.
   Нет смысла перечислять все имена, на которые ссылается поэт. Одних писателей он цитирует прямо или в скрытой форме – с помощью общеизвестной цитаты или упоминания какого-либо героя, на других, авторитетных, ссылается или спорит с ними, иронизирует и т. д. Здесь и греки, и римляне, и французы, и англичане, и немцы, и, конечно же, русские. Последних больше всего. Иногда даже современники и друзья Пушкина фигурируют в качестве эпизодических действующих лиц («У скучной тетки Таню встретя, / К ней как-то Вяземский подсел / И душу ей занять успел»). Если учесть, что некоторые имена упоминаются многократно (Байрон, Баратынский и др.), то число таких упоминаний переходит за сотню. Кроме того, Пушкин в «Евгении Онегине» оперирует и множеством имен музыкантов, художников, актеров, ученых, публицистов и т. п.
   Такое обилие «вкраплений» из различных сфер искусства вызвано не стремлением автора блеснуть эрудицией, они для Пушкина так же естественны, как рифма в стихе. Мы уже говорили, что в начале XIX века литература стала неотъемлемой частью дворянской культуры. Популярные романы и стихотворения или романсы цитируются в разговоре, литературным героям подражают в переписке и в дневниках. Персонажи Руссо и Шиллера, Карамзина и Байрона становятся предметом подражания и в жизни. И то, что центральные герои «Евгения Онегина» характеризуются с помощью их литературных вкусов, вполне естественно.
   Ленский воспитывался в Германии и впитал там романтическое мироощущение. Об этом свидетельствуют его «вольнолюбивые мечты, / Дух пылкий и довольно странный», «восторженная речь / И кудри черные до плеч», «всегда возвышенные чувства», увлечение Шиллером и Гёте. Строфы VII—Х второй главы содержат перечисление романтических штампов, которыми наполнена поэзия Ленского. Погруженный в мечтания, «он сердцем милый был невежда» и воображал Ольгу верхом совершенства. Онегин же как опытный ловелас скептически замечает, что предмет любви Ленского – «Кругла, красна лицом… Как эта глупая луна / На этом глупом небосклоне». С Онегиным солидарен и автор:
Всё в Ольге… но любой роман
Возьмите и найдете верно
Ее портрет: он очень мил,
Я прежде сам его любил,
Но надоел он мне безмерно.

   Именно Ольге принадлежит альбом, в котором Ленский рисует «…сельски виды, / Надгробный камень, храм Киприды, / Или на лире голубка…» и по поводу которого иронизирует Пушкин. Альбом этот – дань всеобщей моде, ни к чему «литературному» Ольга интереса не проявляет («В волненье бурных дум своих, / Владимир и писал бы оды, / Да Ольга не читала их»).
   Татьяна же сроднилась с книгой, в ней она ищет совета, через книги пытается понять Онегина.
   Однако между кругом чтения Татьяны и Онегина есть существенное различие. Татьяна, как уже сказано, выросла на сентиментальных романах, которые к моменту действия во многом уже архаичны. Онегин же увлечен Байроном и, как можно понять из контекста, «Рене» Шатобриана и «Адольфом» Б. Констана. «Значение «Адольфа» для характера Онегина не только в том, что современный человек показан в романе Констана эгоистом, но и в разоблачении его душевной подчиненности гнетущему бремени века. Титанические образы привлекательного романтического зла, которые «тревожат сон отроковицы», сменились обыденным обликом светского эгоизма и нравственного подчинения ничтожному веку» (Ю. Лотман). И чуткая душа Татьяны близка к разгадке очарования Онегина:
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?

   Но это прозрение приходит позднее, а в самом начале разительное несходство характеров, привычек и вкусов персонажей обусловливает невозможность их взаимной любви. «Встречу Онегина с Татьяной можно бы на современный лад уподобить встрече нынешнего любителя «постмодернистской» поэзии с провинциальной 17-летней десятиклассницей, поклонницей Степана Щипачева… Онегин поневоле относится к Татьяне свысока и покровительственно – и ни на волос ее не понимает именно потому, что и в отношении к книгам оба героя находятся в «непересекающихся» плоскостях разных литературных интересов…» (В. Кошелев). Различие в их мироощущениях дает о себе знать на всех уровнях. Знаменитое письмо Татьяны к Онегину, совершенно заурядное для последующего столетия (хотя женщины обычно предпочитают первыми не обнародовать свои чувства), совершенно недопустимо для молодой девушки в пушкинское время. Вот что сказано по этому поводу в книге, изданной в 1823 году: «Свет судит очень строго: одна неумышленная оплошность, замеченная и перетолкованная в дурную сторону, может погубить ваше доброе имя… Правила общежительных приличий предписывают молодым девицам высшего круга ограниченные пределы и воспрещают им многие маловажные свободные действия, стеснение и отнятие которых часто бывает очень тягостно. Но горе той девице, которая считает это за ничто!» (А. Книгге. «Об обращении с людьми») Татьяне тоже было известно, что «молодая девица не ведет никакой переписки без ведома родителей или родственников». Благонравные девицы так и поступали. Вот, например, мать Н. Гоголя вспоминала: «…Жених мой часто приезжал, а когда не мог приехать, то писал письма, которые я, не распечатывая, отдавала отцу. Читая их, он, улыбаясь, говорил: «Видно, что начитался романов!» Письма были наполнены нежными выражениями, и отец диктовал мне ответы».
   Если бы Онегин рассказал о письме Татьяны даже такому близкому к семье Лариных человеку, как Ленский, то и тогда репутация девушки была бы погублена. Таким образом, молодой человек, скрывший от остальных факт получения письма от девушки и ограничившийся отповедью ей, по меркам света, поступает благородно. И коль скоро «мечтательница нежная» решается на такой поступок, это значит, что ее любовь самоотверженна.
   Дуэль
   Один из самых трудных для восприятия современного читателя эпизодов романа – сцена дуэли.
   Начнем с ее первопричины, породившей последующий трагический финал. Для этого необходимо восстановить последовательный ход событий. Раздосадованный «обманом» Ленского (на самом деле, как уже было сказано, здесь всего лишь недоразумение, основанное на различном восприятии окружающего), Онегин в отместку «кружит голову» Ольге. С помощью «пошлого мадригала» он пробуждает в молоденькой провинциалке, которой редко приходится выезжать за пределы родительского дома, вполне объяснимое упоение атмосферой бала, своей «неотразимостью». «Сердечный невежда» Ленский воспринимает невинное кокетство нареченной как измену, как крушение всех обетов, тем более что Ольга отказывает ему в котильоне, уже обещанном Онегину.
Что слышит он? Она могла…
Возможно ль? Чуть лишь из пеленок,
Кокетка, ветреный ребенок!
Уж хитрость ведает она,
Уж изменять научена!
Не в силах Ленский снесть удара;
Проказы женские кляня,
Выходит, требует коня
И скачет. Пистолетов пара,
Две пули – больше ничего —
Вдруг разрешат судьбу его.

   Пылкому юному поэту представляется, что задеты его честь и достоинство. И виноват в этом человек, которого он считал своим другом. Такое коварство требует немедленной кары! Средство отмщения хорошо известно: поединок.
   Ситуация довольно обычная. Среди дворянской молодежи, особенно военной, дуэль была широко распространена. Поводом для нее мог быть совершенный пустяк. Один из ссыльных декабристов рассказывал, что упоминаемый в десятой главе «Онегина» (строфа XV) «друг Марса, Вакха и Венеры» М. Лунин наслаждался чувством опасности в поединке. «Когда не с кем было драться, Лунин подходил к какому-нибудь незнакомому офицеру и начинал речь: «Милостивый государь! Вы сказали…» – «Милостивый государь, я вам ничего не говорил». – «Как, вы, значит, утверждаете, что я солгал? Я прошу мне это доказать путем обмена пулями…»
   Уклонившийся от дуэли, как бы ни малозначаща была ее причина, рисковал потерей репутации «человека чести». В пушкинскую эпоху теоретически уже многие доросли до осуждения дуэли как варварского пережитка, но на деле все подчинялись заведенному порядку. И сам Пушкин вынужден был прибегнуть к пистолету как к последнему доводу.
   Онегин в душе тоже недоволен собой. «Он мог бы чувства обнаружить, / А не щетиниться, как зверь…» Однако срабатывает автоматизм поведения денди. «Что будет говорить княгиня Марья Алексевна?» «Шепот, хохотня глупцов…» Вот почему Онегин, даже не успев собраться с мыслями, тотчас же отвечает секунданту Ленского, что он «всегда готов». В его готовности к поединку по любому поводу убеждает и то обстоятельство, что на место дуэли он прибывает в сопровождении лакея, которому велит взять с собой ящик с пистолетами. Очевидно, Онегин ехал в деревню, не помышляя ни о каких дуэлях. И тем не менее неписаный кодекс поведения светского человека, ориентирующегося на английский стиль, обязывал владеть оружием и иметь пистолеты под рукой на всякий непредвиденный случай.
   Итак, Ленский решает смыть «бесчестие» кровью и шлет Онегину «…приятный, благородный / Короткий вызов, иль картель». В самом деле, вызов на поединок должен был быть написан кратко и учтиво, вдаваться в психологию или оскорблять противника в картеле не полагалось.
   С этого момента поединок идет по установленному порядку, который невозможно изменить ни одному из его участников, если они не желают уронить свое достоинство.
   После того как вызов доставлен секундантом инициатора дуэли, противники не должны встречаться и могут общаться только письменно. Главными лицами завязывающейся драмы пока являются секунданты, доверенные лица дуэлянтов. Первоочередная задача секундантов сводится к тому, чтобы, по возможности, кончить дело миром.
   Зарецкий, которого избрал своим секундантом Ленский (обычно секундантов должно быть двое, но в деревне и одного сыскать оказалось трудно), этой обязанностью пренебрегает. Вспоминая свою молодость, он тешится сознанием собственной значимости в происходящем; отчасти им движет и желание нарушить монотонность существования – он, былой задира и «Картежной шайки атаман», ныне «Капусту садит… Разводит уток и гусей / И учит азбуке детей». Во всяком случае, Зарецкий ничего не делает, чтобы предотвратить назревающую кровавую развязку, хотя это его прямая обязанность.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел…

   Вообще вся эта дуэль развивается с заметным пренебрежением дуэльным кодексом. Зарецкий даже не поинтересовался (еще одно нарушение правил!), кто будет секундантом Онегина, и не озаботился поисками необходимого при поединке врача.
   Только перед финалом Зарецкий «с изумленьем» спрашивает у Онегина, где же его секундант. Тот отвечает:
Вот он: мой друг, monsieur Guillot.
Я не предвижу возражений
На представление мое:
Хоть человек он неизвестный,
Но уж, конечно, малый честный.

   Такой ответ вынуждает Зарецкого закусить губу. Почему?
   Для людей пушкинской эпохи этот психологический нюанс был совершенно ясен. Во-первых, Онегин опоздал, что согласно дуэльному кодексу расценивалось как неуважение к противнику и его секундантам. Явившийся вовремя был обязан ждать опоздавшего не более четверти часа, а на опоздавшего ложилась тень подозрения в трусости. Ленский, кипящий жаждой мести и не искушенный в тонкостях поединка, еще мог не обратить на это внимания, но Зарецкий, «в дуэлях классик и педант», обязан был хотя бы указать на нарушение правил. Во-вторых, Онегин оскорбляет и Зарецкого, предлагая в качестве секунданта своего лакея и подчеркивая, что тот «честный малый», ибо Гильо на социальной лестнице стоит гораздо ниже старого «главы повес». И коль скоро Зарецкий морщится, но не протестует, это значит, что он готов даже унизиться, но в любом случае желает довести поединок до конца.
   И еще раз пренебрегает Зарецкий своей обязанностью секунданта, который должен был предложить противникам помириться уже на самом месте поединка.
   Обозначив на снегу две черты (барьеры), Зарецкий отводит каждого из участников на шестнадцать шагов от барьера. Таким образом, по сигналу секунданта они начнут сближаться и каждый может сделать выстрел, не переходя барьера. Расстояние между барьерами приблизительно десять метров (шагов). Условия для дуэли, в которой противников не разделяет кровная вражда, максимально жестокие. На таких условиях стрелялся с Дантесом Пушкин, а ведь между Онегиным и Ленским не было ненависти.
   Следует команда Зарецкого: «Теперь сходитесь». Право первого выстрела принадлежит тому, кого вызвали на дуэль, то есть Онегину. Однако что стоило ему, уже осознавшему свою неправоту в инциденте, выстрелить в воздух?
   Нет, такой жест выглядел бы оскорбительным. Стрелять в воздух имел право тот, кто стрелял вторым. В противном случае Онегин как бы связывал руки противнику, побуждая и его к великодушию.
   Подобный случай описан в романе Ф. Достоевского «Бесы». «Я заявляю, – прохрипел Гаганов… – что этот человек (он ткнул опять в сторону Ставрогина) выстрелил нарочно на воздух… умышленно… Это опять обида! Он хочет сделать дуэль невозможною!» – «Я имею право стрелять как хочу, лишь бы происходило по правилам», – твердо заявил Николай Всеволодович. – «Нет, не имеет! Растолкуйте ему, растолкуйте!» – кричал Гаганов. <…> «Для чего он щадит меня? – бесновался Гаганов, не слушая. – Я презираю его пощаду… Я плюю… Я…» При промахе обоих дуэлянтов все начиналось снова. Поэтому лучшее, что мог сделать Онегин, целиться так, чтобы не причинить Ленскому особого вреда, попасть в руку или в ногу. Но из пистолетов того времени даже лучшим стрелкам такая точность не всегда давалась. Вспомним пушкинского Сильвио («Выстрел»), который ежедневно упражнялся с пистолетом, чтобы уметь попадать в карту.
   Все это Онегин не рассчитывает, а знает изначально, почти на уровне автоматизма, ибо он дышит воздухом среды, в которой дуэль не есть явление экстраординарное. И уклониться от требований дуэльного кодекса – значит обречь себя на стыд и бесчестие, сделаться объектом сплетен.
   А этого он боится, пожалуй, больше всего. Человека, убившего противника, будут побаиваться, но не осуждать, тогда как тому, кто «попал в историю», несдобровать. «О! история у нас вещь ужасная; благородно или низко вы поступили, правы или нет, могли избежать или не могли, но ваше имя замешано в историю… все равно вы теряете все: расположение общества, карьеру, уважение друзей… попасться в историю! ужаснее этого ничего не может быть, как бы эта история ни кончилась!» (М. Лермонтов. «Княгиня Лиговская»)
   Правда, Онегин перед выстрелом сделал попытку переломить ход событий, попытку, которая, с точки зрения блюстителя дуэльных правил, тоже является нарушением.
Онегин Ленского спросил:
«Что ж, начинать?» – Начнем, пожалуй, —
Сказал Владимир…

   Мы знаем, что с момента предъявления вызова противники могут общаться меж собой только письменно, разговаривать им не разрешено, тем более на месте поединка. И если Онегин обращается к Ленскому, то только в надежде, что тот хотя бы в последнюю минуту одумается, откажется от выстрела и тем самым позволит Онегину не потерять лица.
   

notes

Примечания

1

   Псалтырь – книга псалмов. Часослов (Часовник) – церковная книга, содержащая молитвы и другие тексты служб на все дни года, предназначалась для певчих и чтецов в церкви.

2

   Татарией европейцы в средние века называли Россию.

3

   По свидетельству П. Вяземского, еще в начале XIX века «провинциальные предания» хранили имена нескольких лиц, «будто служивших подлинниками автору». «Мне самому, – писал Вяземский, – случалось встречаться в провинциях с двумя или тремя живыми экземплярами Митрофанушки, то есть будто служившими образцами Фон-Визину».

4

   Пастораль (лат. pastoralis – пастушеский) – один из поэтических жанров античной буколической (греч. bukolikos – пастушеский) поэзии, впоследствии развивающихся в римской и европейских литературах нового времени. Буколические жанры воссоздают прелести скромной и естественной жизни на лоне природы вне связи с социальными противоречиями. Эклога (греч. ecloge – выбор) по содержанию и форме близка идиллии (греч. eidyllion – небольшое поэтическое произведение), рисующей вечно прекрасную, совершенную природу, нередко в контрасте с мятущимся и порочным человечеством. Пастораль описывает идеализированную жизнь беззаботных пастухов и пастушек среди вечно прекрасной природы. Особое развитие эти жанры получили в эпоху сентиментализма.

5

   Государственные крестьяне – в России XVIII – начале XIX века – сословие, жившее на казенных землях. Они несли феодальные повинности в пользу государственной казны и считались лично свободными. Однодворцы – особая категория государственных крестьян из низших служилых людей, получавших за службу небольшие земельные участки (один двор). Однодворцы принадлежали к крестьянскому сословию и платили подать (налог), но имели формальное право владеть крепостными, являясь, таким образом, промежуточной прослойкой между дворянством и крепостным крестьянством.

6

   Геба – в древнегреческой мифологии богиня вечной юности, подносившая богам на пирах напиток бессмертия – нектар. Зефир – в древнегреческой мифологии теплый западный ветер. Цинтия – в римской мифологии богиня Луны.

7

   Аркадия – идущий от античности образ идеальной страны, счастливой и беззаботной жизни.

8

   Жуир (франц. jouir – наслаждаться) – человек, ищущий в жизни только наслаждений, удовольствий.

9

   Действие повести происходит в начале 60-х годов, но Эраст по своему мироощущению, бесспорно, принадлежит к поколению Карамзина.

10

   Банкомёт – в карточной игре лицо, которое «мечет банк» – сдает (стасовывает) карты, он же и «держит банк», т. е. отвечает за известную сумму, поставленную на кон; понтёр – игрок, который ставит деньги на любую выбранную им карту.

11

   В Фернее, расположенном на границе Франции и Швейцарии, находилось имение Вольтера, где он провел последние 20 лет своей жизни. Пребывание здесь Вольтера не мешало ему принимать самое активное участие в общественной и литературной жизни Франции. Ферней сделался местом паломничества, интеллектуальной столицей мира.

12

   Сплин (англ.) – хандра, скепсис, неизбывное тоскливое настроение.

13

   Наличие швейцара в доме Фамусова говорит о его желании выдержать «хороший тон». Нередко и в богатых домах роль швейцара исполнял кто-либо из домашних слуг, оказавшихся поблизости.

14

   Непокорных или в чем-то проштрафившихся крепостных помещики могли ссылать в Сибирь и даже отдавать в каторгу. Александр I отменил было это право в начале своего царствования, но через двадцать лет (в 1822 году) счел нужным его восстановить.

15

   Гроссман Л. Собр. соч.: В 4 т. М., 1928. Т. 1. С. 53.

16

   Гроссман Л. Собр. соч. Т. 1. С. 67.

17

   Там же. С. 32.

18

   Вензель – золотой, осыпанный бриллиантами знак, представляющий собой начальные буквы императорского имени и переплетенный в виде замысловатого узора; выдавался в награду фрейлинам.

19

   Первоначально редингот (англ.) представлял собой длинный мужской сюртук, предназначенный для верховой езды, затем появились и дамские верхние одеяния, покроем напоминающие редингот.

20

   Роспуски – тяжелые грубые сани или телега, предназначавшиеся для перевозки больших грузов.

21

   В воспоминаниях И. Панаева есть такой эпизод (действие происходит в 1845 году). Панаев приехал в гости к А. Герцену на дачу вместе с друзьями. Застолье затянулось допоздна, и «вино не сходило со стола до ночи. Утром хозяин сообщил неприятную новость. «Нам сегодня, кажется, вовсе придется не обедать». – «Отчего?» – спросил я. «Весь запас истощился, и даже капли водки не осталось». Рюмка водки перед обедом была для меня и для него необходимостью».

22

   Подблюдные песни исполнялись на святках и были связаны с гаданием девиц о будущем супружестве.
Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать