Назад

Купить и читать книгу за 300 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Лингвокультурология. Традиции и инновации

   Монография представляет собой попытку взглянуть на долгий путь, который проделала лингвокультурология как наука – от Вильгельма фон Гумбольдта до современных авторов. Из самого общего взгляда на современную лингвокультурологию следует, что все еще необходимо продолжать исследование одного из ее главных вопросов – проблемы механизмов связей языка и культуры; сам по себе термин «лингвокультурология» также требует дополнительного теоретического обоснования. Одна из главных задач настоящей монографии – описать современную лингвокультурную ситуацию, лингвокультурные тенденции, которые должны проявиться в будущем. Автор стремился обосновать методологические рамки лингвокультурологии, показать, как примерно надо реализовывать тот лингвокультурологический подход, о котором так много говорят в последнее время.
   Для лингвистов-исследователей, методистов, преподавателей, аспирантов и всех, кто интересуется вопросами взаимосвязи языка и культуры.


Виктор Михайлович Шаклеин Лингвокультурология Традиции и инновации Монография

   Рецензенты:
   д-р филол.наук, проф. Н.Ф.Алефиренко;
   д-р филол.наук, проф. А.С.Мамонтов

ВВЕДЕНИЕ

   Настоящая монография представляет собой попытку взглянуть на долгий путь, который проделала лингвокультурология как наука – от Гумбольдта до современных авторов, а также определить методологические позиции лингвокультурологии будущего. Именно поэтому монография начинается с рассмотрений философских позиций отечественных и зарубежных исследователей, которые легли в основу современной лингвокультурологии. Это рассмотрение не носит сколько-нибудь критичного характера. Здесь отдается должное тем лингвокультурологам, которые готовили почву для современных исследований. Однако что касается современных исследователей, то взгляд на их работы получился весьма критичным. К этому привело не столько желание автора выступить с позиции критики науки в целом и персоналий, сколько некоторые объективные посылки, с которыми мало, кто станет спорить. Так, из самого общего взгляда на современную лингвокультурологию следует, что в теоретическом плане она недостаточно продвинулась со времен Гумбольдта и Потебни. Все еще требует решения один из главных вопросов лингвокультурологии – вопрос о механизмах связей языка и культуры. Более того, сам по себе термин «лингвокультурология» также требует дополнительного теоретического обоснования.
   Вероятно, современные исследователи, обосновывая связи языка и культуры, взяли слишком высокую планку, поставили перед собой сверхсложную задачу. Язык и культура, конечно, взаимосвязаны, но не до такой степени и не теми связями, как это иногда представлено в современных лингвокультурологических исследованиях.
   Но при всем при том лингвокультурология существует и ее существование в целом оправдано.
   Понимая все это, автор реализовал в настоящей монографии, возможно, не бесспорную попытку представить лингвокультурологию такой, какой она может быть – описывать прошлое, анализировать настоящее, прогнозировать свое дальне йшее развитие. Можно, конечно, требовать от лингвокультурологии и большего. Но каков при этом будет результат?
   Главной задачей настоящей монографии было описание современной лингвокультурной ситуации и лингвокультурных тенденций, которые должны проявиться в будущем. Иными словами, автор стремился обосновать некие методологические рамки лингвокультурологии, показать, как примерно надо реализовывать тот лингокультурологический подход, о котором так много говорят в последнее время.

Глава I. Формирование лингвокультурологии как автономного направления в лингвистике

1.1. Теоретические установки и научные концепции основателей лингвокультурологии

   В современной науке среди активно формирующейся системы дисциплин все более значимую роль играет лингвокультурология, возникшая как ответ на кризисное состояние классической лингвистики. Это молодое и дискуссионное, но весьма перспективное направление в науке, оформилось в 90-е годы ХХ века в результате попыток интегрировать культурологию и лингвистику. Появление лингвокультурологии обусловлено интересом к взаимодействию культуры и языка. Термин «лингвокультурология» появился в связи с работами В. Н. Телия, В. В. Воробьева, В.Т.Клокова, В. А. Масловой, Н. Д. Арутюновой, Ю. С. Степанова, В. И. Карасика, Н.Ф.Алефиренко, В.Аврамовой, Г.Ю.Богданович, И.Г.Ольшанского, Е.Е.Юркова, А.Н.Зиновьевой, Г.В.Токарева, Л.А.Городецкой и других исследователей.
   Развитие данного направления обусловлено стремлением к осмыслению феномена культуры как специфической формы существования человека в мире. При этом язык выступает в качестве средства интерпертации человеческой культуры, ментальности народа.
   Одной из актуальных проблем современной лингвокультурологии является проблема адаптации человека в окружающем его культурном пространстве, которое в настоящее время особенно сложно и противоречиво.
   Основной же и не всегда осознанной исследователями проблемой лингвокультурологии был и остается поиск механизмов взаимодействия языка и культуры. Важную роль в разрешении этой проблемы играет исследование языка как средства трансляции этнической культуры.
   Своеобразной задачей, практическим приложением лингвокультурологии выступает создание современных лингвокультурологических технологий, помогающих человеку в постижении культуры через углубленное понимание национального языка.
   Чрезвычайно сложно сказать, кому первому пришла в голову идея связать феномены языка и культуры. Скорее всего, в силу аксиоматичности данного факта, поиски в этом направлении не увенчаются конкретным ответом. При этом в качестве гипотезы можно высказать предположение о том, что связь культуры с языком первыми определили древние греки, когда те племена, которые не говорили по-гречески, назвали варварскими.
   Однако мы намеренно не станем углубляться в предлингвокультурологические гипотезы, остановившись лишь на концептуальных основах данного направления в лингвистике. Рассмотрим сначала концептуальные установки, на которых основываются главные идеи современной лингвокультурологии.

   В. фон Гумбольдт: формирование теоретических основ лингвокультурологии
   Принято считать, что начала лингвокультурологического подхода к языку связаны с переходом на междисциплинарную парадигму понимания общественного развития. Именно таким был подход к языку Вильгельма фон Гумбольдта, считающегося основателем не только лингвокультурологии, но и общего языкознания, и философии языка. Круг интересов этого выдающегося немецкого мыслителя, помимо языка и языкознания, охватывал философию, литературоведение, классическую филологию, теорию искусства, государственное право. Ему принадлежат переводы эсхиловского «Агамемнона» и «Пиндара». Он был дипломатом, принимавшим участие в европейских конгрессах, крупным государственным деятелем, антропологом, культурологом, ориенталистом. Возможно, именно такой широкий круг интересов, наряду со стремлением к теоретическому осмыслению своего научного опыта, позволили Гумбольдту
   Гумбольдт был первым среди лингвистов, который сознательно положил в основу своей концепции антропологический принцип, воедино связавший языковедческую, культурологическую и социологическую проблематику: «Язык следует рассматривать не как мертвый продукт. Но как созидающий процесс»[1]. Одним из первых в истории языкознания Гумбольдт обосновал системный характер языка, выйдя на собственно лингвокультурологическую проблематику. Гумбольдт приходит к выводу о том, что «в языке нет ничего единичного, каждый его элемент проявляет себя лишь как часть целого»[2]. Гумбольдт был убежден, что посредством языка можно «обозреть самые высшие и глубокие сферы и все многообразие мира»[3]. Он размышлял о совершенно новой форме сравнения языков. Задачу, стоящую перед сравнительным языкознанием, Гумбольдт сформулировал исходя из представлений о комплексности языковых процессов: «Главное здесь... верный и достойный взгляд на язык, на глубину его истоков и обширность сферы его действия»[4]. Отмежевываясь от традиционного подхода и философски осмыслив проблему генезиса языка, Гумбольдт переносит ее в такую плоскость, где фактор времени как бы иррелевантен. Его анализ ориентирован не на внешние факторы происхождения языка, а на внутренний генезис, связанный с развитием человека и общественной культуры.
   Гумбольдту удалось теоретически обосновать равновесие между языком, культурой и мышлением, и тем самым дать теоретическое обоснование основ лингвокультурологии. Гумбольдтовский способ рассмотрения языка в широком контексте связанной с ним проблематики в одинаковой мере отвечает требованиям как философии, культурологи, так и лингвистики. Перед нами попытка их интеграции, в которой преодолены односторонности данных наук. Способ рассмотрения ученым самых различных аспектов языка и связанной с ним проблематики, глубина и сила его аргументации убеждают, что Гумбольдт постепенно вырабатывает метод, посредством которого можно подойти к изначальному единству языка, культуры и мышления. Тем самым Гумбольдтом был заложен фундамент лингвокультурологического подхода к науке о языке.
   При этом выход Гумбольдта на лингвокультурологическую парадигму исследования не был лишь сугубо личностной заслугой этого ученого. Системность, широта и антропоцентричность рассмотрения материала исследования во времена Гумбольдта входила в научную традицию. Так, большинство исследователей учения В. Гумбольдта, в частности А.В.Гулыга, Р. Гайм, Г. В. Рамишвили, Г. Шпет, В.И.Постовалова, отмечают влияние идей немецкой классической философии на философскую концепцию языка В.Гумбольдта. В первую очередь упоминаются имена Гердера, Гегеля, Канта. Для позднего Канта основная задача философии состояла в ответе на вопрос: «Что такое человек?»[5]. Гумбольдт здесь примыкает непосредственно к Канту. Народ – такой же организм, как человеческий индивид. Эта мысль, зародившаяся в эстетических работах Гумбольдта, затем пронизывает его работы по философии и истории языка.
   Таким образом, и теоретико-методологическую базу лингвокультурологического подхода Гумбольдта составляет антропоцентризм XIX века. В соответствии с этим антропоцентризмом адекватное изучение языка должно производиться в тесной связи с культурой, сознанием и мышлением человека, его культурной и духовной жизнью.
   Всем своим анализом языка Гумбольдт показывает, что «язык разделяет природу всего органического, где одно проявляется через другое, общее в частном, а целое обладает всепроникающей силой»[6].
   Основным в лингвокультурологической концепции Гумбольдта является учение о тождестве «духа народа» и его языка («язык народа есть его дух и дух народа есть его язык – трудно представить себе что-либо более тождественное»). В этом положении идеи Гумбольдта перекликаются с идеями Шеллинга и Гегеля.
   Философия природы Шеллинга и его трансцендентальный идеализм основывались на тождестве «духа» и «природы». Субъект и объект неразрывно связаны в абсолютном разуме. Разум перестает быть чем-то субъективным или объективным, так как объект возможен только по отношению к мыслящему субъекту. Философия приходит к тождеству субъективного и объективного. Именно так подходит к пониманию языка и Гумбольдт: «Являясь по отношению к познаваемому субъективным, язык по отношению к человеку объективен... Сам по себе субъективный характер всего человечества снова становится для него чем-то объективным... Ибо объективное является тем, что, собственно, и должно быть постигнуто, и когда человек субъективным путем языкового своеобразия приближается к этому, он должен приложить новое усилие для того, чтобы отделить субъективное и совершенно вычленить из него объект»[7].
   Гегель выделяет два этапа в развитии языка: «...языки, на которых говорили народы в их неразвитом состоянии, достигали весьма высокой степени развития... Далее, является фактом, что с прогрессом цивилизации в обществе и государстве ... язык становится более бедным и менее расчлененным»[8]. Положение Гумбольдта об этапах развития языка перекликается с идеями Гегеля, а также с идеями Я. Гримма и немецких романтиков, что сближает Гумбольдта с традицией своего времени. По Гумбольдту, на первом этапе становления языка идет очень деятельное звукотворчество. Богатство и полнота форм языка компенсируют примитивные культура и мышление. На втором этапе развития языка бурно развиваются культура и мышление, а именно в это время каждый язык приобретает свой национальный колорит и характер; в развитии грамматической формы языка наступает застой. Гумбольдт, признавая искусственность деления на два периода, считает, что в истории человечества или определенного народа нет этапа, для которого было бы характерно одно строение языка. В этой связи можно сказать, что лингвокультурологический подход Гумбольдта имел свои предпосылки в лице философских и эстетических концепциях того времени.
   Вслед за Гердером Гумбольдт заинтересовался проблемами происхождения и генеалогии языка, сравнительного изучения языков и их классификации и роли языка «в развитии духа». Опираясь на терминологическую систему своего времени, под развитием духа Гумбольдт понимал развитие человеческой культуры. Гердер в своей статье «О возрастах языка» писал: «Благодаря языку народы постепенно учились мыслить, и благодаря мышлению они постепенно учились говорить»[9]. А. В. Гулыга приводит высказывание В.М.Жирмунского: «...Гердер является создателем первой исторической теории языка. Его учение о связи развития языка с развитием мышления, обусловленным в конечном счете развитием человеческого общества, легло в основу философии языка В.Гумбольдта, Штейнталя, Потебни»[10].
   На формирование лингвокультурологической концепции Гумбольдта повлияли также идеи Фридриха и Августа-Вильгельма фон Шлегелей, созданная ими типологическая классификация языков. Кроме того, как уже было указано выше, формирование воззрений Гумбольдта шло в свете немецкой классической философии (И.Кант, Г.В.Ф.Гегель, В.Ф.Шеллинг, Ф.Г.Якоби и др.). Одновременно и идеи Гумбольдта явились одним из источников философской антропологии, параллельного изучения языка и культуры.
   Из числа наиболее фундаментальных трудов Гумбольдта по языкознанию следует прежде всего назвать его сочинение «О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества», а также такие работы, как «Труд о басках» и «Лаций и Эллада». В них изложены общетеоретические взгляды Гумбольдта на язык и разработан ряд частных вопросов. Кроме того, проблемы общего языкознания и отдельные аспекты языка рассматриваются и уточняются в его многочисленных статьях: «О мышлении и речи», «О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития», «О влиянии различного характера языков на литературу и духовное развитие», «План сравнительной антропологии», «О двойственном числе» и др.
   В своей книге «Язык как деятельность» В.И.Постовалова выделяет следующие теоретико-методологические основы программы В.Гумбольдта[11]:
   1. Синтез натуралистического и деятельностного принципов изучения языка и человека: язык трактуется им как организм духа и как его само деятельность.
   2. Диалектический подход: видение объекта как внутренне противоречивого, антиномическая трактовка природы языка.
   3. Системно-целостный взгляд на язык: онтологически объект рассматривается как определенная целостность, хотя методологически и допускается известный аналитизм.
   4. Приоритет динамического, процессуального подхода над структурно-статистическим, приоритете описания живой речи над структурой языка.
   5. Трактовка языка как порождающего себя организма.
   6. Приоритет вневременного (панхронического) взгляда на язык над историческим анализом движения языка в конкретные эпохи.
   7. Сочетание интереса к живому разнообразию реально существующих языков и языку как общему достижению человечества.
   8. Отказ от описания языка только изнутри его самого; сопоставление языка с другими видами духовной деятельности человека, и прежде всего с искусством. Широкий контекст рассмотрения предмета изучения. Гумбольдт включает в число координат поля исследования языка следующие группы понятий (которые организованы в рамках его концепции в неразрывную целостность): 1) язык (языки); 2) человек, народ, человечество; 3) мир, природа; 4) мысль, мышление, мировидение; 5) дух, национальный дух; 6) цивилизация, культура, этнос; 7) деятельность, сила.
   9. Сочетание философски отвлеченного взгляда на язык со скрупулёзно-научным подходом к его изучению. В.И.Постовалова подчеркивает такую черту мышления В.Гумбольдта, как метафоричность: идея круга символизирует у Гумбольдта целостность, изолированность; огонь, пламя, вспышка символизируют деятельность духа, одухотворенность, поток, полет -вечное движение и изменение в мире и в языке и т.д.
   Многие рассуждения Гумбольдта существенно глубже концепций современной лингвокультурологии. Например, по Гумбольдту, сила культурного начала в самом своем существе человеку не доступна. Она открывается косвенно через свои проявления (язык и цивилизацию). Поскольку непосредственное проникновение в мир культуры невозможно, то всякое постижение его есть реконструкция, восстановление, предугадывание ее черт. Язык – главное проявление человеческой культуры. Проблема взаимоотношения языка и культуры становится одной из центральных в творчестве Гумбольдта. Между языком и культурой существует отношение воплощаемости; культура воплощается в языке.
   Таким образом, лингвокультурологическая концепция Гумбольдта выходит на уровень анализа цивилизационной составляющей этнической культуры, чего до сих пор не достигла современная лингвокультурология.
   Глубина лингвокультурологической концепции Гумбольдта проявляется и в том, что философски осмыслив проблему генезиса языка, Гумбольдт переносит ее на такую плоскость, где фактор времени как бы иррелевантен. Его рассмотрение ориентировано не на внешние факторы происхождения, а на внутренний генезис, усматривающий в языковой способности не только уникальный дар человека, но и его сущностную характеристику. Касаясь генезиса языка, В.Гумбольдт рассматривает два возможных допущения. Факт сложности строения языка может навести на мысль, будто эта сложность – явление вторичного характера, то есть результат постепенного усложнения простых структур в ходе времени, либо она продукт культуры его создателей. Гумбольдт опровергает как первое, так и второе допущение. Факт сложности языковой структуры не представляется ему достаточной логической основой для правомерности вышеуказанных допущений. «Для того, чтобы человек мог постичь хотя бы одно-единственное слово..., весь язык полностью и во всех своих взаимосвязях уже должен быть заложен в нем»[12]. «Каким бы естественным, – говорит он, ни казалось предположение о постепенном образовании языков, они могли возникнуть лишь сразу»[13].
   В понимании Гумбольдта, язык тесно связан с культурным развитием человечества и сопутствует ему на каждой ступени его развития, отражая в себе каждую стадию культуры. Языку «присуще очевидное для нас, хотя и необъяснимое в своей сути самодеятельное начало, и в этом плане он вовсе не продукт ничьей деятельности, а непроизвольная эманация духа, не создание народов, а доставшийся им в удел дар, их внутренняя судьба»[14].
   Согласно его концепции целостности языка, нашедшей свое завершение в понятии внутренней формы языка, каждый, даже мельчайший языковой элемент, не может возникнуть без наличия пронизывающего все части языка единого принципа формы.
   Лингвокультурологическая концепция помогала Гумбольдту разобраться в проблеме происхождения языка. Гумбольдт критиковал распространенную идею о том, что возникновению языка, якобы, предшествовали мыслительные усилия его создателей. По Гумбольдту, сознательным творением человеческого рассудка язык объяснить невозможно. «Именно из самого первобытного состояния мог возникнуть язык, который сам есть творение природы», но «природы человеческого разума»[15]. Гумбольдт тем самым подчеркивает уникальность языка как культурного феномена и обращает наше внимание, с одной стороны, на неосознанную форму его существования, а с другой стороны, – на его интеллектуальную активность, заключающуюся в «акте превращения мира в мысли»[16]. Это означает, что, «с необходимостью возникая из человека», язык «не лежит в виде мертвой массы в потемках души, а в качестве закона обусловливает функции мыслительной силы человека»[17].
   Язык, по словам Гумбольдта, представляет собой «вечно порождающий себя организм», создание которого обусловлено внутренней потребностью человечества.
   Одна из центральных в лингвокультурологической концепции Гумбольдта – проблема соотношения языка и мышления. Практически все его сочинения по языкознанию в большей или меньшей степени затрагивают этот вопрос. В специально посвященной ему небольшой статье («О мышлении и речи») Гумбольдт видит сущность мышления в рефлексии, т.е. в различении мыслящего и предмета мысли. Далее в этой же статье через мышление он дает определение языка, подчеркивая этим их тесную связь: «Чувственное обозначение единств, с которыми связаны определенные фрагменты мышления для противопоставления их как частей другим частям большого целого, как объектов субъектам, называется в широчайшем смысле слова языком»[18].
   В рамках своей лингвокультурологической концепции Гумбольдт высказывает идею о том, что человек ищет знак, с помощью которого он мог бы представить целое как совокупность единств. Когда он подыскивает эти знаки, его рассудок занят различением, расчленением, анализом. Далее он строит целое, синтезирует понятия, допускающие свободную обработку, вторичное разъединение и новое слияние. «В соответствии с этим, – пишет Гумбольдт, – и язык выбирал артикулированные звуки, состоящие из элементов, которые способны участвовать в многочисленных новых комбинациях»[19]. Мысль, деятельность – вполне субъективные, – в слове становятся чем-то внешним и ощутимым, становятся объектом, внешним предметом для себя самих и посредством слуха, уже как объект, возвращается к первоначальному источнику. Мысль при этом не теряет своей субъективности, так как произнесенное мной слово остается моим. Только посредством объективирования мысли в слове может из низших форм мысли образоваться понятие. Связь языка и мышления настолько безусловна, что «язык есть обязательная предпосылка мышления и в условиях полной изоляции человека»[20]. Но язык обычно развивается только в обществе и человек понимает себя только тогда, когда на опыте убедится, что его слова понятны и другим людям.
   Антропологическая составляющая лингвокультурологической концепции Гумбольдта проявляется в его идее о том, что необходимая взаимосвязанность, взаимообусловленность, взаимовлияние языка и мышления является тем фактором, который «делает человека человеком», отличая его от остальной природы. Природный звук, по Гумбольдту, завершает лишь «чувство», мысли же необходим язык: «хотя чувство везде сопровождает даже самого образованного человека, он тщательно отличает свой экспрессивный крик от языка. Если он настолько взволнован, что не может даже и подумать отделить предмет от самого себя даже в представлении, у него вырывается природный звук, в противоположном случае он говорит и только повышает тон по мере роста своего аффекта»[21].
   Связь языка и мышления обуславливает и особый взгляд Гумбольдта на происхождение языка. По его мнению, зарождение языка не может происходить по отдельным кусочкам или отдельным словам: «Для того, чтобы человек мог понять хотя бы единственное слово не просто как душевное побуждение, а как членораздельный звук, обозначающий понятие, весь язык полностью и во всех своих связях уже должен быть заложен в нем». Так как в языке нет ничего единичного, и «каждый отдельный его элемент проявляет себя лишь как часть целого»[22]. Надо отметить, что это последнее положение получило многообразную интерпретацию лишь у языковедов XX века, положивших понятия системы и структуры в основу своих лингвистических теорий.
   В работе «О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества» Гумбольдт выдвигает тезис: «Язык не есть продукт деятельности, а деятельность»[23]. Он подчеркивает, что истинное определение языка как энергеий может быть только генетическим. «Язык представляет собой постоянно возобновляющуюся работу духа, направленную на то, чтобы сделать артикулируемый звук пригодным для выражения мысли». Форма языка при этом рассматривается как нечто «постоянное и единообразное в этой деятельности духа»[24].
   «Генезисная дефиниция» (применяемая как к энергейе, так и к форме) – это не определения языка как эргона, то есть в состоянии статики, а рассмотрение его в действии, выявляющее одновременно и сущность языка. Понимаемая подобным образом форма языка не является «плодом научной абстракции»; она имеет «реальное бытие» не в «языках вообще», а в отдельных языках. Поле и граница действия энергеий измеряются измеряются масштабом объема формы конкретного языка.
   Противопоставление «эргон-энергейя» соотносится с другим противопоставлением: «Язык есть не мертвый продукт, а созидающий процесс»[25].
   В рамках гумбольдтовской лингвокультурологической концепции язык и все связанное с ним предстают то как нечто готовое, законченное, то как пребывающее в процессе формирования. Так, с одной точки зрения, материал языка предстает как уже произведенный, а с другой – как никогда не достигающий состояния завершенности, законченности. Развивая первую точку зрения, Гумбольдт пишет, что каждый народ получает с незапамятных времен материал своего языка от прежних поколений, и деятельность духа, трудящаяся над выработкой выражения мыслей, имеет дело уже с готовым материалом и соответственно не творит, а только преобразует. Развивая вторую точку зрения, Гумбольдт замечает, что состав слов языка нельзя представлять готовой массой. Не говоря о постоянном образовании новых слов и форм, весь запас слов в языке, пока язык живет в устах народа, есть непрерывно производящийся и воспроизводящийся результата словообразовательных сил. Он воспроизводится, во-первых, целым народом, которому язык обязан своей формой, в обучении детей речи и, наконец, в ежедневном употреблении речи.
   В языке как в «вечно повторяющейся работе духа» не может быть ни минуты застоя, его природа – непрерывное развитие под влиянием духовной силы каждого говорящего. Дух непрестанно стремится внести в язык что-либо новое, чтобы, воплотив в него это новое, опять стать под его влияние.
   Таким образом, Гумбольдт предвосхитил современную лингвокультурологическую концепцию, т.е. обственно современное понимание языка как постоянно развивающейся сущности, связанной с развитием культуры и общества.
   Гумбольдт полагает, что в языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать за частью, а «вечно порождающий себя организм, в котором законы порождения определенны, но объем и в известной мере также способ порождения остаются совершенно произвольными»[26]. В качестве примера Гумбольдт рассматривает усвоение языка детьми, что представляет собой не только ознакомление со словами, не простая закладка их в памяти и не подражательное лепечущее повторение их, а рост языковой способности с годами и упражнениями.
   В языке образуется запас слов и правил, посредством которых он в течение тысячелетий становится самостоятельной силой. Как справедливо отмечет Потебня, хотя речь живого человека или мертвого языка, изображенная письменами, оживляется только тогда, когда читается и произносится, хотя совокупность слов и правил только в живой речи становится языком; но как эта «мумие образная или окаменелая в письме речь, так и грамматика со словарем действительно существуют и язык есть столько же деятельность, сколько и произведение»[27].
   Термин «энергейя» впервые встречается именно в главе «Форма языков» (§ 8 «Введения» в труде В.Гумбольдта «О различии строения человеческих языков и его влияния на духовное развитие человечества»). Как будто не должно быть ничего общего между «энергейей» и «формой» обычно понимаемой статически.
   Рассмотрение же представленных именно в этой главе отдельных высказываний Гумбольдта приводит нас к убеждению, что его концепция формы языка с необходимостью связана с идеей «энергейи». Поскольку понятие формы истолковывается по-разному, Гумбольдт считает необходимым с самого же начала разъяснить, в каком смысле он его употребляет.
   Для установления определенной корреляции между понятиями энергейи и формы можно привести следующие высказывания. Рассматривая язык как энергейю, Гумбольдт пишет: «Язык представляет собой постоянную работу духа, направленную на то, чтобы сделать артикулируемый звук пригодным для выражения мысли»[28]. А в форме языка (которая “отнюдь не только так называемая грамматическая”) он дает такое определение: «Постоянное и единообразное в этой деятельности духа, возвышающей членораздельный звук до выражения мысли, взятое во всей совокупности своих связей и систематичности, и составляет форму языка»[29].
   Согласно лингвокультурологической концепции Гумбольдта, очевидна связь языка с культурной деятельностью человека. Поскольку язык есть культурная деятельность (а не продукт ее), эта деятельность, по Гумбольдту, должна протекать определенным образом, т.е. в определенной форме. По сути дела, эта форма и обеспечивает систематичность и своеобразие деятельности языка; и «в действительности она представляет собой индивидуальный способ, посредством которого народ выражает в языке мысли и чувства». Иными словами, то своеобразие и та систематичность, которые наблюдаются в проявлении деятельности языка, обуславливаются его связью с народом, с его национальным характером, с его образом мышления, почему и оказывается возможным утверждать, что «языки всегда имеют национальную форму, являясь непосредственно и собственно национальным творением». Форма каждого языка является неповторимо индивидуальным образованием, хотя в своих существенных чертах она и схожа для всех языков. Она – «духовная настроенность говорящих на одном языке», «индивидуальный порыв, посредством которого тот или иной народ воплощает в языке свои мысли и чувства»[30].
   Гумбольдт дает определение формы языка и одновременно отмечает, что «определение формы языка представляется научной абстракцией». Сознательно прибегая к довольно элементарной формулировке, он отмечает, что внутренняя форма языка обуславливает то, что его деятельность протекает так, а не иначе, использует такие средства, а не иные. «Характерная форма языка отражается в его мельчайших элементах, и вместе с тем каждый из этих элементов тем или иным и не всегда ясным образом определяется языком»[31]. При этом Гумбольдт прибегает к метафорическому сопоставлению: конкретные языки «можно сравнить с человеческими физиономиями: сравнивая их между собой, живо чувствуешь их различия и сходства, но никакие измерения и описания каждой черты в отдельности и в их связи не дают возможность сформулировать их своеобразие в едином понятии»[32].
   Предвосхищая современное понимание языка, Гумбольдт различает «внутреннюю форму языка» как глубинный принцип его порождения, определяющий собой все своеобразие языковой организации, и «внешнюю форму языка» (звуковую, грамматическую и т.д.), в которой проявляется и воплощается внутренняя форма.
   «Форме противостоит, конечно, материя», и на основе своих суждений Гумбольдт приходит к заключению: «В абсолютном смысле в языке не может быть материи без формы». Деятельность языка всегда протекает в определенной форме, и если ее отнять, останется неорганизованная, хаотичная груда материи, поэтому «понятие языка существует и исчезает вместе м понятием формы, ибо язык есть форма и ничего кроме формы». Ведь даже то, что в языке «в одном отношении считается материей, в другом отношении оказывается формой». Заимствуя чужие слова, язык может трактовать их как материю, но материей они будут лишь по отношению к данному (заимствующему) языку, а не сами по себе.
   Для формирования концепции современной лингвокультурологии чрезвычайно важно, что Гумбольдт не раз подчеркивал значение понятия формы как основы для описания языков. «По разрозненным элементам нельзя познать то, что есть высшего и тончайшего в языке. ... Расчленение языка на слова и правила – это лишь мертвый продукт научного анализа»[33]. Понятие формы, как считает Гумбольдт, открывает исследователю путь к постижению тайн языка, к выяснению его сущности. Пренебрегая этим путем, он непременно проглядит множество моментов, и они останутся неизученными. Без объяснения останется масса фактов, и, наконец, «отдельные факты будут представляться изолированными там, где в действительности их соединяет живая связь»[34]. Частности должны включаться в понятие формы языков не в виде изолированных фактов, а «лишь постольку, поскольку в них вскрывается единый способ образования языка»[35].
   Стоя на позициях лингвокультурологии, Гумбольдт задается вопросом, на который в то время не было ответа, – как же можно постичь эту самую форму языков, каким путем пойти в ее изучение? Его ответ предвосхищает позиции современной лингвистики и лингвокультурологии, его можно постичь и уловить только в связной речи, изучая язык как всю совокупность актов речевой деятельности. Ведь форма языка – это синтез отдельных элементов в «их духовном единстве».
   В своих исследованиях Гумбольдт затронул важные для его времени проблемы культурно-философского характера, связанные с выявлением отношения понятий «народ» и «язык». Под «народом», «нацией» понимал не что иное, как культуру. Именно в таком терминологическом варианте мы и должны читать Гумбольдта.
   Гумбольдт считает «нацию» (для него это почти то же самое, что и «народ») такой формой «индивидуализации человеческого духа», которая имеет «языковой» статус. Считая нацию духовной формой человечества, имеющей «языковую определенность»[36], специфику этой формы он усматривает главным образом в языке, хотя при этом подчеркивает, что в формировании нации, помимо языка, участвуют и другие факторы: если нами нации назывались духовной формой человечества, то этим совершенно не отрицались их реальность и их земное бытие; такое выражение мы выбирали только потому, что здесь вопрос касался рассмотрения их (наций) интеллектуального аспекта.
   По версии Гумбольдта, так как деление человечества на языки совпадает с делением его на народы (в современном понимании – на культуры), то по Гумбольдту, между языком и «народом» существует необходимая корреляция. «Язык и духовная сила народа развиваются не отдельно друг от друга и последовательно один за другой, а составляют исключительно и нераздельно одно и то же действие интеллектуальной способности». «Хотя мы и разграничиваем интеллектуальную деятельность и язык, в действительности такого разделения не существует»[37].
   Каков же точный смысл употребления понятия «дух народа» в работах В. Гумбольдта? Следует помнить, что он обсуждает этот вопрос с связи с выявлением условий и причин различия языков. Считая недостаточным один лишь звуковой фактор для объяснения различия и специфики языков, он ищет более «высокий принцип», который по его мнению, объяснит и подтвердит различие конкретных языков («В практических целях очень важно не останавливаться на низшей ступени объяснения языковых различий, а подниматься до высшей и конечной...»[38]. Различие языков эмпирически связано с различием народов и их культур; нельзя ли это различие, то есть специфику языков, объяснить исходя из «духа народа» как из более высокого принципа? Гумбольдт ввел понятие «дух народа» в сравнительное языкознание как понятие необходимое, однако, его трудно постичь в чистом виде: без языкового выражения «дух народа» – неясная величина, знание о которой следует извлечь опять-таки из самого языка, язык же толкуется не только как средство для постижения «духа народа», но и как фактор его создания.
   Со всей очевидностью из исследований Гумбольдта следует, что «дух народа» для него – это культура народа в ее широком понимании.
   Тут как бы замкнулся заколдованный круг: дух народа как «высший принцип», обусловливая различие и специфику языков, со своей стороны сам нуждается в объяснении через язык. Гумбольдт разъясняет такое рассуждение: «Не будет заколдованного круга, если языки считать продуктом силы народного духа и в то же время пытаться познать дух народа посредством построения самих языков: поскольку каждая специфическая духовная сила развивается посредством языка и только с опорой на него, то она не может иметь иной конструкции, кроме как языковой»[39].
   В понимании Гумбольдта, правильность и богатство развития языка прямо пропорционально связаны с соразмерностью воздействия на язык силы национальной культуры (по Гумбольдту, язык преобразуется с каждой новой ступенью духа). «Всеми своими корнями и тончайшими их фибрами он (язык) сплетен с силой национального духа, и чем соразмернее действует на язык сила национального духа, тем правильнее и богаче развитие языка»[40]. Что может в языке зависеть от действия духа? – прежде всего от народного духа зависит сам принцип образования языка. Влияние духа расширяется также на структуру языка и образование форм.
   Языки, соответственно, также обладают силой, воздействующей на культуру народа. И это воздействие носит всесторонний и гармоничный характер. По Гумбольдту, языки – это колеи, по которым культура народа совершает свое течение, или, при другом сравнении.
   В 1801 году в своих фрагментах монографии о басках Гумбольдт выдвинул тезис о том, что разные языки – это не различные обозначения одного и того же предмета, а «различные видения» его, т.е. видение предмета с разных культурных позиций. Тезис о «языковом мировидении», с чисто эмпирической точки зрения содержит мысль о том, что различие языков не сводится к одному лишь звуковому фактору. Язык не есть ряд готовых этикеток к заранее данным предметам, не их простое озвончение, а промежуточная реальность, сообщающая не о том, как называются предметы, а, скорее, о том, как они нам даны.
   Языком охватываются преимущественно объекты, входящие в круг потребностей и интересов человека, и отображаются не столько чисто субстанциональные свойства внеязыкового мира, а, скорее, отношение человека к нему.
   Эти отношения в различных языках преломляются по-разному, через свойственное каждому языку семантическое членение. Соответственно, можно предположить, что в наших высказываниях о вещах и явлениях мы до некоторой степени следуем и тем ориентирам, которые предначертаны семантикой национального языка. Следовательно, звучание соединяется не с предметом непосредственно, а через семантически переработанные единицы, которые уже в качестве содержательных образований могут стать основой самого акта обозначения и культурно обусловленной речевой коммуникации.
   Для понимания формирования современной лингвокультурологической парадигмы важно, что положения Гумбольдта о том, что язык определяет отношение человека к объективной действительности и его поведение, легли впоследствии в основу теории Э. Сепира – Б. Уорфа, согласно которой язык упорядочивает поток впечатлений действительности, и в основу неогумбольдтианской лингвистической теории Л. Вейсгебера, согласно которой язык превращает окружающий мир в идеи, «вербализует» мир.
   Отражая научную моду своего времени, Гумбольдт утверждал, что главной лингвистической дисциплиной, по Гумбольдту, является сравнительное языковедение, в основу которого должно быть положено не только собственно сравнение языков, но и сравнение культур их носителей. То общее, на чем оно строится, – это общечеловеческая языковая способность «превращения мира в мысли». Хотя общее свойство языковой способности охватывает все человечество, однако, эта способность не реализована в одном общечеловеческом языке и одной общечеловеческой культуре, а осуществляется в многообразии языков и культур.
   Для понимания значимости лингвокультурологической концепции Гумбольдта следует сказать, что ученый не ограничивался выявлением отношений языка и культуры. Лингвокультурологическая концепция Гумбольдта характеризуется учетом индивидуально-психологического фактора. По Гумбольдту, каждого человека как индивидуальность, даже независимо от языка, можно считать особой позицией в видении мира, поэтому ко всякому объективному восприятию неизбежно примешивается субъективное. «И поскольку на язык одного и того же народа воздействует субъективность одного рода, ясно, что в каждом языке заложено самобытное миросозерцание»[41]. Каждый язык содержит всю структуру понятий и весь способ представлений определенной части человечества. Отсюда и конечная цель языкознания, по Гумбольдту, – Это «тщательно исследование разных путей, какими бесчисленные народы решают всечеловеческую задачу постижения мира путем языка»[42].
   Актуальность учения Гумбольдта о языке для современной лингвокультурологии можно сформулировать и увидеть в виде антиномий, в существовании которых он видел диалектику языка. В работе «О сравнительном изучении...» Гумбольдт писал, что «сущность языка беспрерывно повторяется и концентрически проявляется в нем самом; уже в простом предложении, основанном на грамматической форме, видно ее завершенное единство, и так как соединение простейших понятий побуждает к действию всю совокупность категорий мышления, где положительное есть отрицательное, часть – целое, единичное – множественность, следствие – причина, случайное – необходимое, относительное – абсолютное, измерение в пространстве – определение во времени, где одно ощущение находит себе отклик в другом, то как только достигается ясность и определенность выражения простейшего соединения мысли, в изобилии слов оказывается представленным язык как целое»[43]. Язык как целое состоит из противоречащих друг другу понятий, именно эта противоречивость и определяет характер языка.
   Предвосхищение гипотезы лингвистической относительности можно увидеть в том, что, по Гумбольдту, с одной стороны, язык есть орган, образующий мысль. Без языка невозможно образование понятий; понятие не может отрешиться от слова; слово является единством звука и понятия. С другой стороны, «дух человека» постоянно стремится освободиться от уз языка, ибо «слова стесняет внутреннее чувство».
   В определенном смысле Гумбольдта можно считать и основателем современной семиотики. Слова, по Гумбольдту, – культурно обусловленные знаки отдельных понятий, слово облекается в звуковую форму. Звуки и понятия по природе своей различны: звук служит для человека представлением предмета; понятие является выражением нашего взгляда на предмет, формирование понятий представляет собой внутренний процесс. Что касается мотивированности элементов языка, то они обусловливаются внутренними закономерностями языка, всей его структурой.
   Являясь по отношению к познаваемому субъективным, язык по отношению к человеку объективен. «Язык мне принадлежит, так как я воспроизвожу его моею собственной деятельностью; но так как я воспроизвожу его так, а не иначе потому, что так говорят и говорили все поколения, передававшие его друг другу до настоящего времени, то меня, очевидно, ограничивает самый язык»[44].
   По своей сущности язык есть нечто постоянное и вместе с тем в каждый данный момент преходящее. Постоянное развитие – основа существования языка.
   Как культурное явление язык принадлежит одновременно и отдельному человеку, и всему коллективу. Всякий язык раскрывается во всей своей полноте только в живом употреблении, в речи говорящего лица. «Языки можно считать творением народов и в то же время они остаются творением отдельных лиц»[45]. Язык выражает мировоззрение отдельного человека, но человек всегда зависит от народа, которому принадлежит.
   «Язык как масса всего произведенного живою речью, не одно и то же, что самая речь эта в устах народа»[46]. То есть язык как целое отличается от отдельных актов речевой деятельности.
   Окончательное культурное значение слова получают только в речи отдельного лица. Но особенность общения состоит, по Гумбольдту, в том, что говорящий и слушающий воспринимают один и тот же предмет с разных стороны вкладывают различное, индивидуальное содержание в одно и то же слово. Отсюда следует, что «никто не принимает слов совершенно в одном и том же смысле, и мелкие оттенки значений переливаются по всему пространству языка, как круги на воде при падении камня. Поэтому взаимное разумение между говорящими в то же время есть недоразумение, и согласие в мыслях и чувствах в то же время и разногласие»[47].
   В 20-х годах XX века, главным образом, в Германии и США возникает неогумбольдтиансткое направление современного языкознания, характеризующееся преимущественным вниманием к семантической стороне языка, стремлением изучать язык в тесной связи с культурой данного народа, а также процессами мышления и познания. Основные положения европейского неогумбольдтианства были сформулированы Л.Вайсгербером, Й.Триром, Х.Гиппером и др.[48]Согласно им, язык определяет мышление человека и процесс познания, поэтому люди, говорящие на разных языках, создают различные картины мира.
   Таким образом, учение Гумбольдта предвосхитило современный – лингвокультурологический – подход к языку. Основная заслуга Гумбольдта перед современной наукой состоит в том, что немецкий ученый впервые сумел теоретизировать связь развития национального языка с развитием национальной культуры.

   А.А.Потебня: творческое освоение учения Гумбольдта и формирование перспективных установок лингвокультурологии
   А.А. Потебня был первым из лингвистов, который смог системно освоить и донести до широкой научной общественности Российской империи и остального славяноязычного мира учение Гумбольдта о языке. Во многом поэтому Потебня стал одним из тех представителей отечественной мысли XIX века, философско-лингвистические позиции которого существенно повлияли на развитие лингвистики и лингвокультурологии в России.
   Освоение учения Гумбольдта о языке у Потебни начинается с ответа на вопрос о соотношении языка и мышления. Философ утверждает, «что область языка далеко не совпадает с областью мысли. В средине человеческого развития мысль может быть связана со словом, но в начале она, по-видимому, еще не доросла до него, а на высокой степени отвлеченности покидает его как не удовлетворяющее ее требованиям»[49]. Данный вывод Потебни можно считать не только освоением учения Гумбольдта, но и дальнейшим развитием этого учения.
   Важно, что Потебня глубже, чем кто-либо в XIX веке понял Гумбольдта. Отправным пунктом для понимания Гумбольдта Потебня взял положение о том, что язык есть орган образования культурно обусловленной мысли. Это положение он интерпретировал с позиций культурно-генетического эволюционизма – мировоззрения, усвоенного им от Гумбольдта. Русский ученый, таким образом, проник в самую сердцевину гумбольдтовского стиля мышления.
   Суть мировоззрения, о котором идет речь, Потебня изложил в заключении к книге «Мысль и язык» (1862). Он писал: «Известно, что истина, добытая трудом многих поколений, потом легко дается даже детям, в чем и состоит сущность прогресса; но менее известно, что этим прогрессом человек обязан языку. Язык есть потом уже условие прогресса народов, почему он орган мысли отдельного лица. Легко увериться, что широкое основание деятельности потомков, приготовляемое предками, – не в наследственности и физиологических расположениях тела и не в вещественных памятниках прежней жизни. Без слова человек остался бы дикарем...»[50].
   От В. Гумбольдта А. А. Потебня взял в первую очередь идиоэтнизм, положенный в основу идеи связи языка и культуры. Отсюда его критика универсализма в языкознании. Он писал: «Если бы языки были только средствами обозначения мысли уже готовой, образовавшейся помимо их, то из различия по отношению к мысли можно было бы сравнить с различиями почерков и шрифтов одной и той же азбуки... При таком положении дела было бы вероятнее, что скоро распространилось бы убеждение, что разница между языками лишь внешняя и несущественная, что привязанность к своему языку лишь дело привычки, лишенной глубоких оснований, то люди стали бы менять языки с такой же легкостью, как меняют платье»[51].
   Как остроумно заметил О.А.Радченко, «А. А. Потебня был самым первым неогумбольдтианцем»[52]. За «неогумбольдтианством» Потебни кроется его идиоэтнизм. А между тем у Гумбольдта он гармонично сочетался с универсализмом. К последнему же Потебня, в отличие от Гумбольдта, относился резко отрицательно. Исходя из гиперидиоэтнической точки зрения, он по существу отрицал какую-либо значимость логической (философской, универсальной) грамматики вообще и грамматики К. Беккера в частности. Мы находим у него, например, такие строки: «Логическая грамматика не может постигнуть мысли, составляющей основу современного языкознания и добытой наблюдением, именно, что языки различны между собою не одной только звуковой формой, но всем строем мысли, выразившемся в них, и всем своим влиянием на последующее развитие народов. Индивидуальные различия языков не могут быть понятны логической грамматике потому что логические категории навязываемые языку, народных различий не имеют»[53].
   Превознесением идиоэтнизма и недооценкой универсализма в языкознании объясняется инесправедливое отношение Потебни к К. Беккеру, которого он чересчур категорично противопоставлял Гумбольдту. В. Гумбольдт для него был только идиоэтнист, а Беккер – только универсалист. Между тем первый был не только идиоэтнист, но и универсалист. Потебня писал: «Разница между Гумбольдтоми Беккером та, что первый – великий мыслитель, который постоянно чувствует, что могучие порывы его мысли бессильны перед трудностью задачи, и постоянно останавливается перед неизвестным, а второй в нескольких мелких фразах видит ключ ко всем тайнам жизни и языка; первый, заблуждаясь, указывает новые пути науке, а второй только на себе доказывает негодность старых»[54].
   Если уж называть Потебню первым неогумбольдтианцем, то в том смысле, в каком обычно и говорят о немецких и американских представителях неогумбольдтианства – Э. Сепире, Б. Уорфе и др., имея в виду их сосредоточенность лишь на одной стороне гумбольдтианского учения о языке – идиоэтнической, но игнорируя его универсалистскую сторону. Между тем в концепции В. Гумбольдта присутствует не только идиоэтнизм, но и универсализм. Ее автор, в частности, писал: «...существует лишь Один язык, точно также как есть лишь Один род человеческий, и всякое различие меж расами не устраняет ни понятие человечества, ни возможность регулярного размножения. Это становится еще более ясным, если подумать о том, что и воздействующие на человека и тем самымна его язык условия окружающей природы по большому счету те же самые, и средства, которыми пользуются все языки как звуками, заключены не в слишком широкие границы... Во всех языках поэтому встречается единообразие, и была бы тщетной надежда отыскать в каком-либо из языков что-либо совершенно новое»[55]. В этих словах мы слышим голос убежденного универсалиста и продолжателя традиций философских (универсальных, логических) грамматик XVII–XVIII веков, против которых так страстно выступал Потебня. Универсализм, вместе с тем, гармонично уживается в концепции Гумбольдта с идиоэтнизмом.
   Своеобразным является и подход Потебни к рассмотрению коммуникативной функции языка, с его точки зрения, выражается самой культурной и общественной природой языка, а слово – это продукт не только индивидуального, но и общественного сознания, поскольку именно «общество предшествует началу языка»[56]. Процесс коммуникации – это всегда диалог внутри культуры, а поэтому в нем присутствует как понимание, так и непонимание, поскольку любое речевое высказывание как творческий акт неповторимо.
   Положение о языке как основе формирования этнически обусловленной мысли позволяет на деле показать роль слова в образовании последовательного ряда систем – фольклора, мифологии, науки, – охватывающих отношения природы человека. Такова главная задача истории языка, превращающаяся в грандиозную программу исторического исследования мысли. Отличительной чертой языковой концепции А.А. Потебни является всепроникающая семантичность. Семантический принцип последовательно проводится им по отношению к слову, поскольку именно оно является главным объектом семантических исследований ученого. Философ настаивает на необходимости изучения семантических рядов слов в более широком контексте развития языка и мышления. При изучении языка А.А. Потебня расширяет круг источников и фактов, подлежащих истолкованию. Примат слова сохраняется, однако включение его в этнографический контекст (обряды, ритуалы) позволяет перейти на новый уровень доказательств, присущих современным этнолингвистическим исследованиям. Феномен языка в исследованиях мыслителя самым тесным образом связан с культурой народа. Он видит в нем механизм зарождения мысли, в котором изначально присутствует творческий потенциал. «Язык есть средство не выражать уже готовую мысль, а создавать ее, он не отражение сложившегося миросозерцания, а слагающая его деятельность»[57].
   Равно, как и для Гумбольдта не меньшее значение, чем язык и мышление, имеют для ученого понятия «народность» и «народ». Язык, согласно утверждению философа, – это порождение «народного духа» и именно народ является для него творцом языка; но в то же время сам язык определяет национальные особенности народа или, говоря словами мыслителя, «народность».
   Очень многие идеи А.А. Потебни, высказанные им «по ходу дела», в дальнейшем будут положены в основу современной лингвокультурологии и семиотики. Так, его теория языка получит высокую оценку в работах А.Ф. Лосева и П.А. Флоренского, а исследования в области символики языка и художественного творчества привлекут самое пристальное внимание теоретиков учения о знаке.
   Философско-лингвистическая концепция Потебни остается современной и сегодня; она привлекает пристальное внимание специалистов из самых разных областей гуманитарного знания – истории науки, лингвистики, культурологии, семиотики, эстетики и поэтики.
   В примечаниях к «Философии имени» Лосев пишет: «Диалектика человеческого слова ближе всего подходит к тому конгломерату феноменологических, психологических, логических и лингвистических идей и методов, который характерен для исследования А. Потебни «Мысль и язык» ..., внося в него, однако, диалектический смысл и систему»[58]. В Примечениях к «Диалектике художественной формы» Лосев вновь пишет, что одним из его предшественников был А. А. Потебня, «развивший замечательное учение о взаимоотношении мысли и языка, если освободить его от ненужных психологических привнесений, и утверждающий, что «слово есть самая вещь», что «язык есть средство не выражать уже готовую мысль, а создавать ее», «орган самосознания, начало, организующее понимание вещи»[59].
   Сам Потебня считал свой метод психологическим, и к таковому направлению относит Потебню история языкознания, однако Лосев полагал, что метод Потебни вовсе не психологический, а конструктивно-феноменологический; сам же Потебня, не понимая этого, лишь пользуется психологическими терминами вроде образа, апперцепции, однако, «вкладывая в них совершенно не-психологический смысл»[60].
   Приведенные выше замечания намечают перспективу того, как надо читать Потебню: это значит освободить тексты Потебни от психологических привнесений, увидеть за психологической терминологией непсихологический смысл, внести во все построение Потебни диалектический смысл и систему. По объему это задача целого исследования, мы же здесь ограничимся анализом одного, но важнейшего для всей концепции Потебни понятия внутренней формы слова.
   Как изестно, Потебня внутренней формой слова называл «отношение содержания мысли к сознанию; она показывает, как представляется человеку его собственная мысль»[61]. Уже в этом определении есть несколько несообразностей. Безусловно, можно согласиться с тем, что внутренняя форма слова есть отношение, и именно отношение мысли к сознанию, если считать мысль за нечто объективно– внешнее по отношению к сознанию. Но Потебня так не считает, поскольку называет внутренней формой представление в сознании собственной мысли человека. Из этого следует, что в человеке есть какая-то сфера бессознательных мыслей, которые осознаются при помощи внутренней формы слова. Эту-то бессознательную сферу мысли Потебня, видимо, и называет душой; известно, душа человеческая – потемки, но если это так, то что же в них можно рассмотреть, как отграничить одну мысль от другой и осознать их? Если и мысль и ее осознание субъективны, то каким образом возникает объективно-языковая внутренняя форма слова? Кроме того, из приведенного определения следует, что и бессознательная мысль, и ее осознание предшествуют слову, слово с его внутренней формой – результат деятельности мысли и потом сознания. Однако, в другом месте Потебня признает, напротив, первичность слова по отношению к мысли в любой ее форме – чувственного ли образа, или понятия: «Потому же, почему разложение чуственного образа невозможно без слова, необходимо принять и необходимость слова для понятия»[62]. Но чтобы быть орудием, средстом создания понятия, слово должно просто быть. Выходит, что слово есть одновременно и средство и результат некоей деятельности; если унтер-офицерская вдова сама себя всего лишь высекла, то слово само себя произвело на свет.
   Читая текст Потебни дальше, мы видим уже иное содержание сознания: оно есть «совокупность актов мысли»[63]. Если мысль является содержанием сознания, то что же остается «в душе» за его пределами? Потебня отвечает, что «все в душе вне сознания не есть действительная мысль, а только стремление к ней»[64]. Коли так, то и внутренню форму уже нельзя называть отношением мысли к сознанию, а надо называть отношением стремления к мысли к сознанию; внутренняя форма слова в таком случае показывает, как представляется человеку его собственное стремление к мысли. Если бы только знать, что это такое – стремление к мысли?!
   Для того, чтобы понять механизмы того, как Потебня осваивал учение Гумбольдта, обратимся к некоторым языковым примерам «внутренней формы слова» в интерпретации Потебни. «Нетрудно вывести из разбора слов какого бы ни было языка, – пишет Потебня, – что слово собственно выражает не всю мысль, принимаемую за его содержание, а только один ее признак. Образ стола может иметь много признаков, но слово стол значит только постланное (корень стл тот же, что в глаголе стлать) и поэтому оно может одинаково обозначать сякие столы, независимо от их формы, величины, материала»[65]. Из этого следует, что в нашей душе есть богатый содержанием, то есть разнообразными признаками, образ предмета, который и есть неосознанная мысль. Осознание заключается в том, что образ разлагается на признаки, один из которых и становится внутренней формой слова. Однако мы должны все время помнить категоричное утверждение Потебни о том, что средством разложения чувственного образа является опять же слово. Итак, одно из двух: или слова еще нет, но оно уже в то же время есть и служит посредником, или нужно признать, что сначала слова существуют без внутренней формы и приобретают ее впоследствии, так сказать, в виде комиссионных за посреднические услуги. Если первое логически невозможно, то второе порождает несколько вопросов: откуда взялись слова с одной внешней формой и каким образом они могут служить посредниками при разложении чувственного образа-мысли? Слова с одной внешней формой суть междометия, возникшие как непосредственное выражение чувства. Из междометий-то, по мысли Потебни, и возникали наши обычные слова: «...слова должны были образоваться из междометий, потому что только в них человек мог найти членораздельный звук. Таким образом, первобытные междометия по своей последующей судьбе распадаются на такие, которые навсегда остались междометиями, и на такие, которые с незапамятных времен потеряли свой интеръекционный характер»[66]. Каким же образом это произошло? Оказывается, этот переход междометия в настоящее слово осуществляется ... посредством мысли: «междометие под влиянием обращенной на него мысли изменяется в слово»[67]. Возникает совершенно неразрешимое противоречие: с одной стороны, сама мысль становится сознательной при посредстве слова, а с другой стороны, слово возникает из междометия при посредстве обращенной на него, то есть вполне сознательной мысли.
   В некоторых своих концепциях Потебня не просто предвосхитил современную лингвокультурологическую теорию, но и, возможно, определил дальнейшие пути ее развития. Так, читая тексты Потебни, легко заметить, что в онтологии он придерживается солипсизма, учения, предвосхитившего современную ностратическую теорию. Так, в одном месте он говорит, что это иллюзия – считать, «будто мы видим, осязаем самые предметы, а не свои впечатления»[68]. Следовательно, Потебня разделяет основное положение солипсизма: мир есть мое представление. Правда, солипсизм Потебни не был последовательным: во-первых, он делает исключение для других людей, признавая их существование действительным, а не иллюзорным; без такого признания нельзя было бы говорить о языке, об общении (не с иллюзиями же общаться); во-вторых, он иногда все же говорит о предметах внешнего мира как сущих, например: некоторые слова (бык – bous) «имеют уже внутреннею формою не чувство, а один из объективных признаков обозначаемого ими предмета»[69](оставляем в стороне вопрос о том, как это, по Потебне, возможно). Солипсическая онтология необходимо требует сенсуалистской гносеологии. А. А. Потебня признает едва ли не самоочевидным основное положение сенсуализма: «...относительно познания давно уже известно, что nihil est in intellectu, quod non prius fuerit in sensu»[70]. Сенсуализм, как и солипсизм, также проводится непоследовательно и, можно сказать, очень наивно. Так, Потебня пишет: «Без всякого намерения со своей стороны человек замечает звуки своего голоса»[71]. Человек, конечно, слышит звуки своего голоса, как слышит звуки своего голоса и собака, но вот замечает их из всех животных только человек. Что значит заметить? Заметить значит выделить данное явление из ряда как разнородных, так и в особенности однородных явлений. Выделить же значит сравнить, для сравнения же необходимо иметь общее основание, то есть общую идею, например общую идею звука и тона, чтобы различать звуки по тонам.
   Таким образом, Потебня, критически оценивавший и развивавший позиции Гумбольдта и других авторов, работавших в направлении связей языка и культуры, ценен для нас не только с точки зрения его теоретических взглядов, но прежде всего как первый русский лингвокультуролог, заложивший основы данного направления в лингвистике именно в нашей стране.
   Основная же новаторская заслуга Потебни перед современной лингвокультурологией состоит в обосновании идеи того, что слово – есть означивание предмета; в этом смысле язык – явление интернациональное. Но способы этого означивания (по Потебне, «внутренняя форма слова») – глубоко национальны, культурно обусловлены. Согласно концепции Потебни, наблюдается взаимодействие и взаимовлияние означивания и формы означивания, т.е. взаимодействие структуры языка и этнических форм мышления. Следовательно Потебню можно считать не только правозвестником гипотезы лингвистической относительности Сепира-Уорфа, но и в каком-то смысле ученым, пошедшим дальше своих американских последователей.

   Э.Сепир и Б.Уорф: развитие теоретических основ лингвокультурологии В. фон Гумбольдта и А.А.Потебни в гипотезе лингвистической относительности
   Э.Сепир и Б.Уорф были теми исследователями, которые смогли на современном уровне развить одну из сторон учения Гумбольдта и Потебни. Условно их научные достижения принято именовать гипотезой лингвистической относительности Сепира – Уорфа. Мы также будем придерживаться данной научной традиции.
   Гипотеза Сепира – Уорфа, сыгравшая чрезвычайно важную роль в формировании современной лингвокультурологии, непосредственно связана с этнолингвистическими исследованиями американской антропологической школы. Формы культуры, обычаи, этнические и религиозные представления, с одной стороны, и структура языка – с другой, имели у американских индейцев чрезвычайно своеобразный характер и резко отличались от всего того, с чем до знакомства с ними приходилось сталкиваться исследователям в подобных областях. Это обстоятельство, по общепринятому мнению, и вызвало к жизни в американском структурализме представления о прямой связи между формами языка, культуры и мышления.
   В основу гипотезы лингвистической относительности легли две мысли Эдварда Сепира:
   1. «Язык, будучи общественным продуктом, представляет собой такую лингвистическую систему, в которой мы воспитываемся и мыслим с детства. В силу этого мы не можем полностью осознать действительность, не прибегая к помощи языка, причем язык является не только побочным средством разрешения некоторых частных проблем общения и мышления, но наш "мир" строится нами бессознательно на основе языковых норм. Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе, те или другие явления в зависимости от языковых навыков и норм своего общества».
   2. «В зависимости от условий жизни, от общественной и культурной среды различные группы могут иметь разные языковые системы. Не существует двух настолько похожих языков, о которых можно было бы утверждать, что они выражают такую же общественную действительность. Миры, в которых живут различные общества, – это различные миры, а не просто один и тот же мир, которому приклеены разные этикетки. Другими словами, в каждом языке содержится своеобразный взгляд на мир, и различие между картинами мира тем больше, чем больше различаются между собой языки»[72].
   Речь здесь идет о фактической позиции современной лингвокультурологии – об активной роли языка в процессе познания, о его эвристической функции, о его влиянии на восприятие действительности и, следовательно, на наш опыт: общественно и культурно сформировавшийся язык в свою очередь влияет на способ понимания действительности обществом. Поэтому для Сепира язык представляет собой культурно-символическую систему, которая не просто относится к опыту, полученному в значительной степени независимо от этой системы, а некоторым образом определяет наш опыт. Сепир следует в направлении, согласно которому различные наблюдатели одного и того же мира подходят к нему с несоизмеримыми системами понятий. Сепир находит много общего между языком и математической системой, которая, по его мнению, также «регистрирует наш опыт, но только в самом начале своего развития, а со временем оформляется в независимую понятийную систему, предусматривающую всякий возможный опыт в соответствии с некоторыми принятыми формальными ограничениями... (Значения) не столько обнаруживаются в опыте, сколько навязываются ему, в силу тиранического влияния, оказываемого языковой формой на нашу ориентацию в мире»[73].
   Развивая и конкретизируя идеи Сепира, Уорф проверяет их на конкретном материале языка и культуры хопи и в результате формулирует принцип лингвистической относительности. «Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категориями и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном – языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе в основном потому, что мы участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию...» «Это обстоятельство имеет исключительно важное значение для современной науки, поскольку из него следует, что никто не волен описывать природу абсолютно независимо, но все мы связаны с определенными способами интерпретации даже тогда, когда считаем себя наиболее свободными... Мы сталкиваемся, таким образом, с новым принципом относительности, который гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или, по крайней мере, при соотносительности языковых систем»[74].
   Уорф придал более радикальную формулировку мыслям Сепира, полагая, что мир представляет собой калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашей языковой системой. Так, условия жизни, культура и прочие общественные факторы воздействовали на языковые структуры хопи, формировали их и в свою очередь подвергались их влиянию, в результате чего оформлялось мировоззрение племени. «Между культурными нормами и языковыми моделями существуют связи, но не корреляции или прямые соответствия... Эти связи обнаруживаются не столько тогда, когда мы концентрируем внимание на чисто лингвистических, этнографических или социологических данных, сколько тогда, когда мы изучаем культуру и язык... как нечто целое, в котором можно предполагать взаимозависимость между отдельными областями»[75].
   Но главное внимание Уорф уделяет влиянию языка на нормы мышления и поведения людей. Он отмечает принципиальное единство мышления и языка и критикует точку зрения «естественной логики», согласно которой речь – это лишь внешний процесс, связанный только с сообщением мыслей, но не с их формированием, а различные языки – это в основном параллельные способы выражения одного и того же понятийного содержания и поэтому они различаются лишь незначительными деталями, которые только кажутся важными[76].
   Согласно Уорфу, языки различаются не только тем, как они строят предложения, но также и тем, как они членят окружающий мир на элементы, которые являются единицами словаря и становятся материалом для построения предложений. Для современных европейских языков, которые представляют собой одну языковую семью и сложились на основе общей культуры, характерно деление слов на две большие группы – существительное и глагол, подлежащее и сказуемое. Это обусловливает членение мира на предметы и их действия, но сама природа так не делится. Мы говорим: "молния блеснула"; в языке хопи то же событие изображается одним глаголом rеhрi – "сверкнуло", без деления на субъект и предикат.
   В языках американских индейцев одни слова, обозначающие временные и кратковременные явления, являются глаголами, а другие – существительными. В отличие от них в языке хопи существует классификация явлений, исходящая из их длительности. Поэтому слова «молния», «волна», «пламя» являются глаголами, так как все это события краткой длительности, а слова «облако», «буря» – существительные, так как они обладают продолжительностью, достаточной, хотя и наименьшей, для существительных.
   В то же время в языке племени нутка нет деления на существительные и глаголы, а есть только один класс слов для всех видов явлений. Таким образом, определить явление, вещь, предмет, отношение и т. п. исходя из природы невозможно; их определение всегда подразумевает обращение к грамматическим категориям того или иного конкретного языка[77].
   Языки американских индейцев обеспечивают искусственную изоляцию отдельных сторон непрерывно меняющихся явлений природы в ее развитии. Вследствие этого мы рассматриваем отдельные стороны и моменты развивающейся природы как собрание отдельных предметов. «Небо», «холм», «болото» приобретают для нас такое же значение, как «стол», «стул» и др.[78]Вопрос, таким образом, заключается в следующем: от чего зависит тип деления? Или: почему мы классифицируем мир именно таким, а не иным способом?
   Уорф утверждает не то, что членение явлений мира свойственно лишь языкам американских индейцев, а то, что у языков, сильно отличающихся друг от друга, различна также система анализа окружающего мира, различен тип деления на изолированные участки. Он усиливает свой тезис тем, что подчеркивает влияние языковых норм не только на процесс мышления, но и на восприятие людьми внешнего мира. Это положение явно сформулировано Сепиром и взято в качестве эпиграфа в одной из работ Уорфа: «Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе те или другие явления главным образом благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предполагают данную форму выражения»[79].
   Уорф исследует, каким образом категории пространства и времени фиксируются в языках американских индейцев, и приходит к выводу, что хопи не знает такой категории времени, которая свойственна нашим языкам, тогда как категория пространства сходна в обоих случаях. Наш язык не склонен проводить различия между выражениями «десять человек» и «десять дней», хотя такое различие есть: мы можем непосредственно воспринимать десять человек, но сразу воспринимать десять дней мы не можем. Это воображаемая группа, в отличие от «реальной» группы, которую образуют десять человек. Такие термины, как «лето», «зима», «сентябрь», «утро», «рассвет», также образуют множественное число и исчисляются подобно тем существительным, которые обозначают предметы материального мира. Уорф считает, что в этом отражаются особенности нашей языковой системы, и называет такое явление «объективацией», поскольку здесь временные понятия утрачивают связь с субъективным восприятием времени как «становящегося все более и более поздним» и объективируются как исчисляемые количества, т.е. отрезки, состоящие из отдельных величин, в частности длины, так как длина может быть реально разделена на дюймы. «Длина», «отрезок» времени мыслятся в виде одинаковых единиц, подобно, скажем, такой актуальности, как ряд бутылок[80].
   Сравнивая выражение времени в языках американских индейцев, Уорф отмечает, что множественное число и количественные числительные в языке племени хопи употребляются только для обозначения тех предметов, которые образуют или могут образовать реальную группу. Такое выражение, как «десять дней», не употребляют. Эквивалентом его может служить выражение, указывающее на процесс счета, а счет ведется с помощью порядковых числительных. Выражение «они пробыли десять дней» превращается в языке хопи в «они прожили до одиннадцатого дня» или «они уехали после десятого дня». Этот способ счета не может применяться к группе различных предметов, даже если они следуют друг за другом, ибо и в таком случае они могут объединяться в группу. Однако он применяется по отношению к последовательному появлению одного и того же человека или предмета, не способных объединиться в группу. «Несколько дней» воспринимается не как несколько людей, к чему склонны, по мнению Уорфа, наши языки, а как последовательное появление одного и того же человека[81]. Уорф считает необоснованным тот взгляд, согласно которому хопи, знающий только свой язык и идеи, порожденные культурой своего общества, должен иметь те же самые понятия времени и пространства, которые имеем мы и которые вообще считаются универсальными.
   В работах Уорфа рассматриваются главным образом фундаментальные представления – категории субстанции, времени, пространства, т.е. как раз те, которые, как можно предположить без привлечения дополнительных допущений, с наибольшей вероятностью должны были бы являться общими для всех людей. Поэтому, когда языки фиксируют в своих элементах понятия субстанции, времени и пространства, то в этих элементах исследователь с наибольшей вероятностью может обнаружить общее содержание.
   Уместный здесь вопрос может быть сформулирован так: о чем идет речь в таком обсуждении – о категориальной структуре человеческого мышления или о конкретном содержании соответствующих понятий? Если мы считаем, что категории являются формами мышления, то должны будем признать, что у нас нет оснований считать возможным «непредметное» мышление, не связанное с представлениями о предмете и его свойствах (которые навязываются нам категориями субстанции и акциденции). Точно так же вряд ли возможен естественный язык, лишенный всяких выразительных средств, позволяющих мыслить в немкачественно-количественные или пространственно-временные характеристики предметов. Единственный пункт в работах Уорфа, ставящий под сомнение «предметность» мышления, – утверждение, что в языке племени нутка нет деления на существительные и глаголы, а есть только один класс слов для всех видов явлений, – оставляет много неясностей. Сепир, напротив, настаивал на универсальности этого деления: «Какой бы неуловимый характер ни носило в отдельных случаях различение имени (существительного) и глагола, нет такого языка, который вовсе бы пренебрегал этим различением. Иначе обстоит дело с другими частями речи. Ни одна из них для жизни языка не является абсолютно необходимой»[82].
   Итак, исследования Уорфа ставят под вопрос всеобщность категорий мышления как форм связинекоторого мыслительного содержания.
   Грамматические значения языковых единиц оказываются, с такой точки зрения, связаны с «членением» мира с помощью грамматических категорий. Например, в английском языке слово «волна» – существительное, а в языке хопи – глагол. Оно принадлежит к разным грамматическим категориям, и тем самым язык в первом случае «принуждает» нас рассматривать волну как предмет, а во втором – как действие. Ответить на вопрос «что такое волна – предмет или действие?» без обращения к грамматическим категориям того или иного конкретного языка, по мнению Уорфа, невозможно. В этом выводе, который он обобщает до значения принципа, и заключается, очевидно, суть всей концепции.
   Рассмотрим вопрос о роли грамматических категорий и связанных с ними грамматических значений.
   В лингвистике принято различать грамматические и неграмматические значения, например, следующим образом. Значение называется грамматическим, если в данном языке оно выражается обязательно, т. е. всякий раз, когда в высказывании появляется элемент, значение которого может сочетаться с данным грамматическим значением; причем такие элементы образуют в языке большие классы и поэтому появляются в текстах достаточно часто. Если же некоторое значение выражается не обязательно и не появляется в текстах достаточно часто, то оно считается неграмматическим. С этой точки зрения значение числа в русском языке является грамматическим, так как всякое существительное обязательно имеет показатель числа – единственного или множественного. Грамматические правила русского языка вынуждают нас выражать это значение, независимо от того, считаем ли мы его существенным для сообщения или нет. Напротив, в китайском языке значение числа является неграмматическим: оно остается невыраженным, если нет нужды специально указывать число предметов, о которых идет речь. Значения, являющиеся грамматическими в одном языке, могут быть неграмматическими в другом. Более того, в соответствии с правилами того или иного языка может происходить принудительная категоризация грамматических значений.
   Можно предположить, что не всякое значение может быть грамматическим, так как трудно представить себе язык, в котором, скажем, различие между иволгой и сойкой выражалось бы грамматически. Обычно в качестве грамматических, т.е. подлежащих обязательному выражению, выступают более или менее абстрактные значения (времени, числа, деятеля, объекта, причины, цели, контакта, обладания, знания, ощущения, модальности, реальности, потенциальности, возможности, умения и т.п.). С лингвистической точки зрения представляют интерес те значения, которые хотя бы в некоторых языках являются грамматическими: именно они «входят» в структуру языка (правила кодирования сообщений), независимо от того, являются ли они в данном языке грамматическими или нет[83].
   Считается, что язык тем совершеннее, чем меньше доля выражаемой в высказывании обязательной информации, вынуждаемой исключительно правилами кодирования, а не существом сообщаемого. Разбирая латинскую фразу illa alba femina quae venit («та белая женщина, которая приходит»), Э. Сепир указывает, что логически только падеж требует в ней выражения; остальные грамматические категории или совершенно не нужны (род, число в указательных и относительных словах, в прилагательном и глаголе), или же не относятся к существу синтаксической формы предложения (число в существительном, лицо и время)[84]. Еще менее совершенен в этом отношении язык нутка. Грамматический строй этого языка вынуждает говорящего каждый раз, когда он упоминает кого-либо или обращается к кому-либо, указывать, является ли это лицо левшой, лысым, низкорослым, обладает ли оно астигматизмом и большим аппетитом. Язык нутка заставляет говорящего мыслить все эти свойства совершенно независимо от того, считает ли он соответствующую информацию существенной для своего сообщения или нет.[85]
   Глагольная система языка навахо резко отличается от обычной в европейских языках системы обилием категорий, описывающих все аспекты движения и действия. Грамматические категории навахского глагола заставляют классифицировать в качестве разных объектов движение одного тела, двух тел, более чем двух тел, а также движение тел, различных по форме и распределению в пространстве. Даже предметные понятия выражаются не прямо, но через глагольную основу, и поэтому предметы мыслятся не как таковые, а как связанные с определенным видом движения или действия[86].
   В этой связи можно допустить, что различие между иволгой и сойкой могло бы выражаться и с помощью грамматических значений. Если бы какое-нибудь племя знало только эти два вида птиц (или, по крайней мере, не очень большое их число), то в системе языка этого племени могли бы существовать такие глагольные окончания, одно из которых относило бы глагол («летит», «сидит», «клюет») к иволге, другое – к сойке, а третье – ко всем остальным птичкам или вообще предметам. В этом случае говорящий не мог бы сказать «летит», не указывая в то же время, что летит: иволга, сойка или что-либо третье – так же, как в русском языке мы не можем сказать «читал», не указывая одновременно, относится ли данное сообщение к существу мужского, женского или среднего рода: читал – читала – читало.
   Рассмотренный пример свидетельствует в пользу того, что в принципе любые лексические различия могут быть выражены с помощью грамматических категорий и тем самым представлены в качестве грамматических значений в каком-либо – пусть лишь возможном – языке. Безотносительно к языку нельзя указать никакой границы между лексическими и грамматическими значениями.
   Итак, язык, которым мы пользуемся и из круга которого можем выйти, лишь попадая в другой круг, предписывает нам соответствующую систематизацию и категоризацию мира. С такой точки зрения, языковая система априорна: она призвана организовать «калейдоскопический поток впечатлений»; синтез этого «чувственного многообразия» с языковой формой дает нам картину мира, которая может быть сходна с другими картинами только при сходстве или, по крайней мере, при соотносительности языковых систем: «Определить явление, вещь, предмет, отношение и т. п., исходя из их природы, невозможно; их определение всегда подразумевает обращение к грамматическим категориям того или иного конкретного языка»[87].
   Грамматические категории и соответствующие им значения более консервативны и изменяются гораздо медленнее, чем лексика. Это приводит к тому, что новое содержание, зафиксированное в лексических значениях языковых единиц, начинает противоречить грамматическим значениям с которыми оно оказывается связанным. Мы, например, знаем, что молния – это не предмет, подобно столу, стулу и т. д., и тем более сама по себе она не имеет никаких родовых признаков, хотя слово «молния» в русском языке – существительное женского рода. Так, одни грамматические категории кажутся нам совершенно «искусственными», не соответствующими ничему в реальности, как, например, категория рода имен существительных для неодушевленных предметов в русском языке, другие же – «естественными», указывающими на способы существования внешней реальности: категория числа, категория времени для глагольных форм и т. д.
   Современному обыденному сознанию свойственно отличать реальную действительность от мыслимой и параллельно этому – лексические значения (понятийный состав мышления) от грамматических форм их выражения. Но таким обыденное сознание было не всегда. Например, древний грек еще почти не отличал своего мышления от реального существования, самого себя от природы вообще: миф был для него целостной, окончательной, реально существующей действительностью. Что же касается понятия и слова, то даже в гораздо более поздние времена их неразличимость, единство, доходящее до полного тождества, находило свое выражение в термине λογος, не имеющем точного аналога в современных европейских языках. Грамматические характеристики слова не отличались от его понятийного содержания и вместе с этим последним переносились на реальную вещь. В определенном отношении можно сказать, что некоторые грамматические категории современных языков являются памятниками минувших эпох в развитии человеческого сознания. Так, например, категория рода имен существительных может рассматриваться, по-видимому, как рудимент анимистического сознания наших предков, которым физические предметы представлялись одушевленными существами. Лексические и грамматические значения дополняют друг друга и только в своем единстве образуют картину мира, фиксируемую в данном языке. С этой «дополнительностью» мы сталкиваемся при переводах с одного языка на другой: одна и та же информация в одних языках фиксируется в лексических, а в других – в грамматических значениях (например, перевод с русского языка на китайский влечет трансформацию грамматических значения числа в лексические).
   Наибольшее внимание конвенциональности лексики уделяют представители современного неогумбольдтианства, сторонники так называемой теории семантических полей – Л.Вайсгербер, Й.Трир и др.; с их точки зрения, лексический состав языка представляет собой классификационную систему, сквозь призму которой мы только и можем воспринимать окружающий мир, несмотря на то, что в природе самой по себе соответствующие подразделения отсутствуют. Содержащаяся в языке классификационная система вынуждает нас выделять в окружающем мире такие предметы, как «плод», «злак», и противопоставлять их «сорняку» с точки зрения их пригодности для человека. Мы выделяем «плод» и «злак» и противопоставляем их «сорняку» не потому, что сама природа так делится, а потому, что в этих понятиях зафиксированы различные способы, правила нашего поведения. Ведь по отношению к сорняку мы поступаем отнюдь не так, как к злаку. Это различие в способах нашего действия, зафиксированное словом, определяет и наше видение мира, и наше будущее поведение. Например, Уорф приводит ситуацию, в которой слово «пустой», примененное к порожним бензиновым цистернам, определяло неосторожное обращение с огнем работавших поблизости людей, хотя эти цистерны более огнеопасны из-за скопления в них паров бензина, чем наполненные.
   Тезис о существовании в языке более или менее специфической классификационной системы обычно не вызывает возражений; вопрос в том, насколько велико влияние языка и содержащейся в нем классификационной системы на восприятие мира. Где доказательства тому, что от той или иной терминологии зависит, например, восприятие цвета? Как показали исследования самых разнообразных языков, спектр «распределяется» различными языками по-разному.
   Проблема влияния лексики на восприятие содержит в себе минимум два вопроса:
   1) может ли человек воспринимать те явления, свойства – например, цвета – для которых в его родном языке нет специальных слов?
   2) оказывает ли лексика языка влияние на восприятие этих явлений на практике, в повседневной жизни?
   Количество названий цветов, а также их распределение по различным частям спектра в различных языках зависит в первую очередь от практической заинтересованности в различении цветов и в их обозначении, от частоты, с которой те или иные цвета встречаются во внешнем мире. Если, например, разбить цвета на три группы (ахроматические, красно-желтые и зелено-синие), то окажется, что в русском (как и в немецком, английском, французском языках) названий для хроматических цветов больше, чем для ахроматических, а для красно-желтой группы больше, чем для зелено-синей, в ненецком же языке названия распределены по всем этим группам равномерно. Одно из объяснений сравнительно высокого уровня развития в ненецком языке названий для ахроматических, а также для зеленых и синих цветов можно искать в практической значимости различения соответственных окрасок в условиях жизни на Крайнем Севере. И наоборот, объясняя причину отсутствия в языке африканского племени аранта особого слова для обозначения синего цвета, указывают, что в окружающей людей этого племени природе, за исключением неба, нет синего цвета. Слово, обозначающее желтый и зеленый цвет, может быть использовано людьми этого племени также для обозначения синего; однако из этого использования слов не следует, будто аранта смешивают эти цвета на деле, зрительно[88].
   Количество цветов, которые человеческий глаз способен различить в предметах, определяется в пределах примерно от пятисот тысяч до двух с половиной миллионов. Между тем число простых названий цвета (красный, лимонный), зарегистрированных в толковых словарях европейских языков, как правило, колеблется около сотни, а число составных названий (кроваво-красный, лимонно-желтый) равняется нескольким сотням. Налицо диспропорция между количеством цветов, различаемых глазом, и количеством их названий. Таким образом, человеческий глаз может воспринимать и те цвета и цветовые оттенки, для которых в языке нет названий, но человек быстрее и легче воспринимает и дифференцирует то, на что наталкивает его родной язык.
   Рассмотрение языка как динамической системы указывает на необходимость генетического подхода к анализу лексических значений: в самом деле, человеческое познание всегда обусловлено мышлением предшествующих поколений, зафиксированным в языке, в его лексическом составе. Многовековая практика языкового сообщества, сложившаяся система мышления аккумулировали и преобразовали коллективный эмпирический опыт, вследствие чего результаты восприятия всегда содержат в себе в большей или меньшей степени момент рациональной обработки. Мысль, опирающаяся на базу готовой языковой формы, возникает при прочих равных условиях быстрее и легче, чем мысль, не имеющая такой опоры в родном языке говорящего. Язык влияет на формирование новых мыслей через значения терминов, в которых так или иначе отразились и закрепились познавательная деятельность предыдущих поколений и их опыт; он сообщает возникающей мысли устойчивость и необходимую определенность. Уже в силу этого можно говорить о том, что значения терминов, определемые внешней действительностью, формируются не независимо от данного языка, а под влиянием эмпирического и рационального опыта предыдущих поколений, зафиксированного в системе языка.
   Язык не в одинаковой степени влияет на оформление мысли в разных случаях: так, можно предположить, что его роль здесь тем важнее, чем менее прямой и непосредственной является связь с соответствующим предметом внешней языку действительности. Например, хотя русский и английский языки по-разному формируют мысль о таких предметах, как рука и нога (русский язык направляет внимание на эти конечности как целое, без необходимости не отмечая, какая из их частей имеется в виду, а английский или французский выделяет ту или другую часть руки или ноги, даже когда в этом нет необходимости), все же сами эти предметы таковы, что легко усмотреть различие их частей и можно скоро приучиться к оформлению мысли о них как о двух различных частях, или, напротив, привыкнуть думать о них как о целом.
   Точно так же по-разному оформляют мысль русский и английский языки, с одной стороны, и французский и немецкий – с другой, когда речь идет о знании. Знать можно самые разные вещи: математику, правила уличного движения, немецкий язык, определенное лицо, номер его телефона и т. д., не задумываясь о том, что все эти виды знания существенно различны. Русский язык, так же как английский, ничего не «подсказывает» в этом отношении, не наталкивает на классификацию видов и разновидностей знания. Напротив, французский язык требует от пользующихся им, чтобы они обязательно различали знание как «понятие о чем-либо, или научное (теоретическое) знание» и знание как «практическое знание, умение», и обозначали эти два вида знания соответственно словами соnnaîtrе и savoir.
   В первом случае такие объекты мысли, как нога и рука, вполне понятны, определенны и без обозначения их словами: они доступны для непосредственного сенсорного восприятия и т. п. Поэтому особенности языкового оформления отходят на второй план, не имея существенного значения для самой мысли. Во втором же случае влияние языка (т.е. образование мысли под воздействием предшествующего общественного опыта, отложившегося в семантике языка) имеет большей частью решающее значение длявозникновения именно такой, а не иной мысли. Различать два вида знания, помимо отдельных частных случаев, и распределять по ним эти частные случаи, пользуясь такими широко обобщающими словами, как русское «знать» и английское to know, можно, лишь привлекая дополнительные лингвистические средства. И наоборот, усвоив вместе с языком привычку постоянно дифференцировать два вида знания посредством таких слов, как французские соnnaîtrе и savoir, трудно отвлечься от соответствующих различий и мыслить «знание вообще». Здесь оформление мысли оказывается неотделимым от создания самой мысли, от ее содержания. Язык уже настойчиво навязывает то или иное обобщение и различение в осознании отдельных фактов действительности.
   В результате того, что каждый язык представляет собой индивидуальную, неповторимую систему языковых значений, отдельные значения, входящие в систему данного языка, часто оказываются несоизмеримыми со значениями другого языка, и в силу этого перевод теоретически кажется невозможным. Однако можно предположить, что при теоретической непереводимости перевод существует практически вследствие того, что значения того и другого языка обозначают одну и ту же действительность, и поэтому имеется возможность с помощью сочетаний значений дать на любом языке приблизительный эквивалент данному значению любого другого языка. Чем более простое значение мы берем, тем с большим основанием можем говорить о непереводимости и отсутствии адекватности. Чем более сложным является значение, тем более близкий возможен перевод, так как в определенном пределе совокупность значений одного и другого языка отражает одну и ту же внешнюю действительность. Но каким образом все же мы могли бы быть уверены в том, что система значений языка хопи в целом совпадает с системой английского? Ссылка на одну и ту же внешнюю действительность ничего не доказывает, потому что в лексических значениях первого языка могли отразиться (в силу специфических условий жизни и деятельности) одни стороны этой действительности, а в лексике второго языка – другие ее стороны и аспекты.
   Наше восприятие внешнего мира всегда понятийно направлено. Направленность зрения проявляется уже в том, например, что мы способны рассматривать фотографию как образ, вид дома. При этом мы не видим самой фотографии – бумаги с черно-белыми пятнами. Наоборот, шестимесячный ребенок, который уже очень хорошо узнает мать, не может «увидеть» ее на фотографии. Таким образом, то, что мы способны увидеть в окружающем нас мире, какие «предметы» мы выделяем в нем, – зависит от разработанности наших понятий или (что в данном случае одно и то же) от содержания лексического состава языка.
   Вопрос, возникающий в этой связи, возвращает нас к понятию «замкнутого языка» Айдукевича: итак, накладывает ли структура языка какие-либо ограничения на его лексический состав или же лексика (понятийный аппарат) может безгранично расширяться?
   Так, в работах противников гипотезы лингвистической относительности (например, Макса Блэка) предполагается, что структура языка не накладывает каких-либо существенных ограничений на лексику и соответствующий ей понятийный аппарат. С такой точки зрения различия между языками в лексике интерпретируются как эмпирический факт, а не как логическая необходимость[89]. Из этого обстоятельства следует отсутствие принципиальных ограничений круга понятий у носителей данного языка, поскольку он может быть пополнен, а следовательно, и картина мира, сложившаяся на базе их языка и соответствующей понятийной системы, может быть тождественной другим картинам мира, связанным с иными языковыми системами.
   В самом деле, естественный язык представляет собой открытую систему в том отношении, что если в языке нет слова для выражения какого-либо нового понятия, то последнее может быть передано словосочетанием, заимствованным из другого языка, или специально придуманным словом. Отсюда различия в структуре языка определяются экстралингвистическими факторами: характером и историей культуры сообщества носителей данного языка и т.д.; язык же является открытой системой, с такой точки зрения, прежде всего по двум обстоятельствам:
   1. Язык стремится зафиксировать все явления внешнего мира и все отношения между ними, при том, что существует неограниченное количество фиксируемых явлений, которые к тому же постоянно изменяются.
   2. Язык стремится зафиксировать явления в соответствии с максимально эффективной системой правил действия (метаязыком). Но и эти правила тоже постоянно меняются в связи с изменениями лексики языка и непрекращающимися попытками улучшить сами правила.
   Однако в такой форме язык может быть описан только в идеале. Чем ближе описание языка к реальным практическим целям, тем оно конкретнее и замкнутее. Прикладные исследователи изначально определяют, какие ограничения они устанавливают при описании, какие цели ставят перед собой, каков будет состав отобранной лексики и грамматики и как придется работать над отобранным материалом. Результатом их усилий всегда будет замкнутая языковая система, более или менее отличная от своего открытого идеала. Овладение рядом замкнутых систем позволяет изучающим ту или иную языковую систему выработать навыки работы с материалом и приближает его к максимальному овладению системой. Постижение естественного языка продолжается для человека всю жизнь; сама система этого языка находится при этом в состоянии постоянного изменения, и попытки полностью постичь ее поэтому никогда не могут быть завершены.
   Поэтому когда мы говорим об описании естественного языка как открытой системы, в действительности мы говорим скорее о его описании как системы замкнутых систем. Отвлекаясь от некоторого технического различия в определении замкнутого языка у Айдукевича и Тарского, можно сказать, что выделение последним отдельного языка, в котором формулируются утверждения о семантических свойствах исходного объектного языка, в определенном смысле призвано именно преодолеть дихотомию открытого и замкнутого языков путем представления открытого языка в виде системы замкнутых языков. Поэтому при обращении к эпистемологическим основаниям дистинкции концептуальной схемы содержания мира оказывается, что основания верификации значений обнаруживаются в ее первой части. Иными словами, истинность выражения может быть описана как истинность относительно некоторой концептуальной структуры.
   Таким образом, теоретические основы гипотезы лингвистической относительности Сепира-Уорфа связаны с идеей, на первый взгляд противоположной основной концепции лингвокультурологии, по которой язык служит отражением происходящих культурных изменений в обществе. Вместе с тем именно гипотеза лингвистической относительности Сепира-Уорфа, разворачивая современные представления лингвистов вспять, послужила своеобразным мостиком к идее поиска механизмов связи языка и культуры. Иными словами, научное значение работ Сепира-Уорфа для развития современной лингвокультурологии заключается в идее неоднозначности и разнонаправленности связей языка и культуры.

   Л.В.Щерба: разработка социолингвистических основ лингвокультурологии и проблематики языковой личности
   Говоря об основах лингвокультурологии, почти всегда имеют в виду зарубежных исследователей, или по крайней мере использование терминов «язык» и культура». Вместе с тем основы лингвокультурологии глубже, нежели простое сочленение этих терминов. Так, по нашему мнению, одним из основателей лингвокультурологии был выдающийся отечественный исследователь Л.В.Щерба. Между тем к Щербе принято возводить отечественную психолингвистику. Но именно в контексте социолингвистики Щерба выступает как лингвокультуролог, понимавший под обществом его законы, его культуру.
   Л.В.Щерба был прямым последователем Ф. де Соссюра и И.А.Бодуэна де Куртенэ, основные идеи которых развивал на протяжении всей своей жизни.
   Одним из важнейших в учении Бодуэна является разграничение языка как системы и языка как процесса, отличие «языка как определенного комплекса известных составных частей и категорий, существующий in abstracto и в собрании всех индивидуальных оттенков, от языка как беспрерывно повторяющегося процесса»[90]. Следовательно, язык как категория, система, абстракция и т.п. противопоставляется Бодуэном языку как деятельности, беспрерывно повторяющемуся процессу, действительным явлениям и т. п., то есть, по существу, речи.
   В то же время Л. В. Щерба считал себя во многом обязанным «Курсу общей лингвистики» Ф. де Соссюра. Он находил много значительных совпадений в его взглядах и взглядах Бодуэна. Так, еще в 1929 г., то есть за два года до выхода статьи «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании» (1931 г.), Щерба писал: «Когда в 1928 г. Мы получили в Ленинграде “Cours de linquistique generale” de Saussure'a... были поражены многочисленными совпадениями учения Соссюра с привычными нам положениями. Различие языка, как системы, и языка, как деятельности (“lanque” и “parole” de Saussuru'a), не такое четкое и развитое, как у Соссюра, свойственно и Бодуэну»[91].
   По мнению самого Щербы, в языковых явлениях следует различать три аспекта:
   1) речевую деятельность,
   2) языковую систему (язык),
   3) языковой материал (культурно обусловленные тексты).
   Речевой деятельностью он называет процессы говорения и понимания, «всячески подчеркивая при этом, что процессы понимания, интерпретации знаков языка являются не менее активными и не менее важными в совокупности того явления, которое мы называем языком» (с. 24-25)[92]. Языковые системы – это «словари и грамматики языков» (с. 26), которые «будучи концептами, в непосредственном опыте (ни в психологическом, ни в физиологическом) нам вовсе не даны, а могут выводиться нами лишь из процессов говорения и понимания» ( с. 26). Последние же в такой их функции рассматриваются Щербой в качестве языкового материала. Языковой материал – это «не деятельность отдельного индивида, а совокупность всего говоримого и понимаемого в определенной конкретной обстановке в ту или иную эпоху жизни данной общественной группы. На языке лингвистов это «тексты»» (с. 26).
   В концепции Л.В. Щербы содержится и четвертый аспект, который в значительной степени повлиял на формирование концепции современной лингвокультурологии – психофизиологические речевые организации (индивидуальные системы общих языковых представлений, индивидуальные отражения языковой системы)[93]. Представляется, что Щерба отнюдь не случайно не рассматривает речевую организацию наряду с тремя эксплицитно обозначенными им аспектами языковых явлений. По-видимому, это понятие, хотя и часто используемое в работе, оставалось для него все же не вполне определенным. Проявляется это уже хотя бы в достаточно большом количестве разнообразных терминов, употребляемых для обозначения соответствующего явления: речевой механизм человека – психофизиологическая речевая организация индивида – психофизиологическая организация человека – индивидуальная речевая система – система потенциальных языковых представлений – система языковых представлений – индивидуальная языковая система.
   Весьма показательным является также красной нитью проходящий через всю работу Л. В. Щербы конфликт по линии культурное – индивидуальное, возникающий главным образом в связи с последовательным и принципиальным противопоставлением языковой системы (культурное) и психофизиологической речевой организации (индивидуальное). Последняя, по Щербе, являясь индивидуальным проявлением языковой системы, в идеале «может совпадать с ней, но на практике организации отдельных индивидов могут чем-либо да отличаться от нее и друг от друга. Их, пожалуй, можно было бы действительно назвать «индивидуальными языками», если бы в подобном названии не крылось глубокого внутреннего противоречия, ибо под языком мы разумеем нечто, имеющее прежде всего социальную ценность…» (с. 27).
   В то же время, отказывая речевой организации в праве называться языком, языковой системой исключительно на том основании, что система языковых представлений является чем-то индивидуальным, а в языковой системе мы имеем некую «социальную ценность, нечто единое и общеобязательное для всех членов данной общественной группы» (с. 27), Л.В. Щерба утверждает, что «эта психофизиологическая речевая организация индивида вместе с обусловленной ею речевой деятельностью является социальным продуктом» (с. 25).
   Обосновывая необходимость и правомерность эксперимента в языкознании, Л. В. Щерба категорически отвергает упреки в «субъективности» получаемых этим методом данных. Психологический аспект метода, заключающийся в оценочном чувстве правильности или неправильности речевого высказывания, для него несомненен. Но не менее несомненно и то, что у нормального члена общества чувство это социально обосновано, так как является функцией языковой системы (величины социальной) (с. 33). «С весьма распространенной боязнью, – пишет Щерба, – что при таком методе будет исследоваться «индивидуальная речевая система», а не языковая система, надо покончить раз и навсегда. Ведь индивидуальная речевая система является лишь конкретным проявлением языковой системы, а поэтому исследование первой для познания второй вполне закономерно и требует лишь поправки в виде сравнительного исследования ряда таких «индивидуальных языковых систем»» (с. 34).
   Особенно показательным нам представляется следующее рассуждение Л.В. Щербы: «…работа каждого неофита данного коллектива, усваивающего себе язык этого коллектива, т. е. создающего у себя речевую систему на основе речевого материала этого коллектива (ибо никаких других источников у него не имеется), совершенно тождественна работе ученого исследователя, выводящего из того же языкового материала данного коллектива его языковую систему, только одна протекает бессознательно, а другая – сознательно» (с. 85).
   Поэтому, равно, как и в концепции современной лингвокультурологии, на деле «глубокое внутреннее противоречие», присущее, по мнению Л.В. Щербы, психофизиологической речевой организации, оказывается мнимым противоречием, т.к. здесь явно проявляется недостаточный учет диалектики общего и отдельного, социального и индивидуального. Идеальные «психофизиологические организации», которые действительно можно и нужно назвать индивидуальными языками, несомненно, будут чем-то отличаться от «объективной» языковой системы и друг от друга. Но все эти различия, все возможные здесь противоречия относятся, как правило, к периферийным, малосущественным или же вообще несущественным областям и ни в коей мере не являются определяющими. В данном случае мы имеем дело лишь с одной из частных форм проявления диалектики соотношения индивидуального и общественного сознания (языкового сознания) и всегда можем понять и объяснить наблюдающиеся расхождения в пределах этого соотношения. Следовательно, несмотря на все индивидуальные особенности, на все имеющиеся отклонения и т.п., индивидуальные «психофизиологические речевые организации», реально существующие в головах носителей языка в идеальной форме, не менее социальны, чем объективные «языковые системы», реально существующие в языковом материале (совокупности всего говоримого и понимаемого) в материальной форме, так как в своих важнейших моментах они практически идентичны у всех членов той или иной языковой общности, того или иного языкового коллектива, что закономерно следует из принципиально адекватного отражения каждым членом определенного общества характерной для этого общества «лингвистической среды обитания» («лингвосферы») – языкового материала, совокупности тестов и т. п.
   Противоречивое отношение Л.В.Щербы к психофизиологической речевой организации, проявляющееся в ряде рассуждений, обусловлено, как нам представляется, и тем, что у него, по существу, отчасти в понятии «речевая деятельность», отчасти в понятии «речевая организация» (во всех разнообразных терминах для ее обозначения) «растворилось» понятие собственно речи в интерпретации Соссюра, несмотря на то, что Щерба, как уже отмечалось, к моменту написания своей работы был хорошо знаком с “Cours’оm de linquistique generale”. Противопоставление же языка как социально обусловленного психического образования, представляющего собою виртуально существующую в мозгу людей грамматическую систему, и речи как индивидуального психофизического исполнения, акта воли и разума, реализующемуся на основе кода языка и психофизического механизма, является важнейшим в учении Ф. де Соссюра.[94]
   Таким образом, в целом мы, очевидно, можем говорить не о трех а о пяти аспектах языковых явлений. Первые три из них эксплицитно указаны самим Л. В. Щербой:
   1. Речевая деятельность – существующие исключительно в неразрывном единстве процессы говорения и понимания.
   2. Языковая система – имеющие прежде всего социальную ценность (социально-обоснованные в прошлом), объективно заложенные в данном языковом материале и проявляющиеся в индивидуальных речевых системах, возникающих под влиянием всего языкового материала, словарь и грамматика языка.
   3. Языковой материал – совокупность всего говоримого и понимаемого в конкретной обстановке в ту или другую эпоху жизни данной общественной группы, то есть совокупность всех устных и письменных текстов на определенном языке в определенный исторический момент его развития.
   Имплицитно в работе Л. В. Щербы присутствует и четвертый аспект:
   4. Психофизиологическая речевая организация – обуславливающая речевую деятельность индивидуальная система общих языковых представлений (идиоязык), являющаяся социальным продуктом, возникающим на основе того же языкового материала коллектива, что и языковая система.
   Кроме того, учитывая все сказанное выше, для получения завершенной картины мы можем, очевидно, добавить и пятый аспект, который самим Щербой лишь однажды вскользь упоминается в работе: «…все формы слов и все сочетания слов нормально создаются нами в процессе речи, в результате сложной игры сложного речевого механизма человека» (с. 25):
   5. Речь – индивидуальное исполнение, осуществляемое на основе «игры» речевого механизма.
   Таким образом, главной заслугой Щербы перед современной лингвокультурологией можно считать отход от принципа абстрактной связи языка и культуры. Понимая язык как сущность прежде всего социальную, Щерба свел воедино проблематику культурной, социальной и индивидуально-личностной сущности языка. Иными словами, опираясь на эксперимент, Щерба приблизил изучение языка к конкретному человеку, сделал это изучение более предметным, направленным не на абстрактную связь языка и культуры, а на конкретную культурно обусловленную личность.

   Пражская лингвистическая школа: развитие фонологических и грамматических основ лингвокультурологии
   Некоторое общее влияние на развитие взглядов современных лингвокультурологов оказала так называемая пражская лингвистическая школа или пражский лингвистический кружок.
   Пражский лингвистический кружок (Pražsky Linguisticky kroužek) был создан в 1926 году, как не официальная организация, объединившая теоретиков лингвистики, по образцу ранее существовавшей авангардной организации молодых русских исследователей – Московского лингвистического кружка. На первом международном съезде славистов в Праге в 1929 году представители кружка выдвинули подробную программу разработки узловых положений лингвистической теории практики. С этого времени кружок начинает функционировать, как официальная лингвистическая организации с уставом и членством[95].
   В 1930 году кружок созвал в Праге международную фонологическую конференцию, на которой основные принципы нового подхода к языкознанию и особенно к звуковой структуре языка были подвергнуты тщательному обсуждению и детализации, была произведена разработка научной методологии этого нового направления.
   Пражская лингвистическая школа считается одной из трех основных школ лингвистического структурализма (наряду с американским дескриптивизмом и глоссемантикой Ельмслева)[96].
   Вместе с такими чешскими учеными, как основатель кружка Вилеш Мантезиус (1880-1945), Б. Трнка, Б Гавранек, Й. Вахек, В. Скаличка, П. Трост и исследователь эстетики – Я Мукаржовский, в создании и функционировании кружка принимали участие русские ученые – Н.С. Трубецкой, Р.О. Якобсон, С. Карцевский. Творчески cвязанными с Пражской лингвистической школой были советские исследователи П. Г. Богатырев, Г. О. Винокур, Е. Д. Поливанов, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов.
   «Типичной особенность кружка», – как писал Роман Якобсон, – «являлась его восприимчивость ко всем культурным импульсам с запада и востока»[97]. Сотрудничество с участниками разных стран, но близких по научным взглядам, было одним из центральных моментов деятельности кружка (примером этому может служить «Воспоминания феноменолога о пражском лингвистическом кружке» ассистента Гуссерля, Людвига Ландгребе). Во многом Пражская лингвистическая школа представляет собой общий знаменатель нескольких параллельных течений в развитии научной жизни в Европы 20-30-х гг. По мнению того же Якобсона, в сравнении со взглядами других, работавших в это время, лингвистов, нетрудно выделить индивидуальные черты каждого из новаторов кружка (таких как Трубецкой или Матезиус), но невозможно найти такую общую характеристику для всей Пражской лингвистической школе, которая позволила бы противопоставить ее, как целое, другим, к примеру, структуралистким школам. Но все же существует набор типических особенностей, которые объединяют работы всех исследователей, входивших в кружок и резко отличают их от предыдущих традиций и сторонников других учений 30-х гг. Якобсон определили эти особенности, как «стремление к созданию целевой модели языка» (means – ends модель т.е. буквально средства – цели). Эту модель принято называть также телетологической. Подобные взгляды вытекали из взгляда на язык, как средство коммуникации (т.е. в таком случае необходим анализ всех свойств с точки зрения задач на которые они направлены). Именно это и являлось основным новшеством Пражской лингвистической школы, хотя предварительные наметки подобных проблем можно найти у Бодуэна де Куртенэ, Крушевского, Винтелера, но никто из них не развил теории и метода целевого анализа языка.
   Лингвокультурологические аспекты развития теории Ф. де Соссюра
   Пражская лингвистическая школа в момент своего появления противопоставляла себя принципам наиболее влиятельного в то время младограмматического течения. Младограмматики используя эмпиризм и индуктивный метод анализа языка, обращали свое внимание в основном на эволюцию языка и главной задачей считали сбор и систематизацию материала для составления исторических грамматик и словарей. Т.е. изучали язык с исторической позиции (диахронически)[98].
   Для создания своей фонологической теории Н.С. Трубецкой использовал теорию Ф. Де Соссюра, но в отличии от него Трубецкой Считал, что не существует непреодолимой преграды между синхроническим и диахроническим анализом. «Если в синхронической лингвистике элементы системы языка рассматривать с точки зрения их функции, то о претерпеваемых языком изменениях нельзя судить без учета системы, затронутой этими изменениями»[99]. Таким образом функциональный структурный анализ признается необходимым и в области диахронии языка. Но не исключается и понятие эволюции из синхронического описания языка, т.к. считается «серьезной ошибкой рассматривать статику и синхронию, как синонимы»[100].
   Пражская лингвистическая школа переработала также и другую теорию Ф. Де Соссюра «язык и речь». Эта дихотомия стала основой для разделения Трубецким науки о звуках на фонологию и фонетику. Но в отличии от Ф. Де Соссюра Трубецкой исходил из изучения не языка (longue), как нормы для остальных явлений речевой деятельности, а речи (parole), как частного проявления языка. Поскольку лингвист может опираться только на то, что системно (на метериал для систематизации, т.е. речь), а не на саму систему (т.е. язык)[101].
   Матезиус писал о порядке лингвистического исследования, как о движении «от речи, как чего-то, что дано нам непосредственно, к языку, как к чему-то, что хотя и имеет идеальную сущность, но что мы можем познать лишь косвенным образом, либо при столкновении с отклонениями от нормы, либо с помощью систематизации и абстрагирующего научного анализа»[102]. Т.е. таким образом язык понимался, как функциональная система, т.е. система средств выражения, служащих какой-либо цели[103].
   Фонологическая теория как основа ареальной концепции современной лингвокультурологии
   Исходя из соссюровского разделения «longue» и «parole», Трубецкой Н.С. создает свою фонологическую теории, основывающуюся на разделении науки о звуках на фонологию и фонетику. При этом, понимая фонологию, как «учение о звуках языка, общих и постоянных в сознание его носителей», а фонетику, как учение о частном проявлении звуков зыка в речи, имеющей одноактный характер.
   Трубецкой говорит о взаимосвязи обоих этих компонентов учения, т.к. без конкретных речевых актов не было бы языка. Сам же речевой акт он рассматривает, как установку связи между соссюровским означаемым и означающиим.
   Фонология, рассматривается, как наука изучающая означающее в языке, состоящее из определенного числа элементов, сущность которых состоит в том, что они, отличаясь друг от друга по звуковым проявлениям, имеют смыслоразличительную функцию. А также вопрос о том, каковы соотношения различительных элементов и по каким правилам они сочетаются в слова, словосочетания и т.д. Большинство же признаков самого звука для фонолога не существенно, так как они не функционируют в качестве смыслоразличительных признаков. Т.е. это наука о системе языка, лежащей в основе всех речевых актов.
   Фонетика же рассматривает физические, артикуляционные одноактные явления. Для нее боле подходят методы естественных наук. Для нее главным является вопросы: Как произносится звук, какие органы при этом задействуются. Т.е. это наука о материальной стороне звуков человеческой речи.
   Надо отметить, что не все представители Пражской лингвистической школы разделяли именно такое мнение о взаимоотношении этих двух дисциплин. Б.Трнка считал, что фонетист предполагает языковую систему и стремится к исследование ее индивидуальной актуализации, фонолог же исследует, что в индивидуальной речи является функциональным и устанавливает элементы, определяемые по их отношению к целой языковой системе. Таким образом, главным отличием фонологии от фонетики для Трнки было разное направление их исследований.
   Возвращаясь к решению данной проблемы в «Основах фонологии», надо сказать, что Трубецкой определяет три аспекта в звуке: «выражение», «обращение», «сообщение». И к сфере фонологии относит только третий, репрезентативный. Он разделяется на три части, предметом которых является соответственно: кульминативная функция языка (указывающая какое количество единиц, т.е. слов, словосочетаний содержится в предложении), делимитативная функция (указывающая границу между двумя еденицами: словосочетаниями, словами, морфемами) и дистинктивная или смыслоразличителльная, обнаруживающиеся в экспликативном аспекте языка. Наиболее важной и необходимой для фонологии Трубецкой признает смыслоразличительную функцию, отводя ей особый раздел[104].
   Основным понятием для смыслоразличения у Трубецкого является понятие оппозиции – противостояния по смысловыявляющему признаку. Через фонологическую оппозицию определяется понятие фонологической единицы («член фонологической оппозиции»), являющейся в свою очередь основой для определения фонемы («кратчайшей фонологической единицы, разложение которой на более краткие единицы невозможно с точки зрения данного языка»).
   В качестве основной внутренней функции фонемы признается ее семантическая функция. Слово понимается, как структура, опознаваемая слушателем и произносящим. Фонема – смыслоразличительный признак этой структуры. Смысл выявляется через совокупность этих признаков, соответствующих данному звуковому образованию.
   Трубецкой вводит понятие инвариантности фонемы. Т.е. произносимый звук можно рассматривать как один из вариантов реализации фонемы, т.к. он помимо смыслоразличитеных содержит также признаки не являющиеся таковыми. Таким образом, фонема может реализовываться в ряде различных звуковых проявлений.
   Далее Трубецкой выдвигает четыре правила различения фонем: 1) Если в языке два звука в одной и той же позиции могут заменять друг друга, и при этом семантическая функция слова будет оставаться неизменной, то эти два звука являются вариантами одной фонемы. 2) И соответственно наоборот если при замене в одной позиции звуков смысл слова меняется, то они не являются вариантами одной фонемы. 3) Если два акустически родственных звука никогда не встречаются в одной и той же позиции, то являются комбинаторными вариантами одной фонемы 4) Если два акустически родственных звука никогда не встречаются в одной и той же позиции, но могут следовать друг за другом, как члены звукосочетания, при том в таком положении, где один из этих звуков может встречаться без другого, то они не являются вариантами одной фонемы.
   Третье и четвертое правила касаются случаев, когда звуки не встречаются в одном положении, имеют отношение к проблеме идентификации фонем, т.е. к вопросу сведения ряда взаимоисключающих звуков в один инвариант. Таким образом, здесь решающим для отнесения разных звуков к одной фонеме является чисто фонетический критерий. Таким образом, проявляется взаимосвязь этих наук[105].
   Для того чтобы установить полный состав фонем данного языка, необходимо отличать не только фонему от фонетических вариантов, но и фонему от сочетания фонем, т.е. ответить на вопрос, является ли данный отрезок звукового потока реализацией одной или двух фонем (синтагматическая идентификация). Трубецким были сформулированы правила монофонематичности и полифонематичности. Три первых представляют собой фонетические предпосылки для монофонемной трактовки звукового отрезка. Звукосочетание однофонемно если: 1) Его основные части не распределяются по двум слогам. 2) оно образуется посредством одного артикуляционного движения. 3) его длительность не превышает длительности других фонем данного языка. Последующие описывают фонологические условия однофонемной значимости звукосочетаний (потенциально однофонемные звуковые комплексы считаются фактически однофонемными, если они ведут себя как простые фонемы и встречаются в позициях, допускающих в иных случаях лишь единичные фонемы) и многофонемной значимости простого звука.
   Весьма существенное место в фонологической системе Трубецкого занимает его классификация оппозиций. Это был вообще первый опыт подобного рода классификаций. Критериями классификации фонологических композиций являлись: 1) их отношение ко всей системе оппозиций, 2) отношение между членами оппозиций, 3) объем их различительной способности. По первому критерию оппозиции делятся в свою очередь по их «дименсиональности» (квалитативный критерий) и по их встречаемости (квантитативный критерий)[106].
   По квалитативному отношению ко всей системе оппозиций фонологические противопоставления подразделяются на одномерные (если совокупность признаков, присущих обоим членам оппозиции не присуща больше никакому другому члену системы) и многомерные (если «основания для сравнивания» двух членов оппозиции распространяется и на другие члены той же системы). Квантитативно оппозиции делятся на изолированные (члены оппозиции находятся в отношении не встречающимся больше ни в какой другой оппозиции) и пропорциональные (отношение между членами тождественно отношению между членами другой или других оппозиций).
   По отношению между членами противопоставления различаются оппозиции: 1) привативные (один член отличается от другого наличием или отсутствием различительной черты – «коррелятивного признака») 2) градуальные (члены оппозиции отличаются разной степенью одного и того же признака) 3) эквиполентные (члены логически равноправны).
   По объему различительной силы оппозиции могут быть постоянными (если действие различительного признака не ограниченно) и нейтрализуемыми (если в определенной позиции признак лишается фонологической значимости).
   Фонемы образующие одновременно пропорциональные, одномерные и привативные оппозиции связаны наиболее тесно. Такую оппозицию Трубецкой называет корреляцией[107].
   Надо принять во внимание, что хотя предложенная Трубецким классификация принимает во внимание фонетическую характеристику фонем, она основана на функционировании всей фонологической системы конкретного языка.
   В качестве особого раздела «фонологии слова» Пражская лингвистическая школа выделяет морфонологию, объектом исследования которой становится фонологическая структура морфем, а также комбинаторные звуковые модификации, которым подвергаются морфемы в морфемных сочетаниях, и звуковые чередования, которые выполняют морфемную функцию.
   Наряду с синхронным описанием фонем пражцы пытались определить основы диахронической фонологии, базируясь на принципах: 1) ни одно изменение фонемы не может быть принято без обращения к системе, 2) каждое изменение в фонологической системе является целенаправленным. Таким образом, опровергался тезис де Соссюра о непреодолимости преград между синхронией и диахронией.
   Значение работ представителей пражской школы по «фонологической географии», основанных на применении метода «аналитического сравнения» и направленных против тезиса младограмматиков относительно целесообразности сравнительного изучения лишь родственных языков, состоит в том, что они заложили фундамент ареальной концепции современной лингвокультурологии.
   Механизмы взаимодействия языка и культуры
   Несомненная заслуга Пражского лингвистического кружка перед современной лингвокультурологией заключается в том, что входившие в него исследователи не просто заявляли о связи языка и культуры, но и пытались увидеть механизмы этой связи. Так, язык виделся им как система лингвистических знаков, имеющих социальный и функциональный характер, связанный с действительностью и обществом. Важным новшеством в этой сфере лингвистики явилась теория о функциональной дифференциации и стратификации языка.
   Язык рассматривался, как комплекс, система из автономных, частных функциональных систем. Стратификация была разработана на основе соссюровского «lingue – parole», как «функциональный язык» (определяется общей целью нормализованной совокупности лингвистических средств) – «функциональный стиль» (определен конкретной целью данной языковой манифестации)[108].
   Наиболее интересны в этой сфере исследования Гавранка, с точки зрения отношения цели-средства рассматривается литературный язык. Литературный язык делится на функциональные стили. Более всего исследователей привлекал поэтический язык (художественной литературы), как наиболее целенаправленный род языка, который выделяется благодаря своей особой поэтической функцией среди других специальных языков, обладающими своими лингвистическими средствами и способами их использования, зависящими от различных частных функций, но имеющими в качестве основной функции коммуникацию.
   На основе теории К. Бюлера было выделено три элемента языковой коммуникации: 1)адресант (говорящий) 2) адресат и 3)предмет сообщения. И соответственно в зависимости от главенствования той или иной функции – три типа речи: выражении, обращение и сообщение.
   Особого рода эстетические исследования принадлежат Я. Мукаржовскому. Он изучал поэтическую функцию литературного языка, которая делала центром внимания саму структуру языка, остальные же функции обращены к неязыковым моментам коммуникации (т.е. поэтический язык имеет целью актуализацию самих языковых средств, в то время, как другие языки имеют целью сообщение информации)[109]. В этой теории можно увидеть влияние русской формалистической школы, в частности Л. Якубинского, который высказывал сходные взгляды в книге «О поэтической речи».
   Если для других литературных языков характерна автоматизация языковых средств (или даже наличии актуализации языка в этих языка прием привлечения внимания к теме), для поэтического языка на первый план выходит сам акт выражения. Отсюда можно сделать вывод о системе стилистики, которая будет характеризоваться теми или иными актуализированными компонент.
   Особую позицию занимали пражцы в отношении языковой культуры. В любом типе языка следует развивать именно те его средства, которые соответствуют его цели. Следовательно пересматривается понятия нормы и кодификации. Норма понимается, как совокупность устойчивых (т.е. регулярно употребляемых) средств, объективно существующих в языке и закономерность их использования. Кодификация же – это постижение и установление (обнаружение) нормы, обусловленное исторически ограниченным познанием объективно существующих закономерностей литературного языка. Таким образом, норма понимается, как предмет научной деятельности, а кодификация, как сама научная деятельность. Одним из важнейших нововведений было рассмотрение понятия языковой нормы, как динамического.
   Таким образом, пражская лингвистическая школа дала начало направлению структурализма в лингвистике, поставив конечной цель своего изучения функциональный анализ всех структур языка. Исследования целевой модели были проведены этой школой на различных уровнях от фонемы до стилистических особенностей поэтической речи. Надо заметить, что Пражская лингвистическая школа заложила фундамент нормализаторской лингвистической деятельности. Рассматривая язык, как систему подсистем, пражцы смогли начать объединение до этого не совместимых лингвистических концепций, изучающих язык, как явление синхроническое или диахроническое явление, и доказать отсутствие четкой грани между этими методами исследования.
   Наиболее интересными и продуктивными в лингвистической теории явились исследования Трубецкого в области фонологии, которые, не смотря на некоторую заостренность формулировок и внутренние противоречия, являются важнейшей вехой в истории языкознания.
   Пражскую лингвистическую школу стоит понимать, как явление скорее хронологическое, чем географическое, т.е. как определенный этап в развитии структурализма после швейцарской школы де Соссюра. Наиболее остроумно «пражскую фазу» в истории фонологической теории характеризовал Ч Хэккет: «без нее не возможна была бы новая фонология, также как и современная геометрия без эвклидовой»[110].
   Главной заслугой пражской лингвистической школы перед современной лингвокультурологией можно считать новую классификацию языков, связанную не с идеей грамматической и лексичекой генетики, а с идеей культурной ареальности. Именно принцип ареалов языков, связанный с принципом ареального бытования культур (цивилизаций) положен в основу понимания идеи языкового мышления у целого ряда современных исследователей.

   Н.Гудмен: формирование альтернативных основ лингвокультурологии (концепция построения новых миров)
   На развитие новейшей западной лингвокультурологии (или ее аналога) существенно повлияли исследования американского ученого Нельсона Гудмена. Проблематика лингвистической философии Гудмена охватывает в единую дискурсивную систему выражения культурных реалий: в языке, науке и искусстве. Главная идея Гудмена заключается в том, что человек, к какой бы культуре он не принадлежал, способен строить новые миры, т.е. новые культуры. В этом контексте основной у Гудмена выступает проблема репрезентации, связанная с исследованием вербальных или не-вербальных форм[111].
   Основной вопрос, интересующий Н.Гудмена: каким образом процесс познания определяет возможность репрезентировать? В данном случае философ определяет любую репрезентацию как символ, разработав «всеобщую теорию символов»[112]. Если герменевтический подход к исследованию символа предполагает структуру с двойным уровнем понимания, напротив, во всеобщей теории символов необходимо, в первую очередь, рассматривать условия создания означивающих структур, их соответствие истинности в рамках фукционирования этих структур, образующих, по Н.Гудмену, символические системы.
   Символ в теории Н.Гудмена понимается как обобщенный и нейтральный термин, который принимается по соглашению, т.е. является конвенциональным. Референция, в том значении, как этот термин понимается Н.Гудменом, относится ко всем видам символизации, поскольку символ здесь выступает как некий объект, stands for – в рамках выбранной системы координат, frame of reference[113].
   Общность дискурсивных структур обуславливается в данном случае единством модуса составления элементов дискурсов, то есть на первый план выходит проблема референции. Возможности организации символических систем определяются, в свою очередь, возможностями референции – Н.Гудмен выделяет несколько видов референции, действующей по экстенсиональному принципу. Это денотация, связанная с присвоением наименования – ярлыка; депикция, расширяющая область применения референции на невербальные системы; экземплификация, использующая инверсивную связь денотирующего и денотанта, а также комплексная референция и частные виды денотации, как, например, стандартная нотная запись.
   Согласно концепции Н.Гудмена, денотация может принимать различные формы: вербальную, изобразительную (рисунок, живопись, скульптура, фильм), нотную (как в стандартной системе нотной записи), цитатную (то, что денотировано, содержится в символе денотанте)[114]. Не-вербальные символы также денотируют, как и вербальные, в отличие от укоренившегося мнения, что изображения представляют образы.
   Денотация трансформируется в депикцию в случае изобразительных символов; и депикция, и дескрипция действуют аналогичным образом: это манеры классифицировать с помощью ярлыков, обладающих единичной, множественной или нулевой референцией. Вербальные и образные обозначения-ярлыки характеризуют виды.
   В отличие от описания посредством денотации и депикции, некоторые символы представляют определенные качества, которыми они обладают, и к которым они, в то же время, отсылают. Если референция в случае денотации действует в одном направлении – указывает на объект, снабженный соответствующим ярлыком, то экземплификация подразумевает инверсивную связь – объект является образцом, демонстрирующим определенное качество рассматриваемого символа. Например, денотация символа красный указывает на объект, который может быть наименован с его помощью – красный свитер, но экземплификация подразумевает, что направление референции становится обратным. Образец красного свитера отсылает к некоторому набору ярлыков, применимых в данном случае, например красный. То есть референционная связь устанавливается не только от символа к предикату, но необходимо, чтобы символ был денотирован этим предикатом. Экземплификация выступает таким образом как подотношение в рамках референции, так как образец не экземплифицирует все возможные ярлыки, но лишь некоторые из них, соответствующие выбранному референционному плану[115].
   Выражение, или экспрессия, составляющая в традиционных теориях оппозиционную пару – экспрессия/содержание, становится у Гудмена частным случаем экземплификации. Метафора экземплифицирует выражение. То, что выражает чувство грусти – является метафорически грустным. И метафорически грустное действительно, но не буквально грустно, иначе говоря, здесь происходит перенос ярлыка коэкстенсивного ярлыку грустного[116]. Невербальные символы также могут экземплифицировать различные стороны «эмоционального» выражения, как и ритмические схемы (в танце), цветовые отношения (в живописи), качества движения (которые могут относиться как к танцу, так и к музыке и изобразительному искусству) и т.д.
   Истоки проблематики вторичных значений, связанных с репрезентацией, можно найти в статье Н.Гудмена 50-х гг. Вопрос о возможности идентификации значений различных терминов отличается от вопроса о сущности значения, конкретизирует проблематику в связи с номиналистской установкой философии Гудмена. Следуя этой традиции, Гудмен строит свою систему из индивидуальных компонентов, исключая из теории дескрипции всякую референцию на классы, отношения, качества, числа и т.д. В ракурсе исследования Гудмена необходимо выработать номиналистский язык, в котором бы дескрипции относились лишь к индивидуальным сущностям. Выбор предикатов не ограничен, но предикаты определяют индивидуумы.
   Номинализм Гудмена – в его отказе базироваться на каких-либо «общих», или, как он их определяет, «платоновских» идеях. Два термина вряд ли смогут отсылать к одной и той же идее, а, если заменить идею на воображаемый образ, тут так же могут возникнуть затруднения. Отсюда теория образа порою уступает место теории понятия – теории, согласно которой два предиката различаются по значению, если и только если мы можем постичь нечто, удовлетворяющее одному предикату, но не удовлетворяющее другому. Сравнивая два объекта с равным объемом, вопрос о придании идентичного значения вряд ли может быть решён положительно, если мы говорим о кентавре и единороге, – поскольку все мы представляем, что это не одно и то же. Заменив «кентавра» или «единорога» на «изображение-в-виде-кентавра» или «изображение-в-виде-единорога», мы получаем разные объекты денотации. «Изображение-в-виде-кентавра» будет своего рода токеном, чей тип относится к «изображению-кентавра». Все дескрипции, относящиеся к «изображению кентавра» или «изображению единорога» – сложные выражения, определяющие «вторичный объем» понятия. Так, чтобы удостоверить идентичность, необходимо вначале сравнить «первичный объем» понятий, и, только, если понятия не отличаются и по «вторичному объему», мы утвердим их равенство. Очевидно, что контекст «вторичных объемов» не позволит отнести это равенство ни к каким понятиям. Можно говорить лишь о сходстве (likeness) значений, а не о похожести (similarity). Проблематика синонимии будет, таким образом, определяться степенью взаимозаменимости, причём точная синонимия будет равной нулю[117].
   Р-дескрипция позволяет избежать двухместной семантической интерпретации и классифицировать термины непосредственно: изображение, представляющее человека, денотирует его; изображение, представляющее выдуманный образ, это изображение-человека; и изображение, представляющее человека в виде человека – изображение человека, его денотируюшее. В первом случае речь идёт только о том, к чему отсылает изображение,во втором – только о виде изображения, а в третьем речь идет одновременно о денотации и классификации.
   В лингвистической философии Н.Гудмена содержание неразрывно связано с формой и структурой. То, что говорится, необходимо имплицируется тем, как это сказано. Раскрывая проблематику контрфактических высказываний, Н.Гудмен обращает внимание на то, что рассматривая их истинность, мы отвлекаемся от содержания. Для разрешения возникшего противоречия философ обращается к диспозиционным предикатам, характеризуемым суффиксами -able,-ible. В русском языке они соответствуют качествам – гибкий, гнущийся – в отличие от определенного гнется. Сходство проблематики диспозиционных предикатов с проблематикой контрфактических высказываний в их условности – гибкий в условиях нагревания, способен гнуться (но не выяснено, гнется ли в данный момент времени. Здесь опять мы сталкиваемся с той же проблемой: когда и как выявляется каузальная связь явного предиката Q и предиката Q-able?
   Действительно, выбирая момент времени t, в который взгляд охватывает некое визуальное поле p, можно предположить, что существует такой момент, в который поле сужено (например, один глаз закрыт, и визуальное поле включает меньшее количество феноменальных областей). Если предположить, что мы выберем и определенную область р, не присутствующую в поле зрения в рассматриваемый момент времени, то мы могли бы констатировать, что нет соединения этого момента и видимости в соединение пространства-времени pt. Однако возможно рассматривать это воображаемое соединение.
   Возможная пространственно-временная область будет соответствовать отношениям между предикатами гибкий и гнется. Но возможное не является реальным, поскольку мы можем только предполагать, что сахар растворимый действительно растворяется в стакане чая. Построение возможного позволяет расширить возможности построения гипотез. Диспозиционный предикат, перенесенный в область возможного, является экстраполируемым. Предикат, относящийся к возможному, в сравнении с соответствующим явным предикатом напоминает раскрытый зонтик в сравнении с закрытым – он просто покрывает большую площадь той же самой поверхности. Таким образом, экстраполяция позволяет расширить экстенсионал ярлыка. Множество возможных описаний позволяют говорить о множестве миров[118].
   В задачу Гудмена входит исследование принципов символизации, определение механизма функционирования символической системы, а не детерминирование эстетических ценностей и характеристик, присущих произведению искусства вне референционных отношений.
   Символические системы у Н.Гудмена функционируют, исходя из синтаксиса, они содержат в себе синтаксические схемы. В свою очередь, синтаксические схемы состоят из букв и сочетаний этих букв. Буквы представлены классом знаков (вариантов написания этих букв). Так, буква а в одном написании выступает и как а и как d, таким образом, ее значение выявляется в зависимости от сочетания других букв, с которыми она соединяется в слова. (dAd, bad, mdn). Синтаксически артикулируемая схема будет нотационной, а не артикулируемая – сжатой (насыщенной).
   В символических системах, относящихся к художественному творчеству каждый знак является в некоторой степени своим собственным классом. Невозможно говорить о живописном синтаксисе. В том случае, когда символы включают систему в эстетический дискурс, можно говорить об их функционировании в качестве симптомов эстетического. Симптом не является ни необходимым, ни достаточным условием для эстетического опыта, но он присутствует в сочетании с другими симптомами того же типа. Симптомы отвечают задаче распознавания, а не изучения качеств.
   Первый симптом соответствует синтаксической плотности и характерен для невербальных систем. Здесь самые тонкие различия в некоторых отношениях составляют различие между символами, например, неградуированный ртутный термометр в его сопоставлении с электронным инструментом с цифровым дисплеем.
   Семантическая плотность отличает изобразительные системы. В этом случае символы относятся к вещам, определяющимися самыми тонкими различиями в некоторых отношениях, например, не только неградуированный термометр, но также и повседневный язык, хотя он и не является синтаксически плотным. Возможность говорить и возможность показывать связывается тут с многозначностью инструментов, используемых для этих целей – языка и вещей, способных быть отображёнными на плоскости.
   Синтаксическая (относительная) насыщенность различает среди семантически насыщенных систем более изобразительные от более диаграмматических и более схематические от тех, что таковыми не являются. В этом случае символы характеризуют множество различных аспектов, или же уточняют и детализируют, в отличие от заданной функции подобного символа в ситуации, не относящейся к эстетической. Н.Гудмен приводит пример линии Хокусаи, который одним росчерком обозначает горы, пейзаж, линию горизонта, изгиб реки, в то время, как та же самая линия может показывать диаграммы банковских индексов. Этот симптом требует различения между аналогами, а два предыдущих свидетельствуют, что плотность есть результат многозначности и невозможности максимального определения и точности в анализе произведений искусства.
   Таким образом, можно сделать выводы о том, что
   – В своем анализе произведения искусства как символа, а референции как модели отношения, определяющего все уровни значения этого символа, Нельсон Гудмен находит возможности для приведения под единый знаменатель символизации столь, казалось бы, далекие области, как наука и искусство. Применив референцию, мы структурируем область искусства, заполняя ее новой классификацией и придав ей новые характеристики.
   – Различие между наукой и искусством, по Н.Гудмену, – в характере символов, в преимущественно денотативном характере референции в символических системах научного дискурса, в то время, как произведение искусства отличает экземплификация – символы насыщенны и не прозрачны. Симптомы, выделяемые Н.Гудменом, не смогут выделить лучшие или худшие качества произведения. Они призваны указать на символы, относящиеся к миру искусства.
   – Такой подход предполагает активное понимание влияния структуры языка на содержание текста (или произведения изобразительного искусства). Граница между артефактом и восприятием натуры очень подвижна. В активности процесса символизации заложена возможность как более широкого понимания текста, дискурса и искусства, так и возможность активно влиять на язык, структурируя с его помощью новые миры.
   Именно идея о возможности построения человеком новых миров (или новых, искусственных культур), принадлежащая Гудмену, представляет собой новое увлечение современных западных философов, культурологов и лингвистов. Нельзя сказать, что данная идея гармонично прижилась в отечественной лингвокультурологии, но изучение искусственно созданных культур набирает обороты в российской культурологи. Не исключено, что данное направление вскоре придет и в лингвокультурологию.
   Таким образом, независимо от разительных отличий во взглядах основателей лингвокультурологии на взаимодействие языка, культуры, общества и личности, в философских воззрениях современных лингвистов эти сущности неразрывно связаны, и рассмотрение их вне контекста друг друга уже становится практически невозможным.
   Именно философские установки Гумбольдта, Потебни, де Куртене, де Соссюра, Щербы, Сепира, Уорфа, Гудмена во взглядах на язык, культуру, общество и личность послужили основой для формирования корпуса идей современной лингвокультурологии, идей, которые будут представлены в следующей части настоящего исследования.

1.2. Основные идеи лингвокультурологии

   Теоретическое обоснование идеи связи языка и культуры (теория В. фон Гумбольдта)
   Как было отмечено в предыдущем параграфе, тесная связь между языком и явлениями культуры была замечена еще в глубокой древности. Вместе с тем теоретическое обоснование этой связи начало выстраиваться лишь в XIX веке.
   Первым исследователем, попытавшимся теоретически обосновать связь языка и культуры стал немецкий исследователь В. фон Гумбольдт. При этом сочинения В. фон Гумбольдта собственно лингвокультурологией можно назвать лишь с большой степенью условности. Проблема в том, что В. фон Гумбольдт пользовался терминологией XIX века, которая, с точки зрения современной науки, может быть подвергнута интерпретации, т.е. фактическому переводу. Иными словами, современному исследователю необходимо уметь читать Гумбольдта.
   Основными понятиями лингвокультурологии В. фон Гумбольдта стали «народ» («нация») и «язык». Под термином «народ» В. фон Гумбольдт, судя по его сочинениям, имел в виду некое синтетическое, нерасчлененное понятие «национальная культура – национальный язык – национальное общество». По нашему мнению, синтетизм гумбольдтовского термина «народ» делает его столь многозначным, что позволяет интерпретировать его и как «народ», «этнос», и как «язык», и как (и по преимуществу) «культура». Данный синтетизм термина «народ» сам Гумбольдт интерпретировал, называя «народ» «духовной формой человечества, имеющей языковую определенность»[119].
   Не менее важным понятием сочинений Гумбольдта выступает «дух народа». Значение этого понятия проясняется в следующих словах Гумбольдта: «Не будет заколдованного круга, если языки считать продуктом силы народного духа и в то же время пытаться познать дух народа посредством построения самих языков: поскольку каждая специфическая духовная сила развивается посредством языка и только с опорой на него, то она не может иметь иной конструкции, кроме как языковой»[120]. Из приведенной цитаты можно сделать вывод, что под «духом народа» исследователь имеет в виду национальную культуру.
   В понимании Гумбольдта, уровень развития языка прямо пропорционален уровню развития культуры. По Гумбольдту, влияние культуры распространяется на структуру языка и образование языковых форм.
   Однако данное положение Гумбольдта нельзя понимать как первичность культуры по отношению к языку[121]. По Гумбольдту, языки, обладают силой, воздействующей на «дух», т.е. на культуру[122]. И это воздействие носит всесторонний и гармоничный характер. По образному выражению Гумбольдта, языки – это колеи, по которым деятельность духа совершает свое течение, или, при другом сравнении, – русло, по которому дух катит волны своей жизни.
   Гумбольдт выдвинул идею о том, что разные языки – это не различные обозначения одних и тех же реалий, а различные их видения[123]. Речь здесь у Гумбольдта идет о специфике национальных лингвокультур, обуславливающих разные картины мира, разное понимание мира, разное поведение.
   Согласно Гумбольдту, языком охватываются преимущественно объекты, входящие в круг потребностей и интересов человека, и отображаются не столько сугубо субстанциональные свойства внеязыкового мира, а, скорее, отношение человека к нему. Эти отношения в различных языках преломляются по-разному через свойственное каждому языку языковую организацию. Соответственно, в высказываниях о вещах и явлениях человек следует тем ориентирам, которые предначертаны этой языковой структурой[124].
   Положения Гумбольдта о том, что язык определяет отношение человека к объективной действительности и его поведение, легли впоследствии в основу теории Э. Сепира – Б. Уорфа, согласно которой язык упорядочивает поток впечатлений, а также в основу неогумбольдтианской лингвистической теории Л. Вейсгебера, согласно которой язык превращает окружающий мир в идеи и «вербализует» его.
   Таким образом, Гумбольдтом были сформулированы две основные идеи современной лингвокультурологии. Прежде всего это:
   1. Идея о том, что любой национальный язык представляет собой продукт развития национальной культуры и общества.
   2. Идея о том, что языковая организация оказывает влияние на национальную культуру, национальную картину мира и поведение этнически обусловленной личности.
   Оценивая идеи Гумбольдта необходимо отметить, что немецкий исследователь в решении проблемы связи языка и культуры продвинулся ровно настолько, насколько продвинулась и современная лингвокудьтурология. По большому счету после Гумбольдта, несмотря на усложнение тем современной лингвокультурологии, не было выдвинуто ни одной масштабной идеи, равной идеям Гумбольдта.
   При этом истинное научное величие Гумбольдта не отрицает критики его позиций. Так или иначе попытка Гумбольдта теоретизировать в принципе известное положение о связи языка и культуры закончилась у этого исследователя констатацией и некоторой конкретизацией этой связи. Конкретизация идеи связи языка и культуры у Гумбольдта проходила как попытка определить первичность языка над культурой или культуры над языком. Вообще идея первичности и вторичности была хорошо известна во времена Гумбольдта и использовалась главным образом философами в определении соотношения материи и сознания. Но и в этом случае ученый был весьма непоследователен: в одном случае у него культура определяет язык, в другом языковая структура – культуру.
   Но самое главное, на чем остановился Гумбольдт, это то, что он не определил конкретных механизмов взаимодействия языка и культуры. Впрочем, именно на этом остановилась и современная лингвокультурология.
   Тем не менее, в целом вписываясь в контекст науки своего времени, Гумбольдт повлиял будущее развития многих смежных наук: лингвистики, культурологи, социологии, ориенталистики.

   Развитие идеи В. Фон Губольдта о связи языка и культуры в начале XX века
   Теоретическое обоснование Гумбольдтом идеи о взаимовлиянии языка и национальной культуры так или иначе использовали ученые всего мира. Наиболее подробно разработкой идей исследователя занимались Э. Сепир, Б. Уорф и Я Вейсгербер.
   «Язык становится все более ценным… в научном изучении той или иной культуры. …Переплетение культурных моделей данной цивилизации запечатлено в языке, который выражает эту цивилизацию,… когда-нибудь попытка уяснить первобытную культуру без помощи языка этого общества будет расцениваться как дилетантство…»[125]. В другой своей работе Э. Сепир пишет: «язык не существует вне культуры, то есть вне социально-унаследованной совокупности практических навыков и идей, характеризующих наш образ жизни»[126].
   Отношение к языку как к важнейшему элементу этнологического исследования дало направление антропологической лингвистики. Наиболее ярким представителем которой является Г. Хойер, он понимает ее как область лингвистического исследования, посвященную в основном синхронному или диахронному изучению языков, связь языка и среды понимается представителями антропологической лингвистики как отражение в языке условий жизни данного общества. Представители данного направления (прежде всего Г. Херцог) считают, что язык более чутко, чем другие отрасли культуры реагирует на культурные изменения; при этом лексика, по их мнению, в отличие от грамматики более чувствительна к подобным изменениям. Прямое заимствование, словопроизводство и расширение значений уже существующих слов – выделяются как способы, путем которых словарный состав языка приспосабливается к новым понятиям, предметам и явлениям[127].
   В связи с этим был сделан вывод, что язык, располагающий многочисленными описательными выражениями и словообразовательными моделями, скорее передает новые идеи своими средствами, чем тот, в котором новые конструкции и грамматические приемы ограничены; в последнем случае (по мнению Г. Херцога) язык вынужден прибегать к заимствованиям[128].
   В работах в области антропологической лингвистики (или этнолингвистики) большое внимание уделяется терминологии (где наиболее ощутима связь языка и материальной культуры), исследования в этом направлении наметили прорыв в лингвистике, рассматривая язык с точки зрения его этнической и ареальной отнесенности. Работы подобного типа зачастую содержат богатый материал для межпредметных исследований.
   Исследования этнолингвистического характера, в то же время, проводились в рамках этнографической, а не собственно лингвистической теории (Н.Б. Малиновский и его школа). Другим недостатком вышеуказанных работ является нечеткое разграничение плана синхронии и диахронии, так как подвижный и исторически разнородный материал заставляет исследователя отступать от строго синхронного изложения, тогда как другая часть представителей данной школы, напротив, оперирует не отдельными фактами, а набором моделей[129].
   Использование моделей в качестве объектов присуще и представителям других направлений так называемой внешней лингвистики. Так, С Клукхон, последователь Э. Сепира, приходит к выводу, что социокультурное поведение моделировано, то есть поведение индивида рассматривается не только с точки зрения его как биологической особи, но с точки зрения обобщенной манеры поведения, присущей обществу в целом. При этом модель – генерация (или образец для поведения) поведения, конфигурация – отвлечение от поведения[130].
   Однако, по мнению Э. Сепира, культура не просто поведение, а «абстрагирование» от поведения. Понимание культуры как совокупности обобщенных форм, моделирующих типы поведения, и языка как систему знаков привело исследователей к идее изоморфности знаковых систем, отличающихся лишь различием в конфигурации составляющих их частей.
   Б. Уорф разработал наиболее подробную теорию об изоморфности в моделировании языка, структуры мышления и общества, основанную на положениях, высказанных Э. Сепиром. «Языковые нормы общества», по мнению Э. Сепира, определяют воспринимаемую действительность и тем самым моделируют ее. Поскольку отдельные языки разнятся, то люди «находятся под влиянием того конкретного языка, который является средством общения для данного общества»[131].
   Б. Уорф считает наличие влияния языка «на различные виды деятельности лбюдей не столько в особых случаях употребления языка, сколько в его постоянно действующих общих законах и в повседневной оценке им тех или иных явлений»[132].
   По мнению Б. Уорфа, «рассмотрение лингвистических формул, обозначающих данную ситуацию, может явиться ключом к объяснению тех или иных поступков людей и каким образом эти формулы могут анализироваться, классифицироваться и соотноситься в том мире, который бессознательно строится на основании языковых норм данной группы»[133]. Мы ведь всегда исходим из того, что язык лучше, чем это на самом деле имеет место, отражает действительность»[134].
   Б. Уорф приходит к заключению, что язык как система слишком сложен и недостаточно чуток для немедленного отражения новшеств, «тогда как в сознании производящих изменение это происходит моментально»[135]. В связи с этим Б. Уорф решает, что «хотя язык и культура взаимообусловлены и развиваются параллельно, природа языка является тем фактором, который ограничивает его свободу и гибкость и направляет его развитие по строго определенному пути»[136].
   Итак, был сделан основной вывод, до сих пор не потерявший актуальность: поскольку языковые нормы определенным образом отражают действительность, они тем самым «моделируют» ее. Б. Уорф и Э. Сепир выдвинули также и ряд уточнений: культурные нормы и языковые модели взаимосвязаны, хотя и не имеют прямых соответствий; язык отражает действительность недостаточно объективно; в отличие от сознания, языковая система (в силу своей сложности) не способна моментально реагировать на «новшества» и поэтому природа языка определяет его развитие по определенному пути и, наконец, влияние языка на деятельность людей имеет место и осуществляется в рамках постоянно действующих общеязыковых законов.
   Дальнейшие исследования в этой области выявили и ряд неточностей в предложенной теории. Так, в противовес Сепиру – Уорфу утверждалось, что нормы языкового поведения способны оказывать обратное влияние на действительность, а не является причинами ее моделирования.
   Исследователи также указывают на недостаточное разграничение между функционированием языка как системы и процессом формирования языка и некоторые другие неточности.
   Дальнейшие исследования вылились в формирование культурной антропологии. Представителями этого направления язык относится к культуре как часть к целому, язык как и культура определяется этническим взглядом на мир, «национальным характером» народа.
   Б. Малиновский рассматривает язык как одну из важнейших форм человеческого поведения и предлагает превратить лингвистику в часть общей теории культуры, в «эмпирическую науку о человеческом поведении».
   У К.Фосслера, В.Шмидта, Н.Марра, напротив, сам язык определяется типом культуры[137].
   Марксистская философия признает за языком и культурой вторичную функцию, оба явления объясняются материальной действительностью.
   Российская научная традиция исследования соотношения языка и культуры начинается с трудов М.В. Ломоносова, В.К. Тредиаковского, продолжается в работах А.Н. Афанасьева, А.И. Потебни, А.А. Шахматова, Г.О. Винокура, В.В. Виноградова и др. вплоть до современных исследований.
   Для большинства указанных ученых проблема «язык – культура» не является ведущим направлением исследований, она раскрывается в рамках вопросов поэтического языка, в ходе изучения русского литературного языка, в рамках общетеоретических концепций языкознания.
   Уже в самих приводимых определениях языка заметна его культурная обусловленность. «… Язык есть одно из культурно-исторических условий, определяемых предшествующей традицией и современными отношениями»[138]. В этих исследованиях начала XX века предлагается как минимум два понимания языка: «действительно» языка, с его национальными, социальными и т.п. признаками и только некоторые необходимые и достаточные условия языка «как знака». Рассматривая язык как условие и продукт человеческой культуры делается вывод о том, что любое изучение языка неизбежно имеет своим предметом соответствующую культуру и в то же время, как явление «вписанное» в соответствующую национальную культуру. Г. Винокур, в частности, выделяет язык среди других явлений культуры, т.к. он (язык) составляет условие таких культурных образований как письменность, наука, искусство, мораль и т.д., но будучи формальной структурой он имеет и свою специфику.
   Таким образом, произведенное Гумбольдтом теоретическое обоснование идеи связи языка и явлений культуры стало отправной точкой для развития новых направлений в целом ряде научных дисциплин. На основании теории Гумбольдта получили новое развитие этнолингвистика, социолингвистика, психолингвистика, языкознание.

   Идея котлового (регионального) развития языков А.Шлейхера
   Существенное влияние на развитие лингвокультурологии оказала идея котлового развития языков. Автором данной идеи принято считать немецкого исследователя – А. Шлейхера.
   К своим идеям Шлейхер шел непростым путем. С его именем связано прежде всего формирование особого направления в лингвистике – лингвистического натурализма, в основе которого лежит метод изоморфизма, т.е. структурно-функционального подобия. Несмотря на то, что Шлейхер особенно ничего нового не открыл, его заслуга перед лингвокультурологией заключалась в том, что он применил метод изоморфизма к изучению языка, тем самым методологически расширил границы языкознания[139].
   Основным понятием сочинений А. Шлейхера стали понятия «организма» и «органической природы языка». Термин «организм» в XIX в. употреблялся широко и обозначал целостный объект исследования. В языкознании того времени термин «органическая природа языка» истолковывалась различно, чаще всего как единство значения и отношения, выраженного в форме языка, его категориях и единицах.
   Историки языкознания обычно рассматривают А. Шлейхера как создателя натуралистической концепции языка, ибо он относил язык к категории живых организмов. Об этом можно судить по таким его высказываниям: «Жизнь языка не отличается существенно от жизни всех других живых организмов – растений и животных. Как и эти последние, он имеет период роста от простейших структур к более сложным формам и период старения, в который языки все более и более отдаляются от достигнутой наивысшей степени развития и их формы терпят ущерб»[140]. Естественнонаучный принцип, на котором должна основываться лингвистика, предполагает, по мнению Шлейхера, признание следующих постулатов:
   1) язык как природный организм существует вне воли человека, его нельзя изменить («Языки – это природные организмы, которые возникли без участия человеческой воли, выросли и развились по определенным законам и в свою очередь стареют и отмирают»[141]);
   2) «жизнь языка», как и жизнь природы, есть развитие, а не история; поэтому рост был лишь в доисторический период, а подлинная жизнь языка проявляется в диалектах, тогда как исторический период характеризуется распадом форм, старением и отмиранием форм языка и самих языков (подобно тому, как выветриваются породы и разлагаются организмы в природе), а литературно-письменные формы являются искусственными образованиями;
   3) лингвистика должна быть основана на точном наблюдении организмов и законов их бытия, на полном подчинении исследователя объекту исследования.
   «У естествоиспытателей, – подчеркивал Шлейхер, – можно научиться осознанию того, что для науки имеет значение только факт, установленный при помощи надежного, строго объективного наблюдения, и основанный на таком факте правильный вывод»[142].
   Вместе с тем Шлейхер признавал и существенные отличия между языком и природным организмом, когда писал: «Понятно, что только основные черты воззрений Дарвина имеют применение к языкам. Область языков слишком различна от царств растительного и животного, чтобы совокупность рассуждений Дарвина до малейших подробностей могла иметь для нее значение»[143].
   Казалось бы, сравнение языков с биологическими организмами бессмысленно, однако дальнейший вывод Шлейхера сближает его позиции с современной наукой, в частности с выводами Л.Гумилева, который рассматривал жизненные циклы этносов и культур[144]: «Языки – это естественные организмы, которые возникли без участия человеческой воли, выросли и развились по определенным законам и в свою очередь стареют и умирают»[145].
   Чрезвычайно интересна позиция Шлйхера, для которого «язык есть мышление, выраженное звуками»[146], «язык есть звуковое выражение мысли, проявляющийся в звуках процесс мышления»[147], «язык имеет своей задачей создать звуковой образ представлений, понятий и существующих между ними отношений, он воплощает в звуках процесс мышления. Язык посредством имеющихся в его распоряжении точных и подвижных звуков может с фотографической точностью отобразить тончайшие нюансы мыслительного процесса»[148]. В этих определениях Шлейхер стремится подчеркнуть материальную основу речевой деятельности и, что самое главное, – идет путем исследователей Пражской лингвистической школы.
   Данные изыскания привели Шлейхера к чрезвычайно важной для современной лингвокультурологии идее – к фактическому определению котлового развития языков, т.е. к главной идее Пражской лингвистической школы, к идее, на которой основывается современная культурология, фольклористика и отчасти лингвистика: «Чем восточнее живет народ, тем на более древнем уровне остался его язык, и чем западнее, тем менее древних черт и долее новообразований он содержит»[149]. По мнению Шлейхера, главным в развитии языков выступает не столько их генетическое родство, а культурно-языковое окружение. Не исключено, что к подобным выводам немецкий ученый пришел интуитивно, а не путем научного анализа. Вместе с тем, его идея о котловом развитии языков произвела настоящую революцию в языкознании. По своей значимости и влиянию творчество Шлейхера можно оценить, как не меньше, чем творчество Гумбольдта.
   Таким образом, идея А.Шлейхера о котловом (региональном) развитии языков является одной из главных не только в современной лингвокультурологии, но и в ряде других гуманитарных наук. Идея Шлейхера о котловом развитии языков переменила взгляды европейцев на осмысление самого понятия культуры. Языковая и религиозная принадлежность народов стала для европейцев не такой уж и важной по сравнению с принадлежностью народов к определенному региону. Стоит сказать, что Шлейхер впервые сформулировал идею, на которой зиждется современный Евросоюз.
   Конечно, Шлейхер получил меньшую известность, чем Гумбольдт, хотя его научная значимость не менее важна. К тому были и объективные причины, связанные с разноплановостью и путанностью исследований этого великого ученого. В целом тексты Шлейхера отличаются слабой научностью, нередко голословными утверждениями.

   Идеи об отношениях языка и культуры
   В XX веке Вопрос о соотношении языка и культуры стал одним из основных в языкознании.
   Существенный интерес в данном случае представляет работа И.Сталина, отражающая марксистскую позицию в вопросе о соотношении языка и культуры[150]. Сталин утверждает относительную независимость языка от явлений культуры: «На протяжении последних 30 лет в России был ликвидирован старый, капиталистический базис и построен новый, социалистический базис. Соответственно с этим была ликвидирована надстройка над капиталистическим базисом и создана новая надстройка, соответствующая социалистическому базису. Были, следовательно, заменены старые политические, правовые и иные учреждения новыми, социалистическими. Но, несмотря на это, русский язык остался в основном таким же, каким он был…»[151]. Язык, по Сталину, не является надстроечной структурой, а имеет самостоятельную природу: «язык, принципиально отличаясь от надстройки, не отличается, однако, от орудий производства, скажем, от машин»[152], «Язык… является продуктом целого ряда эпох, на протяжении которых он оформляется, обогащается, развивается, шлифуется. Поэтому язык живет несравненно дольше, чем любой базис и любая надстройка»[153], «Сфера действия языка, охватывающего все области деятельности человека, гораздо шире и разностороннее, чем сфера действия надстройки. Более того, она почти безгранична»[154].
   Несмотря на непопулярность учения марксизма, следует отметить, что именно позиции марксизма лежат в основе современных взглядов на отношения языка и культуры.
   Так, Р.Робинс, Е. М. Верещагин, В. Г. Костомаров пишут, вторя марксизму: «Язык – зеркало культуры, в нем отражается не только реальный мир, окружающий человека, не только реальные условия его жизни, но и общественное самосознание народа, его менталитет, национальный характер, образ жизни, традиции, обычаи, мораль, система ценностей, мироощущение, видение мира»[155], «Язык – сокровищница, кладовая, копилка культуры. Он хранит культурные ценности – в лексике, в грамматике, в идиоматике, в пословицах, поговорках, в фольклоре, в художественной и научной литературе, в формах письменной и устной речи»[156].
   Итак, исходя из позиций современной лингвокультурологии, язык не существует вне культуры как социально унаследованной совокупности практических навыков и идей, характеризующих наш образ жизни. Как один из видов человеческой деятельности, язык оказывается составной частью культуры, определяемой как совокупность результатов человеческой деятельности в разных сферах жизни человека: производственной, общественной, духовной. Однако в качестве формы существования мышления и, главное, как средство общения язык стоит в одном ряду с культурой.
   «Если же рассматривать язык с точки зрения его структуры, функционирования и способов овладения им (как родным, так и иностранным), то социокультурный слой, или компонент культуры, оказывается частью языка или фоном его реального бытия»[157]. «В то же время компонент культуры – не просто некая культурная информация, сообщаемая языком. Это неотъемлемое свойство языка, присущее всем его уровням»[158]. «Язык – мощное общественное орудие, формирующее людской поток в этнос, образующий нацию через хранение и передачу культуры, традиций, общественного самосознания данного речевого коллектива»[159].«Первое место среди национально-специфических компонентов культуры занимает язык. Язык в первую очередь способствует тому, что культура может быть как средством общения, так и средством разобщения людей. Язык – это знак принадлежности его носителей к определенному социуму»[160].
   Тем не менее проблема соотношения языка и культуры – вопрос сложный и многоаспектный.
   Язык любого этноса в современной лингвокультурологии считается составной частью национальной культуры; это признается многими исследователями, но вместе с тем, именно эта проблема изучена пока совершенно недостаточно. Это объясняется тем, что лингвисты изучают язык для его возможно лучшего описания как объекта исследования, а также для различных приложений, например, для целей наиболее простого, но вместе с тем и традиционного начертания слов, для верного построения предложений, словосочетаний, отдельных слов и их частей, для обучения языку иностранцев и т.д.
   До некоторой степени язык как явление национальной культуры анализируется социолингвистикой, которая исследует, например, проблему двуязычия, выясняя предпочтение населения в использовании того или иного языка, или проблему особых вариантов языка, доходящих до жаргонов, при рассмотрении языка различных слоев общества[161].
   Еще ближе к выполнению задач культурологии подходит этнолингвистика, изучающая национальную специфику того или иного языка в его тесном взаимодействии с культурой. Тем не менее, и эта дисциплина не вполне выполняет задачи, которые ставит перед собой культурология[162].
   Культурологию язык, как и любая другая часть культуры, интересует прежде всего в плане собственных задач и через призму собственных категорий и концепций. Так, если культурология различает культуру элитарную, народную и массовую, то и язык должен быть исследован именно с этой точки зрения; в нем могут быть обнаружены элитарные, народные и массовые компоненты[163]. Культурология различает в каждой культуре субкультуры, некоторые из которых доходят до контркультуры; следовательно, и в языке должны быть выявлены соответствующие образования[164]. Весьма любопытна проблема различения культуры и цивилизации, где одним из критериев цивилизации является наличие у того или иного этноса собственной незаимствованной письменности; здесь мы напрямую выходим на собственно лингвистическую проблематику. Как правило, ступени цивилизации в культуре соответствует и наличие в национальном языке так называемого общенационального наддиалекта, койне, или литературного языка, как письменного, так и устного[165]. Крайне интересна и проблема личности как носителя, потребителя и творца языка: в традиционной лингвистике проблеме языкового творчества внимания уделяется явно мало[166].
   Перечисленные проблемы кажутся, вместе с тем, не слишком сложными по сравнению с гораздо более трудной проблемой понимания эволюции языка в контексте эволюции всей культуры данного этноса. Здесь более или менее обширный материал собран в области лексикологии, где можно видеть резкую смену словарного состава языка в эпоху культурных революций; что же касается таких проблем, как эволюция грамматических категорий, например, утраты или приобретения соответствующих глагольных форм, падежей, моделей и форм словообразования, то здесь связь с эволюцией культуры на сегодня едва ощутима. Наконец, многочисленные фонетические изменения в процессе эволюции языка обычно рассматриваются только в рамках собственных, чисто языковых законов фонетической эволюции. В результате культуролог оказывается бессильным понять развитие языка в общем контексте развития культуры данной цивилизации.
   Таким образом, основной и исходной идеей лингвокультурологии стала идея о неразрывной связи языка и культуры. Как видим, для обращения к исследованию перечисленных и многих других, не названных здесь проблем, необходимо предварительное убеждение исследователя в том, что язык никоим образом не выпадает из общих закономерностей развития культуры, и тем самым к нему в полной степени применим весь арсенал культурологических методов исследования. В качестве дополнительного и весьма важного стимула изучения языка в культурологическом аспекте может явиться мысль о том, что язык является не только частью культуры, но во многом и системообразующей ее частью, то есть, эволюционируя под воздействием определенных требований эпохи и в чем-то от них отставая, язык сам формирует определенное культурологическое поле, заставляющее определенным образом разворачиваться и другие элементы культуры, как то: искусство, науку, религию и т.д.

   Идея привлечения достижений культурологии к лингвистическим исследованиям (формирование лингвострановедения)
   Одними из первых в отечественном языкознании термин, в основе которого лежит синтез культурологи и лингвистики, использовали в 1971 году Е. М. Верещагин и В. Г. Костомаров в брошюре «Лингвистическая проблема страноведения в преподавании русского языка иностранцам». Этим термином стало новое направление в лингвистике, предшествовавшее лингвокультурологии, – лингвострановедение.
   Лингвострановедение – раздел науки о языке, с одной стороны, включающий в себя обучение языку, а с другой, дающий определенные сведения о стране изучаемого языка. В процессе обучения иностранному языку в этом аспекте элементы страноведения сочетаются с языковыми явлениями, которые выступают не только как средство коммуникации, но и как способ ознакомления обучающихся с новой для них действительностью. Наряду с овладением иностранным языком происходит усвоение культурологических знаний и формирование способности понимать ментальность носителей другого языка. Образовательная же ценность этого раздела лингвистики заключается в том, что знакомство с культурой изучаемого языка происходит путем постоянного сравнения имевшихся ранее знаний и понятий с вновь полученными, со знаниями и понятиями о своей стране.
   Итак, лингвострановедение – «аспект преподавания русского языка иностранцам, в котором с целью обеспечения общеобразовательных и гуманистических задач лингводидактически реализуется кумулятивная функция языка и проводится акультурация адресата, причем методика имеет филологическую природу – ознакомление проводится через посредство русского языка и в процессе его изучения»[167].
   Главная цель лингвострановедения – обеспечение коммуникативной компетенции в актах межкультурной коммуникации, прежде всего через адекватное восприятие речи собеседника и понимание оригинальных текстов. В этом отношении решающее значение приобретает тот факт, что изучающий иностранный язык должен овладеть им как средством межкультурной коммуникации, что предполагает необходимость формирования у него лингвострановедческой компетенции, являющейся неотъемлемой частью коммуникативной компетенции.
   Основу лингвострановедческой компетенции изучающего русский язык, на наш взгляд, составляют фоновые знания типичного представителя российской лингвокультурной общности. Словарь лингвистических терминов дает следующее определение фоновых знаний: «Фоновое знание – background knowledge. Обоюдное знание реалий говорящим и слушающим, являющееся основой языкового общения»[168].
   Наличие общих знаний является основной предпосылкой для адекватного общения, когда участники общения (коммуниканты) принадлежат к различным лингвокультурным общностям. В ходе обучения студенты должны усвоить определенный объем фоновых знаний, который в современной методике определяется как «фреймовая пресуппозиция»[169].
   Фреймовую, или когнитивную, пресуппозицию рассматривают как единицу, лежащую в основе фоновых знаний инокультурной общности, «как невербальный компонент коммуникации, как сумму условий, предпосылаемых собственно речевому высказыванию и являющихся национально-специфическим индикатором интракультурного общения»[170].
   С позиций лингвострановедения, номинативные единицы языка часто обладают экстралингвистическим содержанием, которое прямо и непосредственно отражает обслуживаемую языком национальную культуру. Эта часть значения слова, восходящая к истории, географии, религии, традициям, фольклору – иначе говоря, к культуре страны, называется национально-культурным компонентом, а номинативные единицы языка, содержащие такой компонент, принято называть лингвострановедчески ценной лексикой[171].
   Как известно, в структуре слова содержится понятийное ядро, фиксируемое в словарных толкованиях, и непонятийные семы, отражающие экспрессивность, эмоциональность, оценку, разнообразные ассоциации, свойственные носителям того или иного языка. Совокупность этих непонятийных семантических долей называется лингвострановедческим фоном, который составляет национально-культурный компонент значения.
   При выявлении национально-культурных компонентов семантики слова необходимо сопоставительное исследование, потому что «как безэквивалентные слова, так и фоновые – не абсолютная категория, а относительная. Судить о том, можно ли определенное слово назвать безэквивалентным, допустимо лишь по отношению к какому-либо языку»[172]. Таким образом, предметом лингвострановедения являются безэквивалентная и фоновая лексика, у которых наблюдается отсутствие или расхождение понятийных или фоновых семантических долей при их сопоставлении с другим языком. Для выявления подобных слов в работе применяется прием компарации, который, «будучи на практике механизмом сличения первой и второй культуры… позволяет выделить специфические черты культуры, наиболее характерные для жизни страны изучаемого языка»[173].
   Т.Н. Астафурова отмечает три вида асимметрии в лингвострановедении: в семиотическом, парадигматическом и синтагматическом планах. Асимметрия в семиотическом плане заключается в отсутствии одного из компонентов знакового отношения: обозначаемого или обозначающего. Парадигматическая асимметрия наблюдается в тех случаях, когда в двух языках присутствует и обозначаемое и обозначающее, но имеется расхождение на одном из уровней знаковых отношений: на уровне реалий, значений или самих знаков. Асимметрия в синтагматическом плане заключается в том, что предметный ряд в своей континуальности длится различно в двух социумах[174].
   Особое значение для проводимого исследования имеет также теория закономерных соответствий при переводе лексики, созданная Я.И. Рецкером[175], и описание видов межъязыковых переводческих соответствий, предложенное В.С. Виноградовым[176].
   Анализ основных положений лингвострановедческой теории слова позволяет сделать вывод, что добиться адекватного взаимопонимания между коммуникантами в ситуациях межкультурной коммуникации невозможно без знания лексики с национально-культурным компонентом семантики. Таким образом, в учебных целях необходимо выделить лингвистический компонент лингвострановедческой компетенции, куда войдут лексические единицы, наиболее ярко отражающие национальные особенности культуры народа – носителя изучаемого языка: реалии (обозначения предметов и явлений, характерных для одной культуры и отсутствующих в другой), коннотативная лексика (слова, совпадающие по основному значению, но отличные по культурно-историческим ассоциациям), фоновая лексика (обозначения предметов и явлений, имеющих аналоги в сопоставляемых культурах, но различающиеся национальными особенностями функционирования, формы, предназначения предметов). При этом культурологическая и страноведческая ценность, типичность, общеизвестность и ориентация на современную действительность, тематичность и функциональность явлений являются важнейшими критериями отбора национально-культурного компонента содержания обучения иностранному языку.
   Итак, мы видим, что проблема отбора и классификации лексики с национально-культурным компонентом значения для обучения иностранному языку тесно связана с проблемой реалий. Термин «реалия» используется в лингвистике, литературоведении, переводоведении и лингвострановедении. Несмотря на столь широкое применение, в исследовательской литературе нет четких критериев определения реалии. Существует двоякое понимание данного явления: реалия-предмет как понятие, явление, характерное для истории, культуры, уклада жизни того или иного народа и не встречающееся у другого народа; и реалия-слово, то есть языковые единицы, обозначающие такие явления, предметы и понятия, а также пословицы, афоризмы и фразеологизмы.
   Интересной представляется точка зрения В.П.Конецкой, которая рассматривает реалии не просто как особые предметы объективной действительности, но как особые референты – элементы объективной реальности, отраженные в сознании, то есть предметы мысли, с которыми соотнесено данное языковое соответствие[177].
   С этой позиции выделяются три основные группы реалии русской культурной общности в сопоставлении с какой-либо иноязычной: 1) универсалии-референты, тождественные по своим существенным и второстепенным признакам в сопоставляемых культурах; 2) квазиреалии-референты, тождественные по своим существенным признакам, но различающиеся по второстепенным; 3) собственно реалии-референты, которые по своим существенным и второстепенным признакам являются уникальными, присущими лишь одной из сопоставляемых культур.
   Представляется также логичным разграничить понятие реалии и безэквивалентной и фоновой лексики. Вслед за В.П.Конецкой, многие исследователи склонны рассматривать реалии в качестве референтов, а не просто предметов объективной реальности или слов, обозначающих такие предметы. Если рассмотреть классификацию реалий, предложенную В.П.Конецкой, в свете лингвострановедческой теории, то языковым выражением универсалий будет являться эквивалентная лексика, квазиреалий – фоновая лексика, собственно реалии будут выражены безэквивалентной лексикой.
   Большинство исследователей группируют реалии, основываясь на экстралингвистическом факторе – тематических ассоциациях. Г.Д.Томахин считает целесообразным выделение географических, культурно-исторических, общественно-политических и этнографических реалий[178].
   Итак, наиболее удачными для обозначения культурно маркированных лексических единиц представляются термины «безэквивалентная» и «фоновая» лексика, т.к. они широко известны в методической литературе и в наибольшей степени раскрывают сущность понятия. Хотя вопрос о признаках и критериях, по которым определяется эквивалентность слова, хорошо разработан Е.М. Верещагиным и В.Г. Костомаровым[179], в практике нередко встречаются случаи затруднения в отношении включения слова в ту или иную категорию лексики.
   В лингвострановедении под безэквивалентной лексикой понимаются лексические единицы, план выражения которых невозможно сопоставить с какими-либо иноязычными лексическими понятиями. К фоновой лексике относят слова с неполноэквивалентностью фонов[180].
   В лингвострановедении особым образом комментируется текст. Это так называемый лингвострановедческий комментарий, который может быть рассмотрен с двух позиций: лингвострановедческий комментарий как семантизация лингвострановедческой единицы как таковой (о лексикографическом аспекте комментирования писали, например, В.В.Морковкин, В.А.Денисова, Е.М.Верещагин, М.А.Шахматова) и лингвострановедческий комментарий как толкование фрагмента художественного или публицистического текста или подобного текста в целом (Н.В. Кулибина, Э.И. Тамм, Е.М. Верещагин, В.Г. Костомаров).
   Весьма интересным представляется в этом отношении предложение Е.М. Верещагина и В. Г. Костомарова о составлении комплексного комментария к литературному произведению. Такой комментарий, по мнению авторов, должен представлять собой связный рассказ на тему, на которую написано произведение, с обязательным учетом содержащихся в произведении страноведческих сведений[181]. По законам рецепции мини-фон должен быть сформирован до процесса чтения, а не в ходе или после него.
   Целью учебного комментирования художественного текста в иностранной аудитории является формирование у учащихся круга фоновых знаний (мини-фон), необходимых для полноценной рецепции произведения и его обсуждения. Для достижения этой цели необходимо составление комментария с учетом страноведчески ценного материала, заключенного в произведении. При этом необходимо учитывать, что примерно с конца 70-х гг. наметилась тенденция развития от «нейтрального» лингвострановедения, не ориентированного на носителя конкретного языка, к сопоставительному, принимающему во внимание национальную культуру учащегося. Эта тенденция нашла свое отражение прежде всего в лингвострановедческом комментарии.
   Комментарий, не ориентированный на какую-либо языковую аудиторию, составленный без учета национальной культуры учащегося, не всегда дает возможность выявить и проанализировать отличия в семантике, лексическом фоне слов, образующих рассматриваемый текст. Таким образом, очевидно, что национальная культура должна приниматься во внимание так же, как и родной язык учащихся.
   М.А.Шахматова и Сим Ен Бо разработали и представили 11 типов лингвострановедческих комментариев только для фоновой лексики, которой в существующих работах уделяется меньше внимания, чем безэквивалентной[182]:
   Описательные комментарии:
   1. Комментарий – расширение лексического значения за счет использования сведений из словаря;
   2. Комментарий – расширение лексического фона за счет собственного языкового и бытового опыта;
   3. Комментарий – историческая справка;
   4. Комментарий – словообразовательная модель.
   Описательно – определительные комментарии:
   1. собственно – изъяснительный комментарий;
   2. этимологический комментарий;
   3. словообразовательный комментарий;
   4. контекстуальный комментарий;
   5. отсылочный комментарий;
   6. исторический комментарий;
   7. расширенный страноведческий комментарий.
   Непосредственно лингвострановедческое чтение в понимании В.Г. Костомарова и Е.М. Верещагина представляет собой извлечение страноведческих сведений из литературы (публицистической, научно-популярной или художественной) и внимательное отношение к экстралингвистической информации.
   В качестве основного материала по лингвострановедению могут быть использованы художественные, публицистические и художественные тексты, т. к. именно в текстах этих жанров (в отличие от научно-технической, учебной и справочной литературы) ярко проявляются культуроведческий и страноведческий материал.
   Таким образом, главная цель лингвострановедения – обеспечение коммуникативной компетенции в рамках межкультурной коммуникации, что предполагает: основные фоновые знания типичного образованного представителя изучаемой лингвокультурной общности, а также умения использовать фоновые знания для достижения взаимопонимания в ситуациях опосредованного и непосредственного межкультурного общения; знание лексических единиц с национально-культурным компонентом значения и умение адекватно их применять в ситуациях межкультурной коммуникации. Сформировав таким образом у студентов названные выше знания и умения лингвострановедческой компетенции, обеспечивается их коммуникативная компетенция в ситуациях межкультурной коммуникации. Полное или частичное расхождение понятийных или фоновых долей, то есть лингвострановедческая специфика лексики, может быть выявлена только при сопоставлении с другим языком, при этом материала существующих двуязычных и толковых словарей недостаточно.

   Идея лингвокультурологии как автономной области лингвистики
   К концу XX века накопилось множество аргументов в пользу системного изучения проблемы «язык – культура». В концепции «язык – культура» сходятся интересы многих наук о человеке. Это та сквозная идея, которая интегрирует дисциплины, изучающие человека и его язык.
   Некоторые ученые считают, что в истории наук о человеке чередуются две парадигмы: «природогенезисная» и «культурогенезисная». Порожден ли человек природой или культурой, определяет методологические установки наук о человеке[183]. Несомненно, что современная лингвокультурология руководствуется второй парадигмой.
   Е.С. Кубрякова логически обосновывает обращение к культуре при объяснении языковых явлений: «если “в любом объяснении есть две части, различающиеся по своим функциям” – экспланандум и экспланас, то есть объясняемый объект и то, что его объясняет, тогда для адекватной характеристики языка как экспланандума необходимо обращение к феноменам сознания, мышления, общества, культуры (как экспланансам) и, наоборот, для объяснения этих последних феноменов необходимо обращение к языку»[184].
   В зависимости от профессиональных интересов исследователя, отмечает В.З. Демьянков, «язык рассматривается не только изнутри, но и извне, с точки зрения того, что он дает системам, в которые входит в качестве подсистемы, – культурам, социальным системам, системам мнений и т.п.»[185]. Демьянков говорит о культурологическом измерении языка[186].
   Междисциплинарный характер лингвокультурологических исследований делает проблематичным установление однозначного статуса самой лингвокультурологии. Однако насущность возникновения такой дисциплины очевидна, как это видно из многочисленных исследований.
   Наиболее детально определяет статус лингвокультурологии как научной дисциплины В.В. Воробьев – «научная дисциплина синтезирующего типа, пограничная между науками – культура и лингвистика», основным объектом являются взаимосвязь и взаимодействие культуры и языка в процессе его функционирования и изучение интерпретации в системе языковой коммуникации и основанные на его культурных ценностях все, что составляет “языковую картину мира”»[187].
   Лингвокультурологию нередко противопоставляют страноведению и этнолингвистике как целостное теоретико-описательное исследование объектов, как функционирующей системы культурных ценностей, отраженных в языке, контрастивный анализ лингвокультурологических сфер разных языков на основании теории лингвистической относительности. При этом культура понимается в широком этнографическом смысле как система идей, традиций, образ жизни, национальный характер, менталитет.
   Современные исследователи (Г.П. Нещименко, А.И. Домашиев, Ф. Данеш, В. Гак и др.) рассматривают цепочку взаимодействий «язык – культура – этнос». Культура рассматривается Г. Нещименко как «духовное освоение действительности»[188]. Язык, по мнению ученого, является «важнейшим средством объективации культуры, язык активно участвует на всех этапах духовного освоения действительности: при производстве и хранении духовных ценностей, при их распространении, при их восприятии»[189]. Исследователь выделяет два направления исследований: язык→культура и культура→язык.
   В первом случае язык выступает в качестве так называемого «транслятора культурных ценностей», осуществлению этой его функции способствует субстативные свойства языка. Среди таких свойств автор выделяет следующие: язык – универсальная знаковая система открытого типа, постоянно развивающаяся, но имеющая конвенциональный характер, так как зарождается внутри этносоциального коллектива; способность языка к эволюционному развитию, которая обеспечивает историко-культурную преемственность общества; высокая степень эксплицитности вербальной информации, способствующая снижению коммуникативных потерь; асимметричный дуализм языкового знака, способствующий богатству средств выражения; само строение языковой системы и т.п.
   Таким образом, язык влияет на культуру, способствует распространению духовных ценностей. Однако использование языка для передачи культуры влияет и на его онтологические функциональные свойства. Так, выбор «трансляционного канала»[190]оказывает воздействие на селекцию средств, обуславливает варьирование используемого выразительного ряда (активизация использования того или иного функционального жанра и т.п.).
   Е.Ф. Тарасов рассматривает культурный аспект языка в том же ракурсе, склонен также к аналогии человеческой языковой системы и генетической программы животных. Таким образом, по мнению исследователя, фило– и онтогенез человека позволяет «прижизненно формировать способности, которыми обладали люди предыдущих поколений, создавшие культуру»[191]. Узкодисциплинарный подход языковедов, по мнению ученого, дает лишь формализацию, без опоры на адекватные общеметодологические схемы. В связи с этим Е.Ф. Тарасов предлагает включить в ближайшие задачи лингвистики использование методик, которые уже сформированы в других науках, создание интеграционных междисциплинарных подходов.
   В рамках проблемы «язык – культура» возможна разработка встречного описания культуры через факты ее отражения в языке и интерпретации языковых фактов через «внеязыковой компонент». Такова сумма концепций и аргументаций, выдвинутых в рамках проблематики «язык – культура». Указанная область исследования еще не обрела постоянного статуса. Число работ в этой области значительно уступает количеству работ в сфере междисциплинарных наук – психолингвистики и социолингвистики.
   Развиваясь в рамках таких направлений, как структурная антропология, этнография коммуникаций, социолингвистика, сегодня лингвокультурология признается многими способной к независимому существованию (хотя наравне с этим существуют мнения, согласно которым это всего лишь часть одной из вышеперечисленных дисциплин).
   Итак, возможно четыре подхода к определению места лингвокульурологии в рамках современной науки о языке: 1) область исследований лингвокультурологии входит в область исследований общей теории культуры (Б. Малиновский); 2) область исследований лингвокультурологии входит в область социолингвистики (А.Д. Швейцер); 3) исследования в рамках «язык – культура» должны проводиться на стыке психологии, культурологии, философии, лингвистики (Е.Ф. Тарасов); 4) лингвокультурология – научная дисциплина синтезирующего типа, пограничная между науками – культура и лингвистика (В.В. Воробьев).
   Что касается основной единицы подъязыка – термина, то М.Н. Володина указывает на кумулятивный характер термина (накопление когнитивно-культурологической информации), который, «становится источником социального знания, которое проявляется на двух основных уровнях: горизонтальном (интернациональная общность, в основе которой лежит общечеловеческая сущность мышления) и вертикальном (национальная специфика языкового выражения социального знания)[192].
   Рассматривая языковые контакты и их последствия – проникновение тех или иных контактных элементов (контактем) на разные уровни языка-реципиента – мы обязаны учитывать и культурологический компонент, поскольку подъязыки являются частью национальных языков, которые вербализуют весь культурный багаж того или иного народа.
   Таким образом, в результате почти полуторавекового многоаспектного теоретического осмысления проблем взаимодействия языка и культуры в конце XX века стала формироваться автономная область лингвистики – лингвокультурология. Далее будут рассмотрены основные тематические сферы лингвокультурологии. Однако уже на данном этапе можно сказать, что формирование лингвокультурологии как отдельной дисциплины в рамках лингвистики оправдано и неслучайно.
   Прежде всего следует отметить, что с текстологической точки зрения научные лингвокультурологические исследования разительно отличаются как от исследований в области лингвистики, так и в области культурологи. На первом этапе, еще в конце XX (и отчасти в самом начале XXI века) лингвокультурологические исследования нередко представляли собой механическое объединение лингвистических и культурологических тем. Это была, так сказать, современная «предлингвокультурология». Однако данный недостаток примерно за десять лет был преодолен. Проблема состояла главным образом в отсутствии собственной, лингвокультурологической терминологии. А значит – в слабой осмысленности многих свойственных лингвокультурологии проблем. Одновременно старая терминология времен Гумбольдта и Потебни не отвечала требованиям и уровню современной науки. Создание лингвокультурологической терминологии было связано с анализом целого ряда научных проблем. В результате к концу 10-х годов XXI века лингвокультурология в целом сформировала понятный для большинства исследователей автономный терминологический аппарат. Этот терминологический аппарат, конечно, не идеален. Типична, например, ситуация, когда тот или иной автор без серьезного научного обоснования вводит собственные термины, и лишь он один ими пользуется. Поэтому несовершенство, размытость, перегруженность, индивидуализация, слабая научная обоснованность – все это черты терминологического аппарата современной лингвокультурологи, а соответственно – слабой развитости лингвокультурологии как науки в целом.
   Кроме того следует сказать, что формирование лингвокультурологии как науки было связано не только с необходимостью осмысления отношений языка и культуры. Ситуация зачастую отличалась большей прозаичностью. Так, к 80-м годам XX века стало ясно, что многие сферы традиционной лингвистики, особенно русистики, как это принято говорить, исчерпали свою диссертабельность. Проблема заключалась в том, что как таковой русский язык к этому времени с точки зрения классических подходов был изучен. Уже мало, что можно было сказать о подлежащем или сказуемом, о спряжении или падежной системе русского языка. В результате с начала 80-х годов XX века традиционная русистика вошла в глубокий кризис. Нужна была новая сфера приложения усилий специалистов в области русского языка. Одной из таких областей стала лингвокультурология.
   Вместе с тем лингвокультурология не стала некоей панацеей от кризисных явлений в русистике, поскольку сама по себе она оказалась не такой простой дисциплиной, как это многим представлялось. Сформировавшись как особая наука, лингвокультурология на сегодняшний день не предложила неких супер-идей, сравнимых по своему уровню с идеями Гумбольдта, Шлейхера или Сепира и Уорфа. К сожалению, в современной лингвокультурологии мы видим не только стремление к самовыражению отдельных авторов, к усложнению тем исследования, к формированию новых тем, но и элементарное топтание на месте. Более того, наблюдается формирование лингвокультурологической элиты, т.е. группы авторов из 15-20 человек, сочинения которых признаны чуть ли не классикой. Но о какой классике может идти речь, когда в науке нет ни новых масштабных идей, ни аппарата их генерации? Подобное обюрокрачивание только что сформировавшегося направления в науке может привести к новому кризису, причем к более глубокому, чем кризис классической русистики. Последняя могла пребывать в кризисе сколь угодно долго, поскольку ее достижения не могли быть подвергнуты сомнению. Так или иначе классическая русистика всегда будет основой главных учебных дисциплин любого филологического факультета. С лингвокультурологией дело обстоит иначе. Она может либо развиться в наиболее перспективное направление, либо уже совсем скоро кануть в Лету как научный фантом. Уверенно прогнозировать дальнейшую судьбу лингвокультурологии нельзя. События с одинаковой вероятностью могут разворачиваться и в ту, и в другую сторону.
   Именно поэтому формирование лингвокультурологии как автономной области знаний мы не склонны воспринимать как безусловное и бесспорное достижение отечественной науки последних двадцати лет. К сожалению, современная лингвокультурология представляет собой перспективное направление в лингвистике, у которого, однако, проблем больше, чем реальных научных результатов.

   Освоение идеи межкультурной коммуникации
   Проблемы коммуникации практически всегда интересовали лингвистов. Пиком интереса к проблемам коммуникации можно считать 60-е – 70-е годы XX века, когда коммуникация исследовалась главным образом с философской, психологической, социологической, культурологической, кибернетической, семиотической и иных позиций. В это время труды в области коммуникации считались наиболее перспективными и читаемыми не только в нашей стране, но и за рубежом. В 80-е годы острота интереса к проблемам коммуникации стала убавляться, хотя исследователи продолжали работать в этой области[193]. Характерно, что сформировавшаяся к тому времени теория коммуникации использовала терминологический аппарат других, нелингвистических, сфер деятельности. Отправитель, источник, информация, кодирование, канал, декодирование, расшифровка, адресат, получатель, обратная связь, коммуникативное намерение, статусная роль, ситуативная роль, контактность, локус контролятипичные термины теории коммуникации[194].
   Принято считать, что идея межкультурной коммуникации связана со стремлением понять чужие культуры. Понятие межкультурной коммуникации впервые было сформулировано в 1954 году в работе Г. Трейгера и Э. Холла «Культура и коммуникация. Модель анализа». В этой работе под межкультурной коммуникацией понималась идеальная цель, к которой должен стремиться человек в своем желании как можно эффективнее адаптироваться к окружающему миру[195].
   В последующие годы исследователи существенно продвинулись в теоретической разработке проблемы межкультурной коммуникации. В результате многочисленных исследований были определены наиболее характерные черты межкультурной коммуникации. Отмечалось, что для межкультурной коммуникации необходима принадлежность отправителя и получателя сообщения к разным культурам[196]. Для создания ситуации межкультурной коммуникации также необходимо осознание участниками коммуникации культурных отличий друг друга[197]. По своей сущности межкультурная коммуникация всегда представляет собой межперсональную коммуникацию в специальном контексте, когда один участник обнаруживает культурное отличие другого[198]. В итоге было дано определение межкультурной коммуникации. Это совокупность разнообразных форм отношений и общения между индивидами и группами, принадлежащими к разным культурам[199].
   Очень важными для теории межкультурной коммуникации стали понятия макрокультуры и микрокультуры. В современной ситуации на нашей планете существуют огромные территории, структурно и органически объединенные в одну культурную систему со своими культурными традициями. Например, можно говорить об американской культуре, латиноамериканской культуре, африканской культуре, европейской культуре, азиатской культуре и т.д.[200]Чаще всего эти типы культуры выделяются по континентальному признаку и из-за своей масштабности получили название макрокультур. Вполне естественно, что внутри этих макрокультур обнаруживается значительное число субкультурных различий, но обнаруживаются также и черты сходства, которые и позволяют говорить о наличии такого рода макрокультур, а население соответствующих регионов считать представителями одной культуры. На основе теории макрокультур возникла теория цивилизаций, объединенных не только культурой, но и доминирующим языком (так, в западной цивилизации доминирующим языком выступает английский, в евразийской – русский). Между цивилизациями существуют глобальные различия, которые отражаются на их коммуникации друг с другом[201].
   Каждая микрокультура имеет одновременно сходство и различие со своей материнской цивилизацией, что обеспечивает их представителям одинаковость восприятия мира. Материнская цивилизация отличается от микрокультуры разной этнической, религиозной принадлежностью, географическим расположением, экономическим состоянием, половозрастными характеристиками и социальным статусом их членов. Иными словами, субкультурами называются культуры разных социальных и этнических групп внутри одной цивилизации.
   Внутри каждой сферы межкультурная коммуникация происходит на разных уровнях. Принято выделять несколько типов межкультурной коммуникации на микроуровне[202]:
   ● Межэтническая коммуникация – это общение между лицами, представляющими разные народы (этнические группы). Чаще всего цивилизация состоит из различных по численности этнических групп, которые создают и разделяют свои субкультуры. Свое культурное наследство этнические группы передают от поколения к поколению и благодаря этому они сохраняют свою идентичность среди доминирующей цивилизации. Совместное существование в рамках одной цивилизации естественно приводит к взаимному общению этих этнических групп и обмену культурными достижениями (пример – отношения Мальты и Евросоюза).
   ● Контркультурная коммуникация – происходит между представителями материнской цивилизации и дочерней субкультуры и выражается в несогласии дочерней субкультуры с ценностями и идеалами материнской цивилизации. Характерной особенностью этого уровня коммуникации является отказ субкультурных групп от ценностей доминирующей цивилизации и выдвижение своих собственных норм и правил, противопоставляющих их ценностям большинства (пример – отношения Ирландии и Евросоюза).
   ● Коммуникация среди социальных классов и групп – основывается на различиях между социальными группами и классами того или иного общества. В мире нет ни одного социально однородно го общества. Все различия между людьми возникают в результате их происхождения, образования, профессии, социального статуса и т.д. Во всех странах мира расстояние между элитой и большинством населения, между богатыми и бедными довольно велико. Оно выражается в противоположных взглядах, обычаях, традициях и др. Несмотря на то что все эти люди принадлежат к одной лингвокультуре, подобные различия делят их на субкультуры и отражаются на коммуникации между ними.
   ● Региональная коммуникация – возникает между жителями различных областей (местностей), поведение которых в одинаковой ситуации может значительно отличаться. Так, например, жители одного американского штата испытывают значительные затрудруднения при общении с представителями другого штата. Жителей Новой Англии отталкивает «приторно-сладкий» стиль общения жителей южных штатов, который они считают неискренним. А житель южных штатов воспринимает сухой стиль общения своего северного соседа как грубость.
   ● Коммуникация в деловой лингвокультуре – возникает из-за того, что каждая организация (фирма) располагает рядом специфических обычаев и правил, связанных с корпоративной лингвокультурой, и при контакте представителей разных предприятий может возникнуть непонимание.
   Общей характерной чертой всех уровней и видов межкультурной коммуникации является неосознанность культурных различий ее участниками[203]. Большинство людей в своем восприятии мира придерживаются «наивного реализма»[204]. Им кажется, что их стиль и образ жизни является единственно возможным и правильным, что ценности, на которые они ориентируются, одинаково понятны и доступны всем людям. И только сталкиваясь с представителями других культур, обнаруживая, что привычные модели поведения перестают работать, обычный человек начинает задумываться о причинах своей неудачи.
   Когда в коммуникацию вступают представители разных культур, тогда сталкиваются различные культурно-специфические взгляды на мир. При этом каждый из партнеров не осознает эти различия, считает свой образ мира нормальным и в итоге нечто само собой разумеющееся одной стороны встречает нечто само собой разумеющееся другой стороны. Сначала обе стороны замечают, что здесь что-то не так. Пытаясь объяснить эту ситуацию, каждая сторона не ставит под сомнение свое «нечто само собой разумеющееся», охотнее думает о глупости, невежественности или злом умысле своего партнера. Здесь возникает представление о «чужом», которое и становится ключевым понятием к пониманию межкультурной коммуникации. «Чужое» понимается как иностранное, еще незнакомое и необычное. И действительно, сталкиваясь с чужой культурой, мы видим в ней много необычного и странного. Только поняв это, мы постепенно сможем прийти к пониманию причин нашей неадекватности в ситуации коммуникации»[205].
   Современная лингвокультурология исходит из того, что межкультурная коммуникация представляет собой процесс обмена культурно значимой информацией между людьми, каждый из которых обладает своим жизненным опытом и картиной мира (этнической, языковой, социальной). Передаче и получению информации предшествуют моменты кодирования и декодирования, при которых неизбежны потери и помехи. Ведь невозможно полностью унифицировать процессы восприятия информации, во многом носящие индивидуальный характер. Поэтому нередки ситуации, когда получатель послания приписывает символам и знакам, используемым в сообщении, иное значение, чем отправитель, и по этой причине интерпретирует и понимает это послание иначе, чем адресант. И ответное сообщение или действие получателя информации могут быть не полностью адекватными тому, что ожидает отправитель информации. Нарушенные ожидания приводят к непониманию между участниками коммуникации, вызывая чувство неуверенности, беспокойства и недовольства[206].
   В ситуации обычного межличностного общения риск непонимания существует всегда, но его вероятность и степень проявления снижаются из-за принадлежности участников коммуникации к одной культуре. У них общие нормы и ценности, единые правила поведения, они хорошо представляют себе контекст коммуникации.
   При межкультурном общении вероятность непонимания намного возрастает, т. к. принадлежность коммуникантов к разным лингвокультурам часто нарушает их ожидания. Это вызывает негативные эмоции по отношению к партнеру-коммуниканту и всей лингвокультуре, которую тот представляет, приводит к неудаче весь процесс общения. Ведь мы основываем наше толкование полученных сигналов на нашем жизненном опыте и лингвокультуре[207]. Именно поэтому чужое поведение, основанное на ином опыте и лингвокультуре, может быть истолковано нами неверно. В этом случае у нас возникает тревога, неуверенность из-за неспособности предугадать дальнейший ход процесса коммуникации и его результаты. В данном случае состояние человека характеризуется как культурно-коммуникативный стресс[208].
   Следует отметить, что теория межкультурной коммуникации целиком и полностью разработана вне лингвокультурологии как науки. Лингвокультурологические исследования лишь предали данному междисциплинарному направлению свою специфику. Идея «приспособить» к лингвистике теорию межкультурной коммуникации изначально возникла в среде преподавателей РКИ, занимавшихся одновременно и лингвострановедением. Однако существенно большее распространение теория межкультурной коммуникации получила в лингвокультурологии в связи с обострившимися в России межнациональными конфликтами, последовавшими за волнами мигрантов, переселяющихся главным образом с юга постсоветского пространства в традиционно русские области России. Разумеется, авторы, работающие в данном направлении служат своеобразным рупором идеи умиротворения представителей русской и нерусских культур, т.е. рупором идеи, весьма далекой от реальной жизни и умонастроений русского народа. Идея умиротворения затрагивает разные ситуации жизни общества: от детсада и школы до молодежных тусовок и улицы. В данном случае лингвокультурология проявила себя не самым лучшим образом, показав стремление следовать одной единственной политической установке, стремление уйти от острых проблем жизни российского общества.

   Освоение идеи концепта
   С начала 90-х годов XX века в лингвокультурологии шло своеобразное соревнование авторов за изобретение основного термина данного направления в лингвистике. Тон в этом смысле задала Н.Д. Арутюнова, впервые в отечественной лингвокультурологии давшая научное обоснование термина «концепт»[209]. Инициативу Арутюновой активно поддержали Д.С. Лихачев[210], Ю.С. Степанов[211], В.П. Нерознак[212]и другие исследователи. С термином «крнцепт» конкурировали термины «лингвокультурема» (введенная В.В. Воробьевым[213]), «мифологема» (давно используемый многими авторами[214]), «логоэпистема» (введенная Е.М. Верещагиным и В.Г. Костомаровым[215]), «лингвокультурная универсалия», «лингвокультурная доминанта» (введенные В.М. Шаклеиным[216]).
   Однако на сегодняшний день в лингвокультурологии наиболее жизнеспособным оказался термин «концепт», по частоте употребления значительно опередивший все прочие терминологические новообразования.
   Термин «концепт» широко применяется в различных научных дисциплинах, что приводит к его множественному пониманию. Часто «концепт» употребляется в качестве синонима «понятия», хотя термин «понятие» употребляется в логике и философии, а «концепт», являясь термином математической логики, закрепился также в науке о культуре, в культурологии.
   Понятие концепта является достаточно разработанным в российской культурологии и лингвистике, однако в разных направлениях этот термин приобретает различное наполнение и содержание. Кроме того термин «концепт» широко используется в когнитивной психологии и когнитивной лингвистике, занимающихся проблемами мышления и познания, хранения и переработки информации[217]. В целом в лингвистике под концептом принято понимать «базовую аксиоматическую категорию, неопределяемую и принимаемаемую интуитивно, гипероним понятия, представления, схемы, фрейма, сценария, гештальта»[218].
   В культурологии концепт – основная ячейка культуры в ментальном мире человека[219]. Концепты возникают в сознании человека не только на основе словарных значений слов, но и на основе личного и народного культурно-исторического опыта, и чем богаче этот опыт, тем шире границы концепта, тем шире возможности для возникновения эмоциональной ауры слова, в которой находят свое отражение все стороны концепта[220].
   Как правило, в лингвокультурологии концепт определяют как «глобальную мыслительную единицу, представляющую собой квант структурированного знания, идеальную сущность, которая формируется в сознании человека из его непосредственных операций с предметами, из его предметной деятельности, из мыслительных операций человека с другими, уже существующими в его сознании концептами – такие операции могут привести к возникновению новых концептов»[221]. Язык для лингвокультурологов, таким образом, является одним из способов формирования концептов в сознании человека.
   Из лингвокультурологического обоснования термина «концепт» вытекает, что для эффективного формирования собственно концепта, для полноты его формирования одного языка мало – необходимо привлечение этнокультурного опыта, необходима наглядность, необходима предметная деятельность и т.п. Только в таком сочетании в этническом сознании формируется полноценный концепт.
   Концепт более широкая, чем понятие, категория. По словарному значению «концепт» и «понятие» – слова близкие. В английских словарях «концепт» – «идея, лежащая в основе целого класса вещей», «общепринятое мнение, точка зрения» (general notion) . В «Longman Dictionary of Contemporary English» «концепт» определяется как «чья-то идея о том, как что-то сделано из чего-то или как оно должно быть сделано» (someone’s idea of how something is, or should be done) .
   Таким образом, концепт семантически глубже, богаче понятия. Концепт приближен к ментальному миру человека, следовательно, к культуре и истории, поэтому имеет специфический характер. Концепты представляют собой коллективное наследие в сознании народа, его духовную культуру, культуру духовной жизни народа. Именно коллективное сознание является хранителем констант, то есть концептов, существующих постоянно или очень долгое время[222].
   С точки зрения лингвокультурологии, концепт расширяет значение слова, оставляя возможности для домысливания, дофантазирования, создания эмоциональной ауры слова. Слово и концепт материализуются в одном и том же звуковом/буквенном комплексе, и это обстоятельство порождает дополнительную научную интригу, обусловливая целый ряд вопросов.
   Одно из самых существенных различий слова и концепта связано с их внутренним содержанием. Внутреннее содержание слова – это его семантика плюс коннотации, то есть совокупность сем и лексико-семантических вариантов плюс экспрессивная/эмоциональная/стилистическая окрашенность, оценочность и т. п. Внутреннее же содержание концепта – это своего рода совокупность смыслов, организация которых существенно отличается от структуризации сем и лексико-семантических вариантов слова.
   Другое заметное отличие концепта от слова заключено в его, концепта, антиномичности. Под антиномией традиционно понимается сочетание двух взаимопротиворечащих суждений об одном и том же объекте, каждое из которых истинно относительно этого объекта и каждое из которых допускает одинаково убедительное логическое обоснование.
   В формировании концептов весьма велика роль субъектного начала, что для слова нехарактерно. Субъектный фактор выполняет в концепте нестандартную функцию – он является одним из импульсов изменения (движения) концепта и сообщает концепту еще одну отличительную черту: концепт – явление более динамичное, более стремительно меняющееся сравнительно со словом.
   Когнитивный статус концепта в настоящее время сводится к его функции быть носителем и одновременно способом передачи смысла, к возможности хранить знания о мире, помогая обработке субъективного опыта путем подведения информации под определенные, выработанные обществом, категории и классы[223]. Это свойство сближает концепт с такими формами отражения смысла, как знак, образ, архетип, гештальт, при всем очевидном различии этих категорий, которые концепт может в себя вмещать и в которых одновременно способен реализовываться. Главное в концепте – это многомерность и дискретная целостность смысла, существующая, тем не менее, в непрерывном культурно-историческом пространстве и поэтому предрасполагающая к культурной трансляции из одной предметной области в другую, что позволяет называть концепт основным способом культурной трансляции. Концепт, таким образом, является средством преодоления дискретного характера представлений о действительности и онтологизированным комплексом этих представлений. Именно он и является средством, делающим возможным концентрацию поля культуры.
   На сегодняшний день можно сделать вывод о том, что концепт обладает следующими базовыми характеристиками:
   – Концепт недискурсивен в том смысле, что он нелинеарен.
   – Отношения концептов не есть отношения текстуальные (последовательностные), они гипертекстуальны, основанны не на временном развертывании, а на принципах отсылки.
   – Концепты иерархичны, их системные отношения образуют «образ мира», «картину мира». Быть может, самыми удачными терминами, выражающими системные связи концептов и как когнитивных структур, и как языковых воплощений, являются термины «лингвориторическая картина мира» и «языковой образ мира» поскольку, систему и структуру лингвориторической картины мира образуют культурные концепты.
   – Бесконечность концепта определена его бытием как явлением культуры: он постоянно существует, совершая движение от центра к периферии и от периферии к центру, его содержательное наполнение также безгранично.
   – Событийность концепта определена его функцией в человеческом сознании, его участием в мыслительном процессе.
   По наблюдению Е.В. Шелестюк, «важнейшая функция языка заключается в том, что он хранит культуру и передает ее из поколения в поколение. Именно поэтому язык играет столь значительную роль в формировании личности, национального характера, этнической общности, народа, нации»[224].
   Концепт тем богаче, чем богаче национальный, сословный, классовый, профессиональный, семейный и личный опыт человека, пользующегося концептом. В совокупности потенции, открываемые в словарном запасе отдельного человека, как и всего языка в целом, можно называть концептосферами. Концептосфера национального языка тем богаче, чем богаче вся культура нации – ее литература, фольклор, наука, изобразительное искусство (оно также имеет непосредственное отношение к языку и, следовательно, к национальной концептосфере), она соотносима со всем историческим опытом нации и религией особенно[225].
   В настоящее время в лингвокультурологии общепринятым является мнение о том, что как в культуре, так и в языке каждого народа присутствует универсальное (общечеловеческое) и национально-специфическое. В то же время в любой культуре имеются присущие только ей культурные значения, закрепленные в языке, моральных нормах, убеждениях, особенностях поведения и т.п.
   Среди источников, дающих объективные сведения о национальном характере того или иного народа принято выделять набор стереотипов, ассоциирующихся с данным народом. В.А. Маслова определяет стереотип как «тип, существующий в мире, он измеряет деятельность, поведение и т.д.»[226]. Наиболее популярным источником стереотипных представлений являются международные анекдоты и шутки разных видов; национальная классическая и художественная литература; фольклор, устное народное творчество; национальный язык.
   Концепт – это универсальный феномен, поэтому его использование помогает установить особенности национальной картины мира. Подход к концепту как к «алгебраическому выражению значения»[227]свидетельствует об объемности данного термина, о его скрытых, потенциальных ресурсах. В недрах человеческого сознания зарождается и формируется концептуальный взгляд на мир, но необходимо обратить внимание и на зарождение этого взгляда в коллективном сознании, определить в связи с этим в пространстве термина «концепт» роль и место мировоззренческим национальным позициям, менталитету. О значимости этого компонента говорит и высокий интерес к языковой личности как носителю ментальности языковой, а, следовательно, и социокультурной.
   По версии современной лингвокультурологии национальная концептосфера складывается из совокупности индивидуальных, групповых, классовых, национальных и универсальных концептов, то есть концептов, имеющих общечеловеческую ценность. К числу универсальных относятся такие базовые концепты как родина, мать, семья, свобода, любовь, вера, дружба, на основе которых формируются национальные культурные ценности, а также такие фундаментальные универсальные как время, пространство, причинность и т.д. Именно наличие общих, универсальных концептов обеспечивает возможность взаимопонимания между народами. В тоже время каждая нация имеет собственную шкалу мировоззрения, собственную шкалу ценностей. Каждая культура формирует свои стереотипы сознания и поведения, опирающиеся на собственное видение мира.
   Таким образом, освоение лингвокультурологией давно известного термина «концепт» дало для этого направления в лингвистике свои положительные результаты. Вместе с тем необходимо сказать, что ничего особенно нового в термин «концепт» лингвокультурология не принесла.
   Термин «концепт» укоренился в лингвокультурологии. Однако тот поток диссертаций и исследований других жанров с употреблением этого термина в названии создает впечатление, что исследованием концептосферы исчерпывается вся лингвокультурология. Говоря иным языком, термин «концепт» приелся исследователям и сейчас употребляется все реже и реже. Лингвокультурология постепенно отходит от интерпретаций темы концепта.
   При этом для того, чтобы данный термин укоренился как эвристическая категория, необходимо разделять системный, языковой концепт и его речевые, контекстуальные воплощения. Концепт и речевые, контекстуальные воплощения находятся в отношениях, аналогичных отношениям фонемы и звука, морфемы и морфа. Языковой концепт абстрактен, нематериален, в то время как речевые, контекстуальные воплощения материальны и конкретны. Через речевые, контекстуальные воплощения осуществляется бытие концепта.
   Концепт может рассматриваться как совокупность его «внешней», категориальной отнесенности и внутренней, смысловой структуры, имеющей строгую логическую организацию. В основе концепта лежит исходная, прототипическая модель основного значения слова (т.е. инвариант всех значений слова). В связи с этим можно говорить о центральной и периферийной зонах концепта. Причем последняя способна к дивергенции, т.е. вызывает удаление новых производных значений от центрального.

   Освоение идеи языковой картины мира
   Сам по себе термин «картина мира» «картина мира» был выдвинут физиками в конце XIX – начале XX в. Одним из первых этот термин стал употреблять В. Герц применительно к физическому миру. В. Герц трактовал это понятие как совокупность внутренних образов внешних объектов, которые отражают существенные свойства объектов, включая минимум пустых, лишних отношений, хотя полностью избежать их не удается, т.к. образы создаются умом[228]. Внутренние образы, или символы, внешних предметов, создаваемые исследователями, по Герцу, должны быть такими, чтобы «логически необходимые следствия этих представлений в свою очередь были образами естественно необходимых следствий отображенных предметов»[229].
   Как полагал В. Герц, создаваемые образы не должны противоречить законам нашего мышления, а их существенные соотношения – отношениям внешних вещей; они должны отображать существенные свойства вещей, включая минимум излишних, или пустых отношений, т.е. быть более простыми. Современные исследователи теории систем картину мира определяют как глобальный образ мира, лежащий в основе мировоззрения человека, то есть выражающий существенные свойства мира в понимании человека в результате его духовной и познавательной деятельности. Но «мир» эти исследователи пониматют не только как наглядную реальность, или окружающую человека действительность, а как сознание-реальность в гармоничном симбиозе их единства для человека. Это понимание не согласуется с укоренившимся материалистическим представлением о вторичности сознания.
   Собственно в лингвистике идея картины мира развивалась в деятельности американской школы этнолингвистики, а именно работами Ф. Боаса, который отмечал, что «особенности языка очевидным образом отражаются во взглядах и обычаях народов»[230]. Эти мысли далее были развиты в гипотезе лингвистической относительности Сепира – Уорфа. Суть позиции Сепира – Уорфа сводится к следующему: люди, говорящие на разных языках и принадлежащие к разным культурам, по-разному воспринимают мир.
   Наиболее видным продолжателем идей Сепира – Уорфа был немецкий ученый Лео Вайсгербер. Идея Л. Вайсгербера выражала неогумбольдтианскую позицию и построена на идее языкового познания мира. По его мнению, все действительное бытие определяется языковым бытием и становится духовным миром человека. Язык имеет огромное влияние на формирование духа народа, образуя «промежуточный мир» между сознанием и действительностью[231].
   Вариациями на тему «внутренней формы» языка являются также понятие значимости у Ф. де Соссюра, теория семантических полей И. Трира, учение Л.В. Щербы об «обывательских» понятиях, выдвинутая А. Вежбицкой концепция «этносинтаксиса» и многие другие работы лингвистов XX-го века.
   Дальнейшая разработка проблемы изучения языковой картины мира осуществлялась уже на современном этапе развития лингвистики.
   Как видим, попытки осмысления картины мира осуществлялись в русле мифологических и философских исследований, но предметом изучения термин «картина мира» стал только лишь в лингвистике XX-го века. Исследователи, занимающиеся данной проблемой (М. Планк, Г. Герц, В. Гумбольдт, А. Эйнштейн, Ф. Боас, Б. Уорф, Э. Сепир и др.) внесли огромный вклад в разработку и изучение понятия картины мира, как в физических науках, так и в культурологических и лингвосемиологических работах.
   Картина мира представляет собой центральное понятие теории человека, выражает специфику его существования[232]. Понятие картины мира относится к числу фундаментальных понятий, выражающих специфику человеческого бытия, взаимоотношения его с миром, важнейшие условия его существования в мире. Картина мира есть целостный образ мира, который является результатом всей активности человека. Она возникает у человека в ходе всех его контактов и взаимодействий с внешним миром. Это могут быть и бытовые контакты с миром, и предметно – практическая активность человека.
   Так как в формировании картины мира принимают участие все стороны психической деятельности человека, начиная с ощущений, восприятий, представлений и заканчивая мышлением человека, то очень сложно говорить о каком-либо одном процессе, связанным с формированием картины мира у человека. Человек созерцает мир, осмысливает его, ощущает, познает, отражает. В результате этих процессов у человека возникает образ мира или мировидение.
   Как отмечает Ю.Д. Апресян, «отпечатки» картины мира можно обнаружить в языке, в жестах, в изобразительном искусстве, музыке, ритуалах, этикете, вещах, мимике, в поведении людей. Картина мира формирует тип отношения человека к миру – природе, другим людям, задает нормы поведения человека в мире, определяет его отношение к жизни[233].
   Что касается отражения картины мира в языке, то введения понятия «картины мира» в лингвистику позволяет различать два вида влияния человека на язык – влияние психофизиологических и другого рода особенностей человека на конститутивные свойства языка и влияние на язык различных картин мира – религиозно-мифологической, философской, научной, художественной.
   Язык непосредственно участвует в двух процессах, связанных с картиной мира. Во-первых, в его недрах формируется языковая картина мира, один из наиболее глубинных слоев картины мира у человека. Во-вторых, сам язык выражает и эксплицирует другие картины мира человека, которые через посредство специальной лексики входят в язык, привнося в него черты человека, его культуры. При помощи языка опытное знание, полученное отдельными индивидами, превращается в коллективное достояние, коллективный опыт.
   Каждая из картин мира, которая в качестве отображаемого фрагмента мира представляет язык как особый феномен, задает свое видение языка и по-своему определяет принцип действия языка. Изучение и сопоставление различных видений языка через призмы разных картин мира может предложить лингвистике новые пути для проникновения в природу языка и его познание.
   Языковая картина мира – это отраженный средствами языка образ сознания – реальности, модель интегрального знания о концептуальной системе представлений, репрезентируемых языком. Языковую картину мира принято отграничивать от концептуальной, или когнитивной модели мира, которая является основой языкового воплощения, словесной концептуализации совокупности знаний человека о мире[234].
   Языковую, или наивную картину мира так же принято интерпретировать как отражение обиходных, обывательских представлений о мире. Идея наивной модели мира состоит в следующем: в каждом естественном языке отражается определённый способ восприятия мира, навязываемый в качестве обязательного всем носителям языка. Ю.Д. Апресян языковую картину мира называет наивной в том смысле, что научные определения и языковые толкования не всегда совпадают по объёму и даже содержанию[235]. Концептуальная картина мира или «модель» мира, в отличие от языковой, постоянно меняется, отражая результаты познавательной и социальной деятельности, но отдельные фрагменты языковой картины мира еще долго сохраняют пережиточные, реликтовые представления людей о мироздании.
   Вопрос концептуализации мира языком при помощи слов, очень важен. В свое время Р. Ладо, один из основоположников контрастивной лингвистики, заметил: «Существует иллюзия, свойственная порой даже образованным людям, будто значения одинаковы во всех языках и языки различаются только формой выражения этих значений. По сути же, значения, в которых классифицируется наш опыт, культурно детерминированы, так что они существенно варьируются от культуры к культуре»[236]. Варьируются не только значения, но и состав лексики. Специфика этого варьирования составляет существенную часть специфики языковых картин мира.
   В современной лингвокультурологии принята концепция, согласно которой восприятие окружающего мира зависит от культурно-национальных особенностей носителей конкретного языка. Поэтому с точки зрения лингвокультурологии наиболее интересным является установление причин расхождений в языковых картинах мира, а эти расхождения действительно существуют. Решение такого вопроса – это выход за пределы лингвистики и углубление в тайны познания мира другими народами. Существует огромное множество причин таких расхождений, но только несколько из них представляются видимыми, а поэтому – основными. В лингвокультурологии выделяется три главнейших фактора или причины языковых различий: природа, культура, познание.
   Первый фактор – природа. Природа – это, прежде всего внешние условия жизни людей, которые по-разному отражены в языках. Человек дает названия тем животным, местностям, растениям, которые ему известны, тому состоянию природы, которое он ощущает. Природные условия диктуют языковому сознанию человека особенности восприятия, даже таких явлений, каким является восприятие цвета. Обозначение разновидностей цвета часто мотивируется семантическими признаками зрительного восприятия предметов окружающей природы. С тем или иным цветом ассоциируется конкретный природный объект. В разных языковых культурах закреплены собственные ассоциации, связанные с цветовыми обозначениями, которые и совпадают в чем-то, но и в чем-то отличаются друг от друга[237].
   Именно природа, в которой человек существует, изначально формирует в языке его мир ассоциативных представлений, которые в языке отражаются метафорическими переносами значений, сравнениями, коннотациями.
   Второй фактор – культура. «Культура – это то, что человек не получил от мира природы, а привнёс, сделал, создал сам»[238]. Результаты материальной и духовной деятельности, социально-исторические, эстетические, моральные и другие нормы и ценности, которые отличают разные поколения и социальные общности, воплощаются в различных концептуальных и языковых представлениях о мире. Любая особенность культурной сферы фиксируется в языке. Также языковые различия могут обуславливаться национальными обрядами, обычаями, ритуалами, фольклорно-мифологическими представлениями, символикой. Культурные модели, концептуализированные в определенных наименованиях, распространяются по миру и становятся известны даже тем, кто не знаком с культурой того или иного народа. Этой проблеме в последнее время посвящается очень много специальных работ и исследований.
   Что касается третьего фактора – познания, то следует сказать, что рациональные, чувственные и духовные способы мировосприятия отличают каждого человека. Способы осознания мира не идентичны для разных людей и разных народов. Об этом говорят различия результатов познавательной деятельности, которые находят своё выражение в специфике языковых представлений и особенностях языкового сознания разных народов. Важным показателем влияния познания на языковые различия является то, что В. Гумбольдт назвал «различными способами видения предметов». Философ М. Вебер писал: «Конечно, существуют те или иные способы видения, существуют и случаи, когда тот, кто видит образец так, как правило, и применяет его таким образом, а тот, кто видит его иначе, и обращается с ним по-иному»[239]. Наиболее ярко способ видения предметов проявляется в специфике мотивации и во внутренней форме наименований.
   Для современной лингвокультурологии гносеологические, культурологические и другие особенности языковой концептуализации тесно связаны между собой, а их размежевание всегда является условным и приблизительным. Это относится как к отличиям способов номинации, так и к специфике языкового членения мира.
   Следует учесть, что восприятие той или иной ситуации, того или иного объекта находится в прямой зависимости также и от субъекта восприятия, от его фоновых знаний, опыта, ожиданий, от того, где располагается он сам что непосредственно находится в поле его зрения. Это, в свою, очередь, дает возможность описывать одну и ту же ситуацию с разных точек зрения, перспектив, что, несомненно, расширяет представления о ней. Каким бы субъективным не был процесс «конструирования мира», он, тем не менее, самым непосредственным образом предполагает учет самых различных объективных аспектов ситуации, реального положения дел в мире; следствием же этого процесса является создание «субъективного образа объективного мира»[240].
   Исследуя когнитивные основания языковой номинации, Е.С. Кубрякова справедливо говорит о языковой картине мира как о структуре знаний о мире, тем самым дополнительно подчеркивая когнитивный характер этой ментальной сущности. «Когнитивно ориентированное исследование деривационных процессов позволяет уточнить не только специфику «картирования» мира в отдельно взятом языке, но и – при должном обобщении таких данных в типологическом плане – способствовать выведению некоторых общих положений о понимании человеком главных бытийных категорий, особенностей мироздания, закономерностей устройства мира, как в физическом аспекте человеческого бытия, так и в его социальной организации и во всей свойственной человеку системе его ценностей и нравственных, морально-этических оценок»[241].
   При оценке картины мира следует понимать, что она – не отображение мира и не окно в мир, а она является интерпретацией человеком окружающего мира, способом его миропонимания. «Язык – отнюдь не простое зеркало мира, а потому фиксирует не только воспринятое, но и осмысленное, осознанное, интерпретированное человеком»[242]. Это означает, что мир для человека – это не только то, что он воспринял посредством своих органов чувств. Напротив, более или менее значительную часть этого мира составляют субъективные результаты осуществленной человеком интерпретации воспринятого. Поэтому говорить, что язык есть «зеркало мира», правомерно, однако это зеркало не идеально: оно представляет мир не непосредственно, а в субъективном познавательном преломлении сообщества людей.
   Как видим, в лингвокультурологических исследованиях существует много интерпретаций понятия «языковая картина мира». Это обусловлено существующими расхождениями в картинах мира разных языков, так как восприятие окружающего мира зависит от культурно-национальных особенностей носителей конкретного языка. Каждая из картин мира задает свое видение языка, поэтому очень важно различать понятия «научной (концептуальной) картины мира» и «языковой (наивной) картины мира».
   На современном этапе развития лингвокультурологии особенности концептуализации мира лингвокультурой были продемонстрированы на огромном фактическом материале. В ходе описания экзотических языков (австронезийских, австралийских и др.) было выявлено различие в способах концептуализации, присущих этим языкам, с одной стороны, и индоевропейским языкам, с другой (работы Э. Сепира, Б. Уорфа, Х. Хойера, А. Вежбицкой и многих других). Результатом развития семантики явились описания целых семантических полей, или фрагментов языковой картины мира, представленных в литературных европейских языках, а также сравнение этих полей в разных языках (труды Ю.Д. Апресяна, В. Г. Гака, В.З. Санникова, Е. С. Яковлевой).
   Однако изучение лингвокультурных моделей мира не ограничивается их описанием и типологическим сравнением, они также становятся объектом интерпретации в рамках целого комплекса наук о человеке. Картина мира какого-либо языка рассматривается в контексте мифологии, фольклора, культуры данного народа. Иногда картина мира понимается как непосредственное отражение психологии народа (труды Ф. Боаса, Э. Сепира, Б. Уорфа, Х. Хойера, Н.И. Толстого, С.М. Толстой, С.Е. Никитиной, Т.В. Цивьян, Н. Д. Арутюновой[243]).
   Особым направлением в изучении лингвокультурных моделей мира является восстановление их фрагментов в мертвых языках или праязыке. Это фрагменты, относящиеся к материальной культуре народа, к отношениям внутри рода, семьи (труды Э. Бенвениста, О.Н. Трубачева, Т.Н. Гамкрелидзе, Вяч.Вс. Иванова[244]). Также предпринимаются попытки восстановить архаичные представления людей о мире.
   Начиная с 60-х годов, проблема картины мира рассматривается в пределах семиотики при изучении первичных моделирующих систем (языка) и вторичных моделирующих систем (мифа, религии, фольклора, поэзии, прозы и др.). Сторонники этого подхода (Б. А. Успенский, Ю. М. Лотман) трактовали культуру как «ненаследственную память коллектива»[245], и ее главную задачу видели в структурной организации окружающего человека мира, что находит свое выражение в понятии модели мира.
   Современное состояние изучения лингвокультурной картины мира представлено исследованиями, разворачивающимися в двух основных направлениях. Во-первых, анализируются отдельные характерные для данного языка концепты. Это, прежде всего «стереотипы» языкового и культурного сознания. С другой стороны, это специфичные коннотации неспецифичных концептов, например символика цветообозначений в разных культурах. Например, Ю.Д. Апресян приводит любопытные данные о различиях в культурных ассоциациях и реакциях на тот или иной цвет, экспериментально установленные при эксплуатации компьютеров с цветными экранами[246]. К примеру, значение красного цвета в США означает опасность, во Франции – аристократию, в Египте – смерть, в Индии – жизнь и творчество, в Японии – гнев и опасность, в Китае – счастье; белый в США – чистота, во Франции – нейтральность, в Египте – радость, в Индии – смерть и чистота, в Японии – смерть, в Китае – смерть и чистота.
   Во-вторых, ведется поиск и реконструкция присущего языку цельного, донаучного взгляда на мир. Основные положения этого подхода:
   1. Каждый язык отражает определенный способ восприятия и организации, или концептуализации мира. Выражаемые в нем значения складываются в единую систему взглядов, коллективную философию, которая навязывается как обязательная всем носителям языка. Иногда эта коллективная философия называется наивным реализмом. Когда-то грамматические значения противопоставлялись лексическим как подлежащие обязательному выражению, независимо от того, важны ли они для конкретного сообщения или нет. В последние десятилетия было обнаружено, что многие элементы лексических значений тоже выражаются в обязательном порядке.
   2. Присущий языку взгляд на мир как универсален, так и национально специфичен, так что носители разных языков могут видеть окружающий мир немного по-разному, через призму своих языков.
   3. С другой стороны лингвокультурная картина мира «наивна» в том смысле, что она во многих деталях отличается от научной картины мира. Но при этом наивные представления отнюдь не примитивны. Во многих случаях они не менее сложны и интересны, чем научные. Таковы, например, наивные представления о внутреннем мире человека. Они отражают опыт десятков поколений на протяжении многих тысячелетий и способны служить человеку проводником в этот мир.
   4. В наивной картине мира мы можем выделить наивную геометрию, наивную физику, наивную этику, наивную психологию. Наивные представления каждой из этих областей не хаотичны, а образуют определенные системы и должны единообразно описываться в словаре. Отражение воплощенной в данном языке наивной картины мира – наивной геометрии, физики, этики, психологии является задачей системной лексикографии. Для этого современные исследователи реконструируют по данным лексических и грамматических значений соответствующий фрагмент наивной картины мира. Так, например, из анализа пар слов типа хвалить ильстить, жаловаться иябедничать, добиваться идомогаться, обещать исулить, свидетель исоглядатай и др. можно извлечь представление об основополагающих заповедях русской наивно-языковой этики. Некоторые из них: «нехорошо преследовать узкокорыстные цели» (домогаться, льстить, сулить), «нехорошо рассказывать третьим лицам о том, что нам не нравиться в поведении и поступках наших ближних» (ябедничать, фискалить) и др. Все эти заповеди – всего лишь прописные истины, но они закреплены в значениях слов, т. е. отражаются в языке[247].
   Таким образом, в результате развития лингвокультурологии идея систематической и национально своеобразной организации разнородного культурного и языкового материала получила новые импульсы. Реконструкция наивной модели мира на основе описания общекультурных, лексических и грамматических значений начинает рассматриваться как важнейшая задача лингвокультурологии. С другой стороны, реконструкция наивной модели мира позволяет изменить стратегию описания языковых значений, сделать ее более общей. Раньше лингвисты рассматривали языковые значения как более или менее непосредственное отражение фактов действительности. Этому соответствовала редукционистская стратегия описания языковых значений через все более простые смыслы вплоть до элементарных – слов универсального семантического метаязыка. Однако понятие наивной модели мира дает лингвокультурологии новую возможность. Языковые значения можно связывать с фактами действительности не прямо, а через отсылки к определенным деталям наивной модели мира, как она представлена в данном языке. В результате появляется основа для выявления универсальных и национально своеобразных черт в семантике естественных языков, открываются некоторые принципы формирования языковых значений.
   В ходе исследований понятие картины мира органически влилось в современную лингвокультурологию, в число задач которой входит осмысление ситуации множества культур в мире и процессов генезиса человечества.
   На сегодняшний день можно сказать, что лингвокультурные картины мира становятся объектом описания и интерпретации в рамках комплекса наук о человеке. Картина мира любого языка рассматривается не только в контексте фольклора, мифологии, культуры, истории, обычаев и психологии данного народа, но и в контексте языка. Важнейшей задачей лингвокультурологии на современном этапе развития становится реконструкция наивной модели мира на основе описания лексических и грамматических значений.

   Идея языковой личности
   Одной из основных в современной лингвокультурологии является идея языковой личности. При этом данная идея имеет давнюю предысторию, восходящую к определению отношений человека и общественной культуры. В данном случае в науках, связанных с личностью человека, принято выделять типы культур, определяющих внутренний мир, образ мысли и поведение человека[248].
   Так, в западной социальной антропологии при типологизации личности человека принято противопоставлять личность протестанта (христианина) и представителя восточных религий (к каковым относится и православие). Утверждается, что сущность личности протестанта заключается в вере человека в особенную значимость при отношениях с богом. В этих отношениях человек может помочь себе лишь сам. Если протестант хочет спасти свою душу, ему необходимо общаться с богом «с глазу на глаз». Каждая его мысль, каждое слово и действие в его повседневной жизни находятся под прямым наблюдением высшей силы. Спасение души возможно только через непрерывный труд. Такой труд способствует появлению аскетизма, а аскетизм приводит к самодисциплине[249].
   В восточных культурах человек выступает как часть коллектива, реализуется через него, несет за него ответственность. В религиозной жизни это проявляется в коллективных молитвах, в обыденной жизни – в коллективном труде и отдыхе[250].
   Согласно теориям западной социальной антропологии, в политической сфере западный человек отдает предпочтение формированию богатого и стабильного общества. Восточный человек также ценит стабильность, проявление которой он видит в отсутствии богатых членов общества. На Востоке бедность практически равна духовной чистоте. На Западе наоборот, бедность – следствие личных пороков членов общества[251].
   Теоретики марксизма не обсуждали подобных тем. Однако подчеркивали, что личность человека формируется путем прямого взаимодействия с природой и обществом. По Марксу, человек (особенного человек прошлого) не мог реализовать свой потенциал вне своей национальной культуры, своего рода и этноса. Так, попавший в иноэтничную среду воин древнего или средневекового мира в лучшем случае становился рабом. Равным образом животное, оказавшееся в стае иной породы, как правило, не может претендовать на равные позиции среди других особей и редко дает потомство[252]. Согласно К.Марксу и Ф.Энгельсу, универсальность личности человека основана на его способности следовать не только своей собственной логике, но и логике окружающих его объектов. Таким образом, человек как личность способен стать и становится равноценной всей природе и национальной культуре сущностью. Это происходит в силу его способности выполнять в принципе все без исключения функции, присущие природе и обществу. Он включил в себя в результате развития все возможные черты природы и общества, а потому способен изменять их. Способность человека действовать по логике любого природного и социального объекта обеспечивает ему возможность постоянного вторжения в органическую развивающуюся целостность внешнего мира[253].
   На данном научном фоне идея личности человека активно осваивалась отечественной гуманитарной мыслью. Стоит, например, вспомнить Печерина М.Ю. Лермонтова из «Героя нашего времени», пушкинского Ленского, образы «Войны и мира» Л.Н.Толстого и т.п. Каждый из персонажей известных произведений русской литературы обладал собственным типизированным характером и специфическим языком. Эти характеры и язык подвергались активному анализу в отечественных литературоведении и лингвистике. Поэтому вполне обоснованыны механизмы, с помощью которых тема языковой личности перешла в современную лингвокультурологию.
   В отечественной лингвистике идея о формировании языковой личности связана с именем В.В. Виноградова, разработавшего на материале художественной литературы пути описания языковой личности героя и языковой личности автора. Термин «языковая личность» был впервые употреблен в публикации В.В. Виноградова «О художественной прозе»[254].
   В настоящее время понятие языковой личности комплексно разработано в российской лингвистической науке (Ю.Д. Апресян, Г.И. Богин, В.Г. Гак, А.Н. Баранов, Ю.Н. Караулов, М.В. Китайгородская, Н.Н. Розанова, В.И. Шаховский, М.В. Пименова, С.Е. Никитина и др.)[255]. В многочисленных трактовках языковой личности, появившихся в 80-90 годах XX в., различимы два магистральных направления: лингводидактика и лингвокультурология.
   Для лингвокультурологии характерен особый подход при описании языковой личности: предметом исследования становятся «национально-культурный прототип носителя определенного языка…»[256], собирательный культурно-исторический образ – «Языковая личность существует в пространстве культуры, отраженной в языке, в формах общественного сознания на разных уровнях (научном, бытовом и др.), в поведенческих стереотипах и нормах, в предметах материальной культуры и т.д. Определяющая роль в культуре принадлежит ценностям нации, которые являются концептами смыслов»[257].
   

notes

Примечания

1

   Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 37.

2

   Там же. С. 39.

3

   Гумбольдт В. О различии организмов человеческих языков и о влиянии этого развития на умственное развитие человеческого рода. СПб., 1859. С. 44.

4

   Там же. С. 44.

5

   Завьялов А.Н. Немецкая классическая философия. М., 1982. С. 6.

6

   Гумбольдт В. О различии организмов человеческих языков и о влиянии этого развития на умственное развитие человеческого рода. СПб., 1859. С. 81.

7

   Там же. С. 33.

8

   Гегель Г.В.Ф. Наука о философии духа. М., 2001. С. 162.

9

   См.: Гулыга А.В. Немецкая классическая философия. М., 1986. С. 35.

10

   Там же . С. 30.

11

   Постовалова В.И. Философия языка в трудах Вильгельма фон Гумбольдта. М., 1982. С. 112-114.

12

   Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 313.

13

   Там же. С. 314.

14

   Там же. С. 49.

15

   Там же. С. 314.

16

   Там же. С. 67.

17

   Там же. С. 314.

18

   Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 301.

19

   Там же. С. 302.

20

   Там же. С. 77.

21

   Там же. С. 302.

22

   Там же.

23

   Там же. С. 70.

24

   Там же.

25

   Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 69.

26

   Там же. С. 78.

27

   Потебня А.А. Мысль и язык. М., 1993. С. 23-27.

28

   Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 70.

29

   Там же. С. 74.

30

   Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 70.

31

   Там же. С. 71.

32

   Там же. С. 72.

33

   Там же. С. 70.

34

   Там же. С. 71.

35

   Там же. С. 71.

36

   Там же. С. 9.

37

   Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 68.

38

   Там же. С. 68.

39

   Там же. С. 11.

40

   См.: Постовалова В.И. Философия языка в трудах Вильгельма фон Гумбольдта. М., 1982. С. 52.

41

   Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 80.

42

   Там же. С. 371.

43

   Гумбольдт В. О различии организмов человеческих языков и о влиянии этого развития на умственное развитие человеческого рода. СПб., 1859. С. 283.

44

   Гумбольдт В. О различии организмов человеческих языков и о влиянии этого развития на умственное развитие человеческого рода. СПб., 1859. С. 61.

45

   Там же. С. 34.

46

   Там же. С. 58.

47

   Там же. С. 62.

48

   См.: Вайсгербер Л. Родной язык и формирование духа. М., 1993; Радченко О.А.Язык как миросозидание.Лингвофилософская концепция неогумбольдтианства. Т.1. М., 1997.

49


50

   Потебня А.А. Мысль и язык. М., 1999. С. 182.

51

   Там же. С. 166.

52

   Радченко О.А. Язык как миросозидание. Лингвофилософская концепция неогумбольдтианства. Ч. 1. М., 1997. С. 113.

53

   Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 1–2. М., 1958. С. 48.

54

   ПотебняА. А. Эстетика и поэтика. М., 1976. С. 64.

55

   См.: Радченко О.А. Язык как миросозидание. Лингвофилософская концепция неогумбольдтианства. Ч. 1. М., 1997. С. 59.

56

   Там же. С. 95.

57

   Там же. С. 156.

58

   Cм.: Лосев А.Ф. Бытие. Имя. Космос. М., 1993. С. 615.

59

   Там же. С. 801.

60

   Лосев А.Ф. Форма. Стиль. Выражение. М.,1995. С. 191.

61

   Потебня А.А. Слово и миф. М., 1989. С. 98.

62

   Там же. С. 145.

63

   Потебня А.А. Слово и миф. М., 1989. С. 98.

64

   Там же. С. 111.

65

   Там же. С. 97.

66

   Там же. С. 93.

67

   Там же. С. 93.

68

   Потебня А.А. Слово и миф. М., 1989. С. 99.

69

   Там же. С. 99.

70

   Там же. С. 127.

71

   Лосев А.Ф.,Тахо-Годи А.А. Платон. Аристотель. М., 1993. С. 86-87, 311-314.

72

   Сепир Э. Грамматист и его язык // Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М., 1993. С. 248-258.

73

   Sapir E. Conceptual Categories in Primitive Languages. Science, 1931. Vol. 74. P. 578.

74

   Уорф Б. Л. Наука и языкознание // Новое в лингвистике. Вып.I. М., 1960. С. 174 – 175.

75

   Уорф Б. Л. Отношение норм поведения и мышления к языку // Новое в лингвистике. Вып.I. С. 168.

76

   Уорф Б. Л. Наука и языкознание // Новое в лингвистике. Вып. 1. М., 1960. С. 170.

77

   Там же. С. 177.

78

   Уорф Б. Л. Лингвистика и логика // Новое в лингвистике. Вып.1. М., 1960. С. 187.

79

   Уорф Б. Л. Отношение норм поведения и мышления к языку // Новое в лингвистике. Вып.1. М., 1960. С. 189.

80

   Там же. С. 142.

81

   Там же. С. 154.

82

   Сепир Э. Язык. Введение в изучение речи // Избранные труды по языкознанию и культурологии. С. 116.

83

   Апресян Ю. Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики. М., 1966. С. 105-106.

84

   Сепир Э. Язык. Введение в изучение речи. С. 97.

85

   Сепир Э. Аномальные речевые приемы в нутка // Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. С. 437-454.

86

   Hoijer H. Cultural Implication of Some Navaho Linguistic Categories // Language. V. 27, № 2, 1951. Р. 96.

87

   Уорф Б. Л. Наука и языкознание. С. 177.

88

   Nida E. Language Structure and Translation. Stanford. 1975. P. 185-188.

89

   Блэк М. Лингвистическая относительность (теоретические воззрения Бенджамена Л. Уорфа) // Новое в лингвистике. Вып. 1. С. 212.

90

   Бодуэн де Куртенэ И. А. Избранные труды по общему языкознанию. М., 1963. Т. II. С. 77.

91

   Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М.,1957. С. 94.

92

   Щерба Л. В. Языковая система и речевая деятельность. Л., 1974. – После цитат из Щербы в круглых скобках указываются страницы по данному изданию.

93

   Мартинович Г. А. Лингвистические этюды. СПб. 1992. С. 11; Залевская А. А. также отмечает, «что фактически Л. В. Щерба выделяет не три, а четыре аспекта языковых явлений», вынося «за рамки обсуждаемой триады» еще и речевую организацию» // Залевская А. А. Введение в психолингвистику. М., 1999. С. 29-31.

94

   Соссюр Ф. Де. Труды по языкознанию. М., 1977. С. 52.

95

   Вахек Й. Лингвистический словарь пражской школы. М., 1964. С. 88.

96

   Апресян Ю. Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики. М., 1966. С. 31.

97

   Якобсон Р. Разработка целевой модели языка в европейской лингвистике в период между двумя войнами // Новое в лингвистике. Вып. IV. М, 1966. С. 36.

98

   Апресян Ю. Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики. М., 1966. С. 29.

99

   Звегинцев В.А. История языкознания XIX-XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. 2. М, 1960. С. 70.

100

   Jakobson R. Prizipen der historischen phonologie. Pr. 1935. S. 82.

101

   Булыгина Т.В. Пражская лингвистическая школа // Основные направления структурализма, М.,1964. С. 53.

102

   Matezius В. On the systematic analisys of grammar // TCLP. В., 1936. P. 181.

103

   Вахек Й. Лингвистический словарь пражской школы. М., 1964. С. 88.

104

   Вахек Й. Лингвистический словарь пражской школы. М., 1964. С. 82.

105

   Трубецкой Н. С. Основы фонологии, М., 1960 С. 94.

106

   Vachek J. What is phonology? Р. 1934. Р. 116.

107

   Трубецкой Н. С. Основы фонологии, М., 1960 С. 144.

108

   Булыгина Т.В. Пражская лингвистическая школа // Основные направления структурализма, М.,1964. С. 73.

109

   Апресян Ю. Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики. М., 1966. С. 40.

110

   См.: Булыгина Т.В. Пражская лингвистическая школа // Основные направления структурализма, М.,1964. С. 63.

111

   Goodman N. The Structure of Appearance. 1st edition: Cambridge Mass., 1951. 3rd edition: Dordrecht, 1987. Р. 41-56.

112

   Гудмен Н. Способы создания миров. М, 1996. С. 33-34.

113

   Goodman N. The Structure of Appearance. 1st edition: Cambridge Mass., 1951. 3rd edition: Dordrecht, 1987. Р. 59.

114

   Термин «денотация» используется Н.Гудменом достаточно широко – как наименование в виде присвоения ярлыка, как вербального, так и не-вербального любого объекта или события, то есть любого символа.

115

   Goodman N. The Structure of Appearance. 1st edition: Cambridge Mass., 1951. 3rd edition: Dordrecht, 1987. Р. 61.

116

   Термин «выражение» относится только к качествам, представленным в данном символе – картине, изображении лица, жесте актёра, фразе писателя. Они не зависят от чувства, действительно испытываемого актёром или художником. Точно так же неважно, каждый ли зритель может выделить соответствующее качество картины, но необходимо, чтобы это качество было представлено как один из ярлыков, применимых для его определения.

117

   Goodman N. The Structure of Appearance. 1st edition: Cambridge Mass., 1951. 3rd edition: Dordrecht, 1987. Р. 72.

118

   Гудмен Н. Способы создания миров. М, 1996. С. 34.

119

   Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 9.

120

   Там же. С. 11.

121

   Там же. С. 12.

122

   Там же. С. 12.

123

   Там же. С. 13.

124

   Там же. С. 15.

125

   Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культуралогии. М.: Прогресс, 1993. С. 209.

126

   Там же. С. 192.

127

   Привольнова И.Р. История этнологии. М., 2003. С. 52.

128

   Там же. С. 53.

129

   Там же. С. 61.

130

   Там же. С. 62.

131

   Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культуралогии. – М.: Прогресс, 1993. С. 192.

132

   См.: Тарасов Е.Ф. Язык как средство трансляции культуры // Язык как средство трансляции культуры. М.; Наука, 2000. С. 135.

133

   Уорф Б. Отношение норм поведения и мышления к языку // Новое в лингвистике. Вып. 1. М.,1960. С. 138-139.

134

   Там же. С. 139.

135

   Там же. С. 164.

136

   Там же. С. 164.

137

   См.: Звегинцев В.А. Очерки по истории языкознания XIX–XX веков в очерках и извлечениях. Часть 1. М., 1963. С. 162.

138

   Винокур Г.Т. Филологические исследования. лингвистика и поэтика. М., 1990. С. 75.

139

   Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М.;Л., 1938. С. 31.

140

   Цитируется по: Березин Ф. М. История лингвистических учений. М.: Высш. Шк.,1975. С. 49.

141

   Там же. С. 41.

142

   Schleiher A. Handbuch der lituanischen Sprache. Bonn, 1855. S. 131.

143

   Там же. С. 132.

144

   Гумилев Л. Древняя Русь и Великая Степь. М., 1988. С. 126.

145

   Schleiher A. Die Darwinische Theorie und die Sprachwissenschaft. Bonn, 1863. S.43.

146

   Там же. S. 43.

147

   Там же. S. 43.

148

   Schleiher A. Über die Bedeutung der Sprache für die Naturgeschichte des Menschen. Bonn, 1865. S. 84; Десницкая А. В. Вопросы изучения родства индоевропейских языков. М.;Л., 1955. С. 54.

149

   Цитируется по: Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М.;Л., 1938. С. 31.

150

   Сталин И. Марксизм и вопросы языкознания // Правда. М., 1950. 20 июня.

151

   Там же.

152

   Там же.

153

   Там же.

154

   Там же.

155

   Robins R. General Linguistics. An Introductory Survey. London, 1971. Р. 27.

156

   Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. М., 1990. С. 26.

157

   Апресян Ю. Д. Избранные труды.– Т. II. Интегральное описание языка и системная лексикография. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 348.

158

   Гак В.Г. Языковые преобразования. М., 1998. С. 16.

159

   Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре Спб., 1994. С. 84.

160

   Стернин А.И. Национально-культурные компоненты в структуре значения слова // Лингвострановедческий аспект в преподавании русского языка как иностранного. Воронеж, 1984. С. 140.

161

   Аймермахер К. Знак. Текст. Культура. (Труды Института европейских культур). М.: Российский гуманитарный университет, 2001. С. 129.

162

   Толстой Н.И. "Очерки русской мифологии" Д.К. Зеленина и развитие русской мифологической науки // Зеленин Д.К. Избранные труды: Очерки русской мифологии: умершие неестественной смертью и русалки. М.: Индрик, 1995. С. 24.

163

   Якобсон Р. Взгляд на развитие семиотики // Якобсон Р. Язык и бессознательное. М.: Гардарика, 1996. С. 139.

164

   Эко У. Отсутствующая структура. СПб.: Петрополис, 1998. С. 211.

165

   Цивьян Т.В. Лингвистические основы балканской модели мира. М.: Наука, 1990. С. 81.

166

   Фрэзер Дж. Дж. Фольклор в Ветхом Завете. М.: Политиздат, 1985. С. 99.

167

   Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. Лингвострановедение в преподавании русского языка как иностранного. М., 1990. С. 37.

168

   Словарь лингвистических терминов / Сост. О.С. Ахманова. М.: Советская энциклопедия, 1969. С. 498.

169

   Фурманова В.П. Межкультурная коммуникация и лингвокультуроведение в теории и практике обучения иностранным языкам. Ижевск, 1993. С. 8.

170

   Халеева И.И. Некоторые проблемы обучения межкультурной коммуникации на основе когнитивного подхода. Психолингвистика и межкультурные взаимоотношения: Тезисы докладов 10 Всесоюзного симпозиума по психолингвистике и теории коммуникации. Москва. 3-6 июня, 1991. М.: АН СССР, Ин-т языкознания, 1991. С. 312.

171

   Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. Лингвострановедение в преподавании русского языка как иностранного. М., 1983. С. 81.

172

   Там же. С. 45.

173

   Андрейчина К.Г. Вопросы учета национальной культуры учащихся при составлении лингвострановедческого словаря. Автореф. дис.… канд. филол. наук. М., 1977. С. 14.

174

   Астафурова Т.Н. Стратегии коммуникативного поведения в профессионально-значимых ситуациях межкультурного общения (лингвистический и дидактический аспекты): Автореф. дисс.… докт. пед. наук. М., 1997.

175

   Рецкер Я.И. Теория перевода и переводческая практика. М., 1974. С. 7.

176

   Виноградов В.С. Лексические вопросы перевода художественной прозы. М., 1978. С. 65.

177

   Конецкая В.П. Лексико-семантическая характеристика языковых реалий // Великобритания: лингвострановедческий словарь. М., 1980. С. 44.

178

   Томахин Г.Д. Реалии-американизмы: Пособие по страноведению. М.: Высш. шк, 1988. С. 52.

179

   Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. Лингвострановедение в преподавании русского языка как иностранного. М., 1990. С. 41-45.

180

   Там же.

181

   Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. К вопросу о рецепции художественных текстов в учебной аудитории студентов-иностранцев // Международный симпозиум "Роль русской и советской литературы в преподавании русского языка как иностранного": Тезисы докладов и сообщений. Минск, 26 июня 1972 г. С. 20.

182

   Шахматова М.А., Сим Ен Бо. Типология лингвострановедческих комментариев // Вестник СПбГУ. Серия 2., 1996, Вып.1. С. 43.

183

   Фрумкина Р. М. Есть ли у современной лингвистики своя эпистемология? // Язык и наука конца 20 века: Сб. статей. М.: Рос. гос. гуманит.ун-т, 1995. С. 104.

184

   Кубрякова Е. С. Эволюция лингвистических идей во второй половине ХХ века (опыт парадигмального анализа) // Язык и наука конца 20 века: Сб. статей. М.: Рос. гос. гуманит.ун-т, 1995. С. 225.

185

   Демьянков В. З. Доминирующие лингвистические теории в конце ХХ века // Язык и наука конца 20 века: Сб. статей. М.: Рос. гос. гуманит.ун-т, 1995. С. 269.

186

   Там же. С. 271.

187

   Воробьев В.В. Лингвокультурология (теория и методы). М., 1997. С. 14.

188

   Нещименко Г.П. К постановке проблемы «язык как средство трансляции культуры» // Язык как средство трансляции культуры. М.: Наука, 2000. С. 37.

189

   Там же.

190

   Там же. С. 38.

191

   Тарасов Е.Ф. Язык как средство трансляции культуры // Язык как средство трансляции культуры. М.: Наука, 2000. С.45.

192

   Володина М. Н. Когнитивно-информационная природа термина и терминологическая номинация: Дисс.… д-ра филол. наук. М., 1998. С. 13.

193

   Бодалев А.А. Восприятие и понимание человека человеком. М., 1982; Гриммак Л.П. Общение с собой: начало психологической активности. М., 1991; Ерастов Н.П. Психология общения. Ярославль, 1979; Каган М.С. Мир общения. М., 1988; Познание и общение. М., 1988.

194

   Доценко Е.П. Межличностное общение: семантика и механизмы. Тюмень, 1998; Знаков В.В. Понимание в познании и общении. Самара, 1998; Казаринова Н.В. Межличностное общение. Спб., 2000; Куницына В.Н., Казаринова Н.В., Погольша В.М. Межличностное общение: Учебник для вузов. СПб., 2001; Мантанов В.В. Образ, знак, условность. М., 1980; Петров М.К. Язык, знак, культура. М., 1991; Розенберг М. Эффективное общение без принуждения. М., 1996; Соловьев О.В. Обратная связь в межличностном общении. М., 1992; Цуканова Е.В. Психологические трудности в межличностном общении. Киев, 1985.

195

   См.: Арутюнов С.А. Народы и культуры: Развитие и взаимодействие. М., 1989. С. 12.

196

   Взаимодействие культур Запада и Востока. М., 1987. С. 19.

197

   Иконникова Н.К. Механизмы межкультурного восприятия // Социологические исследования. 1995. № 8. С. 31.

198

   Ситарам К., Когделл Г. Основы межкультурной коммуникации// Человек. 1993. № 2-4. С. 11.

199

   Guirdham M. Communicating across Cultures. West Lafayette, 1999. Р. 396.

200

   Бжезинский З. Великая шахматная доска. М., 2007. С. 34.

201

   Там же. С. 37.

202

   Ситарам К., Когделл Г. Основы межкультурной коммуникации// Человек. 1993. № 2-4. С. 16; Guirdham M. Communicating across Cultures. West Lafayette, 1999. Р. 399; Maletzke G. Interkulturelle Kommunikation. Opladen, 1996. S. 184; Martin J., Nakayama Th. Intercultural Communication in Contexts. Mountains View, 2000. Р. 68; Samovar L., Porter R., Stefan L. Communication between Cultures. Belmont, 1998. Р. 213.

203

   Тарасов Е.Ф. Межкультурное общение – новая онтология анализа языкового сознания // Этнокультурная специфика языкового сознания / Под ред. Н.В.Уфимцевой. М., 1996. С. 7.

204

   Ушакова Т. Н., Павлова Н. Д., Зачесова И. А. Речь человека в общении. М.: Наука, 1989. С. 51.

205

   Холл Э. Как понять иностранца без слов. М., 1995. С. 160.

206

   Байбурин А.К. Ритуал в традиционной культуре. Спб., 1993. С. 80.

207

   Фурманова В.П. Лингвокультурная коммуникация и лингвокультуроведение в теории и практике обучения иностранным языкам. Саранск, 1993. С. 18.

208

   Урысон Е.В. Языковая картина мира VS обиходные представления: модель восприятия в русском языке // Вопр. языкознания. 1998. № 2. С. 6-17.

209

   Арутюнова Н.Д. Образ: (Опыт концептуального анализа) // Референция и проблемы текстообразования. М., 1988. С. 32.

210

   Лихачев Д.С. Концептосфера русского языка // Русская словесность: Антология / Под ред. В.П.Нерознака. М., 1997. С. 16.

211

   Степанов Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. М., 1997.

212

   Нерознак В.П. Лингвистическая персонология: к определению статуса дисциплины // Сб. научн. Тр.: Язык. Поэтика. Перевод. Вып. 426. М., 1996. С. 112-116.

213

   Воробьев В.В. Лингвокультурема как единица поля // Русский язык за рубежом. 1994. № 4. С. 75-82.

214

   См., например: Лотман Ю.М. Несколько мыслей о типологии культур // Языки культуры и проблемы переводимости. М., 1987. С. 22.

215

   Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура: Лингвострановедение в преподавании русского языка как иностранного. М., 1990. С. 70.

216

   Шаклеин В.М. Лингвокультурная ситуация и исследование текста. М., 1987.

217

   Кубрякова Е.С. Эволюция лингвистических идей во второй половине XX века // Язык и наука конца XX века. М., 1995. С. 57.

218

   Бабушкин А.П. Типы концептов в лексико-фразеологической семантике языка. Воронеж, 1996. С. 41.

219

   Степанов Ю.С. Номинация, семантика, семиология // Языковая номинация: Общие вопросы. М., 1977. С. 294.

220

   Лихачев Д.С. Концептосфера русского языка // Русская словесность: Онтология / Под ред. В.П.Нерознака. М., 1997. С. 18.

221

   Радченко О.А. Язык как миросозерцание: Лингвофилософская концепция неогумбольдианства. М., 1997. Т. 1. С. 167.

222

   Вержбицкая А. Семантические универсалии и описание языков. М., 1999. С. 183.

223

   Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М., 1998. С. 120.

224

   Шелестюк Е.В. О лингвистическом исследовании символа // Вопросы языкознания. 1997. № 4. С. 53.

225

   Лихачев Д.С. Концептосфера русского языка // Русская словесность: Онтология / Под ред. В.П.Нерознака. М., 1997. С. 20.

226

   Маслова В.А. Связь мифа и языка // Фразеология в контексте культуры. М., 1999. С. 63.

227

   Лихачев Д.С. Концептосфера русского языка // Русская словесность: Онтология / Под ред. В.П.Нерознака. М., 1997. С. 20.

228

   Поливанов В.И. Общая теория систем и гуманитарное знание. М., 2007. С. 164.

229

   Там же. С. 167.

230

   Boas F. The history of antropology // Science, 1904. P.23.

231

   См.: Серебренников Б.А., Кубрякова Е.С., Постовалова В.И. и др. Роль человеческого фактора в языке: Язык и картина мира. М.: Наука, 1988. С. 152.

232

   Степанов И.П. Теория человека. М., 2006. С. 39.

233

   Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т. II. Интегральное описание языка и системная лексикография. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 45.

234

   Манакин В.Н. Сопоставительная лексикология. Киев: Знання, 2004. С. 46.

235

   Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т. II. Интегральное описание языка и системная лексикография. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 324.

236

   Ладо Р. Лингвистика поверх границ культур // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXV: Контрастивная лингвистика. М., 1989. С. 34-35.

237

   Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т. II. Интегральное описание языка и системная лексикография. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 351.

238

   Манакин В.Н. Сопоставительная лексикология. Киев: Знання, 2004. С. 51.

239

   Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 114.

240

   Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования в области мифопоэтического. М., 1995. С. 80.

241

   Кубрякова Е. С. Языковая картина мира как особый способ репрезентации образа мира в сознании человека // Вестник чувашского государственного педагогического университета имени И.Я. Яковлева, 2003. № 4 (38). С. 12.

242

   Там же. С. 20.

243

   Boas F. The Shaping of American Anthropology, 1883—1911 . N.Y.,1974; Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М., 1993; Уорф Б. Отношение норм поведения и мышления к языку. Наука и языкознание. Лингвистика и логика // Новое в лингвистике. М., 1960; Толстой Н.И. Славянская географическая терминология: семасиологические этюды. М., 1969; (2-е изд. – 2006); Толстой Н.И. История и структура славянских литературных языков. М., 1988; Никитина С.Е. Тезаурус по теоретической и прикладной лингвистике. М., 1978; Цивьян Т.В. Модель мира и ее лингвистические основы. М.: УРСС, 2005; Арутюнова Н. Д. Язык и мир человека. М. : Языки русской культуры, 1998.

244

   Бенвенист Э. Общая лингвистика / Под ред. Ю.С. Степанова). М., 1974 . С. 104 – 114 (Глава VIII; пер. с фр. Ю.Н. Караулова); Трубачев О.Н. Этимологические исследования // Теоретические проблемы советского языкознания. М., 1968. С. 91–105.Иванов Вяч. Вс., Гамкрелидзе Т. В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры. В 2 т. Тбилиси,1984.

245

   Успенский Б.А. Семиотика истории. Семиотика культуры. М.: Издательство «Гнозис», 1994. С. 21.

246

   Апресян Ю.Д. Образ человека по данным языка // Апресян Ю.Д. Избранные труды. Т. 2. М., 1995. С. 197.

247

   Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т. II. Интегральное описание языка и системная лексикография. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 352.

248

   Мосунов И.Л. Цивилизационный фактор формирования личности человека // Антропология на пороге XXI века. М., 1999. С. 74.

249

   Еmons H.-H. Des Wesen des Menschen Problеm der Ferschung. Berlin, 1987. S. 243.

250

   Там же.

251

   Семенова А.В. Антропологическая парадигма в западной политологической мысли 60-80-х годов XX века // Антропология на пороге XXI века. М., 1999. С. 35.

252

   Ситнянский Г.А. Формирование киргизского этноса. М.: Ин-т антропологии и этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая, 2005. С. 72.

253

   Маркс К., Энгельс Ф. Полное собрание сочинений. Т.20. С.497.

254

   См.: Каган М.С. Философия культуры. СПб., 1996. С. 44.

255

   Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т. II. Интегральное описание языка и системная лексикография. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995; Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Русская политическая метафора. Материалы к словарю. М., 1991; Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М., 1987; Пименова М.В. Ментальность: Лингвистический аспект. Кемерово, 1996; Никитина С.Е. Устная народная культура и языковое сознание. М., 1993.

256

   Богин Г.И. Модель языковой личности в ее отношении к разновидностям текстов. Л., 1984. С. 71.

257

   Маслова В.А. Введение в лингвокультурологию. М., 1997. С. 85.
Купить и читать книгу за 300 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

<>