Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Катуков против Гудериана

   Великая Отечественная война началась не 22 июня 1941 года.
   Книга Виктора Прудникова представляет собой исследование жизни и деятельности одного из виднейших советских военачальников Великой Отечественной войны – Михаила Ефимовича Катукова. Начав войну полковником, командиром танковой дивизии из нескольких десятков легких танков, он закончил ее уже генерал-полковником, командующим 1-й гвардейской танковой армией. Катуков стал участником наиболее тяжелых первых боев под Москвой, операции «Марс», сражений на Курской дуге, изнурительных уличных боев в Берлине в 1945 г.
   Однако параллельно жизни выдающегося танкового командира автор книги рассматривает и основные вехи биографии «отца» немецких танковых войск Гейнца Гудериана. Что же общего он находит в биографиях этих величайших полководцев XX века?


Виктор Прудников Катуков против Гудериана

ОТ АВТОРА

   Нельзя сказать, что в нашей литературе, как и литературе мировой, теме Великой Отечественной войны мало уделялось внимания. Ей посвящены горы книг, монографий, статей, очерков, многие из них писались в годину тяжелых испытаний. Еще до окончания боев, когда Берлин оказывал ожесточенное сопротивление и фашистская Германия не была повержена, в армейские штабы и управления войсками поступила директива ЦК ВКП (б) с указанием необходимости обобщить боевой опыт частей и соединений Красной Армии. Работа началась незамедлительно.
   В конце 50-х и особенно в 60—80-х годах появилась масса мемуарной литературы, от которой впоследствии ломились книжные полки наших библиотек.
   Нашему читателю хорошо известны мемуары советских полководцев и флотоводцев – маршалов, адмиралов, генералов – Г.К. Жукова, П.И. Батова, К.К. Рокоссовского, Н.Н. Воронова, И.С. Конева, А.М. Василевского, К.С. Москаленко, С.Е. Захарова и десятков других. Но даже маршал Жуков, с авторитетом которого считались в СССР и считаются теперь в России и странах СНГ, не мог в силу ряда объективных причин правдиво отразить отдельные исторические моменты Великой Отечественной войны. Уже после ухода из жизни Георгия Константиновича в печати появились дополнительные странички к «Воспоминаниям и размышлениям», опубликованные ближайшими его родственниками.
   В том же ключе написана книга маршала бронетанковых войск М.Е. Катукова «На острие главного удара». Михаил Ефимович начал войну полковником, командиром танковой дивизии, закончил генерал-полковником, командующим 1-й гвардейской танковой армией, стал дважды Героем Советского Союза. Кому как не ему знать о массовом героизме советских людей, но тем не менее и в его работе прослеживается все тот же стереотип. Нет смысла спорить по поводу героизма фронтовиков: он проявлялся везде и всюду. Но героизм говорит лишь о характере войны, ее жестокости, но ни в коей мере не раскрывает тайн войны.
   Известно, что решающую роль на полях сражений в годы Великой Отечественной войны играла техника: танковые и моторизованные войска, авиация и артиллерия. Выигрывала та сторона, у которой они были лучше, качественнее.
   Успех зависел, безусловно, и от людей, управлявших техникой, организовывавших ее использование, умевших «сколачивать» штабы, боеспособные части и соединения. Не случайно, например, во главе танковых соединений оказались в СССР – Катуков, Лелюшенко, Богданов, Кравченко, Гетман, Кривошеин, в Германии – Гудериан, Готт, Клейст, Рейнгардт, Гейер, Хейнрици, Вайзенбергер.
   Доподлинно известно: если надо было остановить противника, осуществить прорыв на каком-нибудь участке фронта, Сталин направлял туда Катукова, Гитлер, соответственно, – Гудериана.
   Особое доверие Сталина к Катукову, а Гитлера – к Гудериану породило у автора мысль проследить за ходом военных действий на тех участках фронтов, где частями и соединениями командовали эти военачальники. Генералам никогда не приходилось встречаться – ни до войны, ни после разгрома Германии, но они постоянно соперничали, вели, если можно так сказать, незримый бой, начиная с сентября 1939 года и до окончания войны: оба участвовали в разгроме Польши, в битвах под Москвой и Курском, на берегах Вислы и Одера, на заключительном этапе войны – в боях за Берлин.
   Автор посвящает эту работу тем, кто пал на полях сражений, и тем, кто выжил в адском горниле войны, тем, кого помнят и кто давно забыт, несмотря на заслуги перед Родиной.

ПРОЛОГ

   Раннее утро 15 мая 1945 года было тихим и безветренным. Солнце взошло, и его косые лучи касались тополей, в которых утопал пригород Берлина – Целлендорф.
   Жизнь в его кварталах начала пробуждаться. Первыми на улицах появились торговцы: через час-другой им предстояло открывать свои торговые заведения – лавочки и магазины.
   Война обошла Целлендорф стороной. Здесь не видно привычных воронок от бомб и снарядов, разрушенных зданий и битого кирпича, грудами лежавшего на проезжей части дорог. Союзники не бомбили юго-западную часть Берлина. По предварительному договору Целлендорф должен был входить в английскую зону оккупации. Бомбовым ударам подвергался весь восточный сектор Берлина. Тут уж союзники старались вовсю.
   В лесных массивах недалеко от Берлина размещалась 1-я гвардейская танковая бригада 8-го гвардейского механизированного корпуса 1-й гвардейской танковой армии. После капитуляции гитлеровской Германии соединения танковой армии были выведены из Берлина. Уже более недели не стреляли пушки, танки не штурмовали укрепления врага – доты и дзоты, уличные заграждения и баррикады, пехота не ходила в яростные штыковые атаки, автоматчики не «выкуривали» из подвалов «фаустников». И люди, и военная техника отдыхали после напряженных лет войны.
   До побудки в военном лагере 1-й гвардейской танковой бригады оставались считаные минуты. У палаток и землянок, оборудованных умельцами из хозяйственного взвода, находились старшины и офицеры. Тут же стоял комбриг полковник Иван Никифорович Бойко, посматривая на часы.
   С сигналом «Подъем!» начинался у бригады новый мирный день. День особый: ожидался приезд командующего армией дважды Героя Советского Союза генерал-полковника М.Е. Катукова. Бойко узнал о приезде командарма от начальника штаба армии генерал-лейтенанта М.А. Шалина, с которым разговаривал по телефону в конце прошлого дня.
   К встрече готовились все подразделения, каждый боец и командир. Готовился и сам командарм. Для него 1-я гвардейская бригада – соединение особое. И не только потому, что награждено орденами Ленина, Суворова, Кутузова, Богдана Хмельницкого, награждено заслуженно, а потому, что оно прошло вместе с ним боевыми дорогами от Мценска до Берлина.
   Утром из Берлина в сопровождении мотоциклистов и броневика с охраной вышли машины и взяли направление на юг. Еще кое-где дымились развалины поверженного города. Вдоль дорог работали саперы, расчищая проезды и проходы от мин и снарядов, растаскивали колючую проволоку и другие заграждения. Там, где они прошли, ставились примелькавшиеся таблички с надписью: «Проверено. Мин нет!»
   Рядом с саперами трудились немцы – несколько групп пожилых рабочих, одетых кто во что горазд. Они разбирали завалы разрушенных зданий.
   После прекращения боев берлинцы сумели много сделать по расчистке дворов и улиц. Труднее всего давалась организация продовольственного снабжения населения. Несмотря на принятые советским командованием меры, продуктов в городе все равно не хватало. Часто можно было видеть такую картину: у дымящихся солдатских кухонь выстраивались длинные очереди. Женщины, старики и дети, держа в руках котелки, чашки, а то и просто консервные банки, терпеливо ждали, пока повар, сердобольный советский солдат, нальет в них горячего супа.
   – Оживает Берлин, – произнес командарм, кивком головы указывая на бесконечный поток людей, идущих по обочине дороги. Многие везли тележки с нагруженным нехитрым домашним скарбом. – А то ведь еще несколько дней назад улицы города были совсем пустынны, словно все вымерло вокруг.
   Шофер, не отрывая взгляда от дороги, отозвался:
   – Так Геббельс, товарищ генерал-полковник, на всю Германию кричал, что большевики уничтожат всех поголовно, даже малых детей. А они вон – хлебают суп, уписывают кашу за обе щеки и радуются, что остались живы.
   Машины, набирая скорость, выскочили за городскую черту. Серой лентой стлалось широкое шоссе, на котором лишь местами зияли воронки от разорвавшихся бомб и снарядов. Вскоре показался лагерь 1-й гвардейской танковой бригады.
   На лесной опушке выстроились боевые машины, как на параде, колесо к колесу, гусеница к гусенице. В четком строю стояли экипажи, гвардейское знамя колыхалось на ветру.
   «Мерседес» застыл на правом фланге, рядом остановилась машина члена Военного совета Попеля.
   Комбриг Бойко подал команду:
   – Смирно! Равнение направо!
   Приняв рапорт, командарм пошел вдоль строя, внимательно вглядываясь в лица солдат и офицеров. Все они – механики-водители, башенные стрелки, командиры танков – еще недавно штурмовали городские кварталы Берлина, рискуя в последнем бою погибнуть от фашистских пуль и осколков разорвавшихся снарядов.
   В центре поляны уже стоял невысокий стол, покрытый кумачом. Возле него хлопотал Попель, готовясь к церемонии награждения. Офицер отдела кадров вынул из портфеля необходимые документы, коробочки с орденами и медалями.
   Катуков произнес короткую речь:
   – Товарищи бойцы и командиры! Дорогие первогвардейцы! Сегодня мне выпала почетная миссия вручить вам боевые награды в особых условиях, в условиях мира. Вы честно сражались, как подобает солдатам, громили противника везде и всюду, шли вперед, не страшась смерти, теряли боевых друзей и товарищей. Наш путь пролег от Орла до Берлина. Такое не забывается!
   В строю – оживление. Еще бы! Разве можно забыть огненное пекло многочисленных боев, откуда, казалось, невозможно выбраться живым?
   Офицер отдела кадров начал поименно вызывать к столу бойцов и командиров. Попель брал коробочку с орденом или медалью, передавал ее Катукову. Вручая награду, Михаил Ефимович каждому пожимал руку, желал дальнейших успехов в службе.
   Ответ был один:
   – Служу Советскому Союзу!
   Всматриваясь в лица первогвардейцев, командарм пытался отыскать тех, кто воевал с ним в октябрьские дни 1941 года. И не находил. Выйдя на середину строя, он спросил:
   – Кто воевал под Орлом и Мценском в четвертой бригаде?
   Строй не шевелился, ни один человек не сдвинулся с места: таких просто не оказалось.
   Последовал новый вопрос:
   – Кто воевал со мной на Волоколамском шоссе? Пять шагов вперед!
   Строй раздвинулся, с десяток человек вышло вперед. Это были все, кто остался в живых после ожесточенных сражений под Москвой. Как ни прискорбно, но это так. Каждый бой выводил из строя все новых и новых людей. Одни погибли под Мценском, под Москвой и Курском, на Южном Буге, Висле, Одере, в Померании, под Кюстрином и под Берлином, другие по ранению выбыли из армии, демобилизовались, третьи после госпиталей попадали в другие части и войну заканчивали в танковых армиях Богданова, Рыбалко, Лелюшенко, Ротмистрова и других.
   Катуков подходил к каждому бойцу, обнимая, с трудом произносил слова:
   – Спасибо... Спасибо, что выжил... Душевно рад видеть тебя, герой...
   В тот день командарм и член Военного совета успели побывать и в других соединениях армии, вручали награды. В Берлин возвращались поздним вечером, ехали в одной машине в нарушение установленных правил.
   В дороге Михаил Ефимович был неразговорчив, больше молчал. Видимо, встреча с сослуживцами сказалась на его настроении. На вопросы Попеля отвечал односложно и даже неохотно. Николай Кириллович, наоборот, был в приподнятом настроении, всячески старался отвлечь командарма от мрачных мыслей, то и дело втягивая его в обсуждение проблем, которые предстояло решать в ближайшее время.
   Мысли напирали одна на другую, кружились, словно в калейдоскопе. Михаил Ефимович перебирал в памяти прожитые годы. Получалось так, что они составляли половину, а быть может, и большую часть жизни. В сентябре ему исполнится сорок пять лет. Двадцать шесть – в армии. Почти шесть лет воевал. Полтора года в Гражданскую, все остальные теперь, в Великую Отечественную.
   Человек, проживший значительную часть своей жизни, сделавший в ней что-то важное, существенное, в минуты душевного подъема обращается к детству и юности, к тем дням, когда начинал свой самостоятельный путь.
   У Михаила Ефимовича Катукова, как и большинства его сверстников, этот путь был не простым. Революция 1917 года разрушила привычный в его глазах мир. Далее жизненные обстоятельства вовлекли в круговорот важнейших событий, захвативших Россию. Тут были и Гражданская, и восстановительный период, и несуразные индустриализация с коллективизацией, и классовые чистки 1937—1939 годов, которые для многих командиров Красной Армии закончились трагически. Война с Германией, пожалуй, особый период.
   ...В те же майские дни 1945 года в одном из американских лагерей для пленных немцев, где содержались такие военные преступники, как, например, фельдмаршал фон Лееб, организатор блокады Ленинграда, начал коротать время генерал-полковник Гейнц Гудериан.
   К своей судьбе «отец танковых войск» был почти равнодушен. Знал: за содеянное во Франции, Советском Союзе и других странах придется держать ответ. Но судьба иногда играет человеком. После первых допросов, проведенных армейскими юристами в звании майоров и подполковников, Гудериан предстал перед лицом более высоких военных и гражданских чинов. Правда, они проявляли интерес не столько к его персоне, сколько к германским танковым войскам, их строительству и организации, накопленному боевому опыту, особенно опыту действий танков на советско-германском фронте.
   Нюрнбергский международный трибунал уже судил главных военных преступников – Геринга, Гесса, Кейтеля, Деница, Шпеера и некоторых других. Одни из них кончили жизнь на виселице, другие были осуждены к пожизненному тюремному заключению, третьи получили различные сроки – от 2 до 20 лет, четвертые – вообще освобождены от ответственности.
   В начале февраля 1948 года началось новое судебное разбирательство, известное как «процесс ОКВ». Трибунал судил еще одну группу военных преступников в составе 14 известных немецких генералов и адмиралов. Среди танковых военачальников были генерал-полковники Герман Готт и Ганс Рейнгардт. Оба осуждены к 15 годам тюремного заключения. Организатор блокады Ленинграда фельдмаршал Вильгельм фон Лееб получил смехотворный срок – 3 года, сменивший его в 1942 году фельдмаршал Георг фон Кюхлер – 20 лет, фельдмаршал Гуго Шперле и адмирал Отто Шнивинд были вообще оправданы.
   Военного преступника Гейнца Гудериана в списках международного трибунала не оказалось по уже упомянутым причинам. В июле 1948 года американские военные власти реабилитировали генерала, освободили из лагеря, предоставив ему возможность работать над своими мемуарами.
   Из-под пера Гудериана в 1950 году вышла книга «Воспоминания солдата», в которой он уделил наиглавнейшее внимание советско-германскому фронту, описывая боевой опыт германских бронетанковых сил и их историю. Американские покровители весьма одобрительно отозвались об этой книге, особенно лестно говорил о ней генерал Брэдли, ее читал президент Трумэн, сенатор Маккарти даже организовал Гудериану поездку в США в качестве эксперта по танкам.
   Новую книгу «Танки – вперед!» генерал Гудериан не успел закончить: ушел из жизни в мае 1954 года. Ее черновые наброски обрабатывал генерал Оскар Мюнцель, который и довел дело до конца. Книгу выпустило в 1956 году западногерманское издательство «Шильдферлаг».
   И все-таки надо отдать должное генерал-полковнику Гудериану. Конечно, не за его нацистские убеждения. Особенно ценным является в его трудах история развития не только германских бронетанковых сил, но и развитие этого вида оружия во многих странах мира – Франции, Англии, США, России. И конечно же заслуживают самого пристального внимания теоретические разработки в области применения танков в условиях маневренной войны.
   Генерал Гудериан был прекрасным тактиком и стратегом, знатоком своего рода оружия. В черновых набросках своей последней книги он написал: «Мы усмотрели в танке главное средство наступления и будем придерживаться этого мнения до тех пор, пока техника не преподнесет нам лучшего подарка».

РОВЕСНИК ВЕКА

   Подмосковные леса красивы в любое время года, даже поздней осенью, когда деревья, сбросив листву, обнаженные, стоят и стынут на холодном ветру. Лесные массивы тянутся вдоль проселочных, шоссейных и железных дорог на десятки километров, привлекая внимание туристов, охотников, грибников, художников-пейзажистов, мечтающих запечатлеть полюбившиеся места на реках Москве, Оке, Клязьме, Истре, Пахре, да мало ли кому что приглянулось.
   Казалось, так было всегда. И в этом вас будут уверять старожилы любой подмосковной деревни, только непременно добавят, что этак лет пятьдесят-семьдесят назад здешние леса были побогаче и ягодой, и грибами, и разной дичью. Не поверить этому нельзя: сам не раз хаживал по заповедным местам Подмосковья.
   Последний раз привели меня сюда обстоятельства, связанные с творческой деятельностью: предстояло собрать материал для книги о маршале бронетанковых войск Михаиле Ефимовиче Катукове, уроженце села Большое Уварово, что недалеко от Коломны.
   Были опасения, что за давностью лет вряд ли удастся что-то разыскать. Ведь человек, о котором предстояло писать, родился почти сто лет назад, а время, как известно, стирает не только людскую память, но и безжалостно распоряжается судьбами людей.
   И все же чутье подсказывало, что поиски увенчаются успехом: Катуков – человек не рядовой, как-никак маршал, дважды Герой Советского Союза, а к героям у нас всегда относились с почтением. Чутье меня не обмануло. Удалось найти людей, знавших Михаила Катукова и его семью, родственников – далеких и близких. Они-то и поведали обо всем, что легло в основу первых глав этой книги.
   ...Сентябрьский день клонился к вечеру. Ефим Епифанович, закинув за плечо ружье, пробирался домой через Скребковский лес. Охота была неудачной, за целый день подстрелил на болоте двух лысух и крякву, на озими спугнул двух зайцев, стрелял – промахнулся, только патроны перевел.
   Тропинка привела к родному дому. У крыльца Ефим Епифанович неожиданно столкнулся с родным братом Василием. Тот, широко раскинув руки, шел навстречу:
   – Радуйся, Ефим, твоя Мария сына родила. Богатырь!
   Ефим Епифанович опешил. Как же так? По совместной с женой прикидке это должно случиться не раньше чем через неделю. Но природа не спрашивает...
   Вбежав на крыльцо, он толкнул дверь в сени и прямиком – в горницу. В отгороженной цветным пологом маленькой спаленке лежала на кровати счастливая жена, рядом, посапывая, – младенец.
   Сына, как и полагалось, через определенное время крестили, нарекли Михаилом. В церковной книге поставили дату рождения – 17 сентября 1900 года.
   Михаил рос здоровым и бойким мальчуганом, еще и года не было, как он стал на ноги и сделал первые самостоятельные шаги. Потом у него появились братья и сестры, в доме становилось шумно и тесно. Ефим Епифанович и Мария Семеновна были счастливы, хотя забот невпроворот: четверо ртов надо было накормить, одеть, обуть.
   Дети подрастали, каждый ребенок требовал к себе внимания и забот. Старший Михаил уже пошел в школу, а там, глядишь, подойдет черед и остальных. В селе Большое Уварово была одноклассная школа со сроком обучения три года. Такой даже во всей округе не было. Построили ее петербургские купцы братья Сумаковы, выходцы из села. Купцы богатые, нажившие свои капиталы на торговле зерном, скотом, молоком и молочными продуктами. Они имели торговые дома в Озерах, Коломне и Петербурге. Старший из братьев – Михаил Сумаков, меценат, отпускал немалые средства на содержание уваровской школы, на приобретение наглядных пособий, оборудования и приборов. Позаботился и о библиотеке, которая насчитывала сотни томов.
   Повезло уваровским школьникам и на учительницу. Уже несколько лет здесь работала Мария Ивановна Уварова. Приехала она из Коломны, село ей понравилось, так и осталась в нем. Человек мягкий, уравновешенный, сельские ребятишки души в ней не чаяли.
   Спустя много лет маршал Катуков посвятил своей первой учительнице такие строки: «Марии Ивановне я обязан тем, что она привила мне любовь к чтению. Эту любовь я пронес через всю жизнь и могу сказать, что это сыграло для меня немаловажную роль. Залпом одна за другой проглатывал я книги Клавдии Лукашевой о героях Севастопольской обороны, узнал о Нахимове, Корнилове, матросе Кошке. Образы наших героических предков – Суворова, Кутузова, Дмитрия Донского – навсегда завладели моим воображением».
   И добавлял: «Пристрастившись к чтению, я горячо полюбил литературу, с годами мне открывалась прелесть великих произведений, которые обогащают нас пониманием жизни и человека, но я всегда думаю о том, как правильно поступила Мария Ивановна, подобрав для меня в начале моего „читательского стажа“ книги, особо захватившие мое мальчишеское воображение и вместе с тем оказавшиеся небесполезными для дальнейшего моего пути... В свое время вошли в мою жизнь и Пушкин, и Толстой, и Некрасов...»
   Эти строки были опубликованы в озерской газете 11 мая 1972 года.
   Школьный выпуск – это всегда волнующий момент. Вручая своим питомцам свидетельства, Мария Ивановна Уварова произнесла напутственные слова. Ей так хотелось, чтобы все они учились дальше – в гимназиях, университетах, развивали свои способности. Понимала: едва ли это кому удастся. За место в жизни придется бороться.
   В сентябре Мише исполнилось двенадцать лет. Это был последний год его сельской жизни. В ожидании вызова Ефима Епифановича он в свободное время уходил в лес, подолгу сидел у речки Ятарме с удочкой, а то и пробирался на Оку, за восемь-десять верст от дома, словно хотел проститься с родными, хожеными-перехожеными местами.
   Вскоре пришло письмо из Питера. Отец просил Марию Семеновну как можно скорее собрать в дорогу Михаила: уже подыскал ему работу у купцов Сумаковых.
   Как когда-то мужа, Мария Семеновна провожала теперь сына. Вывела на дорогу, ведущую в Коломну, трижды поцеловала, перекрестила, легонько толкнула в спину:
   – Иди, сынок! Иди, не оборачивайся!
   И Михаил Катуков зашагал по пыльной дороге. Кончилось его детство, начиналась пора зрелости, а с нею – и путь в самостоятельную жизнь. Что мог он, двенадцатилетний мальчишка, знать о ней?
   ...Над Петербургом стояли привычные в эту пору низкие осенние тучи, шел дождь. Сойдя с поезда на Николаевском вокзале, Михаил стал пробираться сквозь толпы людей к выходу. Он заранее прикидывал – если не встретит отца, за двугривенный наймет извозчика, который отвезет его по указанному адресу. К счастью, все обошлось. Ефим Епифанович в плащевой накидке стоял у вокзала, обшаривая глазами прохожих. Увидев отца, сын рванулся навстречу:
   – Батя!
   Извозчика все же нанимать пришлось: дождь усилился. Пролетка катила по мокрой мостовой, а Ефим Епифанович показывал сыну дома, улицы, городские парки и скверы, где с деревьев облетали последние листья.
   Времени для знакомства с городом у Михаила не было, его предстояло познавать в ходе работы. На второй день отец привел его в контору молочной фирмы Сумакова, которая помещалась на Невском проспекте, в доме № 71. Это было солидное торговое заведение, успешно конкурирующее с другими такими же фирмами. Отсюда молочные продукты поставлялись даже к царскому двору. Все магазины, как правило, – в центральной части города: на Невском и Владимирском проспектах, на Гороховой и Разъезжей улицах.
   Вспоминая свою жизнь в Петербурге, Михаил Ефимович Катуков написал: «Владелец молочной фирмы Сумаков принял меня на работу „мальчиком“. От зари до зари бегал я по городу: разносил заказчикам молоко, драил дверные ручки, протирал мокрыми опилками кафельные полы, мыл стекла витрин и дверей, молочную посуду.
   И так на протяжении пяти долгих лет. Без выходных и отпусков»[1].
   В шумном столичном городе кипела жизнь. Катуков просыпался с заводскими гудками, когда тысячи рабочих устремлялись в цехи заводов и фабрик, в мастерские, служащие торопились в свои конторы. С рассветом открывались магазины и лавки, зазывавшие прохожих броскими витринами и вывесками. Особенно в этом отношении отличался Невский проспект, где сосредоточена была основная торговля, в том числе и торговля купца Елисеева, известного не только в северной столице, но и в Москве.
   Можно себе представить, как шел к месту своей службы уваровский паренек. Вглядываясь в лица прохожих, вспоминал пушкинские строки:
...А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден.
Встает купец,
Идет разносчик,
На биржу тянется извозчик,
С кувшином охтенка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.

   Пришел февраль 1917 года. Стачки и забастовки в Петрограде стали привычным явлением. 14 февраля на улицах творилось что-то невообразимое. Бегая с корзиной по адресам, Катуков обратил внимание на то, что с окраин к центру города хлынули толпы рабочих. Значит, опять какой-то митинг. Через час он уже с трудом пробирался с Литейного проспекта на Невский. Там уже шпалерами стояли городовые и жандармы. Конная полиция разгоняла толпу демонстрантов с красными флагами.
   Михаилу Катукову было не до собраний. Молочная фирма Сумакова, после некоторого оживления, снова стала приходить в упадок. Работники бастовали, требовали у хозяина увеличения заработной платы.
   Кто знает, не оставь Катуков Петроград, быть может, он был бы в среде восставших рабочих, которые в октябрьские дни штурмовали стратегические объекты города – мосты, банки, вокзалы, почту, телеграф, телефон, наконец, Зимний дворец.
   Фирма Сумакова разорилась, и ее закрыли. Катуков об этом пишет так: «В мае 1917 года рабочие и служащие забастовали и дело хозяина ликвидировали. И я уехал в с. Б. Уварово, где с отцом обрабатывал землю вплоть до вступления в РККА».
   Очень важно обратить внимание и на такие строки из автобиографии Михаила Катукова: «Против царского правительства никакой работы не вел... связей с революционерами-большевиками не имел».

В БОЯХ И ПОХОДАХ

   Красная Армия создавалась усиленными темпами. На 1 апреля 1918 года в ее рядах насчитывалось 155 тыс. человек. Ильич выдвинул задачу к весне 1919 года иметь 3 млн. бойцов. И имел их. На 1 ноября 1920 года в рядах Красной Армии было уже 5,5 млн. человек.
   В начале действовал добровольный принцип организации армии и классовый подход, 5-й съезд Советов в июле 1918 года установил всеобщую повинность трудящихся в возрасте от 18 до 40 лет. И пошли мобилизации.
   Одна из мобилизаций захватила Михаила Катукова (призван Коломенским РВК 11 марта 1919 года), хотя в своих мемуарах написал, что «я, как и многие мои сверстники, попросился добровольцем в Красную Армию».
   Мобилизованный Катуков мечтал попасть в Петроград, город своей юности, но был отправлен на юг. Красноармеец Катуков воевал в составе разных частей и соединений, которые часто перебрасывались с одного фронта на другой. На какое-то время судьба забросила его в 33-й полк 4-й стрелковой дивизии. Но тут неожиданно заболел сыпным тифом. Долго валялся в горячечном бреду на больничной койке, а когда подлечился, настоял, чтобы направили в 507-й полк 57-й стрелковой дивизии.
   Полк стал родным и близким, там осталось много товарищей, боевых друзей, он был на хорошем счету в дивизии. Запомнился и начдив Николай Худяков, яркая и одаренная личность. Он водил в бой полки на Царицынском фронте, на Дону и Днепре, о нем слагали легенды.
   Вскоре Катуков сделал первый шаг к тому, чтобы стать профессиональным военным. 1 января 1921 года он был направлен на учебу на командирские курсы. Могилевские курсы стали первой и весьма важной ступенькой в жизни Михаила Ефимовича Катукова, в становлении его как командира Красной Армии. Учиться было нелегко: знаний маловато, а требования высокие. Приходилось просиживать ночами над школьной программой, чтобы потом успешно разобраться в лекционном материале. Полученные знания, как правило, закреплялись на практике – на полигоне, но случалось, что и в бою. Звучал сигнал, и курсанты, захватив оружие, покидали казарму по тревоге.
   По окончании курсов молодой краском Михаил Катуков получил предписание для дальнейшего прохождения службы в 27-й Омской стрелковой дивизии в должности помощника командира взвода. В помощниках командира взвода Михаил Катуков долго не задержался. В мае 1922 года его переводят в 81-й стрелковый полк и назначают командиром взвода.
   После Гражданской войны страна располагала скудными средствами, и все же Красная Армия получала тот минимум, чтобы поддержать свою боеспособность. Засуха и недород 1921—1922 годов усугубили продовольственное положение, и красноармейцы вынуждены были делиться своим скромным пайком с голодающими.
   К концу октября 1922 года Гражданская война на территории Советской России, за исключением Туркменистана, практически закончилась. Войска Дальневосточной республики вступили во Владивосток. Выход в Тихий океан стал свободным. Нэп позволил оживить экономику, были пущены многие заводы и фабрики, заметные изменения произошли на транспорте, в торговле.
   В августе 1923 года Михаила Ефимовича назначили помощником командира 2-й роты. Дел прибавилось. Теперь у него в подчинении находилось не два десятка красноармейцев, а более сотни. О каждом надо было позаботиться, главное, обучить.
   Конечно, надо было и самому учиться, перенимать опыт старших командиров и военачальников. Была еще одна цель у Катукова – сдать экстерном экзамены по программе средней школы. Довольно часто после напряженного дня, когда все засыпали, он садился за учебники. Для сна оставалось три-четыре часа.
   Жизнь армии, как собственно и вся жизнь, не стоит на месте. Она изменяется в соответствии с изменением политической и экономической обстановки в стране. 12 января 1923 года РВС СССР принял решение о переводе нескольких дивизий Красной Армии на территориально-милиционную систему комплектования. Это делалось в порядке подготовки к военной реформе. Экономические трудности в те годы не позволяли содержать кадровую армию, но при необходимости в короткие сроки вокруг кадрового ядра дивизии можно было развернуть достаточно подготовленный боевой состав милиционных частей.
   27-я Омская стрелковая дивизия оставалась по-прежнему кадровой. Каждый ее день был насыщен боевой подготовкой и учебой. В августе дивизия отметила свое пятилетие.

СУДЬБА ЕГО – ТАНКИ

   Первые пятилетки... О них всегда красочно и звучно писали. Пятилетки – это гигантские стройки по всей стране – на Урале и в Сибири, на Кавказе и в Средней Азии, в центральных районах и на Украине. Рапорты о досрочном выполнении и перевыполнении. На самом же деле все было весьма скромно, если отбросить идеологическую мишуру. Да, запущенные предприятия выпускали металл, станки, машины, что давало возможность в какой-то мере произвести техническое переоснащение промышленности и укрепить обороноспособность страны. 15 июля 1929 года ЦК ВКП (б) принял постановление «О состоянии обороны СССР», которым обязывал РВС СССР и Народный комиссариат по военным и морским делам «наряду с модернизацией существующего вооружения добиться в течение ближайших двух лет получения опытных образцов, а затем и внедрения их в армию, современных типов артиллерии, всех современных типов танков, бронемашин...»[2]
   27-я Омская стрелковая дивизия все еще стояла у западных границ. Как и все кадровые дивизии, она перевооружалась, ее огневая мощь значительно возросла. Изменился и командный состав. Бывшие взводные командовали теперь ротами и батальонами, а батальонные командиры стояли во главе полков. Поднялся по служебной лестнице и М.Е. Катуков. Он стал начальником штаба 80-го стрелкового полка. Работа начштаба, как известно, хлопотная, но она давала возможность вникать в оперативно-тактические, боевые и хозяйственные вопросы, позволяла чувствовать пульс всех подразделений.
   В апреле 1932 года полк был переброшен из Витебска в Борисов. Пришлось в спешном порядке обживать новые места, оборудовать казармы для красноармейцев, строить жилье для командного состава. А тут новый приказ: 80-й стрелковый полк переформировать в 5-ю легкотанковую бригаду. Переформировать – это значит получить технику, танки, переучить красноармейцев, совершенно по-новому вести все хозяйство части. Эта работа легла на Катукова, исполнявшего тогда обязанности командира полка.
   Он с нетерпением ждал поступления первой партии танков: из Москвы, из бронетанкового управления, уже пришла разнарядка. Заканчивалось лето. Наконец в августе 1932 года прибыли первые машины. Это были легкие танки Т-26 и БТ. На них смотрели как на чудо, с любовью и надеждой. Предстояло не только научиться ими управлять, но и вести бой в любых условиях.
   Осенью прибыл командир бригады Альфред Матисович Тылтынь, латыш по национальности, человек незаурядных способностей, много лет проработавший на автомобильных заводах за рубежом, прекрасно знавший военную технику. Тот, кому довелось потом соприкасаться с комбригом, называл его не иначе как «профессор».
   Тылтынь зашел в штаб, представился:
   – Я – ваш комбриг. – Это прозвучало слишком уж не по-уставному. – А вы, если не ошибаюсь, начальник штаба Катуков?
   – Так точно! Я – Катуков! – Михаил Ефимович смерил его пристальным взглядом.
   Альфред Матисович прошелся по штабу, снял фуражку, положил на стол. Катукову понравилось его простое, волевое лицо, крутой лоб с высокими залысинами, умение держать себя свободно и независимо. Он был выше среднего роста, широкоплеч, военная форма сидела на нем ладно, красиво. Несколько позже о комбриге знали уже многое. Собственно, он и сам не скрывал свое прошлое. Сын безземельного латышского крестьянина Матиса Тылтыня. Как и отец, с восьмилетнего возраста батрачил в имении немца-помещика в Миттельхофе.
   Матис Тылтынь мечтал о том, чтобы дети, особенно мальчики, получили образование. Альфред и его младший брат Пауль (Поль) посещали начальную, затем и среднюю школу.
   Когда началась Первая мировая война, Альфреда призвали в армию. Так он оказался в Петрограде, стал свидетелем революционных потрясений в России. Революционный поток понес его по фронтам Гражданской войны. Он командовал ротой Курземского латышского полка, потом полком.
   С утра до вечера комбриг возился с танками, выясняя у техников состояние машин, комплектовал экипажи, разрабатывал планы предстоящей учебы – в классах и на полигоне. Естественно, возник вопрос о начальнике штаба. Катуков, не имея специального образования, не мог занимать эту должность. Ему предложили либо принять стрелковый полк, либо остаться в штабе бригады и возглавить разведывательный отдел.
   Обдумав все, Михаил Ефимович дал согласие на разведотдел: неудержимо тянуло к технике, к танкам, которые стали впоследствии его судьбой.
   Тылтынь одобрил его решение:
   – Ну что ж, выбор правильный. Об этом жалеть не придется. Танки – это же ударная сила армии. В будущей войне они сыграют решающую роль, особенно при прорыве обороны противника и в наступлении.
   Комбриг был не только опытным специалистом, но и человеком весьма дальновидным. Война с Германией показала правоту его слов.
   Начались дни напряженной учебы. Учились все – и красноармейцы и командиры. Занятия в классах продолжались по 8—10 часов. Для Катукова отведенного времени было мало, прихватывал за счет сна и отдыха. Жена, Ксения Емельяновна, постоянно тревожилась:
   – Ты бы, Михаил, поберег здоровье, оно у тебя не железное.
   Катуков успокаивал ее:
   – Ничего, Ксюша, выдержу, я двужильный. Расшибусь в лепешку, а танк буду водить!
   Бригада в Борисове формировалась около полугода. Срок достаточно большой, чтобы изучить материальную часть танков, пройти практическую школу танкиста. Осенью начались учебные занятия по вождению боевых машин. Катуков старательно отрабатывал каждый элемент: плавно трогался с места, переключал передачи, увеличивал скорость. Душа радовалась: танк был послушен его рукам. Стрельбы из танковой пушки прошли тоже хорошо. Мишени были поражены с первых выстрелов.
   Весной 1933 года из автобронетанкового управления пришла приятная весть: 5-я легкотанковая бригада должна готовиться к участию в первомайском параде. Начался отбор танковых экипажей. Катуков завидовал тем, кому предстояло отправиться в Москву на парад. Его учебный батальон оставался в Борисове, а честь представлять бригаду на празднике выпала батальону Поля Тылтыня, брату комбрига. На общем фоне его батальон выглядел гораздо предпочтительнее, чем батальон Катукова.
   Много потом разговоров было об этом параде. Возвратившийся из Москвы Поль делился своими впечатлениями:
   – Танки с открытыми люками стояли ровными рядами на Ильинке, Никольской, на площадях Революции и Свердлова. Работала радиостанция. Все внимание обращено к Красной площади. Вот раздался цокот копыт. Из Спасских ворот выехал командующий парадом Корк. Он отдал рапорт наркому Ворошилову. Объехав войска и поздравив их с праздником Первомая, нарком поднялся на трибуну Мавзолея, откуда произнес речь. Дальше все было как во сне. Звучал «Интернационал», гремел салют. Но вот и нам подали сигнал, и машины пошли по брусчатке Красной площади...
   О первомайском параде газета «Правда» писала: «В площадь вливаются потоки танкеток, броневиков, танков-амфибий, средних танков, двух– и однобашенных, пулеметных, орудийных, зенитных. За ними мчатся многоколесные „кристи“... с площади Революции показывается цепь серо-стальных чудовищ – широких, приземистых... Всеобщее внимание приковывает к себе светло-серый „сухопутный броненосец“ – многопушечный танк». Читая газетный отчет, Катуков гордился тем, что через учебный батальон, которым он командовал, прошли многие экипажи, достойно показавшие себя на параде, и его работа, как говорил Поль Тылтынь, видна была в Москве.
   В годы Великой Отечественной войны судьба бросала Катукова и Поля Тылтыня по разным дорогам и фронтам, но связи между ними не прерывались. Забегая вперед, хочется отметить два интересных момента. В 1942 году, в самый разгар войны, бои, как известно, были очень тяжелыми. Катуков сражался на Брянском фронте, Поль – на Волховском, потом на Ленинградском. Танковый корпус Катукова нес потери. Связи нарушились.
   Поль, обеспокоенный судьбой товарища, узнав, что он жив, пишет 20 сентября 1942 года письмо жене Елене Николаевне Федоровской: «У меня большая радость. Прошел нелепый слух, что Катуков убит, а сегодня встретился с Богомоловым (он теперь мой сосед), который видел на днях Катукова живым и здравствующим...»
   После войны вышла книга генерала С.М. Кривошеина «Междубурье». М.Е. Катуков написал к ней послесловие. Отдавая должное Полю Тылтыню (Арману), другу и товарищу (Поль погиб 7 августа 1943 года под Ленинградом), он отмечал: «Запоминается образ талантливого танкового начальника, командира батальона советских добровольцев-танкистов Армана (Поля Матисовича Тылтыня). Человек, влюбленный в свое дело... он всей своей большой душой сочувствует правому делу испанского народа, не щадя сил и жизни, в сложных условиях горной Испании беззаветно храбро сражался с численно превосходящим врагом и всегда выходил победителем. Грамотный танковый командир, умный и чуткий товарищ – таким встает Арман со страниц „Междубурья“[3].
   Осенью 1934 года Катукова переводят в 134-ю танковую бригаду и назначают начальником оперативного отделения. Бригада стояла в Киеве. Сборы были недолгими, документы уже на руках. Оставалось проститься с товарищами и комбригом.
   Тылтынь протянул руку:
   – Видите, как все складывается хорошо. Я желаю вам успехов на Академических курсах!
   – Как на курсах? – не понял Михаил Ефимович. – Я еду в Киев на должность начальника оперативного отделения.
   – Совершенно верно. Но есть еще один приказ: вы сдаете должность своему заместителю – и прямехонько в Москву.
   Вот так получается в жизни: человек предполагает, а начальство располагает. Около года учился Катуков на Академических курсах тактико-технического усовершенствования (АКТУС) при Военной академии механизации и моторизации. За короткий срок предстояло пройти напряженный курс. Обширные знания давались здесь по материальной части танков, находящихся на вооружении Красной Армии, и радиоделу. Особое внимание уделялось и тактике – учению об использовании бронетанковых войск в бою. Теоретические знания закреплялись на танкодроме, что также было немаловажно в командирской практике.
   Летом 1935 года учеба закончилась, и Катуков вернулся в 134-ю танковую бригаду. Командовал бригадой С.И. Богданов, впоследствии маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза. Семен Ильич обрадовался возвращению Катукова:
   – Поздравляю с окончанием курсов! Где намерены использовать полученные знания?
   – Как и предписывалось раньше, на оперативной работе.
   Штабная работа полностью захватила Катукова. Он был доволен: в оперативном отделении сложился спаянный, творческий коллектив, способный решать сложные оперативно-тактические задачи – быстро, умело, со знанием дела. Свое умение люди показывали на практике во время командно-штабных учений, которые проходили, как правило, южнее Киева. В сентябре 1935 года состоялись большие Киевские маневры – важное событие в жизни Красной Армии. В них участвовали различные рода войск: пехота, конница, воздушно-десантные, артиллерийские, танковые, авиационные части и соединения. В ходе учений на практике отрабатывалась теория глубокой операции, разработанная в конце 20-х – начале 30-х годов. Ее разработчиками были известные военачальники – М.Н. Тухачевский, А.И. Егоров, К.Б. Калиновский, В.К. Триандафиллов, Г.С. Иссерсон, Н.Е. Варфоломеев и другие.
   Войска одной из сторон – «синих» должны были прорвать оборону противника – «красных», затем, сочетая удары с фронта с ударами в глубине, устремлялись вперед, чтобы окружить и уничтожить силы противоборствующей группировки.
   Прорыв осуществлялся стрелковым корпусом, усиленным танковыми батальонами и артиллерией РГК, и развивался кавалерийским корпусом при поддержке крупного воздушного десанта.
   В маневрах задействованы были войска Харьковского и Киевского военных округов. «Синими» – наступающей стороной – руководил командующий войсками Харьковского военного округа Иван Дубовой, «красными» – обороняющейся стороной – Семен Туровский, заместитель Дубового. Учения проходили на территории Киевского военного округа под общим руководством его командующего Ионы Якира.
   12 сентября разыгралось невиданное доселе «сражение». Все попытки «синих» занять переправы на Днепре и захватить Киев успешно отбивались «красными». Через два дня «синие» под прикрытием истребительной авиации выбрасывают воздушный десант, крупнейший в истории мировых армий, в районе Бровары, Требухово, Княжичи.
   Четвертый день учений был особенно напряженным. 45-й механизированный корпус, в который входила 134-я танковая бригада Богданова, переправившись через реку Ирпень, стремительно выдвинулся в район Мотыжинского леса, создавая угрозу 17-му стрелковому корпусу и выходя в тыл 24-й и 44-й стрелковым дивизиям. «Синие» вынуждены были приостановить наступление на Киев.
   Во время учений Катуков во всей полноте почувствовал важность и ответственность оперативной работы, от быстроты и качества которой зависело очень многое. Изрядно пришлось потрудиться в тот момент, когда наступающая сторона, перегруппировав свои силы, готовилась к атаке на Киев, обороняющаяся – к ее отражению.
   В районе Гуровщины 45-й механизированный корпус был неожиданно атакован стрелковыми подразделениями и конницей. Завязались затяжные бои. Командир корпуса Антон Борисенко приказал 134-й танковой бригаде оказать поддержку 24-й и 44-й стрелковым дивизиям, попавшим в окружение на реке Ирпень. Дивизии заняли круговую оборону, а с наступлением ночи готовились прорвать кольцо окружения.
   Бои продолжались с нарастающей силой. Стало очевидно, что они будут носить затяжной характер. И тут последовал отбой военным маневрам.
   После разбора учений были сделаны определенные выводы, которые нашли свое отражение в приказе наркома обороны К.Е. Ворошилова от 22 сентября 1935 года: «Маневры Киевского военного округа текущего года, насыщенные массовым применением всех новейших средств боевой техники, полностью носили характер современного боя. Обстановка этих маневров постоянно ставила все рода войск в самое сложное положение и предъявляла очень высокие требования ко всем участникам от рядового бойца до высшего командира»[4].
   Руководя оперативным отделением 134-й танковой бригады на протяжении нескольких лет, Катуков вырос в опытного специалиста, знающего и любящего свое дело. Не случайно в 1937 году его назначили начальником штаба 45-го механизированного корпуса. Комкор Н.Д. Веденеев был уверен: Катуков не подведет не только на учениях, но и в реальном бою.
   Штаб корпуса четко и слаженно действовал во время летних маневров. Михаил Ефимович внимательно следил за ходом «боя», поразительно точно чувствовал, когда и где нужно ввести в прорыв основные силы, чтобы добиться успеха – прорвать фронт «противника», нанести удар на глубину десятков километров.

КТО ВЫ, ГЕЙНЦ ГУДЕРИАН?

   Визави Катукова Гейнц Гудериан – полная противоположность. Если Катуков по своему происхождению, как говаривали в прошлом, – пролетарская косточка, то Гудериан – военная. В своем роду он представлял второе поколение военных...
   Родился будущий танковый генерал в семье кадрового офицера Фридриха Гудериана 17 июня 1888 года. Место рождения – небольшой городок Кульме (Хельмно) на Висле. Отец служил во 2-м Померанском егерском полку. Чин имел небольшой – обер-лейтенант. Гейнц весьма сдержанно писал о своем отце, хотя и считал его «образцом человека и солдата», так же, как и о матери Кларе Киргоф. Дальние родственники как по отцовской, так и по материнской линии были либо помещиками, либо юристами, проживали в области Варта, в Восточной или Западной Пруссии.
   Фридрих Гудериан, как человек военный, часто менял место службы. В 1900 году его перевели из Эльзаса в Лотарингию. Тогда еще эти районы принадлежали Германии. Дети – Гейнц и Фриц – учились сначала в школе, затем были отданы в кадетский корпус в Карлсруэ. Семья жила на скромные средства. Фридрих Гудериан считал, что сыновья, получив военное образование, будут в дальнейшем обеспечены за счет государства. К тому же кадетский корпус давал неплохое образование, которое соответствовало любому гражданскому учебному заведению.
   Сдав экзамены на аттестат зрелости, Гейнц поступил в военное училище в городе Мец, которое окончил в конце января 1908 года. Блистал ли он в учебе, неизвестно. В короткой автобиографической хронике, составленной генералом в конце жизни, об этом не говорится, однако в том же 1908 году ему было присвоено звание лейтенанта.
   Так и жил Гудериан «счастливой жизнью лейтенанта» в течение нескольких лет, опекаемый родителями, в первую очередь отцом, под началом которого проходила его безоблачная служба, пока в октябре 1913 года не женился на Маргарите Герне. Жена шла с ним бок о бок «по извилистому и не всегда легкому пути солдата», к ней он относился с нежностью и благоговением, о чем свидетельствуют его письма, на которые автор будет ссылаться в отдельных случаях.
   Вскоре родилось двое сыновей, ставшие впоследствии, как и отец, офицерами.
   Первая мировая воина нарушила мирное течение жизни в Германии, равным образом как и жизнь каждой семьи. Если судить по автобиографической хронике Гудериана, можно сказать, что в боевых действиях он не принимал участия – ни на Западе, ни на Востоке. В основном занимался штабной работой. После десятимесячной учебы в военной академии в Берлине и присвоения звания обер-лейтенанта, а через год и капитана его постоянно переводили с одной штабной должности на другую: то он помощник начальника связи в штабе 4-й армии, то занимает должность офицера генерального штаба 52-й резервной дивизии, то на такой же должности в штабе 10-го резервного корпуса.
   Своего отношения к войне Гудериан пока не высказывает, сдержанно относится и к Версальскому мирному договору, заключенному 28 июля 1919 года, в соответствии с которым Германия потеряла значительную часть своей территории – Эльзас и Лотарингию передавали Франции (в границах 1870 года), два округа – Мальмеди и Эйпен – Бельгии. Познань – Польше, город Данциг (Гданьск) объявлялся вольным городом, г. Мемель (Клайпеда) передавался в ведение держав-победительниц, а в 1923 году присоединен к Литве.
   Германия лишалась колоний, но главное – ее вооруженные силы сводились к общей численности в 100 тыс. человек, она не имела права создавать военно-морской флот, авиацию и бронетанковые войска.
   С конца 1916 года Гудериан начинает службу в добровольческом корпусе пограничной охраны, опять же на штабных должностях, и лишь в начале 1920 года становится командиром роты егерского батальона в Госларе, зато уже участвует в подавлении беспорядков в Рурской области и центральной части Германии, приобретая опыт борьбы с местным населением.
   Служба в пограничной охране продолжалась до начала 1922 года. Служба как служба, но уже в эти годы Гудериан знакомится с радиоделом, а это уже шаг в направлении технического творчества. О своей послевоенной карьере Гейнц Гудериан написал так: «После окончания войны, начиная с 1918 года, я служил в войсках, охранявших восточные границы, – сначала в Силезии, а затем в Прибалтике... До 1922 года я служил в основном в штабе округа и в министерстве рейхсвера, специализируясь преимущественно по пехоте, однако служба в 3-м телеграфном батальоне в Кобленце, а также служба в различных радиотелеграфных подразделениях в начале Первой мировой войны дала мне возможность приобрести некоторые знания, весьма пригодившиеся в дальнейшем, при создании нового рода войск»[5].
   Сделать военную карьеру в небольшом по численности рейхсвере было сложно и проблематично, но Гудериану повезло: как штабного офицера его переводят в инспекцию военных сообщений, в отдел автомобильных войск. Инспекцию возглавлял тогда генерал фон Чишвитц, под руководством которого разрабатывались планы использования автомобильных войск в условиях боевых действий.
   В годы Первой мировой войны уже осуществлялась переброска войск к местам боевых действий. Но такие операции проводились в условиях позиционной обороны. Теперь же задача усложнялась, переброски предстояло производить в условиях маневренной войны.
   Во всех организационных вопросах, касающихся поставленной задачи, Гудериан находил непосредственную поддержку командира батальона майора Лутца, с которым он проработал много лет и которому был во многом обязан своим продвижением по службе.
   При разработке планов использования автомобильных войск возникало немало чисто технических проблем. Например, бензосклады. Сколько их надо было иметь? Ответ напрашивался сам – исходить следует от количества имеющейся техники. За бензоскладами потянулась целая цепь специальных сооружений для транспорта – гаражи, автомастерские, заправки. И все это должно обслуживаться подготовленным техническим персоналом.
   Однако техническое обслуживание моторизованных войск в условиях маневренной войны – это еще не решение всей проблемы. Войска еще надо было охранять. И наиболее эффективным средством охранения могли быть лишь бронетанковые силы.
   Для Гудериана этот род войск был новый, совершенно не знакомый ему. По ходу составления планов надо было изучать устройство танков и бронемашин. Новая техника пришлась ему по душе, в ней он увидел большое будущее. Изучая возможности использования бронетанковой техники для охранения моторизованных войск, перебрасываемых на достаточно большие расстояния, Гудериан пришел к мысли, что танки и броневики можно использовать и для других целей – нанесения удара по противнику.
   Обратился к практике мировой войны. Она хотя и была, но у немцев оказалась незначительной. Гораздо больший опыт в этой области имели французские и английские войска. И Гудериан взялся изучать историю развития бронетанковой техники, которая в дальнейшем стала не просто навязчивой идеей, а смыслом его жизни.
   Материала по использованию германских бронетанковых подразделений в Первой мировой войне в отделе перевозок было так мало, что они практически ничего не давали, зато статьи и книги английских специалистов танкового дела Фуллера, Гарта и Мартеля открывали новый мир, обогащали фантазию Гудериана. Уже в начале 20-х годов военные специалисты ставили вопрос о превращении бронетанковых войск из рода вспомогательного в основной. «Они (зарубежные специалисты. – В.П.) ставили танк в центр начинающейся моторизации нашей эпохи и являлись, таким образом, крупными новаторами в области разработки современных методов ведения войны»[6], – писал Гудериан.
   В рейхсвере Гудериан приобретает известность как военный специалист, теоретик в вопросах использования бронетанковых сил в наступательных и оборонительных операциях. Он читает лекции строевым и штабным офицерам, упорно изучает историю военной кампании Наполеона, находя в ней много поучительного, в первую очередь таких моментов, как проведение наполеоновскими маршалами маневренных операций в Европе и России.
   Особую заинтересованность проявлял Гудериан к опыту германской армии периода Первой мировой войны. К командующему Восточным фронтом Гинденбургу и его начальнику штаба Людендорфу относился с особым почтением, считая генералов «образцом германского солдата».
   Несмотря на жесткие условия Версальского договора, рейхсвер жил и укреплялся. Его командование придавало особое значение развитию автобронетанковых войск. И конечно же, теоретические разработки Гудериана по использованию танков в целях охраны военных перевозок, а уж тем более использованию их в решении тактических задач не могли не оказаться в центре внимания высшего военного руководства.
   Гудериан утверждал, что придание танков пехоте не может иметь решающего значения, наиболее эффективно они могут быть использованы как самостоятельные объединения войск, скажем, дивизии, с приданием им артиллерии, пехоты и кавалерии. Такую точку зрения разделяли не все высокие армейские чины, в том числе и инспектор военных сообщений генерал Отто фон Штюльпнагель. Танковые дивизии, считал он, утопия, можно было вести речь лишь о танковых полках.
   Самую идею танковых соединений надо было отстаивать, эффективность использования танков с приданием им других родов войск – доказывать на практике. Вполне осознавая трудности, Гудериан все же решился и отстаивать, и доказывать. В этом ему оказывал содействие начальник штаба инспекции автомобильных войск полковник Лутц, давний покровитель, а после ухода в отставку Штюльпнагеля занявший его пост.
   Практическая работа в этом направлении началась с того момента, когда майор Гейнц Гудериан принял под свое командование автомобильный батальон четырехротного состава. Одна из рот была вооружена старыми бронемашинами, которые не запрещалось иметь по Версальскому договору, в двух других – лишь макеты танков. Настоящее вооружение – пулеметы имела лишь мотоциклетная рота. Батальон стал своего рода экспериментальной базой, где отрабатывалась модель будущих танковых соединений.
   Теория хороша только тогда, когда подкрепляется практикой, а практиковать на жестяных макетах танков не только несподручно, но и неэффективно. Требовалась не бутафорская, а настоящая техника – более современные танки и бронеавтомобили. И тут на помощь германскому рейхсверу приходит недавний противник – Красная Армия. Ранее уже говорилось о подписании ряда договоров Германии и СССР, в которых были секретные статьи, касающиеся развития германских вооруженных сил в обход международного Версальского договора. В частности, одна из статей касалась создания танковой школы в Казани под кодовым названием «Кама». Школа, как стало известно недавно, работала под вывеской «Технические курсы Осоавиахима», прототипа более известного нам ДОСААФа.
   Есть предположение, что в этой школе учился и отец танковых войск Германии Гейнц Гудериан, хотя он никогда не упоминал об этом в своих мемуарах. Лишь в книге «Воспоминания солдата» краешком обмолвился: «С 1926 года за границей работала опытная станция, где производились испытания немецких танков»[7].
   Тут же он говорит и о заказе различным фирмам на производство двух типов средних и трех типов легких танков. Скорее всего, эти танки изготовлялись тоже на советских заводах.
   В 30-е годы в Германии уже началось производство своих легких танков, вооруженных 37-мм пушкой и пулеметом, и средних танков, вооруженных пушкой калибром 75 мм и пулеметом. Общий вес танка не превышал 24 тонн, такова была в то время грузоподъемность мостов на дорогах Германии. Но скорость машин конструкторы увеличили с 20 до 40 километров.
   С приходом Гитлера к власти в январе 1933 года коренным образом меняется внешняя и внутренняя политика Германии. Нацизм захлестнул страну как горная лавина. В империи уже не существовало нормально действующих законодательных и исполнительных органов власти времен Веймарской республики. Все подчинила себе нацистская верхушка.
   Как же воспринял будущий танковый стратег приход к власти новоявленного фюрера? Вполне нормально, был лоялен к нему на протяжении многих лет, не только одобрял его политику, но и всеми силами способствовал укреплению нового режима в Германии.
   Впоследствии в своих мемуарах Гудериан дал оценку Гитлеру и его окружению, партии и правительству, из которой можно сделать безошибочный вывод относительно его политических взглядов.
   О Гитлере говорил только в превосходной степени. Гитлер – человек умный, «обладал исключительной памятью», «обладал даром облекать свои мысли в легко доступные формы и убеждать слушателей в их правильности», «обладал необыкновенным ораторским талантом... умел убеждать не только народные массы, но и образованных людей». «Самым выдающимся его качеством была его огромная сила воли, – писал Гудериан, – которая притягивала к нему людей. Эта сила воли проявлялась столь внушительно, что действовала на некоторых людей почти гипнотически. Я сам лично часто переживал такие минуты».
   С приходом Гитлера к власти идеологическое воспитание, то бишь обработка германской армии в духе нацизма, пошло полным ходом. Усиленно велась и боевая подготовка. Как раз к этому времени подоспел и труд Гудериана – книга «Внимание! Танки!», вышедшая зимой 1937 года. В книге, как уже говорилось, излагалась не только история возникновения и развитая танков, но и основные принципы организации бронетанковых сил и их применения в бою.
   Гудериан считал, что огонь и движение – основа танкового наступления. Быстрое продвижение танков в глубину обороны противника не позволяет ему создавать новые оборонительные рубежи, парализует его волю и заставляет откатываться назад, он был твердо уверен, что танковые войска сыграют главную роль в предстоящих событиях. «Поэтому мы требуем, – писал он, – чтобы те рода войск, которые будут взаимодействовать с нами для развития нашего успеха, были также подвижными и были нам приданы еще в мирное время, потому что решающее значение в будущих сражениях будет иметь не количество пехоты, а количество бронетанковых войск»[8].
   Вместе с ростом и реорганизацией вермахта резко пошел в гору по служебной лестнице и Гейнц Гудериан. Ему было присвоено звание генерал-лейтенанта, он занял пост бывшего своего начальника генерала Лютца, который перед отставкой командовал 16-м армейским корпусом.
   О реорганизации армии Гитлер объявил лишь 4 февраля 1938 года, а через неделю началась практическая подготовка войск к вторжению в Австрию.
   В боевую готовность был приведен весь 16-й армейский корпус Гудериана, но в походе участвовала лишь 2-я танковая дивизия с приданным ей полком лейб-штандарт СС «Адольф Гитлер» под командованием Зеппа Дитриха, который через три года со своим полком будет противостоять 4-й танковой бригаде Катукова в Подмосковье.
   От Берлина до Вены предстояло пройти 962 километра. Путь не ближний. Но Гудериан все рассчитал – и заправку горючим, и потребность в необходимых запасных частях, даже испросил разрешения у Гитлера украсить танки флажками и зеленью «в знак мирных намерений», чтобы осуществление аншлюса прошло без кровопролития.
   Кровопролития действительно не было, так как правительство Австрии давно капитулировало. Танки Гудериана беспрепятственно прогромыхали по городам и селам страны, прошли Линц, куда под «занавес» прибыл шеф СС Гиммлер, а потом и сам рейхсканцлер Адольф Гитлер. Если верить Гудериану, то население Австрии радостно встречало немецкие войска. «Повсюду можно было видеть рукопожатия, объятия, слезы радости».
   Вот так объединялись дети одного народа, «которые в течение многих десятилетий были разобщены из-за злополучной политики».
   В Вене Гудериан участвовал в торжествах по случаю вхождения Австрии в состав рейха, принимал парад войск.
   Торжества закончились, начались невеселые будни для австрийского народа. Потеря независимости, полнейший контроль над промышленностью и армией страны – вот цена политики, которую проводили тогдашние правители Австрии.
   Австрия была первой страной, которая была отдана своими правителями на растерзание Гитлеру. За ней пойдут и другие государства.
   Расширяя границы Германии, фюрер прибегал к различным средствам: дипломатическому давлению, шантажу и провокациям, более веским аргументом была посылка войск для захвата чужих стран.
   Верховное командование вермахта – ОКВ с одобрением относилось к авантюрам своего фюрера, оказывало ему всемерную поддержку. Непосредственный исполнитель аншлюса Гудериан извлекает уроки из похода на Вену. Он вполне доволен боевой подготовкой личного состава 2-й танковой дивизии и полка лейб– штандарт «Адольф Гитлер», состоянием материальной части машин, прошедших от 700 до 1000 километров за 48 часов, заверяет руководство вермахта, что «немецкие бронетанковые войска находятся на верном пути».
   Гитлер между тем готовился к новой авантюре – проведению «Зеленого плана», присоединения к Германии сначала Судетской области, затем и всей Чехословакии. Дело не обошлось без помощи других западных стран – Англии, Франции и Италии, надеявшихся путем сделки за счет других государств удовлетворить запросы германского фюрера и обеспечить интересы собственных стран.
   Через пять месяцев потеряла свою самостоятельность и Чехословакия. Мир стремительно катился к мировой войне.

ВЕРМАХТ ПРОБУЕТ СИЛЫ

   Гитлер пошел ва-банк. Его уже не устраивали те территориальные приобретения, которые удалось осуществить разными путями в течение последних лет. Хотелось большего. Выступая на совещании перед представителями промышленных и военных кругов в августе 1939 года, он говорил: «Создание Великой Германии было большим успехом с политической, но не с военной точки зрения, ибо мы достигали его в результате блефа, примененного политическими руководителями»[9].
   Но времена блефа исчерпали себя, хотелось «испробовать войска», однако любой шаг по пути агрессии означал войну, причем война могла быть на два фронта. Гитлер помнил о предупреждении канцлера Бисмарка – никогда не воевать одновременно с Западом и Востоком, тем более – не воевать с Россией. И все же решился на проведение «настоящей» военной операции. Ведь уже намечена очередная жертва – Польша, отступать некуда.
   Нацистский фюрер понимал, что Англия и Франция воспротивятся его намерениям, но есть еще СССР. А Сталин настроен дружески, сам не против сокрушить своего западного соседа. Риск, конечно, есть, но он не столь велик, чтобы не попытаться осуществить плавный переход от «Плана зеленого» к «Плану белому» (план нападения на Польшу). Нужно было только все точно рассчитать, чтобы не конфликтовать «с нашими западными противниками».
   Гитлер и не скрывал своих планов, выступая перед генералами в мае 1939 года, он откровенно заявлял: «В действительности речь идет не о Данциге. Речь идет об обеспечении жизненного пространства Германии на Востоке...»
   Присутствовал ли Гудериан на этом совещании, неизвестно, но то, что получил от фюрера указания готовить войска для нового похода, несомненно. Гитлер уже понял значение бронетанковых и моторизованных войск. Они показали себя с наилучшей стороны во время аншлюса Австрии, присоединения Судетской области и Чехословакии. Именно на них надо делать ставку, на них и на Гудериана. Гудериан – тот человек, который может обеспечить интересы фюрера и интересы Германии.
   С этой целью в вермахте вводится новая должность – инспектор подвижных войск, то есть танковых и моторизованных. Правда, пока этим войскам придавалась и кавалерия. Должность предлагают Гудериану. Тот внимательно просмотрел проект положения об этой должности и сразу же отказался. Его смущало то, что положение предусматривало только право производить инспекторские проверки и составлять годовые отчеты, но не давало никаких командных функций, не позволяло влиять на решение вопросов организации войск и подготовки личного состава.
   Вначале генерал считал, что инициатива введения новой должности исходила от главнокомандующего сухопутными силами Браухича, но, как выяснилось позже, она исходила от самого Гитлера.
   Фюрер, узнав о капризе Гудериана, вызвал его к себе. Танкист в тактичной форме объяснил причину отказа от должности, изложил свои принципы организации нового ведомства. Он по-прежнему стоял на своем – решительно доказывал необходимость полной самостоятельности танковых и моторизованных войск, использования их в качестве наступательного средства оперативного характера. Он никак не мог согласиться с тем, что придание танков пехоте и кавалерии принесет ощутимые результаты в боевой обстановке.
   У Гитлера на этот счет были свои соображения. Он задумал созданием нового ведомства организовать централизованное управление моторизованными войсками и кавалерией. Гудериану же обещал полную поддержку в этом предприятии.
   Поломавшись немного и получив свой «пряник», генерал сдался. «Я был произведен в генералы танковых войск, – писал Гудериан, – назначен генерал-инспектором подвижных войск и приступил к организации своего очень небольшого управления».
   На осень 1939 года планировались крупномасштабные маневры с участием мотомеханизированных войск, которые должны были проходить в Померании. И Гудериан, конечно, там, где намечается очередная авантюра. Он участвует «в сооружении полевых укреплений вдоль имперской границы для защиты Германии от наступления поляков», приняв только что созданный 19-й армейский корпус – усиленно вооружает его танками «Т-III» и «T-IV».
   Гитлер торопил верховное командование с выдвижением войск к польской границе, так как срок новой военной кампании уже был обозначен – 26 августа.
   Гитлер промедлил, напал на Польшу не 26 августа, а 1 сентября. В этот день германские войска перешли границу. Но до подхода основных сил уже вовсю работала германская разведка Канариса и отряды эсэсовцев, инсценировав нападение на немецкую радиостанцию в Глейвице и на пограничные посты. Появились и первые жертвы, но это были жертвы опытных провокаторов начальника гестапо Мюллера и шефа СД Гейдриха, выполнявших указания Гитлера, который на одном из совещаний с откровенным цинизмом заявил: «Нам следует стремиться не к достижению определенных рубежей (в Польше. – В.П.), а к уничтожению врага; для этого необходимо находить все новые и новые пути. Средства – безразличны. Победителя никогда не спрашивают, были ли его действия законны. Речь должна идти не о том, чтобы право было на нашей стороне, а исключительно лишь о победе...»[10].
   И вновь, как в походах в Австрию и Чехословакию, роль тарана играли бронетанковые войска, 19-й корпус Гудериана входил в состав 4-й армии генерал-полковника фон Клюге. Ему была поставлена задача расчистить путь в «польском коридоре» для других соединений, достичь Вислы, способствовать рассечению польской армии надвое и ее уничтожению.
   Потери германской армии в ходе боев были незначительными. Как сообщает военный историк Сэмюэл Митчем, немцы потеряли 8082 человека убитыми, 27 278 ранеными и 5029 пропавшими без вести. Кроме того, было уничтожено 217 танков. Что же касается польской армии, историк отмечает: «Из 800 тыс. военнослужащих, которых правительству удалось мобилизовать, 694 тыс. попали в плен к немцам. Остальные были либо убиты, либо оказались в русском плену (советские войска вторглись в восточную Польшу 17 сентября). Небольшая часть польских военнослужащих скрылась в самой стране или бежала в Румынию или Венгрию»[11].
   О незначительных потерях свидетельствует и Гудериан. 5 сентября Гитлер посетил его корпус. На вопрос о потерях генерал назвал две цифры: 150 убитых и 700 раненых. Командир корпуса хотел, конечно, похвастаться перед фюрером, показать результаты своей «работы». Он провез его по местам боев у городов Шветц (Свеце) и Грауденц (Грудзенз). Глядя на уничтоженную польскую артиллерию, Гитлер спросил: «Это сделали, наверно, наши пикирующие бомбардировщики?» Гудериан ответил: «Нет, наши танки».
   Во время поездки Гудериан демонстрировал 3-ю танковую дивизию, ее 3-й разведывательный батальон, в котором служил его младший сын Курт. Тут же, в 35-м танковом полку, находился и старший сын Гейнц Гюнтер, полковой адъютант.
   Гитлер интересовался также техническими возможностями танков «Т-III» и «Т-IV». Гудериан отмечал, что новые танки показали себя в походе вполне нормально, но высказал свои замечания относительно увеличения лобовой брони и удлинения ствола пушек с целью повышения дальнобойности стрельбы и пробивной способности снарядов.
   14 сентября Гудериан подошел со своим корпусом к крепости Брест. Взять с ходу ее не удалось: поляки упорно оборонялись. Крепость держалась три дня даже после мощного артиллерийского обстрела. Только 17 сентября остатки гарнизона Бреста покинули крепость и переправились на западный берег Буга. Здесь, в Бресте, Гудериан получил информацию о том, что русские с востока совершают встречный наступательный марш.
   О том, как встретились передовые части Красной Армии с корпусом Гудериана, уже говорилось. Встречу излагал начальник оперативного отдела штаба Белорусского военного округа Л.М. Сандалов. А вот как ее описывает Гудериан: «В качестве вестника приближения русских прибыл молодой русский офицер на бронеавтомобиле, сообщивший нам о подходе их танковой бригады. Затем мы получили известие о демаркационной линии, установленной Министерством иностранных дел, которая, проходя по Бугу, оставляла за русскими крепость Брест; такое решение министерства мы считали невыгодным. Затем было установлено, что район восточнее демаркационной линии должен быть оставлен нами к 22 сентября. Этот срок был настолько коротким, что мы даже не могли эвакуировать наших раненых и подобрать поврежденные танки. По-видимому, к переговорам об установлении демаркационной линии и о прекращении военных действий вообще не был привлечен ни один военный»[12].
   Гудериан говорит еще об одном важном моменте – прощальном параде, после которого германские войска покидали Брест: «В день передачи Бреста русским в город прибыл комбриг Кривошеин, танкист, владевший французским языком; поэтому я смог легко с ним объясниться. Все вопросы, оставшиеся неразрешенными в положениях Министерства иностранных дел, были удовлетворительно для обеих сторон разрешены непосредственно с русскими. Мы смогли забрать все, кроме захваченных у поляков запасов, которые остались русским, поскольку их невозможно было эвакуировать за столь короткое время. Наше пребывание в Бресте закончилось прощальным парадом и церемонией с обменом флагами в присутствии комбрига Кривошеина».
   Вскоре военные действия в Польше закончились, и штаб Гудериана был переведен в Берлин. Можно было, как всегда, подвести итоги боев. Генерал пришел к убеждению, что его войска выдержали испытание и полностью оправдали себя, а «затраченные на их создание усилия окупились».
   Старания Гудериана были вознаграждены. В конце октября 1939 года он в числе 24 офицеров и генералов получил Рыцарский Железный крест. Железным крестом 1 и II класса был награжден и его старший сын. Так что тщеславие танкового генерала было вполне удовлетворено. Генерал нужен был фюреру, фюрер – генералу. Впереди столько дел, а ближайшая цель – Франция и Англия.
   Первоначальный план похода в Западную Европу окраски не имел, был бесцветным, поименован как приказ № 6. В нем указывалось, что войска вермахта должны вести наступление через Бельгию и Голландию, где французы не ожидают удара. Начало военных действий намечалось на 12 ноября 1939 года. В дальнейшем сроки переносились, как утверждают историки, 14 раз. Вначале главное командование сухопутных войск, подгоняемое фюрером, хотело использовать старый «План Шлиффена». Это был план ведения войны на два фронта – против Франции и России, разработанный генерал-фельдмаршалом Альфредом Шлиффеном в период Первой мировой войны. Суть его заключалась в том, чтобы, применив охват обеих флангов боевых порядков противника, окружить его и уничтожить.
   План, однако, устарел, и многие генералы относились к нему скептически. Гудериан, хотя и считал фельдмаршала «благородным, умным человеком с холодным, саркастическим умом», нового в его плане ничего не нашел, поэтому, как он выразился, «очень скоро мысль стала работать в другом направлении».
   Более привлекательным и реальным выглядел оперативный план разгрома Франции, разработанный генералом Эрихом фон Манштейном. Историки отмечали, что этот план являлся «плодом неистощимого ума» генерала.
   Что же в нем было такого особенного, что привлекло внимание многих военных специалистов? Даже Гитлер им заинтересовался. Правда, фюрера отнести к военным специалистам можно с большой натяжкой, но общие детали военных операций он, несомненно, схватывал.
   Манштейн предлагал пройти крупными бронетанковыми силами через Люксембург и южную часть Бельгии к «линии Мажино», прорвать у Седана ее укрепления и устремиться к центру Франции – Парижу.
   Познакомившись с планом Манштейна, Гудериан нашел, что он вполне осуществим, стоит лишь проработать отдельные детали, определить сроки военных действий.
   План разгрома Франции – это очередной план агрессии. Гудериан всегда утверждал, что его участие в агрессивных войнах сводилось лишь к выполнению приказов высшего командования, что его роль в разработке планов нападения на другие страны незначительная. Ведь генеральный штаб до 1938 года планировал только оборонительные войны, и лишь с приходом Гитлера, «политического руководителя государства, вопреки советам старых солдат, генеральный штаб был вынужден работать в другом направлении».
   Стало быть, и он, Гудериан, тоже стал работать «в другом направлении». Вот он уже во время военной игры в Кобленце 7 февраля 1940 года, в присутствии Гитлера, не под давлением, а по собственному рвению, предлагает дополнить план Манштейна, определяя конкретные сроки наступления: «...на пятый день кампании начать наступление крупными танковыми и моторизованными силами с целью прорыва обороны на р. Маас у Седана и дальнейшего развития наступления в направлении на Амьен».
   К плану Манштейна многие генералы из ОКВ относились критически. Не верил в быстрый успех кампании и начальник генерального штаба вермахта Гальдер, считавший, что главную роль в этой военной операции должны играть полевые армии, а не танковые, для которых большой проблемой станет форсирование рек и проход через Арденны, севернее реки Маас.
   Но Гитлер уже обеими руками ухватился за план Манштейна. На очередном совещании генералитета, состоявшемся в середине марта 1940 года, он внимательно выслушивал мнения генералов по ходу развертывания военной операции во Франции. Когда Гудериан, развивая концепцию наступления по территории Люксембурга и Бельгии с последующим форсированием реки Маас и захватом на ней плацдарма, перешел к главным своим действиям, Гитлер остановил его и задал вопрос: «А что вы хотите делать дальше?»
   Танковый генерал был поставлен в тупик, не сразу нашелся, что ответить. Откуда ему знать, что фюрер хочет получить в результате французской кампании? Пришлось отделываться общими фразами: «Если не последует приказа приостановить продвижение, я буду на следующий день продолжать наступление в западном направлении. Верховное командование должно решить, должен ли этот удар быть направлен на Амьен или Париж. Самым действенным, на мой взгляд, было бы направление через Амьен к Ла-Маншу».
   Всем стало ясно, что ни у Гитлера, ни у верховного командования пока не было твердого решения о начале военной кампании против Франции и Англии, но каждый был уверен в том, что от своих намерений фюрер никогда не откажется. Значит, надо ждать своего часа и готовиться к боям.
   Гудериан вплотную занялся изучением «линии Мажино», ее оборонительных возможностей, вооружения, численности англо-французской армии. Он знал, что Франция располагает самой сильной сухопутной армией и самыми крупными бронетанковыми силами. Англо-французские вооруженные силы имели в своем распоряжении около 4800 танков, вермахт имел их вдвое меньше – 2800, включая бронеавтомобили. Однако оборона Франции исходила из старой доктрины Первой мировой войны, то есть войны позиционной, когда основное внимание обороняющейся стороной придавалось плотности огня, а не маневру.
   После тщательного изучения оборонительной «линии Мажино» совместно со специалистами по фортификации, анализа материалов аэрофотосъемок Гудериан пришел к выводу, что не так страшен черт, как его малюют. Иными словами, французские укрепления не столь уж прочны, как их расписывают. Наиболее укрепленным считался участок между Манмеди и Седаном, далее к Ла-Маншу он был менее защищенным. Немецкая разведка установила, что и гарнизон на «линии Мажино» незначителен, основные силы противника сконцентрированы во Фландрии между рекой Maac и Ла-Маншем и развернуты на северо-восток. Это силы англо-французов. Голландцы и бельгийцы развернули свои войска на восток.
   Такая группировка сил давала возможность сделать заключение: англо-французское командование считало, что немцы будут действовать по плану Шлиффена, как в 1914 году. Что было как раз на руку вермахту. Удар бронетанковыми силами при постоянной поддержке авиации позволял решить стратегическую задачу выхода к Ла-Маншу, разрезав таким образом англо-французскую группировку войск, сосредоточенную на границе с Бельгией.
   В конечном итоге Манштейну и Гудериану удалось убедить Гитлера в успехе французской кампании, и он дал «добро», открыл зеленый свет для движения бронетанковой техники на запад.
   Гитлеровское командование сосредоточило против Франции достаточно мощную группировку войск – 89 дивизий, 47 дивизий находилось в резерве.
   10 мая 1940 года немцы начали наступление на северном фланге против Бельгии и Голландии, причем здесь были использованы десантные войска, которые захватили важнейшие опорные пункты оборонительной системы. Наступление на севере было лишь отвлекающим маневром, сковывающим силы противника, основной же удар наносился из района Ахена и реки Мозель, где сосредоточено было 45 немецких дивизий, в том числе 7 моторизованных и 3 танковые.
   Как свидетельствует Гудериан, его 19-й армейский корпус, поднятый по тревоге 10 мая, перейдя границу, быстро продвигался по территории Бельгии, на второй день после коротких боев с французскими и бельгийскими войсками были захвачены позиции у Нешато, Бертри, Либрамон, Буйон. 12 мая, форсировав реку Семуа, войска Гудериана вышли к Северо-Французской низменности.
   Противник повсеместно пытался оказывать сопротивление, но оно было вялым, и немцы брали одну позицию за другой. Вскоре танковые дивизии вермахта достигли французской границы.
   Захват плацдарма на реке Маас прошел без больших потерь для германской стороны, французы же несли огромные потери в живой силе и технике. Гудериан не раз отмечал в своих мемуарах о том, что противник едва оказывал сопротивление. О событиях 13 и 14 мая он писал: «Я удивился, что французская дальнобойная артиллерия с „линии Мажино“ так слабо и неэффективно обстреливала сосредоточение наших войск на исходных позициях. Впоследствии при посещении „линии Мажино“ успех нашего наступления показался мне просто чудом»[13].
   Прорвать позиции у Седана прямо с марша Гудериану не удалось; его 2-я танковая дивизия застряла в боях с французами на реке Семуа. Ждать, пока дивизия освободится и развернется в боевой порядок, значит потерять время. Пришлось идти на риск – наступать оставшимися двумя дивизиями. Это не понравилось командующему танковой группой войск Клейсту, в которую входил и 19-й моторизованный корпус. Произошло первое столкновение с Клейстом, но не последнее за годы войны. Объясняться все же потом пришлось.
   Самолюбивый танкист Гудериан не доверял не менее самолюбивому кавалеристу Клейсту, хотя он и отличился при вторжении в Польшу, войска его корпуса захватили нефтедобывающий район под Львовом, затем, соединившись с войсками Гудериана, рассекли польскую армию пополам. Гудериан никак не мог понять, почему Гитлер назначил Клейста командовать танковой группой на Западном фронте, доверив ему столь ответственное поручение. Ведь до 1939 года Клейст никогда не командовал танковыми частями, вообще не был расположен к танковым войскам, предпочтение отдавал пехоте и коннице.
   Военный историк Сэмюэл Митчем, пожалуй, ближе других подошел к ответу на этот вопрос: «...главнокомандование германских сухопутных сил еще с сомнением относилось к новому роду войск и к концепции молниеносной войны (блицкрига). Они чувствовали, что Клейст сможет удержать в руках своенравного Гудериана и не даст энтузиастам танковых войск поставить под угрозу успех операции своими опрометчивыми действиями; другими словами, осторожность Клейста должна послужить противовесом порывистости Гудериана»[14].
   Субординация требовала выполнения служебной дисциплины, и Гудериан, проглотив горькую пилюлю, отправился выполнять приказ вышестоящего начальника.
   К 17 мая значительная часть германских войск, прорвав укрепления у Седана и форсировав реку Маас, успешно продвигалась вперед. Гудериан со своим корпусом подошел к реке Сомме и начал захват нового плацдарма у небольшого городка Перонн. Темпы наступления его вполне устраивали: отдельные части проходили до 45—50 километров в сутки. Он только что вернулся из 10-й танковой дивизии в Буйон и отправился в штаб корпуса, разместившийся в гостинице «Панорама». На его рабочем столе уже лежали армейские сводки, принесенные начальником штаба полковником Нерингом. По заведенной привычке не откладывать дела генерал просмотрел их, затем подошел к окну, чтобы полюбоваться красивым видом долины реки Семуа. В это время налетела авиация противника, и началась бомбардировка города. Рядом с гостиницей разорвалось несколько бомб, взрывной волной выбило стекла кабинета, и Гудериан впервые почувствовал дыхание смерти. Пришлось срочно переводить штаб подальше на север, где бы он был не так уязвим для французских и бельгийских самолетов.
   Разгром франко-бельгийских войск и английского экспедиционного корпуса, затем выход к Ла-Маншу сулил скорое окончание военной кампании. Но тут произошло неожиданное – поступило распоряжение приостановить наступление.
   Удержать Гудериана было просто невозможно, он продолжал вести боевые действия. На этой почве произошло новое столкновение с Клейстом. Дело дошло до того, что Гудериан потребовал, чтобы его сняли с командования корпусом. Лишь вмешательство генерал-полковника Листа, командующего 12-й армией, позволило погасить конфликт. Лист убедил Гудериана, что идея остановить наступление исходит не от Клейста, а от самого Гитлера.
   Гудериану разрешено было вести лишь «разведку боем», и он все дальше и дальше пробивался на север. 20 мая его войска вышли к Ла-Маншу. Через день пришел новый приказ продолжить наступление. Генерал, воспрянув духом, повернул войска на Дюнкерк, действуя в прибрежной полосе, он штурмом взял Булонь и блокировал старую морскую крепость Кале. Судьба английских экспедиционных войск, можно сказать, решена. Им предстояло капитулировать.
   Однако Гитлер остановил наступление левого крыла армии на реке Аа, переправа через нее была категорически запрещена. Приказ гласил, что «Кале и Дюнкерк предоставляются авиации».
   «Стоп-приказ» Гитлера от 24 мая 1940 года лишил, по образному выражению Гудериана, многих «дара речи». Он давал возможность 338-тысячному корпусу англичан, припертому к морю, спокойно эвакуироваться с европейского континента.
   По-разному пытаются объяснить приказ Гитлера военные специалисты и политики. Одни считают, что фюрер хотел «умиротворить» англичан и заставить их заключить мир с Германией, другие сходятся на том, что немецкие войска нуждались в передышке, нужно было подтянуть тылы, чтобы обеспечить ударные танковые части горючим.
   Если считать особым мнением мнение Гудериана по этому вопросу, то оно сводится к тому, «что Гитлер и прежде всего Геринг считали, что превосходства немецкой авиации вполне достаточно для воспрещения эвакуации английских войск морем. Гитлер заблуждался, и это заблуждение имело опасные последствия, ибо только пленение английской экспедиционной армии могло бы укрепить намерение Великобритании заключить мир с Гитлером или повысить шансы на успех возможной операции по высадке десанта в Англии»[15].
   Военный разгром Франции был неизбежен. Германские войска безостановочно двигались к Парижу. По приказу Гитлера в конце мая была создана «танковая группа Гудериана» в составе двух моторизованных корпусов – 39-го и 41-го. Гудериан повернул свои войска у реки Эн на юг, прошел с боями до швейцарской границы.
   14 июня немцы вступили в Париж, а через неделю Франция капитулировала. Старое правительство ушло в отставку, новое – возглавил престарелый маршал Петен.
   Гитлер праздновал победу. Он прибыл во Францию, в Компьен. 11 ноября 1918 года французский маршал Фош, командовавший союзными войсками, принял капитуляцию кайзеровской Германии в Компьенском лесу в салон-вагоне специального поезда. Теперь фюрер, как писал американский историк Уильям Ширер, с чувством гнева, ненависти, злорадства и величайшего триумфа принимал капитуляцию Франции, словно этим актом создавая «тысячелетний рейх».
   Часть германских войск, участвовавших в походе, осталась во Франции. Группа войск Гудериана была расформирована. Командующий вернулся в Берлин победителем. Ему было присвоено звание генерал-полковника. Отдохнув от ратных трудов, он продолжал укреплять бронетанковые силы рейха: «Мне поручили следить за формированием и боевой подготовкой нескольких танковых и моторизованных дивизий. Работы было у меня более чем достаточно. В редко выпадавшие часы досуга я ломал себе голову над проблемой дальнейшего продолжения войны, которая так или иначе, но должна же когда-нибудь кончиться»[16].

ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ

   Военные люди мыслят категориями военными, иногда просчитывают ситуацию не хуже политиков и дипломатов. Вот только действовать всегда приходится по приказу.
   Едва приняв 134-ю легкотанковую бригаду, Михаил Катуков получил приказ выступить на границу с Польшей. Сам себе задавал вопрос: почему все так делается спешно? Только в походе узнал суть самого приказа.
   Одним словом, ему тоже пришлось принимать участие в уже упоминавшихся «освободительных» походах, о чем он позже писал довольно скупо. Писал так, как писали многие. Бригада выступила в поход, «чтобы взять под защиту население Западной Украины и Западной Белоруссии». О боях с польской армией – ни слова.
   Однако в личном деле маршала Катукова сохранилась выписка из приказа от 7 февраля 1940 года, в котором дается характеристика боевых действий комбрига:
   «Командуя бригадой в период операции по освобождению трудящихся Западной Украины от буржуазно-помещичьего гнета польских панов, проявил себя хорошим организатором, решительным и смелым командиром.
   Во время боевых действий правильно обеспечил управление частями бригады. Бригадой разгромлены 54-й пехотный полк и 6-й Познанский мотоотряд противника, взято много пленных и трофеи. Бригадой захвачен г. Галич и совместно с 1-й мотострелковой бригадой – Бучач и Монастыржиско.
   За боевые заслуги в период боевой операции представлен к высокой правительственной награде – ордену Красного Знамени.
   Командир 25-го танкового корпуса комбриг Соломатин. Комиссар 25-го танкового корпуса бригадный комиссар Зуев»[17].
   Все, казалось бы, хорошо складывалось в жизни Михаила Ефимовича. Он постоянно учился, продвигался по службе, был на хорошем счету у командования Киевского военного округа. При переаттестации командного состава в 1940 году ему было присвоено звание полковника. В сентябре собирался выехать к отцу на побывку. Ефим Епифанович писал, что стал часто прихварывать, трудно стало работать в хозяйстве. Старика можно было понять: годы брали свое.
   С отпуском ничего не вышло: последовал неожиданный вызов в ЦК ВКП(б). В округе причину вызова толком не объяснили, дали понять, что обо всем узнает в Москве.
   Прежде чем прибыть в ЦК, Михаил Ефимович направился в автобронетанковое управление, которое с июня возглавлял Я.Н. Федоренко. До недавнего времени Яков Николаевич занимал должность начальника автобронетанковых войск Киевского военного округа. С ним не раз приходилось встречаться в период военных учений. У него и рассчитывал Катуков узнать причину столь неожиданного вызова в столицу.
   Федоренко тоже объяснять не стал, а направил туда, куда его вызывают. Коротко сказал:
   – Вас ждут в ЦК ВКП(б). Позже продолжим беседу.
   Все вскоре прояснилось. Ему предложили принять 20-ю танковую дивизию, которая находилась в стадии формирования. В Киев Катуков возвращался с тревожными мыслями: сумеет ли он в короткий срок создать боеспособное соединение? У него даже не было времени, чтобы заехать в Большое Уварово и повидаться с отцом. С дороги черкнул открытку, был, мол, в Москве, но заехать в село не смог. С отцом Михаил Ефимович встретился лишь через год, когда война уже приближалась к Подмосковью.
   Дела в дивизии шли медленно, техника поступала старая – танки «БТ-2» и «БТ-5». Машины уже отслужили свой век и годились лишь для обучения личного состава. Согласно планам комплектования новые танки «Т-34» наркомат вооружений должен поставить только в июле 1941 года.
   Вот и ломай голову – как быть? А тут еще пришла беда – слегла в постель жена и вскоре умерла. Похоронив ее, Катуков и сам попал в госпиталь: начала давать сбои правая почка. Следует заметить, что Михаил Ефимович не отличался крепким здоровьем. В его аттестационном листе есть даже такая запись: «...в походах мало годен – порок сердца». Позже, видимо, после нового переосвидетельствования, появляется новая запись: «Здоров». Командование Киевского военного округа направляло его в Москву, а он не соглашался – есть свой госпиталь, пусть тут и режут.
   Операцию сделал известный киевский профессор Чайка. Дело пошло на поправку, но шов затягивался медленно, боли в области живота и в боку не прекращались.
   В ночь на 22 июня Михаил Ефимович спал тревожно и беспокойно. Под утро проснулся, тихо, чтобы не разбудить больных, вышел из палаты больничного корпуса, сел на ступеньки и закурил. Занималась заря, а вместе с ней пробуждалась жизнь. Рядом в саду попискивали синицы, начинали перекликаться неугомонные воробьи.
   Большой город спал, не подозревая, что через несколько минут на него обрушатся первые фашистские бомбы.
   Катуков уже собирался возвратиться в палату и лечь в постель, как где-то на окраине раздался страшный взрыв. За ним последовали взрывы еще большей мощности, от которых содрогнулось здание госпиталя и послышался звон разбитого стекла. Больные повскакивали со своих коек и высыпали на улицу, дежурный врач, запахивая на ходу халат, выбежал следом за ними:
   – Товарищи, без паники! Это какое-то недоразумение, расходитесь по палатам, все скоро образуется!
   В небе был слышен назойливый гул самолетов, и на город продолжали падать бомбы. Кто-то в силу устоявшейся привычки бросил:
   – Фашистская провокация!
   Сколько длилась бомбардировка, никто не заметил, но, когда самолеты, сделав свое черное дело, улетели, все облегченно вздохнули. В разных районах Киева пылали пожары. Только к полудню стало известно, что бомбардировка города – не какая-нибудь провокация, а начало войны с гитлеровской Германией.
   Катуков сразу же решил ехать в дивизию, лечащего врача долго уговаривать не пришлось, хотя вначале он категорически воспротивился:
   – Только с разрешения профессора Чайки. Он вас оперировал, пусть он и выписывает. К тому же, товарищ полковник, курс лечения еще не закончен.
   Михаил Ефимович не сдержался:
   – Доктор, о своем ли здоровье сейчас беспокоиться! Надо думать о стране. Германский сапог топчет нашу землю. А вы говорите о курсе лечения...
   В тот же день Катуков мчался на попутной машине в свою дивизию, которая дислоцировалась недалеко от Киева. Штаб размещался в Шепетовке. Всю дорогу терзала тревожная мысль: что же произошло? Еще совсем недавно немцы были союзниками, солдаты и офицеры вермахта приходили к нам в гости, пили чай, обменивались сувенирами. Теперь враги. Им не будет прощения за разрушенные города и села, за невинную гибель людей. Он тревожился и за состояние своей дивизии: в парке 33 учебных «бэтушки», в артиллерийском полку всего несколько гаубиц. Безрадостная картина и в мотострелковом полку, и в понтонном батальоне. А вступать в бой нужно если не сегодня, то завтра обязательно.
   Машину кидало на ухабах, шофер объезжал воронки от бомб – следы начавшейся войны. В канавах валялись опрокинутые телеги, убитые лошади, то там, то здесь на обочинах дороги маячили обгоревшие остовы грузовиков. Видно, под бомбежку попала совсем недавно проходившая воинская часть. Полуторка приближалась к Шепетовке. Здесь тоже воздух пропах дымом пожарищ: горел мост, над железнодорожной станцией в небо поднимался густой черный столб.
   В штабе дивизии Катуков застал подполковника П.В. Перерву, кричавшего что-то в трубку телефонного аппарата. Увидев комдива, начальник штаба вскочил из-за стола, пытаясь отдать рапорт, но, поняв бессмысленность своей затеи, снова сел, закрыв на мгновение лицо руками.
   – Связь есть с корпусом, с Рокоссовским? – выдохнул Катуков, превозмогая боль.
   Перерва покачал головой. Комдив не узнавал своего начальника штаба, всегда спокойного и рассудительного. Теперь он изменился до неузнаваемости, лицо осунулось, красные от бессонницы глаза вылезали из орбит, руки нервно тянулись то к карандашам в пластмассовом стакане, то к бумагам, валявшимся в полнейшем беспорядке на столе.
   Прошло еще несколько томительных минут, прежде чем подполковник успокоился. Затем он подробно доложил обстановку, сложившуюся в дивизии с начала войны. Как только немецкая авиация стала бомбить городки Шепетовку, Славуту и Изяслав, где дислоцировались части дивизии, заместитель комдива В.М. Черняев связался по телефону с командиром корпуса К.К. Рокоссовским. Тот приказал немедленно выступить с двумя танковыми полками по направлению к Луцку. Полки выступили, но сведений о них пока никаких не поступало.
   Катуков понял: внезапность вражеского нападения дезорганизовала управление войсками. Каково положение в корпусе, в армии, в округе, наконец? Каковы планы командования? Михаил Ефимович не представлял, как это теперь можно выяснить: связь повсеместно нарушена. Он подошел к телефону и стал машинально вызывать Новоград-Волынский, штаб корпуса. После нескольких попыток телефон, к счастью, заработал. У аппарата оказался сам Рокоссовский. Катуков радостно прокричал:
   – Здравствуйте, Константин Константинович! Говорит комдив 20-й танковой. Я хотел бы узнать обстановку...
   На другом конце провода молчание, потом вопрос:
   – Комдив 20-й? Катуков?
   – Так точно! Полковник Катуков прибыл из госпиталя!
   Рокоссовский не стал больше задавать никаких вопросов – было не до них, сразу же перешел к делу. Однако чувствовалось, что и командир корпуса не располагает достаточно полной информацией о положении на фронте, но сообщил: корпус подчинен 5-й армии. Корпусу вместе с другими соединениями приказано нанести удар во фланг противнику, его группировке, прорвавшейся на луцком направлении. Катуков стал допытываться:
   – Каковы силы немецкой группировки? Замысел ее командования?
   – Вот это уж придется выяснять – и вам и мне. Направляйте разведку.
   На этом Рокоссовский сухо простился. Его можно было понять. В суматохе первых дней войны не до сантиментов.
   Промедление смерти подобно, и Катуков это понял. Значит, надо действовать. Он попросил подполковника Перерву принести карту. Вдвоем они определили ориентировочную линию фронта по тем отрывочным сведениям, которыми располагали. Фронт где-то рядом, в каких-нибудь 120—200 километрах. У Луцка уже идут тяжелые бои. Туда предстояло перебросить оставшиеся части дивизии, а в тыл эвакуировать семьи командного состава.
   Интенсивно заработал штаб дивизии. Приезд комдива придал всем уверенности – и бойцам и командирам. Не узнать было и Перерву. Его действия стали четкими, приказы конкретными, наполненными целевым содержанием. К вечеру были собраны все исправные грузовики, на которых предстояло перебросить пехотные батальоны навстречу противнику. Марш начался в кромешной июньской тьме. Две-три роты выбрасывались километров за тридцать. Затем бойцы шли пешком, неся на себе боезапас, ручные и станковые пулеметы, 50– и 82-мм минометы. Грузовики возвращались обратно, забирали следующую партию пехотинцев и артиллерию. К местечку Клевань, где уже находились ушедшие раньше два танковых полка, удалось подтянуть основные силы дивизии. Здесь и произошел первый бой с передовыми частями противника.
   Днем 24 июня разведка донесла: рядом расположились на отдых моторизованные части 13-й танковой дивизии немцев. Катуков принимает решение атаковать их. Бойцы устали после марша, но времени на отдых не было. Приказ Рокоссовского должен быть выполнен.
   Прежде чем начать атаку, комдив все основательно взвесил. В успехе не сомневался, хотя и знал, что бой будет нелегким испытанием. Полковнику Черняеву предстояло возглавить танковую атаку, подполковнику Перерве – повести в бой мотострелковый полк, на командира артиллерийского полка майора Юрьева возлагалась задача – поставить свои орудия на прямую наводку и бить по вражеским танкам и пехоте.
   Удара в этом месте немцы никак не ожидали. Они готовились начать наступление утром на следующий день, поэтому вели себя самоуверенно и нагло, свободно разгуливали по лагерю, не предполагая, что могут столкнуться с частями Красной Армии.
   Дивизия изготовилась к атаке. На мгновение все замерло. Броневик Катукова остановился недалеко от артиллерийских позиций майора Юрьева. Последовал приказ: «Открыть огонь!»
   Все гаубицы, которыми располагала дивизия, разом ударили по лесу, где стояли фашистские танки. Не прошло и нескольких минут, как все вокруг трещало, грохотало, рвалось. Кинулись в атаку бойцы понтонного батальона, превращенного в стрелковый, чуть левее мотострелки Перервы теснили длинную цепь фашистов, на склонах холмов, перед самым лесом, начинался танковый бой.
   Опомнившись, немцы бросили против 20-й танковой дивизии, которую, впрочем, и танковой-то трудно было назвать, крупные силы. Комдив опасался за свои фланги. Танки противника могли незаметно выйти из леса и смять слабое боевое охранение. Тогда беды не миновать. Фашисты же лезли напролом, видимо, рассчитывали таранным ударом своих боевых машин заставить откатиться невесть откуда появившуюся советскую часть.
   Для каждого нашего танкиста было понятно, что легкие, слабо бронированные «бэтушки» не представляют грозной силы для немецких танков «Т-III» и «T-IV», тем не менее дрались смело и отчаянно. На поле боя уже дымилось несколько немецких танков. Но бой был неравный. Все тридцать три учебных танка сгорели под Клеванью. Погибли многие экипажи. Сгорел в машине командир танкового полка майор Третьяков, возглавляя одну из атак, тяжело ранен заместитель комдива подполковник Черняев. Подполковника отправили в Харьковский военный госпиталь, где потом он умер от гангрены.
   Дивизия понесла ощутимые потери, но и немцы были основательно потрепаны, главное – не прошли в этом районе.
   Временный успех, вытеснение из Клеванских лесов 13-й немецкой танковой дивизии, позволил получить короткую передышку, которую Катуков решил использовать для окончательного выяснения обстановки в полосе обороны дивизии, приведения в боевое состояние своих частей.
   Прямой связи с корпусом и армией по-прежнему не было. Попытки установить ее ни к чему не приводили: разведчики в штаб пока не вернулись. Но Катуков инстинктивно чувствовал, что где-то рядом сражаются 35-я танковая дивизия генерал-майора Н.А. Новикова и 131-я моторизованная дивизия под командованием полковника Н.В. Калинина. Если бы Рокоссовский отвел их на восток, 20-я танковая была бы немедленно окружена противником.
   Только 26 июня удалось наконец наладить радиосвязь с корпусом. Михаил Ефимович доложил начальнику штаба генерал-майору А.Г. Маслову о положении дивизии после боя под Клеванью. В свою очередь, получил информацию о готовящемся вражеском наступлении на Дубно. 5-я армия М.И. Потапова в составе 9, 22 и 19-го мехкорпусов получила приказ не только отразить атаки противника, но и нанести контрудар с рубежа Луцк – Гоща в общем направлении на Дубно.
   Беспримерно дрались наши бойцы на любом участке фронта, сдерживая немцев, не давая их танковым и моторизованным соединениям вырваться на оперативный простор, чтобы развить наступление на Киев. Неожиданным ударом на Дубно 5-я армия спутала карты немецкого командования. В связи с этим начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф. Гальдер писал на 11-й день войны: «Еще 1.07 западнее Ровно последовало довольно глубокое вклинение русских пехотных соединений из района Пинских болот во фланг 1-й танковой группы в общем направлении на Дубно»[18].
   С каждым днем натиск немецких армий на нашу оборону возрастал, 6-я полевая немецкая армия совместно с 1-й танковой группой Клейста ударила в стык нашим 5-й и 6-й армиям. Введенные в прорыв моторизованные части противника устремились к Житомиру.
   У бывшей немецкой колонии Гринталь дивизия Катукова попала в тяжелейшее положение. Рядом держала оборону 35-я танковая дивизия из 9-го мехкорпуса. Под напором превосходящих сил врага комдив Новиков отвел свои части, не успев предупредить Катукова. Фланги 20-й танковой дивизии оказались оголенными. В полуокружении дрались ее полки в течение нескольких дней. Выйти удалось через небольшой коридор, простреливаемый со всех сторон вражеской артиллерией.
   Отступая, части шли по разбитым дорогам, переходы делали в вечернее и ночное время, днем отбивались от вражеских танков и авиации. В перерывах между боями Катуков вызывал командиров и ставил на очередной переход конкретную задачу. Опыт первых боев заставлял постоянно прибегать к военной хитрости. Так, от начальника артиллерии подполковника К.И. Цикало комдив требовал через несколько часов менять позиции батарей артиллерийских дивизионов, чтобы уберечь их от обстрела и бомбардировок вражеской авиации. Постоянная смена позиций – «кочующие батареи» – создавала у противника впечатление, что он имеет дело с крупными артиллерийскими силами.
   Потеряв танки, 20-я дивизия лишилась основной ударной силы. Любая «бэтушка» ценилась на вес золота. Случалось, из окружения прорывались отдельные танки из других соединений и попадали к Катукову. Он использовал их на самых опасных участках, чаще всего в разведке, но приказывал экипажу вести огонь исключительно из засад.
   Комдив все чаще прибегал к ведению боевых действий отдельными машинами или небольшой группой – в три-шесть танков. Он прикинул: если поставить боевые машины в засаде на самом танкоопасном направлении, по которому обязательно должен проследовать противник, а затем в удобный момент открыть прицельный огонь, то эффект такого удара будет исключительно высоким, потери же – минимальными.
   После боя под Клеванью Михаил Ефимович вынужден был признать:
   «Наши „БТ“ не представляли собой грозной силы, к тому же использовали мы их неправильно. С такими быстроходными, но слабобронированными и легковооруженными машинами нельзя было вступать в открытый бой. Но горький урок не прошел даром, и не только потому, что за каждый наш танк немцам приходилось заплатить несколькими своими, – опыт боев на Украине и, в частности, именно этот бой под Клеванью впервые заставил меня задуматься над вопросом широкого использования тактики танковых засад»[19].
   Безусловно, в этот период предстояло многое переосмыслить, пересмотреть, отказаться от общепринятых стереотипов мышления, довоенных установок на ведение боя в обороне и в наступлении. Чем дальше приходилось отступать, тем чаще задавал себе вопрос Катуков: как могло случиться такое, что врагу удалось захватить Новоград-Волынский и Житомир? Теперь он рвется к Киеву. Просчеты? Упущения? Скорее всего, есть и то и другое. Ясно было одно: приграничное сражение проиграно, воевать надо учиться по-новому.
   Сил и средств пока не хватало. Выручали нередко хитрость и изобретательность. Появление на фронте новых советских танков «Т-34» и «KB» не могло, конечно, сразу изменить ситуацию – их было слишком мало, но страх на немцев они наводили. У Катукова таких машин не было, кто-то предложил сделать макеты «тридцатьчетверок». Затея не ахти какая, но, как потом выяснилось, оправдывала себя в некоторых случаях. Несколько транспортных машин были обшиты фанерой, к ним приделали деревянные пушки, покрасили в защитный цвет. Бутафорские танки ставились где-нибудь у лесочка, чтобы привлечь внимание противника, рядом, в кустах, маскировались настоящие пушки. Удар по врагу был, как правило, уничтожающим.
   Два месяца дралась 20-я танковая дивизия в обороне, дралась героически. Только одного геройства было мало. Дивизия по-прежнему именовалась танковой, хотя танков не имела, за исключением «прибившихся» из других частей. Комдив неоднократно обращался к вышестоящему начальству, чтобы дали подкрепление – десяток машин, пусть даже старых образцов. Не получал ни ответа, ни танков.
   Отступление через южное Полесье продолжалось. Горько было сознавать, что не было сил остановить обнаглевшего противника, который своими танковыми клиньями разрезал нашу наспех организованную оборону. Рядом с боями отступала 45-я стрелковая дивизия под командованием генерала Г.И. Шерстюка. Иногда Катуков и Шерстюк действовали совместно, чтобы не оказаться в окружении. Им даже удалось разгромить передовые немецкие части у сел Чековичи и Владовка, захватить трофеи – стрелковое оружие и боеприпасы, артиллерийский дивизион на конной тяге. Эти временные успехи не могли в целом изменить ситуацию даже в этом районе. Немцы все так же угрожали нашим тылам.
   19 августа 1941 года Катуков получил приказ сдать дивизию подполковнику Перерве и прибыть в штаб корпуса. Михаил Ефимович недоумевал: можно ли в таких условиях оставлять дивизию? Однако делать нечего: приказ есть приказ!
   Штаб корпуса удалось разыскать не без труда, он размещался в небольшой избушке близ лесного массива. Катуков ожидал встретить Рокоссовского, но комкором уже был генерал-майор А.Г. Маслов. Константин Константинович возглавил 16-ю армию. Алексей Гаврилович доброжелательно поздоровался, поинтересовался положением дивизии, выслушал подробный доклад о последних боях, очень обрадовался, узнав о разгроме немцев под Чеповичами и Владовкой.
   – Что вы можете сказать о подполковнике Перерве? – неожиданно спросил Маслов. – Командовать в такой ситуации, я бы сказал, в ситуации драматической, трудно. Справится ли?
   – Я нисколько в этом не сомневаюсь. – Михаил Ефимович прямо посмотрел в глаза комкору. – Видел подполковника в бою. Волевой, знающий командир.
   Маслова, видимо, такой ответ вполне устраивал, скорее не сам ответ, а сообщение о том, что дивизия еще боеспособна и осталась в надежных руках. Потом он перешел к решению судьбы Катукова.
   – Догадываетесь, зачем вас пригласили?
   – Не совсем.
   – Москва вызывает. Главное автобронетанковое управление. Скорее всего, для назначения на другую должность. В тылу формируются новые части, в том числе и танковые. Дадут дивизию уже не с учебными «бэтушками», а оснащенную танками типа «Т-34» и «КВ». Мечта!
   Катуков простился с комкором Масловым, затем заехал в управление Юго-Западного фронта, чтобы оформить документы и открытый лист на заправку машины. Предстоял дальний путь – через Конотоп, Глухов, Севск, Дмитров, Орел, Тулу.
   Русские дороги всегда славились ямами да колдобинами даже в мирное время, в военное – и говорить не приходится. Танки, тяжелая артиллерия и грузовики распахивали дороги на отдельных участках, как поле перед посевом. Шофер крутил баранку, объезжая выбоины и тихо ругаясь. Катуков, расположившись на заднем сиденье, ни на что не обращал внимания. Его мысли были там, в дивизии.
   Как ни тяжело было вспоминать отступление, дивизия, считал он, выполнила свою задачу. В районе Новоград-Волынского задержала врага на десять суток, сдерживала бешеный натиск немецких дивизий. Когда комкор Рокоссовский отдал приказ об отводе частей и соединений на новые рубежи, полки уже потеряли более половины своего состава, значительную часть техники. Но удалось сохранить главное – воинскую дисциплину и высокий моральный дух. «Я ни в чем не мог упрекнуть ни своих людей, ни самого себя – мы честно выполнили свой долг, – вспоминал Катуков. – И все-таки мы отступали все дальше и дальше на восток. До каких же пор? Мы могли, конечно, остановиться на любом рубеже и не сходить с него, пока нас не убьют. Но это было бы самоубийство, не больше. А нам надо было продолжать войну, как бы горестно она ни складывалась на первом этапе»[20].
   В Москве Катукова принял начальник Главного автобронетанкового управления генерал-лейтенант Яков Федоренко. В его кабинете это была уже вторая встреча. После обычных приветствий Яков Николаевич увлек своего собеседника в укромный угол рабочего кабинета, усадил за столик и, как гостеприимный хозяин, стал потчевать крепким чаем. По ходу разговора объявил о цели вызова в Москву:
   – Понимаешь, Михаил Ефимович, нелегко было отозвать тебя с фронта в такое тяжелое время. И все-таки мне очень хотелось, чтобы ты, именно ты, а не кто-нибудь другой, принял 4-ю танковую бригаду.
   Катуков бросил на Федоренко удивленный взгляд, а тот, перехватив его, продолжал:
   – Да-да, бригаду. Она, правда, только начинает формироваться в районе Сталинграда, для крупных соединений, как видишь, пока не хватает танков.
   Раздался телефонный звонок. Пока Федоренко с кем– то долго разговаривал, Михаил Ефимович, разглядывая обстановку кабинета, вспомнил, когда он был здесь последний раз. Тогда тоже Яков Николаевич предложил принять 20-ю дивизию, которую предстояло сформировать. Пришлось трудно, не спал сутками. Кроме учебных танков, техники никакой. Люди прибывали из разных районов страны. Надо было переговорить с каждым бойцом и определить: этого в разведку, этого в танковый полк, этого в саперы – пришлось учитывать желание и способности. Все это, конечно, положительно сказалось, когда стали воевать. Как-то теперь сложатся обстоятельства? Время военное, значит, и сроки формирования бригады будут самые короткие. Катуков почти физически ощущал огромный груз ответственности, ложившийся на его плечи.
   Федоренко вернулся к прерванному разговору. Увидев на лице собеседника тревогу, спросил:
   – Тебя, я вижу, что-то пугает? Уж не то ли, что бригаду предстоит формировать?
   – Не совсем так, Яков Николаевич. Беспокоит другое – с какой техникой придется воевать. Я ведь уже битый. Моя дивизия не просто отступала от границы, отступала с тяжелыми боями. Жалко было смотреть, как горели наши слабо защищенные броней «бэтушки», как гибли экипажи. Против бронированных немецких колонн нужны средние танки типа «Т-34», при определенных обстоятельствах тяжелые машины типа «КВ».
   Выслушав суровые, но правдивые признания полковника Катукова, начальник Главного автобронетанкового управления поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, остановился и тихо произнес:
   – Ты думаешь, я не знаю, что происходит у нас на фронте, какие потери мы уже понесли? Ошибаешься, знаю. Войну мы не проиграли. Только теперь разворачивается поистине всенародная битва. Все ресурсы страны – материально-технические и людские – брошены на то, чтобы Красная Армия получила первоклассную технику – танки, авиацию, артиллерию. Можешь не волноваться: в 4-й бригаде будут и «Т-34» и «КВ». Она не должна по огневой мощи уступать немецкой дивизии.
   – Вот за это спасибо, Яков Николаевич! – Катуков приободрился. – В таком случае мы еще повоюем. Только где были наши ресурсы раньше?
   Федоренко только пожал плечами.
   Покинув управление, Михаил Ефимович в тот же день выехал в Сталинград. На юг по Рязанскому шоссе двигались машины, повозки, люди покидали обжитые места и уходили подальше от войны. Гитлеровская авиация уже не раз бомбила столицу и ее пригороды. В первом налете с 22 на 23 июля участвовало до 250 самолетов противника. Бомбы рвались на обширной территории от Серебряного бора до Киевского вокзала. Пострадали заводы в Филях, которые в 20-х годах строили немецкие инженеры, железнодорожные станции, аэродромы.
   Кондратенко вел машину осторожно, объезжая воронки и выбоины, чтобы не разбудить дремавшего полковника. Позади оставались поселки, небольшие города. Суровое военное время накладывало свой отпечаток на жизнь людей и в глубоком тылу, за сотни километров от линии фронта. Ни лишних хождений по улицам, ни отдыхающих, в ночное время действовали законы светомаскировки.
   Первую остановку Катуков решил сделать в Борисоглебске: шофер устал, надо было дать ему отдохнуть хотя бы несколько часов. Заночевали в небольшом доме на перекрестке улиц, названия которых в темноте трудно было разобрать. Хозяин, работник городского отдела НКВД, Михаил Васильевич Синицын пригласил своих гостей в комнату, накормил скромным ужином. Разговорились.
   Бывают в жизни обстоятельства, о которых говорят: судьбе было угодно, чтобы они произошли. Так и в данном случае. Михаил Васильевич, как выяснилось, оказался родным братом Ивана Синицына, который в 1922 году был помощником командира роты 235-го Невельского полка. Гармонист, весельчак. Тогда Катуков только начинал свою командирскую службу. Сколько воды утекло с тех пор. Ивана уже не было в живых.
   «В ту борисоглебскую ночь просидели мы с Михаилом Васильевичем Синицыным до третьих петухов, – писал Катуков в своих мемуарах. – С большой теплотой вспоминал я его брата, а также своего ротного Александра Михайловича Серебрякова – моих первых наставников, учивших меня, молодого взводного, наверно, самому сложному из всех искусств – искусству работать с людьми»[21].
   Утром, едва забрезжил рассвет, Катуков покидал гостеприимный Борисоглебск: торопился пораньше попасть в Сталинград. Кондратенко старался сократить путь, часто выскакивал на проселочные дороги, доверяясь своей интуиции и шоферскому чутью. Надо сказать, они его не подводили.
   Сентябрьское солнце продолжало выжигать последнюю зелень в приволжских степях. Вскоре потянуло с Волги приятной прохладой – показался Сталинград. «Эмка» зашуршала шинами по набережной. Город жил еще мирной жизнью. На базарах торговали арбузами, дынями и прочей снедью щедрого лета, по широкой речной глади бегали юркие прогулочные катера, проходили большие пассажирские суда, оглашая окрестности привычными гудками.
   Катуков побывал в местных органах власти и в областном военкомате, узнал, как идет строительство танков на Сталинградском тракторном заводе. Узнал и адрес формирования бригады – станция Прудбой. Получив эти сведения, он поспешил к месту назначения.
   4-я танковая бригада формировалась из частей 15-й танковой дивизии, выведенной с фронта. Эта дивизия разделила ту же участь, что и 20-я танковая. Она сражалась у Станислава и отступила только по приказу командования.
   До приезда Катукова формированием бригады занималась комиссия из Главного автобронетанкового управления. Уже подобран был командный состав. Временно обязанности комбрига исполнял полковник П.И. Рябов, начальником штаба назначен был подполковник П.В. Кульвинский, комиссаром – полковой комиссар М.Ф. Бойко, начальником политотдела – старший батальонный комиссар И.Г. Деревянкин, в прошлом работник Горьковского обкома партии.
   Со своим помощником по технической части П.Г. Дынером Катуков познакомился в разгар занятий с танковыми экипажами. Недалеко от палаточного городка стоял «БТ-7», у которого прямо на траве сидели бойцы. Плотный бритоголовый капитан держал в руках ивовую палку, служившую ему указкой, артистически жонглируя ею, показывал то на гусеницу, то на башню, то еще на какую-нибудь деталь из вооружения или оснастки боевой машины. Бойцы не вели никаких записей, но, судя по их лицам, сразу же все схватывали. Хитрости тут не было никакой. Все они, как потом выяснилось, в прошлом – трактористы, бульдозеристы, шоферы – рабочие высокой квалификации. Так что танк для них не диковинка.
   Катуков обратился к полковнику Рябову:
   – Петр Иосифович, у вас всегда так занятия проводятся?
   – В основном так и проводим, – нисколько не смущаясь, ответил Рябов. – Классных комнат тут нет, открытая степь – полигон, и свежий ветер никому не вредит.
   Увидев начальство, капитан приказал своим слушателям встать, подошел с рапортом:
   – Товарищ полковник, капитан Дынер проводит очередное занятие с механиками-водителями!
   – Здравствуйте, капитан! Ваше имя и отчество? – вежливо спросил Катуков.
   – Павел Григорьевич.
   – В армии давно? Кадровик? – продолжал допытываться комбриг.
   – До войны работал на одном из киевских заводов инженером, в действующей армии с 22 июня. Как видите, военная биография небогатая. Можно сказать, ее совсем нет.
   У многих командиров того времени не было фронтовой биографии. Еще совсем недавно каждый занимался мирным трудом, но в трудную годину, когда позвала Родина, они взвалили на свои плечи всю тяжесть войны и несли ее до Победы. Дынер не исключение. Потом Катуков был бесконечно благодарен этому грамотному инженеру, возглавляемой им службе, быстро ставившей в строй подбитые танки на протяжении всей войны.
   Приятное впечатление оставил и начальник оперативного отделения бригады капитан М.Т. Никитин. Матвей Тимофеевич – прирожденный штабист, прекрасно разбирался в оперативной обстановке. Тоже прошел с Катуковым до Берлина, стал позже крупным военачальником.
   В течение последующих дней комбриг познакомился со всем командным и политическим составом, понял, что работа здесь проведена основательная, дело теперь за учебой и подготовкой танковых экипажей. Приятно было сознавать, что среди командного состава есть фронтовики, понюхавшие пороху во многих боях. Среди них выделялись старшие лейтенанты К.М. Самохин, В.И. Раков, лейтенанты Г.М. Луговой, П.П. Воробьев. Командир роты Евгений Луппов, например, был на финском фронте, получил звание Героя Советского Союза. Столь же успешно сражался с немецкими захватчиками старший лейтенант П.А. Заскалько. В 15-й танковой дивизии он был командиром танкового батальона. Когда ему предложили командовать ротой, заявил, что готов командовать танком, только бы быстрее направили на фронт.
   Катуков решил собрать весь личный состав бригады, чтобы не только представиться самому, но и встретиться с бойцами, поговорить о предстоящей учебе, решить назревшие вопросы, касающиеся их работы, быта и отдыха. Но где собрать людей? Здесь, на станции, вряд ли найдется такое помещение, которое вместило хотя бы основную массу бойцов.
   Выход из затруднительного положения подсказал Рябов.
   – Искать ничего не надо, – указал он рукой в степь. – Тут мы проводим все свои мероприятия. Потребуется лишь стол да несколько стульев. Я предупрежу нашего хозяйственника майора Михайловского – пусть побеспокоится.
   Так и собрался в приволжской степи личный состав 4-й танковой бригады. Бойцы стояли полукругом, некоторые сидели и полулежали на траве, кому как удобно было. Разрешалось курить. Слух о том, что прибыл новый комбриг, облетел все подразделения, и теперь все ждали с ним встречи.
   Катуков испытывал на себе сотни взглядов, оценивающих, любопытных. Представляясь танкистам, Михаил Ефимович сказал, что согласно приказу Главного автобронетанкового управления он назначен командиром 4-й танковой бригады. Поведал коротко о своем боевом опыте. Потом заговорил о самом наболевшем:
   – Командование поручило мне сформировать бригаду в самые короткие сроки, обстоятельства торопят. Вы знаете, как складывается обстановка на фронте. Она пока не в нашу пользу. Скоро получим новые машины. Это будут, видимо, танки «Т-34» и «КВ». Рабочие Сталинграда сутками не покидают цехи, чтобы обеспечить нас новейшей техникой. Нам ее предстоит осваивать, а затем и применять в бою. Тот, кто сталкивался с немецкими танковыми частями, почувствовал на себе, что они неплохо организованны и дисциплинированны. Но бить их можно, и мы это делали. Сил у нас пока маловато. Вот и стоит перед нами задача – как этими силами противостоять противнику? Противнику наглому и коварному. Мы должны уметь хорошо водить наши машины, знать их боевые качества, применять новую тактику боя. По отзывам специалистов наши машины «Т-34» и «KB» лучше, чем немецкие «Т-III» и «T-IV». Так что в успехе можно не сомневаться!
   Как только поступила в бригаду первая партия «тридцатьчетверок», началась учеба. Вождение такой боевой машины требовало определенных навыков. Экипажи должны были научиться преодолевать на полном ходу рвы и балки, противотанковые препятствия – эскарпы и надолбы. По ходу велась подготовка технического персонала. Времени, отпущенного на овладение материально-технической частью танков, было так мало, что пришлось часть бойцов из роты технического обеспечения направить на завод, где они вместе с рабочими собирали машины, изучая попутно их устройство.
   Во второй половине сентября подразделения – взводы, роты и батальоны – начали проработку тактических приемов в учебных боях. Тяжелый труд по 12—14 часов в сутки изнурял бойцов и командиров. Но жалоб не было, люди понимали, что их труд даром не пропадет. От этого будет зависеть успех в бою, их собственная жизнь.
   Часами просиживал Катуков со своими помощниками начальником штаба Кульвинским и комиссаром Бойко над разработкой своеобразной схемы боевой учебы в полевых условиях. Бои на Украине заставляли комбрига вновь обратиться к тактике оборонительных боев с использованием танков в засадах. Иного выхода он не видел. Противник по-прежнему обладал преимуществом в танках и авиации. Видимо, так будет и на тот момент, когда бригада пойдет в бой.
   – У меня есть некоторые соображения, – комбриг разложил на столе несколько листов ватмана. – Хочу с вами ими поделиться, поскольку нам на первоначальном этапе придется вести исключительно оборонительные бои, успеха не добиться без взаимодействия всех подразделений – танковых, артиллерийских, мотострелковых. Только взаимодействие – еще не все. Противника надо обмануть, ввести в заблуждение. Но как? Настоящим и ложным передним краем.
   – Вы предлагаете бутафорию? – Начальник штаба Кульвинский с удивлением посмотрел на комбрига.
   – Верно, Павел Васильевич, – улыбнулся Катуков. – Бутафорию, только не театральную, но чем-то напоминающую ее. На занимаемой оборонительной полосе мы отрываем окопы настоящие и ложные. В ложных окопах ставятся макеты пушек и пулеметов. Противник атакует. Его встречает из ложных окопов небольшая группа бойцов – «актеров» с пулеметами. Их задача – инсценировать передний край, затем они уходят в настоящие окопы, потому что может последовать бомбардировка переднего края. И пусть. Бомбы упадут на ложные окопы, где уже никого не будет. И вот противник бросает танки, они подходят на 200—300 метров. Наступает самый, пожалуй, критический момент боя. Стрелки, минометчики и артиллеристы расстреливают пехоту в упор, а из засад выходят наши танки и бьют в борта вражеских машин. Огонь с разных позиций будет косоприцельный, губительный.
   Бойко, слушая комбрига, заходил то с одной, то с другой стороны стола, всматривался в условные обозначения на ватмане, кивал головой, соглашался. И Кульвинскому идея понравилась. Он сказал:
   – Если все продумать до мелочей, причем продумать в каждом конкретном случае, можно надеяться на успех.
   Дни шли за днями, не похожими один на другой. Сегодня, например, отрабатывался учебный бой между танковыми ротами, завтра – уже с участием мотострелковых подразделений и артиллерии, послезавтра – новое усложненное задание.
   По вечерам у палаточного городка подводились итоги учений. Не все пока получалось. Экипажи в отдельных случаях действовали разрозненно, не используя выгодных условий местности, командиры допускали тактическую безграмотность.
   – Война не прощает никому ошибок и нерадивости, – говорил комбриг, разбирая действия в учебном бою каждого командира. – Погибнете сами и погубите свои экипажи. Я понимаю, что в танковом училище вам говорили: наступление – главный вид боевых действий. Ведь только наступление в конечном итоге приводит к победе над противником. Но на первом этапе нам придется вести оборонительные бои, и лишь при создании благоприятных условий – наступать. Постарайтесь запомнить это!
   Жаркий сентябрь в приволжских степях был на исходе. Все чаще небо заволакивало тучами, иногда накрапывал мелкий дождик. Оставались последние дни учебы танкистов, и Катуков старался использовать их с полной нагрузкой. Намечался очередной выход в поле, на этот раз побатальонно. Садясь в машину, комбриг приказал Кондратенко:
   – В батальон Рафтопулло!
   Полтора часа тому назад к месту учений уехал начальник штаба Кульвинский, чтобы проверить готовность подразделений. Михаил Ефимович вытащил пачку «Беломора». Протянул папиросу рядом сидящему Бойко:
   – Закуришь, комиссар?
   – Благодарю, не хочется с утра.
   – Что-то беспокоит?
   – В общем, да. Десятки людей обращаются ко мне с просьбой направить на фронт. Жалуются: «Круто берет комбриг». Среди них есть и командиры.
   Катуков изменился в лице. Выбросив в степь недокуренную папиросу, спросил:
   – На что же жалуются командиры?
   – Все на то же, дескать, достаточно уже подготовлены, их место на фронте, а они ползают с утра до ночи по балкам, жгут горючее, впустую расходуют снаряды.
   – У петуха тоже есть крылья, а летать не может. – Комбриг натянул на глаза фуражку и попросил шофера прибавить газу. – Нам сейчас представится возможность убедиться, чему научились наши командиры.
   Машина резко остановилась у балки, дальше Катуков и Бойко пошли пешком. В батальоне Рафтопулло царило оживление: танковые экипажи заканчивали последние приготовления к учебному бою. Худощавый, черный от загара и пыли комбат подбежал с рапортом...
   Что дальше произошло, вспоминает сам Рафтопулло:
   «Мой батальон занял оборону на рубеже возле небольшой речушки. Докладываю комбригу:
   – К бою готов!
   – Давайте посмотрим, так ли это, – сказал полковник и вывел всех командиров на передний край оборонительных позиций.
   Признаться, мне было даже неловко. Мы увидели как на ладошке расположение наших огневых средств... Легко раскрывались система огня, построение боевого порядка, стыки подразделений, словом, весь замысел предстоящего боя.
   – Вот здесь, как нам доложил комбат, приготовлен огневой мешок для врага, – заметил Катуков, – но разве противник дурак? Разве он полезет в этот мешок? Нет, он изберет для наступления другое направление и всего скорее нанесет удар в стыке ротных опорных пунктов, которые мы только что легко обнаружили.
   Стало ясно, что сокрушить такую оборону – нетрудное дело даже при равенстве противоборствующих сил, а ведь она должна была по своей идее сдержать противника, имещего тройное превосходство в силах и средствах»[22].
   Все, что можно было устранить перед началом учебного боя, командиры устранили, приняли к сведению замечания комбрига. Делалось все без каких бы то ни было условностей.
   Покидая батальон Рафтопулло, Катуков сказал бойцам:
   – Скоро на полях сражений мы должны показать, что учились не зря. Наши гимнастерки и мы сами пропитаны потом. Но смею всех заверить: наш труд не пропадет даром!
   Предвидения его оправдались. Когда начались ожесточенные бои под Орлом и Мценском, а затем и под Москвой, многие бойцы и командиры с благодарностью вспоминали «степную академию Катукова».
   Положение на фронте не улучшалось, сводки Совинформбюро были по-прежнему тревожные. Красная Армия вела тяжелые оборонительные бои на огромном пространстве от Баренцева до Черного моря. Оставлены многие города Украины, в том числе и Киев.
   Противник добился успеха и на западном направлении. С немалыми для себя потерями он все же занял Минск, Смоленск, Вязьму. В связи с этим Гитлер отдал приказ войскам, в котором говорилось: «Создана наконец предпосылка к последнему огромному удару, который еще до наступления зимы должен привести к уничтожению врага»[23].
   Прорвав оборону Брянского фронта, танковая группа Гудериана 30 сентября рванулась к Орлу, чтобы с юга начать наступление на советскую столицу.
   Ставка Верховного Главнокомандования стягивала к Москве сформированные в тылу новые дивизии. В бой вводится и 4-я танковая бригада. Катуков получил приказ срочно погрузить свои части в эшелоны и перебросить в Подмосковье, на станцию Кубинка. Собрав командный состав, комбриг объявил:
   – Учеба наша закончилась. Через неделю, а может быть, и раньше идем в бой. Будем защищать столицу. Нам предстоит иметь дело с опытным и сильным врагом – бронированными колоннами генерала Гудериана. Задача у нас чрезвычайно сложная – задержать немецкие танки, отбросить их от Москвы.
   Речь комбрига была короткой, но заставила каждого подумать над тем, как все же придется выполнять задачу, какими средствами?
   Посыпались вопросы. Начальника политотдела Деревянкина беспокоило такое положение: бригада не укомплектована танками, за исключением одного батальона, бросать ее в бой равносильно самоубийству.
   Все эти вопросы беспокоили каждого командира, и в первую очередь комбрига. Михаил Ефимович сказал:
   – Мы – боевая единица, соединение, на которое командование возлагает немало надежд. В бой, надо полагать, нас безоружными не пошлют. Танки получим на станции Кубинка. Это все, что могу вам сообщить. Готовьтесь к погрузке!
   Не прошло и суток, как первые эшелоны с частями 4-й танковой бригады двинулись к Москве.

ВПЕРЕД, К КАТАСТРОФЕ!

   Проба сил на Западе прошла для Гудериана вполне успешно. Он приобрел опыт командования танковыми и моторизованными соединениями, научился с ходу форсировать водные преграды, брать города и крепости. Перемирием с Францией остался недоволен, считал, что Германия имела полное право заключить другой мирный договор, потребовать полной оккупации страны и разоружения армии, отказа от военного флота и колоний.
   Его уже называли «отцом блицкрига», а это не только льстило, но и постоянно щекотало самолюбие. Он понимал, что Гитлер не остановится на достигнутом, будет продолжать завоевательную политику не только на Западе, но и на Востоке, непременно ринется на Балканы – в Румынию, Грецию, Югославию, возможно, даже очень скоро, обратит свой взор к Советскому Союзу.
   Автором разработки планов нападения на Советский Союз считают способного генштабиста, по иронии судьбы носившего фамилию Маркс, Эриха Маркса, начальника штаба 18-й армии, который начал работу в конце июля 1940 года и вскоре представил ее в генштаб. Идея его плана была такова: германские войска наносят главный удар из Румынии, Галиции и Южной Польши в направлении на Донбасс, разбивают находящиеся на Украине советские армии и маршируют через Киев на Москву.
   Прежде чем появилась директива № 21 «плана Барбароссы», подписанная Гитлером в декабре 1940 года, в нее вносилось много корректив. Но, пожалуй, наиболее полное представление о замыслах Гитлера говорит «Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск» главного командования сухопутных войск от 31 января 1941 года. Основной замысел «плана Барбароссы» заключался в том, чтобы быстрыми и глубокими ударами подвижных армейских группировок уничтожить основные силы Красной Армии западнее линии Днепр – Западная Двина, не допустить их отхода в глубь страны, овладеть важнейшими стратегическими центрами Советской России – Москвой, Ленинградом, центральным районом, Донбассом с тем, чтобы выйти на линию Волга – Архангельск. Сроки предельно сжатые. Кампания должна быть закончена до начала зимы, если быть более точным, то до «осеннего листопада».
   14 июня 1941 года Гитлер собрал в Берлине командующих группами армий, армиями и танковыми группами, чтобы поставить их перед фактом окончательного принятия им решения о нападении на Советский Союз, а также для того, чтобы выслушать доклады о подготовке войск. Он заявил, что не может разгромить Англию, прежде чем не разгромит Россию.
   Итак, жребий брошен, война неизбежна. Гитлер подтянул к советской границе три крупные группы армий – «Север» (командующий фельдмаршал фон Лееб), «Центр» (командующий фельдмаршал фон Бок) и «Юг» (командующий фельдмаршал фон Рунштедт). В составе групп армий должны были действовать четыре танковые группы войск – Клейста, Гудериана, Готта и Гепнера.
   Нас безусловно будет интересовать Гудериан и его танковая группа. Что она представляла собой перед наступлением? Сила довольно-таки внушительная: 5 танковых, 5 моторизованных дивизий, 1 кавалерийская дивизия и пехотный полк «Великая Германия». Кроме того, ее обеспечивала авиагруппа бомбардировщиков ближнего действия и истребители прикрытия, зенитный артиллерийский полк «Герман Геринг», артиллерийские полки, полк связи, разведывательная авиация и инженерные войска.
   Какие силы Красной Армии противостояли Гудериану в первые дни войны, установить сложно. Большинство частей и соединений, оказавшихся на границе, были разбиты, штабные документы либо уничтожены, либо попали в руки противника.
   Однако, если судить по темпам продвижения танковых колонн Гудериана, можно сказать, что оборона наша была поставлена куда как скверно, а если принять во внимание предположение Виктора Суворова (Владимира Богдановича Резуна), бывшего советского дипломата и разведчика ГРУ, о том, что Сталин готовил свои войска не для обороны, а для наступления, то можно сказать с немалой долей уверенности: при такой подготовке оно закончилось бы так же трагически, как и оборона.
   Перед Гудерианом поставлена задача: в первый день наступления форсировать реку Западный Буг по обе стороны Бреста, прорвать фронт советских войск, используя первоначальный успех, быстро выйти в район Рославля, Ельни, Смоленска. Он должен был помешать советскому командованию создать новый фронт обороны, тем самым обеспечить предпосылки для решающего успеха военной кампании уже в 1941 году.
   Штаб 2-й танковой группы находился в Варшаве, но командующего вряд ли можно было застать на месте, он – на исходных позициях, проводит рекогносцировку местности, проверяет готовность войск, согласовывает вопросы взаимодействия.
   Раннее утро 22 июня 1941 года. На границе с советской стороны – полная тишина. В 3 часа 15 минут эту тишину разрывают первые артиллерийские залпы, через 25 минут на Брест обрушивают удары пикирующие бомбардировщики. Буквально через час танки Гудериана форсировали Буг: советское командование преподнесло ему на блюдечке с голубой каемочкой целехонькие мосты через реку.
   Как бы отчаянно ни сопротивлялись остатки гарнизона крепости, судьба его была решена. А танковая группа Гудериана широкой рекой катилась к намеченной цели – Смоленску, правда, 26 июня генералу было приказано повернуть 47-й танковый корпус на Минск, через Барановичи, а 24-й танковый корпус – на Бобруйск, чтобы помочь группе Готта быстрее овладеть столицей Белоруссии. Минск пал через день.
   Еще на совещании генералитета 14 июня 1941 года Гитлер спросил Гудериана – сколько дней ему понадобится, чтобы достичь Минска. Он ответил: «5—6 дней». На практике эти сроки выдерживались, даже были перекрыты.
   Нельзя сказать, что советские войска не оказывали немцам сопротивления. Оно росло с каждым днем, особенно усилилось у Днепра, когда враг стал захватывать переправы у Рогачева, Могилева и Орши, а также на Березине у Витебска и Полоцка. Недаром Гальдер записывает в своем дневнике: «Противник еще вчера подтянул с юга пехоту и сосредоточил ее на широком фронте против 11-й танковой дивизии. Создается впечатление, что противник подтягивает свежие силы с запада и с юга против продвигающихся с тяжелыми боями на восток 4-го армейского корпуса и против корпуса Бризена (52-й ак), видимо, с целью поддержки своих разбитых соединений и создания нового фронта...»[24]
   Эта запись была сделана на четвертый день войны. А на девятый день войны в его дневнике уже сквозят тревожные нотки: «Фюрер считает, что в случае достижения Смоленска в середине июля пехотные соединения могут взять Москву только в августе. Одних танковых соединений для этого недостаточно»[25].
   На полных парах гнал Гудериан свои танковые и моторизованные дивизии к Днепру, стремясь как можно быстрее форсировать реку, однако еще на Березине одна из его дивизий впервые столкнулась с русскими танками «Т-34», против которых, отмечал генерал, «наши пушки в то время были слишком слабы». Но он знал, что советские войска еще не успели закрепиться на водных рубежах и их легко можно было разгромить. Предстояло принять ответственное решение – двигаться ли дальше к намеченной оперативной цели или приостановить наступление до подхода полевых армий.
   В пользу продолжения наступления говорила его уверенность в своих силах: войска боеспособны, со снабжением горючим и боеприпасами пока все обстояло нормально. Учитывал он и то, что после форсирования Днепра и дальнейшего продвижения фланги будут практически открыты для нанесения по ним ударов противником. Тут уж, как говорится, только поворачивайся. И он решился на форсирование Днепра.
   Участок был выбран между Могилевом и Оршей, туда в ночное время, в целях маскировки, подходили его войска. Все шло по намеченному плану, как неожиданно 9 июля на плацдарм прибыл фельдмаршал фон Клюге. Он категорически запретил переправу до подхода главных сил армии. Гудериан убеждал фельдмаршала, что остановить движение войск уже невозможно, а их большое скопление на берегу – притягательная мишень для авиации противника. Если он нанесет удар, последствия будут непредсказуемы.
   Тот понял, что командующий танковой группой прав, сдался, бросив при этом: «Успех ваших операций всегда висит на волоске».
   Импульсивного, не всегда предсказуемого Гудериана фельдмаршал Клюге недолюбливал и при первой возможности ставил ему палки в колеса. Генерал-полковник платил ему тем же. Как отмечает Сэмюэл Митчем, в тот момент, когда шло наступление на Смоленск, Гудериан резко критиковал фон Клюге за неумелое использование пяти танковых корпусов. И тут же автор добавляет: «Замечаниям Гудериана не стоит полностью доверять, поскольку этот военачальник отличался гиперкритичностью по отношению к тем людям, которые ему не нравились, а отношения с Клюге вообще были у него отвратительными. (Был момент, когда они даже собирались драться на дуэли, но вмешались менее горячие головы и не позволили им довести дело до конца.[26])
   Фельдмаршал фон Клюге еще не раз навещал переправу войск Гудериана в местечке Копысь, раздраженно отдавал совершенно ненужные приказы, что многих выводило из себя. Советская авиация пыталась помешать переправе, бомбила наводимые немцами мосты, но это были удары, относящиеся к разряду беспокоящих, но не решающих исхода боевых действий.
   Те дивизии, которые уже переправились на восточный берег Днепра, Гудериан сразу же старался бросить в бой, «чтобы использовать элемент внезапности». Внезапность у Гудериана была всегда залогом победы, ей он придавал особое значение во всех военных кампаниях, в которых участвовал. В своих записках он оставил такие строки:
   «Необходимо использовать фактор внезапности, если такая возможность представится. Если же такая возможность исключается, то лучше занять исходное положение на большом удалении от противника или перед началом атаки сделать короткую остановку, чтобы развернуться в боевые порядки»[27].
   На восточном берегу Днепра немцы захватили плацдарм, что давало им возможность переправлять большое количество войск и техники, причем Гудериан, ничуть не тревожась, перенес свой КП на левый берег в местечко Заходы, недалеко от Шклова.
   Передовые части танковых и моторизованных дивизий подошли к Смоленску и на расстоянии 18—20 километров от города завязали бои с советскими войсками. Атакам подверглась также и Орша. 15 июля фельдмаршал Клюге вновь прибыл на КП Гудериана и потребовал усилить нажим на Смоленск.
   Торопил Гудериана и Гитлер. Торопил и поощрял. В эти дни он получил дубовые листья к Рыцарскому кресту. Гордость распирала генерала, он писал: «Я был пятнадцатым человеком в сухопутных войсках и двадцать четвертым в вооруженных силах, награжденным этим орденом».
   Награду предстояло отрабатывать.
   А Смоленск упорно защищался. Древний русский город всегда стоял на пути многих завоевателей – литовцев, поляков, монголов, шведов, французов, немцев. История знает немало имен защитников Смоленска. Боярин М.Б. Шеин в течение двадцати месяцев (с сентября 1609 по июнь 1611 года) оборонял город-крепость от поляков. В 1812 году под Смоленском соединились главные силы русских армий Барклая-де-Толли и Багратиона, которые потом разгромили армию Наполеона. 20 тысяч своих солдат потерял французский император. А М.И. Кутузову за победу над французскими войсками был присвоен титул князя Смоленского.
   И вот теперь у стен города появился новый завоеватель – Гудериан, который обосновал свой командный пункт в Толочине, где в 1812 году была штаб-квартира Наполеона. Наблюдая в бинокль за ходом переправы своих войск через Днепр, он надеялся, что теперь его вряд ли смогут остановить.
   В невероятно тяжелых условиях оказались войска Западного фронта. Под Смоленском их совсем немного – остатки 19-й армии генерала Конева, 22-й – генерала Ершокова, 20-й – генерала Курочкина и 16-й – генерала Лукина.
   Вначале Ставка приказала командующему Западным фронтом маршалу Тимошенко, собрав все силы в кулак, отбросить германские войска от Витебска и восстановить положение. Сделать это не удалось: противник вбивал танковые клинья на стыках 16-й и 20-й армий, пытаясь окружить их и уничтожить.
   В середине июля поступил новый приказ Ставки – удерживать Смоленск. Удерживать любой ценой. Но какими силами? Их практически не было. По сути, основная тяжесть обороны города легла на 16-ю армию генерала Лукина и гарнизон города. У Лукина было всего две неполные дивизии, смоленский гарнизон полковника Малышева насчитывал не более 2 тысяч бойцов, 19-я армия Конева и подошедший 34-й стрелковый корпус генерала Хмельницкого сражались севернее Смоленска.
   15 июля немцы прорвались в южную часть города – Заднепровье. Стало ясно, что Смоленск не удержать. На следующий день немецкие танки и мотопехота вытеснили защитников города на берега Днепра, где бои продолжались еще несколько дней.
   В конце июля противник перешел в наступление по всему фронту и замкнул кольцо окружения советских армий. Положение складывалось угрожающее. Надо было уводить на восток оставшиеся после жарких боев войска, чтобы сохранить их от неминуемого разгрома.
   Смоленское сражение на этом и закончилось. Для обеих воюющих сторон оно значило слишком много. Для германской армии захват Смоленска – это короткий путь на Москву, хотя бои здесь и спутали планы гитлеровского командования. Ведь Гудериан увяз под Смоленском почти на целый месяц. Спустя годы командующий 3-й танковой группой генерал Готт упрекал своего товарища по оружию за то, что тот после форсирования Днепра у Копыси не двинулся на Ельню и Дорогобуж, а ввязался в бессмысленные кровопролитные бои за Смоленск.
   Заняв Смоленск, Гудериан сразу же взялся перегруппировывать свои силы, чтобы приготовиться к броску на Рославль, тоже старинный русский город, расположенный в 122 километрах от областного центра на реке Остер.
   В ходе дальнейшего наступления Гудериан переместил свой КП из села Хохлово под Смоленском поближе к Рославлю, в село Прудки, куда с боями продвинулась 18-я танковая дивизия. Село расположено примерно в 50 километрах от областного центра, рядом проходит шоссе Смоленск – Рославль. Видимо, это и определило выбор места для командного пункта. Следует заметить, что после бомбардировки французского города Буйон Гудериан предпочитал устраивать свой КП подальше от крупных городов, чтобы не привлекать внимание авиации противника.
   Для отдыха генералу всегда подбирали какое-нибудь общественное здание, например, сельскую школу, больницу, детский дом. Там было больше бытовых удобств, к тому же можно разместить и обслуживающий персонал.
   Наступление пока откладывалось: советские войска продолжали оказывать сопротивление у Смоленска, Ельни, Дорогобужа и Рославля. Командование 4-й немецкой армии считало, что наиболее угрожаемым участком по-прежнему является Смоленск, поэтому старалось придержать здесь и танковые дивизии Гудериана.
   27 июля фон Бок вызвал всех командующих армиями и группами армий в Борисов, чтобы согласовать дальнейшие действия со своими подчиненными и услышать доклады о положении войск. Гудериан ожидал, что после захвата Рославля он получит приказ о наступлении на Москву или хотя бы на Брянск, но был разочарован: Гитлер ориентировал 2-ю полевую армию и 2-ю танковую группу наступать на Гомель.
   Такая ориентировка была непонятна многим генералам, им по сути предлагалось заниматься ликвидацией живой силы окруженных русских армий, а не двигаться вперед к намеченной цели. В таком случае русские выигрывали время, создавали в тылу новые линии обороны, что отодвигало сроки завершения военной кампании.
   Но какие бы решения ни принимал Гитлер, какие бы приказы ни писало командование сухопутных сил, Гудериан стремился завершить оперативную цель № 1 – захватить Рославль, важный стратегический пункт, узел железных и шоссейных дорог. Стараясь убедить в этом фон Бока, он настаивал подчинить ему дополнительно два моторизованных корпуса – 7-й и 9-й, а соединениями 20-го моторизованного корпуса предлагал заменить нуждающиеся в отдыхе свои дивизии.
   Фельдмаршал фон Бок согласился с доводами генерала, разрешил укрепить его войска, даже способствовал созданию из 2-й танковой группы «армейской группы Гудериана».
   Наступление на Рославль началось 1 августа. Прежде чем начать штурм города, немцы обрушили на него бомбовые удары. Один за другим поднимались самолеты с Шанталовского аэродрома, захваченного накануне. Затем начался артиллерийский налет, с его прекращением в бой пошла пехота, поддерживаемая большим количеством танков.
   Почти три дня город сопротивлялся. Однако гитлеровцам удалось захватить неразрушенными мосты через Остер. Почему их не взорвали? Видимо, все так же, как и в Смоленске, действовал приказ командования Западного фронта не взрывать мосты до последней минуты. Эти минуты и стали роковыми для защитников.
   3 августа фашистские танки нанесли удар по войскам 28-й армии генерал-лейтенанта В.Я. Качалова. Остатки 145-й стрелковой дивизии генерал-майора А.А. Вольхина, бывшего в это время комендантом Рославля, вынуждены были оставить город.
   О Рославльском сражении написано немало. Богатый материал собран и в историко-краеведческих музеях Рославля, Починка, Стодолища, других городов и поселков. В отдельных местных изданиях опубликованы документы и о действиях группы под командованием генерала Качалова: «Под его командованием 104-я танковая, 145-я и 149-я стрелковые дивизии в июле—августе 1941 года вели героические бои в районе деревень Новины, Печкуры, Старинка, Заболотовка, Борисковичи Починковского района против моторизованных и танковых дивизий фашистского генерала Гудериана. Эти деревни находятся в районе реки Стометь, недалеко от станции Васьково. 4 августа 1941 года в одном из боев у деревни Старинки В.Я. Качалов пал смертью храбрых. На его могиле в поселке Стодолище установлен бюст. А на Рославльском шоссе, вблизи поселка, на высоком постаменте стоит танк „Т-34“ в память о подвигах группы генерала В.Я. Качалова»[28].
   Но самое удивительное, что генерала Качалова, как и командующего 12-й армией генерал-лейтенанта Понеделина и командира 13-го стрелкового корпуса генерал-майора Кириллова, долгое время считали предателем и трусом. Ставка Главнокомандования даже издала 16 августа 1941 года приказ, в котором объявлялось, что генералы Качалов, Понеделин и Кириллов дезертировали из армии, сдались в плен врагу, стало быть, их семьи «подлежали аресту, как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину».
   Гудериану же пока не приходилось печалиться, он был доволен ходом военных действий в районе реки Остер. В мемуарах написал: «Главный объект нашего наступления – Рославль – был захвачен!»
   С легкой душой генерал отправился все в тот же Борисов, в штаб группы армии «Центр», на совещание с участием Гитлера. Совещание состоялось 4 августа. Кроме Гитлера, на нем присутствовали его адъютант полковник Шмундт, представитель оперативного отдела полковник Хойзингер, фельдмаршал фон Бок, генералы Гудериан, Готт и другие.
   Гитлеру не терпелось узнать мнение генералов о дальнейших планах наступления. Все горой стояли за то, чтобы продолжать поход на Москву, уверяя фюрера, что силы у них еще есть, что успеха можно добиться в самое ближайшее время.
   Но у Гитлера были другие планы. Он решил начать наступление на Украине, где группа армий «Юг» тоже добилась определенных успехов, к тому же сырьевые ресурсы будут крайне необходимы при наступлении на Москву. А их можно взять только на Украине, да и Крым предстояло обезвредить. По мнению фюрера, он являлся «авианосцем Советского Союза, откуда ведутся налеты на нефтепромыслы Румынии».
   Гудериан все же рассчитывал на то, что Гитлер передумает и наступление на Москву состоится. Ведь от Рославля, где сосредоточены были его основные силы, до Москвы оставалось всего около 500 километров. Однако эту надежду пришлось похоронить сразу же после совещания.
   Сожалений по этому поводу было предостаточно. 13 августа Гудериан выехал на линию фронта, проходящую по реке Десна. Рядом – Московское шоссе. Как хотелось бросить по нему бронированную армаду на восток! «С болью в сердце я наблюдал, – писал он, – как войска в полной уверенности в том, что в ближайшее время они будут наступать на русскую столицу, уже заготовили дорожные щиты и указатели с надписями „На Москву“. Солдаты 157-й пехотной дивизии, с которыми мне приходилось беседовать при моем посещении передовой линии, только и говорили о возобновлении в ближайшем будущем наступления на восток»[29].
   Наступление же на Украину не сулило быстрой победы. Это понимали и в ОКХ и нижестоящих штабах, понимали и то, что бои за Киев неизбежно приведут к зимней кампании со всеми вытекающими отсюда проблемами. Пытаясь как-то повлиять на настроение Гитлера, Гудериан отправился в ставку. Командующий сухопутными силами фельдмаршал фон Браухич рекомендовал ни в коем случае не говорить фюреру о своих планах наступления на Москву, дескать, есть общий план наступления на Украину, его и надо выполнять.
   В разговоре, однако, Гитлер затронул вопрос о наступлении на Москву, выясняя боеспособность танковой группы войск Гудериана. Генерал сразу же ухватился за возможность объяснить фюреру целесообразность продолжения такого наступления, мотивируя тем, что советские войска за последнее время значительно ослаблены, они понесли огромные потери и вряд ли окажут серьезное сопротивление. «Я обрисовал ему (Гитлеру. – В.П.) географическое положение столицы России, – отмечал Гудериан, – которая в значительной степени отличается от других столиц, например, Парижа, и является центром путей сообщения и связи, политическим и важнейшим промышленным центром страны; захват Москвы очень сильно повлияет на моральный дух русского народа, а также на весь мир. Я обратил его внимание на то, что войска настроены наступать на Москву и что все приготовления в этом направлении встречаются с большим восторгом»[30].
   Убедить Гитлера не удалось, восторги так и остались восторгами.
   В планах Гудериана был свой резон. Его и Готта танковые и моторизованные дивизии еще обладали большой пробивной способностью, они могли бы доставить немало неприятностей советским войскам при движении на Москву. Свою боеспособность они доказали в боях на Украине.
   Повернув свои войска с Остера и Десны к югу, ломая сопротивление разрозненных советских армий, Гудериан прошелся по Брянщине и северным районам Украины. Ему удалось захватить ряд городов – Нежин, Конотоп, Путивль, Ромны. Во второй половине сентября 1941 года под ударами главных сил группы армий «Юг» пал Киев.
   Причины неудач советских войск под Киевом анализировались многими военными специалистами и политическими деятелями, но в каком бы контексте ни рассматривался этот вопрос, ошибки Ставки Верховного Главнокомандования, допущенные в период боев за украинскую столицу, просматривались со всей очевидностью, что привело к трагедии, так называемому киевскому «котлу».
   Ставка переоценила возможности только что созданного Брянского фронта. 2 сентября командующему фронтом А.И. Еременко была поставлена задача: «Гудериан и вся его группа должны быть разбиты вдребезги. Пока это не сделано, все ваши заверения об успехах не имеют никакой цены. Ждем ваших сообщений о разгроме группы Гудериана»[31].
   Гудериан нашел слабое место в обороне 21-й армии и основных сил Юго-Западного фронта и бросил в прорыв свои танковые и моторизованные соединения. Сюда же хлынули и правофланговые соединения 2-й полевой немецкой армии. Таким образом создавалась угроза Чернигову и всему тылу 5-й армии М.И. Потапова.
   Военный совет Юго-Западного фронта требовал от Потапова удержать Чернигов, как всегда, удержать любой ценой. Но цена эта оказалась опять же слишком дорогой. Его армия была разбита, сам командарм оказался в плену. Разбита была и 40-я армия К.П. Подласа.
   Пленного Потапова допрашивал Гудериан, задав всего лишь два вопроса. Первый: «Когда вы заметили у себя в тылу приближение моих танков?» Ответ: «Приблизительно 8 сентября». Второй: «Почему вы после этого не оставили Киев?» Ответ: «Мы получили приказ фронта оставить Киев и отойти на восток и уже были готовы к отходу, но затем последовал другой приказ, отменивший предыдущий и требовавший оборонять Киев до конца».
   Вывод Гудериана: «Выполнение этого контрприказа и привело к уничтожению всей Киевской группы русских войск. В то время мы были чрезвычайно удивлены такими действиями русского командования».
   Надо полагать, что комментарии тут излишни.
   Успехи группы войск Гудериана на Юго-Западном и Брянском фронтах не радовали самого командующего. Он видел, что ударная сила его танковых и моторизованных соединений таяла на глазах, к тому же было упущено время, чтобы идти на Москву. Он пишет: «Бои за Киев, несомненно, означали собой крупный тактический успех. Однако вопрос в том, имел ли этот тактический успех также и крупное стратегическое значение, остается под сомнением. Теперь все зависело от того, удастся ли немцам добиться решающих результатов еще до наступления зимы, пожалуй, даже до наступления периода осенней распутицы. Правда, планируемое наступление с целью зажать Ленинград в более тесное кольцо было уже приостановлено. Главное командование сухопутных войск ожидало, что на юге противник уже не в состоянии будет организовать сильную и стойкую оборону против войск группы армий „Юг“; оно хотело, чтобы группа армий „Юг“ еще до наступления зимы овладела Донбассом и вышла на рубеж реки Дон.
   Однако главный удар должна была нанести усиленная группа армий «Центр» в направлении на Москву. Осталось ли для этого необходимое время?»[32]
   Таким образом, мы видим, Гудериан был, вне всякого сомнения, дальновидным человеком. Время действительно играло на руку немцам. Последовавшие затем бои на орловско-курском и брянском направлениях позволили войскам вермахта продвинуться вперед к намеченной цели. 3 октября немцы захватили Орел, к концу месяца – Брянск и Вязьму. Это был опять же только тактический успех. Сумеет ли группа армий «Центр» превратить тактический успех в оперативный? Бои под Тулой показали, что Гудериан исчерпал свои силы.
   Новый приказ Гитлера на период осеннего наступления, ставивший задачу перед 2-й танковой армией (танковая группа Гудериана была преобразована во 2-ю танковую армию) овладеть не только Москвой, но и городом Горьким (Нижним Новгородом), был не только нереальным, а и абсурдным, скорее из области фантастики.
   На большие усилия Гудериан уже не был способен. Это чувствуется в его письме к жене, направленном в Берлин 17 ноября 1941 года:
   «Мы приближаемся к нашей конечной цели очень медленно в условиях ледяного холода и в исключительно плохих условиях для размещения наших несчастных солдат. С каждым днем увеличиваются трудности снабжения, осуществляемого по железным дорогам. Именно трудности снабжения являются главной причиной всех наших бедствий, ибо без горючего наши автомашины не могут передвигаться. Если бы не эти трудности, мы были бы значительно ближе к своей цели. И тем не менее наши храбрые войска одерживают одну победу за другой, преодолевая с удивительным терпением все трудности. Мы должны быть благодарны за то, что наши люди являются такими хорошими солдатами»[33].
   Пожалуй, ни один документ не раскрывает так душевное состояние Гейнца Гудериана, оказавшегося в подмосковных снегах зимой 1941 года, как письма домой самому близкому человеку. В них отчетливо просматривается трагедия в общем-то неглупого человека, втянутого во вселенскую авантюру психопатом по имени Гитлер, возомнившим себя едва ли не земным богом.
   Было бы, конечно, интересно воспользоваться письмами генерала и к своим сыновьям (они наверняка сохранились), но, к сожалению, автор не располагает ими, хотя и делал попытку заполучить их через германское посольство в Киеве. 5 февраля 1999 года атташе А. Зейферт ответил коротким письмом в несколько строк: «Посольство должно сообщить вам о том, что оно не в состоянии выполнить вашу просьбу».
   Так что приходится довольствоваться тем, что имеем. Надежды на изменение положения под Москвой практически не было никакой, ничего не оставалось делать, как принимать ординарное решение о прекращении наступления. Доложив об этом командующему группой армий «Центр» фельдмаршалу фон Боку и шеф-адъютанту Гитлера Шмундту, Гудериан 10 декабря пишет очередное письмо жене, изливая свою душу: «...У нас недооценили силы противника, размеры его территории и суровость климата, и за это приходится теперь расплачиваться... Хорошо еще, что я 5 декабря самостоятельно принял решение о прекращении наступления, ибо в противном случае катастрофа была бы неминуемой»[34].
   Новое наступление на Москву, предпринятое группой армий «Центр», выдохлось, советская столица оставалась неприступной. Разгневанный Гитлер снял со своих постов многих военачальников, в том числе и фельдмаршала фон Бока, назначив на его место фельдмаршала фон Клюге.
   20 декабря Гудериан был вызван к Гитлеру и имел с ним пятичасовую беседу. Убедить фюрера в правильности принятого решения о приостановлении наступления и отводе войск в район рек Зуша и Ока командующему 2-й танковой армией не удалось, несмотря на, казалось бы, достаточно аргументированные доводы, главный из которых заключался в том, что наступление в зимних условиях привело бы к напрасной гибели личного состава армии, потерям, ничем не оправданным.
   Парируя этот довод, Гитлер разразился напыщенной тирадой: «Вы полагаете, что гренадеры Фридриха Великого умирали с большой охотой? Они тоже хотели жить, тем не менее король был вправе требовать от каждого немецкого солдата его жизни. Я также считаю себя вправе требовать от каждого немецкого солдата, чтобы он жертвовал своей жизнью».
   Гудериан не сдавался: «Каждый немецкий солдат знает, что во время войны он обязан жертвовать своей жизнью для своей родины, и наши солдаты на практике доказали, что они к этому готовы, однако такие жертвы нужно требовать от своих солдат лишь тогда, когда это оправдывается необходимостью. Полученные мною указания неизбежно приведут к таким потерям, которые никак не могут быть оправданы требованиями обстановки. Лишь на предлагаемом мною рубеже рек Зуша, Ока войска найдут оборудованные еще осенью позиции, где можно найти защиту от зимнего холода. Я прошу обратить внимание на тот факт, что большую часть наших потерь мы несем не от противника, а в результате исключительного холода и что потери от обморожения вдвое превышают потери от огня противника. Тот, кто сам побывал в госпиталях, где находятся обмороженные, отлично знает, что это означает»[35].
   Дальше разговор шел на повышенных тонах и касался в основном фронтовых проблем – отсутствия теплого обмундирования, плохого продовольственного снабжения и снабжения горючим, запчастями, несвоевременным пополнением армии новой бронетехникой и автотранспортом.
   Гудериан понял, что Гитлер не имеет ни малейшего представления о положении на фронте, и дальнейшая беседа не имела смысла. Ни с чем пришлось возвращаться в Орел. Тем временем советские войска перешли в контрнаступление и начали теснить немцев в районе Ливен, Черни, Белова, Тупы. 25 декабря едва не была разгромлена одна из мотодивизий Гудериана, попавшая в окружение у Черни. Фон Клюге обвинил командующего в том, что тот задержал приказ об отводе войск, и сообщил об этом Гитлеру.
   Дело приняло серьезный оборот. 26 декабря Гитлер подписал приказ об отстранении Гудериана от командования 2-й танковой армией и отправил его в отставку.
   В этот день Гудериан простился с армией, написал приказ, который, как мне кажется, характеризует его как человека и военачальника:
   «Солдаты 2-й танковой армии!
   Фюрер и верховный главнокомандующий вооруженными силами освободил меня с сегодняшнего дня от командования.
   Прощаясь с вами, я продолжаю помнить о шести месяцах нашей совместной борьбы за величие нашей страны и победу нашего оружия и с глубоким уважением помню обо всех тех, кто отдал свою кровь и свою жизнь за Германию. Вас, мои дорогие боевые друзья, я от глубины души благодарю за все ваше доверие, преданность и чувство настоящего товарищества, которое вы неоднократно проявляли в течение этого продолжительного периода. Мы были с вами тесно связаны как в дни горя, так и в дни радости, и для меня было самой большой радостью заботиться о вас и за вас заступаться.
   Счастливо оставаться!
   Я уверен в том, что вы, так же как и до сих пор, будете храбро сражаться и победите, несмотря на трудности зимы и превосходство противника. Я мысленно буду с вами на вашем трудном пути. Вы идете по этому пути за Германию! Хайль Гитлер!
   Гудериан»[36].

ЗУША – ЭТО НЕ МААС

   Батальон капитана Гусева, единственный батальон, укомплектованный еще под Сталинградом, заканчивал разгрузку эшелона на станции Кубинка. При слабом свете фонарей танки съезжали с железнодорожной платформы. Работа шла без лишнего шума и суеты. Раздавался спокойный и уверенный голос капитана, подававшего механикам-водителям команды: «Левее! Так держать! Пошел!» Создавалось впечатление, что комбат всю жизнь работал в морском порту докером и для него погрузка-выгрузка дело привычное. К утру батальон стоял в боевой готовности и ждал приказа.
   2 октября на станцию прибыл офицер связи с пакетом. Взломав печать, Катуков извлек небольшой листок. Это был приказ Главного автобронетанкового управления, подписанный Яковом Федоренко. В нем говорилось о необходимости снова погрузиться на платформы и следовать в район города Мценска, чтобы закрыть дорогу танковым колоннам Гудериана, шедшим на Тулу.
   «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» – проговорил комбриг, передавая приказ Кульвинскому.
   Прочитав его, начальник штаба положил листок в нагрудный карман:
   – Что бы это значило, Михаил Ефимович?
   Катуков потянулся за папиросой, не торопясь, закурил, задумчиво произнес:
   – Это значит только то, что говорится в приказе: прикрыть Тулу, а следовательно, и Москву.
   Не надо быть провидцем, чтобы правильно оценить обстановку на фронте и понять, что там происходило. Враг рвался к Москве. Гитлер значительно усилил группу армии «Центр» танками и авиацией, поставил перед ней задачу – окружить и разгромить войска Западного и Брянского фронтов, затем развить наступление на советскую столицу с трех сторон: с запада – через Вязьму, с северо-запада – через Калинин и с юго-запада – через Орел – Тулу.
   Особенно опасным было южное направление со стороны Орла, на котором действовала 2-я танковая группа Гудериана, имевшая в своем составе около 600 бронированных машин.
   Гитлеровское командование было уверено, что наступление пойдет по намеченным планам. Уже заняты были города Дмитровск, Карачев, Вязьма, германские войска продвигались к Орлу и Брянску.
   В успехе был уверен и Гудериан. Он писал: «По мнению главного командования сухопутных войск, создавшаяся выгодная обстановка благоприятствовала дальнейшему развертыванию операций в направлении на Москву. Германское командование хотело помешать русским еще раз создать западнее Москвы глубоко эшелонированную линию обороны. Главное командование сухопутных войск носилось с идеей, чтобы 2-я танковая армия[37] продвинулась через Тулу до рубежа Оки между Коломной и Серпуховом. Во всяком случае, это была очень далекая цель! В соответствии с той же идеей 3-я танковая группа должна была обойти Москву с севера. Этот план главнокомандующего сухопутными войсками встретил полную поддержку со стороны командования группы армий «Центр»[38].
   Направление ударов германских войск позволяло Ставке Верховного Главнокомандования определить, откуда противник предпримет наступление в ближайшие дни. По оценкам военных специалистов – южное направление становилось самым опасным. Его надо было укреплять новыми частями, подходившими из Сибири и Заволжья. В срочном порядке решено было в районе Мценска развернуть 1-й гвардейский стрелковый корпус генерал-майора Д.Д. Лелюшенко. В состав корпуса входила и 4-я танковая бригада.
   Тихий районный городок Мценск встретил танкистов Катукова холодным моросящим дождем. Пока бригада разгружалась, нужно было выяснить обстановку на этом участке фронта. Комбриг оставил штабной автобус и, пригласив с собой помощника начальника штаба капитана И.И. Лушпу, отправился на шоссе Орел – Мценск.
   Недалеко от полуразрушенного после бомбардировки здания стоял Кондратенко с машиной. «Эмка» с места взяла разбег и вскоре выскочила на шоссе, по которому в беспорядке двигались грузовики, по обочинам шли пехотинцы. Тыловые повозки то и дело создавали огромные пробки на дороге. В темноте слышался раздраженный начальственный голос: «Куда прешь? Пропустить санитарные машины!»
   Неразбериха на дорогах – тревожный признак. Значит, противник где-то прорвал фронт, и наши части отступают на новые оборонительные рубежи. В одном из остановленных грузовиков оказался командующий Орловским военным округом генерал-лейтенант А.А. Тюрин. Он сообщил, что еще днем 3 октября Орел занят танковыми войсками противника, который с минуты на минуту может двинуться на север.
   Догадка Катукова о прорыве немцами фронта подтвердилась, он лишь понял, что недавно произошла страшная катастрофа. Об этом говорило и поспешное отступление наших войск.
   Германское командование сосредоточило в районе Орла мощный танковый кулак. После того как Гудериан занял Кромы, он бросил всю 4-ю танковую дивизию на захват важнейшего шоссейного и железнодорожного узла. 2-я полевая армия, прорвав наши оборонительные рубежи на реках Судость и Десна, открыла танкам дорогу к Орлу.
   Орел был захвачен почти без боя. Гудериан сообщает об этом так:
   «Захват города произошел для противника настолько неожиданно, что когда наши танки вступили в Орел, в городе еще ходили трамваи. Эвакуация промышленных предприятий, которая обычно тщательно подготавливалась русскими, не могла быть осуществлена. Начиная от фабрик и заводов и до самой железнодорожной станции, на улицах повсюду лежали станки и ящики с заводским оборудованием и сырьем»[39].
   Полученная информация от генерала Тюрина и увиденная своими глазами картина отступления наших войск по Орловскому шоссе произвели на Катукова удручающее впечатление. Но несмотря ни на что, надо было действовать, причем действовать незамедлительно. Возвратившись на станцию, в штаб, он застал там приземистого, широкоплечего человека в плащевой накидке и каске, который, если судить по мокрой одежде, только что здесь появился.
   – Генерал Лелюшенко, – представился он.
   – Полковник Катуков.
   Лелюшенко отстегнул на подбородке ремешок, снял каску, плащ-палатку сбросил прямо на сиденье штабного автобуса.
   – Вы-то мне и нужны, полковник. Обстановку на фронте знаете?
   – Не совсем, товарищ генерал, но видел, что происходит на Орловском шоссе. Там же встретил командующего Орловским военным округом генерала Тюрина. Со своим штабом он переместился сюда, в Мценск. Командующий сообщил: Гудериан занял Орел.
   Командир корпуса попросил у Кульвинского карту. Расстелив ее на столе, пригласил всех подойти поближе.
   – Дело скверное, – начал Дмитрий Данилович. – Скорее всего, Гудериан ударит своими танками по Мценску, а основные силы нашего корпуса еще на подходе. Только ваша бригада может противостоять противнику на этом участке фронта. Чем располагаете, полковник?
   – В строю танковый полк трехбатальонного состава. Танки – «Т-34» и «БТ-7». Всего 49 боевых машин. Неплохо укомплектованы мотострелковый батальон и зенитный дивизион, транспортная, разведрота и другие подразделения.
   – Не густо, – Лелюшенко потер небритый подбородок и продолжал: – У Гудериана многократное превосходство в технике и людях. Но нам надо его задержать, задержать любой ценой. Надеюсь, что в ближайшие дни к Мценску подойдут другие соединения корпуса и приданные нам части – 5-я и 6-я гвардейские стрелковые дивизии, 11-я танковая бригада, курсанты Тульского оружейно-технического училища и мотоциклетный полк пограничников. Сумеете, танкисты, выполнить задачу? Родина вас не забудет!
   Командир корпуса простился с катуковцами и уехал в штаб Орловского военного округа. В штабном вагоне остались Катуков, Кульвинский, Никитин и командир танкового полка Еремин. Все какое-то время молчали, не решаясь заговорить.
   – Что, танкисты, приутихли, отчего загрустили? – Катуков посмотрел на своих боевых друзей. – Аль задача не по плечу? Аль не знаем, что делать?
   Поднялся начальник оперативного отделения капитан Никитин:
   – Все как раз очень ясно, товарищ полковник. Мне кажется, надо начать с разведки, выяснить силы противника. В каком направлении он поведет наступление?
   – Верно, Матвей Тимофеевич, – одобрительно отозвался комбриг. – Разведка сейчас самое главное.
   В сторону Орла направляются две разведывательные группы. Им поставлена конкретная задача: узнать о противнике как можно больше, по возможности захватить «языка». Группы возглавили капитан В.Г. Гусев и старший лейтенант А.Ф. Бурда.
   Катуков не стал ждать возвращения разведки. В полдень, 4 октября, оставив в Мценске начальника штаба Кульвинского для руководства разгрузкой прибывших эшелонов, он вместе с Никитиным, сев в броневик, направился в сторону Орла, чтобы определить линию обороны. Фактор времени сейчас решал все. Успеет бригада к ночи закрепиться, можно будет считать – полдела сделано.
   Броневик пересек дорогу Москва – Симферополь, выскочил на пригорок и остановился. С высоты хорошо просматривалось село Ивановское, внизу, теряясь в кустарнике и камышах, текла небольшая речка Оптуха. Катуков вышел из машины, взобрался на крутой склон, сверил высоту с отметкой на карте. Положив карту в полевую сумку, заметил Никитину:
   – Эту высотку надо будет иметь в виду. С нее превосходно обозревается вся окрестность. Если тут поставить батарею, то Орловское шоссе окажется под прицелом, а танки свои разместим в рощице, близ Ивановского – и скрытно, и удобно бить по врагу. Откуда, Матвей Тимофеевич, противник начнет наступление, как думаешь?
   Никитин ответил не задумываясь:
   – Гудериан может нанести удар с двух направлений: вдоль шоссе Орел – Мценск и с юго-восточной окраины Орла по грунтовым дорогам. Предпочтительнее, конечно, направление удара – по шоссе.
   Оба направления комбриг считал в одинаковой мере опасными, и не столь важно, на каком из них появятся танки Гудериана, их предстояло встретить огнем.
   А пока от разведчиков не поступало никаких сведений, укреплять предстояло всю линию фронта. Бездействовать нельзя: риск немалый. Неизвестно ведь, когда немцы начнут наступление – через час или через три, а может быть, и на следующий день.
   По возвращении на станцию Катуков отдал распоряжение капитану Рафтопулло, заканчивавшему разгрузку батальона, занять боевые позиции у села Ивановское. Только что прибывшие в район Мценска 32-й пограничный полк полковника И.И. Пияшева и сводный батальон Тульского оружейно-технического училища также были поставлены на линию обороны.
   Мучил единственный вопрос – надолго ли немцы задержатся в Орле? Если начнут наступление утром, то за ночь можно сделать многое. На берегу Оптухи уже шли работы по созданию оборонительной линии, бойцы рыли окопы полного профиля, по соседству, на пригорке, артиллеристы устанавливали две батареи 76-мм орудий.
   Поступили наконец первые сведения от разведчиков. Капитан Гусев несколько раз выходил на связь, сообщал, что немцев на шоссе Орел – Мценск не обнаружено. Орел горит, в его юго-западной части слышна артиллерийская канонада. Видимо, какие-то наши части ведут бой. Бурда же не подавал о себе никаких известий, и всякие попытки штаба связаться с ним по радио ничего не давали. Невольно возникала мысль – уж не попали ли разведчики в беду?
   Время перевалило за полночь, а комбригу не спалось Вместе с адъютантом Иваном Ястребом он обошел позиции, побеседовал с командирами танковых рот, пехотинцами. Убедившись в том, что люди накормлены, настроены по-боевому, знают свою задачу, Катуков вернулся в штаб. До рассвета оставалось несколько часов.
   Его разбудил Кульвинский: из разведки вернулась группа капитана Гусева. Через несколько минут капитан докладывал о своем рейде. Танкисты побывали на окраине Орла, вели бои с противником. Не зная системы его огня, натолкнулись на мощный артиллерийский обстрел. При отходе потеряли четыре машины. Компенсируя неудачу, разгромили по дороге на Волхов немецкую колонну танков и автомашин.
   Давать оценку действиям капитана Гусева Катуков не спешил, а вот потерю четырех машин переживал болезненно: на счету каждый танк.
   – Какие экипажи не вернулись из Орла? – спросил он раздраженно.
   – Старшего лейтенанта Ракова и младших лейтенантов Овчинникова, Дракина и Олейника.
   – Ладно, капитан, зайди к Никитину, он укажет, где твое место на линии обороны.
   Комбриг считал, что главную задачу эта разведгруппа все-таки не выполнила. По-прежнему полная неясность, какие силы Гудериана в Орле? Сколько дивизий? Видимо, придется исходить из того, что немецкая танковая дивизия имеет более 200 боевых машин.
   Обрадовал старший лейтенант Александр Бурда. Его группа возвратилась далеко за полночь. Танкист он опытный, с начала войны сражался на западных границах, подбил более десятка танков и автомашин. Ведя разведку в сторону Орла, Бурда не ринулся в город сломя голову, а, замаскировав машины в кустарнике, ночью направил к городу небольшие разведгруппы, имевшие задание выяснить систему огневых средств противника и номера воинских частей. Удалось многое выяснить, но, как на грех, передать информацию разведчики не могли: на головной машине вышла из строя радиостанция, а на других станций не было. Связь со штабом оборвалась.
   Теперь, когда о противнике хотя бы что-то стало известно, можно было принимать определенные меры по укреплению наиболее опасных участков линии обороны.
   Утром, как и следовало ожидать, из Орла по направлению к Мценску вышла колонна гитлеровских войск. Ее сопровождали танки и бронетранспортеры. Танки Бурды притаились в засаде, готовые открыть огонь. Старший лейтенант не торопился отдавать команду. Но как только колонна длинной змеей вытянулась вдоль шоссе, в дело вступили танки-разведчики, а затем и основная группа машин, сосредоточившая огонь по мотопехоте противника.
   В результате боя группа Бурды уничтожила 10 средних и малых танков, 2 тягача с двумя противотанковыми орудиями и расчетами, несколько автомашин с мотопехотой, 2 ручных пулемета и 90 солдат и офицеров противника[40].
   Были добыты ценные документы, которые позволили установить номера новых вражеских частей, действующих на мценском направлении. Это были 3-я и 4-я танковые и одна мотодивизия Гудериана, имевшие целью прорваться главными силами вдоль шоссе в направлении Мценск – Тула.
   Проанализировав ситуацию, Катуков облегченно вздохнул. Сказал Кульвинскому:
   – Замысел гитлеровского командования нам теперь ясен. Будем готовиться к отражению врага!
   А в книге боевых действий 4-й танковой бригады появляется запись: «В результате умелых и инициативных действий танковых групп было установлено, что противник спешно подтягивает свои резервы, главными силами стремится развить успех по наикратчайшему пути вдоль шоссе Орел – Мценск – Тула и с южного направления обеспечить выход к Москве»[41].
   5 октября Гудериан ударил по Мценску, но уже большими силами. С утра несколько звеньев немецких самолетов прошли над Оптухой и сбросили бомбы на село Ивановское. Спустя некоторое время из-за пригорка показались танки. Их было так много, что наблюдатели сбились со счета. Катуков, стоя на наблюдательном пункте, спокойно отдавал приказы, то и дело подносил к глазам бинокль, обозревая панораму предстоящего боя. Что предпримет противник в ближайшие минуты? Тактика у него прежняя, знакомая с первых дней войны. Впереди идут танки, за ними, на небольшом расстоянии, – пехота. Только бы не проскочили на фланги, тогда дело может обернуться бедой: сомнут.
   Спустившись с пригорка на равнину, вражеские машины, выбрасывая черные столбы дыма, развернулись в боевые порядки и открыли стрельбу. Ответные выстрелы последовали тотчас же: наши танкисты били из засад. Огонь их был точен. Задымили несколько вражеских машин. Противник усилил артиллерийский обстрел нашего переднего края. Над селом появился разведывательный самолет «Хеншель», корректируя огонь.
   С переднего края Катуков перебрался на свой командный пункт, разместившийся на окраине села Ивановского. Начальник оперативного отделения капитан Никитин доложил:
   – Товарищ полковник, немецкие танки прорвались на позиции мотострелкового батальона. Разбиты артиллерийские батареи!
   – Где комбат Кочетков?
   – Не знаю, связь с ним прервана. Отправил в батальон двух бойцов. Положение там критическое!
   С командного пункта в бинокль хорошо просматривались позиции мотострелкового батальона. В дыму разворачивались немецкие танки, утюжа окопы наших пехотинцев. «Кочеткову сейчас туго приходится, если еще жив, – подумал комбриг. – Пора вводить в бой танковые засады, сосредоточенные на левом фланге». По рации он отдал приказ, и несколько «тридцатьчетверок» устремились в атаку. Юркие, быстроходные машины, извергая языки пламени, сразу же внесли замешательство в неприятельские боевые порядки. Из горящих немецких танков выскакивали фашисты и попадали под кинжальный огонь наших пулеметчиков.
   

notes

Примечания

1

   Катуков М.Е. На острие главного удара. М., 1985. С. 260.

2

   КПСС в резолюциях и решениях... Т. 4. С. 282.

3

   Кривошеин С.М. Междубурье. Воронеж, 1968. С. 253.

4

   Черушев Н.С. Командарм Дубовой. Киев, 1986. С. 197.

5

   Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск, 1998. С. 13.

6

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 18.

7

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 27.

8

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 58.

9

   Мельников Д.Е., Черная Л.Б. Преступник № 1. Нацистский режим и его фюрер. М., 1982. С. 307.

10

   Мельников Д.Е., Черная Л.Б. Указ. соч. С. 318.

11

   Митчем С. Фельдмаршалы Гитлера и их битвы. Смоленск, 1998. С. 87.

12

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 112.

13

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 112.

14

   Митчем С. Указ. соч. С. 107—108.

15

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 163.

16

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 163. С. 188.

17

   Архив Генштаба МО России. Личное дело маршала М.Е. Катукова № 7670.

18

   Гальдер Ф. Военный дневник. Т. 3, кн. 1. М., 1971. С. 73.

19

   Катуков М.Е. Указ. соч. С. 15.

20

   Жуков Ю.А. Люди 40-х годов. М., 1969. С. 39.

21

   Катуков М.Е. Указ. соч. С. 21.

22

   Рафтопулло А.А. В атаке «тридцатьчетверки». Саратов, 1973. С. 15—16.

23

   Яковлев Н. Маршал Жуков. Роман-газета, № 1, 1986. С. 26.

24

   Гальдер Ф. Указ. соч. С. 42.

25

   Там же. С. 66.

26

   Митчем С. Указ. соч. С. 411.

27

   Гудериан Г. Танки, вперед! М., 1957. С. 108.

28

   На земле смоленской. М., 1971. С. 99.

29

   Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск, 1998. С. 262—263.

30

   Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск, 1998. С. 270.

31

   Баграмян И.Х. Так начиналась война. М., 1984. С. 292.

32

   Баграмян И.Х. Так начиналась война. М., 1984. С. 305—306.

33

   Баграмян И.Х. Так начиналась война. М., 1984. С. 337.

34

   Баграмян И.Х. Так начиналась война. М., 1984. С. 355.

35

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 361—362.

36

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 368—369.

37

   С начала октября 1941 года 2-я танковая группа Гудериана стала называться 2-й танковой армией.

38

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 317.

39

   Гудериан Г. Указ. соч. С. 312.

40

   Центральный архив Министерства обороны (далее ЦАМО), ф. 3060, оп. 1, д. 2, л. 2.

41

   ЦАМО, ф. 3060, оп. 1, д. 2, л. 2.
Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать