Назад

Купить и читать книгу за 89 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Евроремонт (сборник)

   В новый сборник Виктора Шендеровича вошли сатирические рассказы, написанные в разные, в том числе уже довольно далекие годы, но Россия – страна метафизическая, и точно угаданное один раз здесь не устаревает никогда.
   Тексты этой книги, лишенные общего сюжета или сквозного героя, объединены авторским определением – “Хроники любезного Отечества”… А еще – соединяют их в единое целое яркие и ироничные иллюстрации блестящего и уже давно ставшего классиком Бориса Жутовского.


Виктор Шендерович Евроремонт

Лужа

   Геннадию Хазанову
   В городе Почесалове достопримечательностей было три: церковь Пресвятой Богородицы Девы Марии, камвольно-прядильный комбинат имени Рамона Меркадера и лужа на центральной площади.
   История первых двух достопримечательностей более или менее ясна. Церковь, построенная при Алексее Михайловиче, была перестроена при Анне Иоанновне, разграблена при Владимире Ильиче и взорвана при Иосифе Виссарионовиче. После чего, ввиду временной (со времен татаро-монгольского ига) нетрудоспособности почесаловского населения, развалины так и пролежали до Никиты Сергеевича, при котором их наконец приспособили под овощехранилище.
   Вторая достопримечательность – камвольнопрядильный комбинат имени Рамона Меркадера сооружен был после войны и с тех пор бесперебойно выпускал ледорубы на экспорт, соревнуясь за переходящее знамя с кондитерской фабрикой имени Чойбалсана, выпускавшей что-то до такой степени сладкое, что людей, работавших там, за проходную не выпускали вообще.
   Что же до третьей достопримечательности – здоровенной, в полтора гектара лужи посреди города, – разобраться в истории этого вопроса гораздо сложнее: никаких документов относительно времени и обстоятельств ее появления в почесаловских архивах не сохранилось. Да и в областном центре, в городе Глупове, тоже их не нашлось.
   Надо заметить, что демократы, в новейшие времена пришедшие к почесаловскому кормилу, неоднократно и с самым загадочным видом кивали на опечатанные комнаты в местном отделении КГБ – но уже давно побиты стекла в КГБ, уже, посрывав печати, энтузиасты гласности повытаскивали из ихних сейфов все до последнего стакана, а света на тайну почесаловской лужи не пролилось и оттуда.
   Вроде как всегда она была, вроде как имманентно присуща этой именно местности. По крайней мере, почетный старожил города Самсон Цырлов, про год рождения которого спорят местные краеведы (сам Самсон Игнатьевич отморозил мозги в Альпах в итальянскую кампанию 1799 года), – так вот, этот самый дедушка утверждает, что ишо в мирное время, до итальянской то есть кампании, лужа была. Еще указ вроде читали царицы Екатерины Алексеевны: осушить ту лужу, не позорить ея перед Волтером! – и даже прислали из столицы на сей предмет капитан-исправника, и песка свезли на подводах со всей России, но тут пронесся по Почесалову слух, что в Петербург, проездом от ливонцев к китайцам, нагрянул маг, превращающий различные субстанции в золото и съестное, – и песка не стало.
   Причем вроде даже и не воровал никто, а просто: вышел утром капитан-исправник на площадь – стоят подводы, нагнулся сапог подтянуть, подтянул, голову поднял – ни подвод, ни песку; снова голову опустил – сапог нету!
   Впечатление было столь сильным, что капитан-исправник, до того не бравший в рот, немедленно напился влёжку, а потом, опохмелившись, пошел все это искать. Но мужики, глядя честными глазами, разводили честными руками – и умер капитан-исправник здесь же, в Почесалове, в опале и белой горячке, под плеск разливающейся лужи, в царствование уже Павла Петровича.
   При Павле Петровиче жизнь почесаловцев быстро упорядочилась: первым делом государь прислал с фельдъегерем приказ устроить на центральной площади плац и от заутрени до обеда ходить по оному на прусский манер, под флейту.
   Эта весть повергла почесаловцев в уныние, и ближе к полудню они начали стекаться к площади. На месте будущего плаца, широко разлившись, плескалась лужа.
   – М-да… – сказал один почесаловец, почесавшись. – Да еще под флейту.
   – А при Катьке-то поменьше была, – заметил другой насчет лужи.
   Постояли они, поплевали в нее, да и разошлись по домам. Согревала их такая чисто почесаловская надежда, что начальственное распоряжение, по местному обычаю, рассосется само собой. Однако же само собой не рассосалось, и через неделю весенний ветерок пронес по городу слово “гауптвахта”. Что означало сие, толком никто сказать не мог, но звучало слово до такой степени нехорошо и не по-местному, что население, взяв ведра, пошло на всякий случай лужу вычерпывать.
   Встав в цепочку, почесаловцы принялись за работу, в чем сильно преуспели – по подсчетам местного дьяка, ведер ими было перетаскано до восьми сотен с лишком, однако лужи все не убывало. Ближе к вечеру почесаловцы сели перекурить, а один шебутной некурящий интереса ради пошел вдоль цепочки, по которой передавали ведра, и обнаружил, что кончается она аккурат у другого конца лужи. Когда он сообщил об этом курящим, его начали бить, а прибив, разошлись по-тихому, с богом, по домам.
   В столицу же было послано с курьером донесение о наводнении, затопившем свежепостроенный плац вместе с ходившими по оному, на прусский манер, селянами.
   Однако же прочесть этого Павлу Петровичу не довелось, потому что по дороге в Санкт-Петербург курьер заблудился в просторах и нашел столицу только спустя три года, ранней весной 1801-го. Опоздал курьер самый чуток. Гусар Зубов взял его за грудки, приподнял над паркетом, рассмотрел и спросил:
   – Чё надо?
   – Донесение к императору, – просипел курьер.
   – Пиздец твоему императору, – доверительно сообщил ему гусар Зубов, и курьер с чувством исполненного долга побрел обратно в Почесалов.
   При новом государе вопрос о луже временно потерял актуальность: государь воевал, и ему было ни до чего.
   А самим почесаловцам она не то чтобы совсем не мешала, а так… привыкли. К тому же рельеф дна оказался совсем простой; даже малые дети знали: здесь по щиколотку, тут по колено, там вообще дна нет. Ну и гуляли себе на здоровье. А вот французы, идучи через Почесалов на Москву, потеряли эскадрон кирасир, до того без потерь прошедший Аустерлиц. Только булькнуло сзади.
   Когда здешние сперанские затеяли осушить наконец лужу и соорудить на ее месте нечто по примеру Елисейских полей, патриоты вышли к луже с хоругвями и песнопением – и отстояли святое для всех россиян место. Ни черта у сперанских не вышло: Елисейские поля так и остались в Париже, а лужа – в Почесалове.
   А уж потом пошло-поехало. Сперанские подались в декабристы, проснулся Герцен – и почесаловцы, поочередно молясь, читая по слогам “Капитал” и взрывая должностных лиц бомбами-самоделками, даже думать забыли о луже. Только плевали в нее, проходя то в церковь, то на маевку.
   Лишь изредка какой-нибудь нетрезвый гражданин, зайдя по грудь там, где безнаказанно бегал ребенком, начинал кричать в ночи леденящим душу голосом. Эти звуки отрывали его земляков от “Капитала” и борща с гусятиной; они внимательно прислушивались к затихающему в ночи крику и философски замечали:
   – Вона как.
   И кто-нибудь обязательно добавлял насчет лужи:
   – А при Николае-то Палыче меньше была.
   Наконец, изведя администрацию терактами, почесаловцы дожили до того светлого дня, когда на край лужи с жутким тарахтением въехала бронемашина и какой-то человечек в кожанке, никому здесь не знакомый, взобравшись на броню и пальнув из маузера в Большую Медведицу, объявил о начале с сей же минуты новой жизни, а с 23 часов – комендантского часа. В связи с чем предложил всем трудоспособным в возрасте от 15 до 75 лет явиться завтра в шесть утра для засыпки позорной лужи и построения на ее месте мемориала Сен-Жюсту.
   – А это что за хрен такой? – поинтересовался из толпы один недоверчивый почесаловец, и был человечком немедленно пристрелен из маузера. Тут почесаловцы поняли сразу две вещи: первое – что Сен-Жюст никакой не хрен, а второе – что шутки с человечком плохи. Поэтому той же ночью его потихоньку отловили, связали и утопили в луже, вместе с маузером и броневиком.
   Тут началось такое, чего почесаловцы не видали отродясь. Белые и красные принялись по очереди отбивать друг у дружки город и, войдя в него, методично уничтожать население, по мере сил и возможностей топившее и тех и других. Причем с каждым разом процедура утопления становилась все более мучительной, потому что каждый раз перед вынужденным уходом из города и белые, и красные назло врагу поэскадронно, совместно с лошадьми, в лужу мочились.
   Вышло так, что последними из города ушли белые, поэтому историческая ответственность за запах осталась на них, о чем до последнего времени знал в Почесалове каждый пионер. Уже в 89-м побывал здесь напоследок один член Политбюро. Два дня морщился, а потом не выдержал, спросил: да что же это у вас, товарищи, запах такой? А ему в ответ хором: да белые в девятнадцатом нассали, Кузьма Егорыч! А-а, сказал, ну это другое дело.
   Но это все было позже, а тогда понаехало товарищей во френчах – и поставили они возле лужи памятник первому утопленнику за дело рабочих и крестьян, и решили в его честь строить в Почесалове канал – от лужи до Северного Ледовитого океана.
   Почесаловцы хотели было спросить: зачем им канал до океана? – но вовремя вспомнили про Сен-Жюста и ничего спрашивать не стали. А утопить всех товарищей во френчах не представилось возможным вот почему: те первым делом провели по земле черту, объявили ее генеральной линией и сообщили почесаловцам, что шаг вправо, шаг влево – считается побег.
   Канал почесаловцы строили тридцать лет и три года. А когда почти уж прорыли его, оказалось: проектировал канал уклонист, и направление, скотина, дал неверное, и все это время копали не на север, а на восток, к совсем другому океану.
   – А вы о чем думали? – сурово спросило у почесаловцев начальство.
   – А вот мы и думали: чего это солнце на севере встает? – ответили почесаловцы.
   Так что бросили канал копать и начали его закапывать, причем для пущей государственности закопали туда и строителей. Закопали, послали телеграмму товарищу Сталину и сели на берегу лужи орден ждать. Но вместо ордена пришло им из Москвы сообщение, что они вместе со всем советским народом наконец-то осиротели и можно немного расслабиться.
   Вскоре в Почесалов приехал из района новый руководитель и сказал: теперь, когда мы этого усатого бандита похоронили, буквально никто не мешает нам эту поганую лужу закопать. А то, сказал, ее уже из космоса видно. Давайте, говорит, навалимся на эту гадость всем миром! Услышав знакомые нотки, почесаловцы тревожно на говорящего посмотрели, но ни маузера, ни кожанки не увидели: шляпа да пиджак на косоворотку. Незнакомых слов человек не произносил и собою был прост до крайней степени, будто и не начальник он им, а так, дядя по кузькиной матери.
   Детишек с собою на трибуну взял: видите, сказал, этих мальцов? Если не потонут в вашей вонючей луже, то будут жить при коммунизме.
   – Не может быть! – не поверили почесаловцы.
   – Сукой буду! – ответил начальник. В “Чайку” сел, шофер на газ нажал – волной квартал смыло.
   А почесаловцы так обрадовались нарисованной перспективе, что тут же выпили и пошли писать транспарант “Здравствуй, коммунизм!” – чем и пробавлялись до осени. Осенью лужу заштормило, а аккурат к ноябрьским пришла из Москвы телеграмма: доложить об осушении ко дню Конституции.
   Встревоженные такой злопамятностью, почесаловцы навели справки, и по справкам оказалось: новый руководитель хоть с виду прост, а в гневе страшен, и уже не одну трибуну башмаком расколошматил. Струхнули тогда почесаловцы да и обсадили лужу по периметру, от греха подальше, кукурузой, чтоб с какой стороны ни зайди – все царица полей! А чтобы из космоса ее было не видать, послали трех совхозных умельцев на Байконур. Те вынули из ракеты какую-то штуковину – из космоса вообще ни хрена видно не стало!
   А умельцы, вернувшись с Байконура, месяцев еще пять пропивали какой-то рычажок. Иногда, особенно крепко взяв на грудь, они выходили покурить к луже и, поплевывая в нее, мрачно примечали:
   – При Сталине-то – поменьше была.
   Только очень скоро обнаружилось: этот новый руководитель был не руководитель, а фантазер, перегибщик и волюнтарист! Из-за него-то как раз ничего и не получалось! А уж как коллективное руководство началось – тут и дураку стало ясно, что луже конец. Да и куда ж ей стало деться – целый насос в Почесалов привезли, у немцев-реваншистов на нефтепровод и трех диссидентов выменянный! Валютная штучка!
   Привезли тот насос на берег лужи, оркестр туш сыграл, начальник красную ленточку перерезал, пионеры горшочек с кактусом ему подарили, начальник шляпу снял, брови расправил, рукой махнул: давай, мол! – да и высморкался. А высморкался, смотрит: насоса нет.
   И все, кто там стоял, то же самое видят. Нет насоса. Оркестр есть, транспарант есть, пионеров вообще девать некуда, а валютная штучка – как во сне привиделась. Искали ее потом по всей области с собаками, посадили под это дело двух баптистов, трех юристов и четырех сионистов; прокурор орден Ленина получил. А лужа так и пролежала, воняя, посреди города до самой перестройки. И так почесаловцам надоела – просто невозможно сказать!
   Поэтому нет ничего удивительного в том, что с первыми лучами гласности почесаловское общество пробудилось, встрепенулось и понесло местное начальство по таким кочкам, что отбило у того всякую охоту к сидению. Начальство стало ездить, встречаться с народом и искать возле лужи консенсусы. А народ, как почувствовал, что наверху слабину дали, так словно с цепи сорвался – вынь ему да положь к завтрему, чего со времен Ивана Калиты недодано!
   Сначала, на пробу, в газетах, а потом раздухарились, начали начальство в лужу живьем окунать и по местному телевидению это показывать. А уж райком почесаловский, собственными языками вылизанный, измазали всем, что только под руку попало. А под руку в Почесалове отродясь ничего приличного не попадало, город с незапамятных времен по колено в дерьме лежал.
   Памятник утопленнику за дело рабочих и крестьян снесли, а на цоколь начали забираться все кому не лень и речи говорить. А на третий день один такое сказал, столько счастья всем посулил, что его сразу выбрали городским головой. У некоторой части почесаловцев название должности вызвало обиду: выходило, что они тоже какая-нибудь часть тела. Но их уговорили.
   А уж как выбрали голову, сразу свободы произошло – ешь не хочу! Народ в Почесалове отродясь толком не работал, а тут и на службу приходить перестали: по целым дням ходят вокруг лужи с плакатом “Хочим жить лучше!” да коммунистов, если под руку попадутся, топят. А рядом кришнаиты танцуют, кооператоры желающих на водных лыжах по луже катают, книжки по тайваньскому сексу продают. Да что секс! Социал-демократическое движение в Почесалове образовалось, господами друг дружку называть начали. “Господа, – говорят, бывало, после хорошенького брифинга, – кто облевал сортир? Нельзя же, господа! Есть же лужа.”
   Кстати, насчет лужи новым руководством было сказано прямо: луже в обновленном Почесалове места нет! И открыли наконец общественности глаза: оказывается, это совсем не белые во всем виноваты, а красные! Это они в девятнадцатом в лужу нассали.
   И появилось на берегах лужи совместное предприятие по осушению, почесаловско-нидерландское, “Авгий лимитед”, и уже через два месяца это дало результаты. Генеральный директор с почесаловской стороны выступил по телеку и сказал: предприятие заработало свои первые десять миллионов и приступает к реализации проекта.
   “Сколько?” – не поверил ушам ведущий. “Десять миллионов”, – скромно повторил генеральный директор и при выходе из студии был схвачен в сумерках полномочными представителями почесаловского народа – и сей же час утоплен.
   В общем, он еще легко отделался, потому что всех остальных посадили, а которых не успели посадить, те из Почесалова уехали и до конца жизни мучились без родины, которую без мата вспоминать не могли.
   А почесаловцы, утопив мерзавца, заработавшего десять миллионов, обмыли это дело и зажили в полном равенстве. А поскольку работать было им западло, а совсем без дела сидеть тоскливо, то увлеклись они борьбой исполнительной и законодательной властей. Два года напролет по ночам в ящик смотрели, но на второй год уже в противогазах, потому что запах от лужи сделался совсем невыносимым.
   А потом в магазинах кончилась еда. Этому почесаловцы удивились так сильно, что перестали ходить на митинги и смотреть в ящик, а к зиме впали в спячку.
   Пока они спали, им пришла из других городов продовольственная помощь, и ее съели при разгрузке рабочие железнодорожной станции.
   Почесаловцы спали.
   Это может показаться странным – ведь не медведи же, прости господи! Но это, во-первых, как посмотреть, а во-вторых: за столько веков борьбы со стихийным бедствием этим, с лужей, столько было истрачено сил, столько похерено народной смекалки, которой славны меж других народов почесаловцы, что даже удивительно, как же это они раньше не заснули!
   Чернели окна, белел под луной снег.
   Иногда только от воя окрестных волков просыпался какой-нибудь особо чуткий гражданин, выходил на берег зловонной незамерзающей, подступившей уже к самым домам лужи и, мочась в нее, бормотал, поеживаясь:
   – А при коммунистах-то – поменьше была.

   1992

Вторая часть “Лужи”

   Двадцать лет спустя, лысеющий пимен, я шел, уже не помню зачем, из Барнаула в Сыктывкар и вдруг вздрогнул, обнаружив себя в знакомом пейзаже.
   Да, это был Почесалов. Со всей несомненностью указывали на это тысячи милых сердцу мелочей; главным же образом – родной горком КПСС с неизменной колоннадой и ласково сиявшей на солнце табличкой с двуглавым петушком и надписью “Администрация”.
   Петеля задумчиво драил какой-то азиат; другие азиаты колупались рядышком в клумбе, и я понял, что я попал.
   “Ты ли это, славный Почесалов?” – спросил я, пытаясь унять волнение сердца. “Ну, я”, – ответило мне эхо. “Как ты жил эти годы, город-герой?” – спросил я. “Какая на хер разница”, – ответило эхо.
   И я остался.
   Ибо нельзя же, чтобы новейшая история Почесалова канула в лужу неопознанной! Чтобы краеведы не вешали мемориев на местах новой внезапной славы, чтобы дети не писались от страха у школьной доски, что забудут какую-нибудь, не в добрый час, веху, чтобы народы мира не вздрагивали ежечасно от счастья, что живут снаружи.
   Короче – вот вам.

   “Почесаловцы спали”… – заканчивал я некогда первую часть своей правдивой летописи. И проснулись они однажды – от голода. И, поднявшись, вышли на берег лужи в рассуждении: чего бы такого поесть?
   А очень кстати вернулся в это время из заморских краев один образованный (он у них один такой и был). Приехал, встал на родном крылечке, прокашлялся и начал нездешние слова говорить, про экономику.
   А с экономикой в Почесалове сложилось при коммунистах очень благополучно: выплавка чугуна стояла по обочинам лужи такая, что мир дуба давал! Пшеницу же почесаловцы, по местной традиции, растили в Канаде силами самих канадцев.
   В этот волшебный пейзаж и явился образованный со своим нездешним словарем: какой-то Гоббс, да чикагская школа, да Фридман с фон Хайеком. Почесаловцы хотели было его линчевать за такие слова, но голод не тетка: поскребли в затылках и решили испробовать чикагской школы – чем черт не шутит? Прибор для линчевания, однако ж, перед ученым кабинетом оставили, чтобы помнил себя приезжий.
   Но тот, прибора не убоявшись, впал в полную ересь, обнулил матушку историю и поделил лужу с окрестностями промеж населения – по Хайеку выходило, что от частной почесаловской инициативы зловонная гадина сама собою исчерпается. Полную приватизацию объявил, злодей, до последней пичужки! Выписал всем по бумажке с печатью – и дал отмашку на рыночные отношения.
   Тут почесаловцы разделились довольно неравномерно на шустрых и обиженных. Человек пять-шесть с криком “кто первый встал, того и тапки!” мигом прибрали к рукам весь пейзаж, остальные так и остались стоять с раскрытой варежкой и бумажкой в похмельных пальцах, пока не стемнело.
   Когда над Почесаловом снова взошло солнце и осветило ситуацию, выяснилась прекрасная вещь, а именно: мрачное коммунистическое время кончилось навсегда! В ларьках по периметру лужи засверкала еда, да не жрачка какая ни попадя, а настоящий продукт! Сервелат финский, лосось норвежский, коньяк французский. Обувь появилась итальянская, машины германские, счета швейцарские, а главное – у всего этого появились наконец законные владельцы!
   Правда, почему-то все те же самые: из партактива и комсомольской организации.
   Остальным почесаловцам на память о жизни осталось по бумажке с печатью плюс, в коллективное пользование, лужа и полное демократическое право сидеть возле нее ровно и сопеть в две дырочки.
   – Э! – неуверенно сказали почесаловцы, очнувшись. – А в рыло?
   Но никто их не услышал, кроме ментов, заранее поставленных охранять плоды реформ от незрелого населения.
   Тут-то самый хайек в Почесалове и начался. Такая пошла чикагская школа, что словами не описать, да и рассказать не очень, потому что те, которые выжили, с тех пор сильно заикаются. Только один седой краевед, с тиком лица и следом утюга на теле, не скрывая удовольствия, водит экскурсии по кладбищу, где на пяти аллеях, недоумевая, лежат рядками счастливые обладатели ваучеров.
   Приверженность почесаловцев идеалам равенства и справедливости довольно скоро привела их к полному остервенению, и ближе к осени по городу начали ездить на грузовиках люди в хаки, с мегафонами и политической программой.
   Почесаловцам, измученным ежедневным выбором между секс-шопом и “Макдоналдсом”, ихняя программа польстила своей изумительной простотой: люди в хаки предлагали выкрутить стрелки из циферблата и положить все где лежало. Чтобы без хайеков, а как при царе Иване Васильевиче Джугашвили. Чтобы порядок был.
   А надо вам сразу сказать: под порядком в Почесалове всегда понимали несколько не то, что в Амстердаме.
   Разогревшись мегафонным образом, с грузовиков начали постреливать в сторону администрации – сначала одиночными, а потом, на радость публике, очередями. Из администрации на это, немного подумав, выкатили гаубицу – и прямо из нее начали восстанавливать демократический процесс.
   Представление длилось несколько дней, и посреди этого праздника народовластия почесаловцы гуляли с детьми и собачками, боясь пропустить самое интересное.
   Когда дым развеялся, никаких экономистов в администрации не было, а вокруг угрюмого городского головы сидели в два слоя генералы.
   Про почесаловских генералов следует сказать отдельно, ибо таких генералов больше нет нигде, а как раз в Почесалове есть, и очень много. Рядовых неурожай, довольствия с гулькин краешек, а генерал всегда ядреный, шумный и многочисленный!
   Работы у почесаловского генерала через край – главным образом поддержка нравственности, ети ее мать. За утренним кофием он отражает врагов; днем, выйдя на моцион, ловит за пуговицу проходящего штатского, ставит его во фрунт и учит Родину любить; вечером инспектирует городскую казну. Ключи от казны у почесаловского генерала по традиции висят на животе, вместо нательного крестика. Оттого почесаловцы и спят пятый век спокойно: никто не проникнет в закрома Родины! А и проникнет – хрен чего найдет, ибо там, где прошел почесаловский генерал, саранче делать нечего.
   А уж когда генералы берутся за лужу – прощай, лужа!
   В порядке первоначальной мелиорации военные подвели городского голову к гаубице и дали ему понюхать ствол. От ствола еще пахло, и голова понял, что надо, пока не поздно, генералов полюбить. И он заранее наградил их – и, закусив, они приступили к луже, но не сразу, а с военной хитростью: решили сначала приподнять рейтинг головы (хотя бы на уровень задницы), а уж затем двинуть воодушевленное население на борьбу с катаклизмом.
   Очень кстати, в видах грядущего рейтинга, стояло на отшибе небольшое, но буйное нерусское сельцо, прирезанное к Почесалову еще при генерале Ермолове. По нему и вдарили.
   Там, как оказалось, с ермоловских времен только этого и ждали.
   Небольшая победоносная война началась блестящим штурмом, приуроченным ко дню рождения одного местного бонапарта. Числа генералов штурм не уменьшил, чего не скажешь о рядовых, однако расстраиваться по этому поводу никто не стал, потому что народу в Почесалове было еще много. Да и куда его девать, народ, как не на поднятие рейтинга?
   К весне подорожал хлеб и кончилась лампасная лента, потому что каждый третий почесаловец стал генералом. В общем, втянулись.
   И много еще лет напролет, заведясь не на шутку, они фигачили по нерусскому сельцу из всего, что стреляет. Воротясь на берег родной лужи, смывали с рук кровь и копоть, неторопливо туда же мочились и зорко примечали:
   – До демократов поменьше была.
   Городской голова, как назло, был человек, несколько отягощенный совестью, по случаю чего пил давно и крепко, а тут запил он по-черному, ибо на трезвую голову видеть сей пейзаж было невмоготу. Наливал ему верный начальник охраны – этот же охранник с некоторых пор курировал кадровую политику, акцизы, телевидение и нефтедобычу…
   В иных краях такая награда верности вызвала бы изумление, но только не в Почесалове! Ибо таков вообще почесаловский человек, что не верит ни в какую специальность, а верит только в дружбу, скрепленную общим рассолом.
   В процессе совместного употребления городской голова пропил поочередно таблицу умножения, собственную биографию и пару статей Конституции – и бог знает чего бы еще совершил, чередуя белую с огуречной, если бы в один прекрасный день из лужи навстречу ему не высунулась рыба размером с небольшого лося и не сказала: “Скоро выборы”. Лицо у рыбы было совершенно как у главного здешнего коммуняки, и голос похожий.
   Сказавши, рыба нехорошо рассмеялась и булькнула внутрь.
   Тогда только городской голова понял, что пора завязывать. Он попросил охранника пойти сдать посуду, а сам заперся и пошел ставить голову под холодную струю.
   Пока он стоял под струей, верный друг издал мемуары, в которых не скрыл о хозяине ничего – до бельишка дорылся в непреклонной верности истине! Свершив этот подвиг, мемуарист, радостно повизгивая, начал полоскаться в луже, и только тут все увидели, что сей куратор акцизов был обыкновенная свинья.
   Выборы запомнились почесаловцам одним большим праздником. Голова самолично ходил по домам, плясал с бубном, пил чай с баранками, играл в шарады, рубил дрова вдовам, прислонял к плечу бабушек и кормил грудью младенцев. Визг населения сопровождал его могучую поступь от двора ко двору, и народные почесаловские артисты эстрады мелкой трусцой своей не поспевали за бенефисом.
   Талантлив был голова! Силушки жило в нем, что в атомном ледоколе, и смета била через край; пряников было роздано до повального диабета, но проклятый рейтинг все лежал пластом. А выборы уж рядом маячили, и уже приехал в Почесалов международный наблюдатель с моноклем – смотреть, чтобы все было по-честному!
   Таковая европейская прихоть страшно разозлила почесаловцев. В администрации хотели сначала вставить наблюдателю тот монокль в иное место, чтобы не мешал торжеству демократии, но решили дело тоньше: завели невзначай на ночь в посольство к иноземцу главного местного коммуняку при полном параде – с баяном, красным флагом и медведем на цепочке.
   Мишенька сплясал, бубнила на баяне “Интернационал” исполнил, иноземец весь репертуар выслушал и понял, что, если в Почесалове честно выбирать, еще хуже будет. Засунул он тогда сам свой монокль от греха подальше в иное место и отвернулся: делайте что хотите.
   Без иноземного надзора самая демократия и началась: коммуняке наутро первым делом порвали баян, а самого чутка притопили в луже вместе с мишуткой. Певун сразу тише стал, а мишутка вообще с плясками завязал, подался в партию “Наш дом – Почесалов”, где до смерти поднимал лапу за кусок сахара – одно удовольствие было смотреть!
   Умер, правда, от стыда – с животными это бывает.
   Пойдя на второй срок, городской голова первым делом слег, ибо надорвался в процессе агитации: всех бабушек к плечу не прислонишь. Но не обделил Бог почесаловцев – без присмотра город не остался.
   В это самое время возле администрации всплыл из ниоткуда какой-то суетный лысоватый, отзывавшийся на слово “Абрамыч”. Само по себе это слово ничего хорошего в Почесалове отродясь не сулило, но конкретно этот Абрамыч всплыл не один, а с большими деньгами и охраной, чем несколько отсрочил погром. Абрамыч позвал шестерых дружбанов, миновавших взаимного расстрела, и они весело зарулили Почесаловом.
   Ежедневную пульку, под коньячок и базар, расписывали прямо у дверей больничной палаты. И кто вытягивал мизер с третьей дамой, входил потом в палату к гаранту-дедушке и возвращался с нефтяной компанией, а кто с двумя тузами и длинной мастью отходил в семерную, того позорно банкротили, выводили на крыльцо и давали пенделя.
   Сам Абрамыч никогда не проигрывал – потому что, во-первых, был хороший математик, а во-вторых, проигрыш все равно не отдавал, и все это знали.
   Лужу они заложили, перезаложили, объявили дефолт, взяли кредит, распилили кредит, взяли другой, распилили другой, – короче, провели время с пользой.
   Этот период почесаловского народовластия вошел в историю как прощальный. Ибо еще многие годы при слове “демократия” перед глазами почесаловцев неотвратимо вставал лысоватый болтливый хрен, прибравший к рукам полгорода и переимевший заодно все женское население выше ста семидесяти сантиметров.
   Когда наконец срок головы закончился и пришло время расчета, перед крыльцом городской администрации с вечера собралась угрюмая толпа желающих не пропустить начало линчевания. Один был в кепке с женой, двое в треухах с саблями, трое с ордером на арест, четверо с красным знаменем, пятеро с битами, шестеро с арматурой плюс еще полсотни желающих дать поскорее в заветное рыло.
   Увидев за окном такой пейзаж, Абрамыч со словами “я на секундочку” протиснулся в палату к городскому голове и плотно прикрыл за собой дверь. Но на секундочку не получилось: вышел он только наутро, и не в Почесалове, а в районе Кенсингтон энд Челси, где до сих пор борется за демократию, прерываясь лишь на выполнение своей страшной стахановской клятвы по женской линии.
   А в Почесалове тем временем наступил порядок. Поначалу ничто этого не предвещало, и многим даже казалось, что все обойдется. Но – не обошлось.
   Новая эпоха началась невзрачно. Ближе к сроку городской голова вывел с собой за ручку из палаты небольшого человека незапоминающейся внешности. Этого, сказал, оставляю за себя.
   – Этого? – переспросили почесаловцы, не поверив то ли ушам, то ли глазам.
   – Этого, этого, – заверил городской голова.
   – А это кто? – осторожно уточнили почесаловцы.
   – А вот увидите, – пообещал голова.
   – Так ить выборы. – напомнили почесаловцы.
   – А вот его и выберете, – успокоил голова, видевший будущее насквозь.
   – Может, не надо? – ляпнул один бестактный почесаловец. Человек незапоминающейся внешности повернул голову и ласково на него посмотрел, запоминая. Позже выяснилось, что память ему тренировали в специальном месте – там же учили пить не пьянея, поддерживать приятную беседу и пускать иглы под ногти.
   Наутро на дом к сомневающемуся пришли восемнадцать человек, частично в масках. Первые восемь были из прокуратуры, остальные из налоговой полиции, пожарной инспекции, наркоконтроля и общества защиты животных. Последним подоспел чувачок из санэпидемстанции со своими тараканами.
   Сомневающегося с заломленными руками провели через город, и с тех пор в Почесалове никто ни в чем не сомневался.
   Лицо человека с незапоминающейся внешностью почесаловцам пришлось впоследствии запомнить очень хорошо – восемь лет напролет, дрожа от счастья, они вышивали это лицо крестиком, отливали в чугуне и лепили из пластилина. Малые дети писали по его имени прописи, ткачихи прилюдно кончали от звука негромкого голоса, художественная интеллигенция занимала очередь, чтобы постирать благодетелю носки после отбоя.
   Как это все получилось, никто потом объяснить не мог. Психиатры склонялись к гипнозу, философы кивали на недоступную уму почесаловскую ментальность, историки привычно валили все на татаро-монголов.
   Но сверх того – при новом начальнике завелась в луже говорящая щука, умевшая повышать цену за баррель. А баррель-батюшка был в тех широтах единственным источником жизни (ничем рукодельным почесаловцы мир порадовать не могли по некоторым особенностям телосложения: руки у них росли не из того места).
   А щука разговорилась: сегодня сорок долларов выкрикнет, завтра все восемьдесят. Короче, поперло. Года не прошло – наполнились почесаловские закрома золотом по самый верх. Новый начальник, ходя по трудовым коллективам, горстями раздавал излишки и бойко шутил; население отвечало обмороками благодарности.
   Насчет лужи начальник оказался строг необычайно: сейчас, сказал, мы положим этой мерзости конец! Вот прямо сейчас. И выйдя на берег, посмотрел на лужу холодным внимательным взглядом. Лужа сразу усохла на полметра – по крайней мере, об этом сообщило почесаловское телевидение, а почесаловское телевидение – это вам не Си-эн-эн какое-нибудь: эти ежели чего сказали – умри, но поверь!
   Очень скоро почесаловцам открыли окончательную правду – это, оказывается, демократы во всем виноваты! Это они совратили народ с пути истинного, начальстволюбивого и в лихую годину безвластия ссали в лужу по заданию ЦРУ..
   Демократов в Почесалове было много, человек пять. Уже несколько веков они начинали утро с покаяния, а тут, по высочайшей отмашке, болезных начали гонять по пейзажу, с улюлюканьем и посвистом. Дегтя и перьев истрачено было немерено, но уж и радости населению случилось – давно такой не было!
   На глазах у перепуганного мира Почесалов вставал с коленей.
   Излишек средств пробудил в горожанах фантазии доселе невиданные. Всякий честный почесаловец сделал себе карпатский евроремонт, элита перешла с онучей на версачей и взяла в кредит по джипу с кенгурятником. Каждый третий с Лазуркой, каждый второй с мигалкой, и все стали такие гламурные, что хоть не мойся.
   Про элиту следует уточнить отдельно. Раньше, в лихие годы безвластия, почесаловской элитой были всякие бесчестные абрамычи, чуть не погубившие Среднерусскую возвышенность – теперь к власти пришли наконец настоящие патриоты: свояки и двоюродные нового начальника, друзья его юности, товарищи по кооперативу и коллеги по пыточной. Все они переехали в Почесалов и переделили промеж себя все, что лежало плохо или просто неправильно.
   Отныне почесаловцы могли вздохнуть с облегчением: на Родине все теперь было под полным контролем; приступили к окрестностям.
   Окрестности эти давно и настоятельно требовали мордобоя. Замечено было, что те, которые живут вокруг, Почесалов не любят. То есть буквально в кого ни плюнь – не рады встрече, уроды неблагодарные! Ну что сказать? – не повезло почесаловцам с человечеством.
   Мордобой так мордобой. Это дело почесаловцы любили, имея в запасе на всякую дипломатическую ноту по паре ядреных боеголовок. С холодных времен в большом бункере под лужей пупырилась взаперти большая красная кнопка – рядом с картой мира, иконой и надписью старославянской вязью “Так не доставайся же ты никому”.
   Завели, короче, под Пасху такой православный обычай: чуть кто плохо про Почесалов отзовется – сразу ему в рыло! И, пока лежит без сознания, отрезать, чтобы не выросло. Начальник во вкус вошел, раздухарился, по глобусу разъезжать начал, козью морду делать. Старожилы удивлялись: как он, такой крутой-беспощадный, полвека прожил тише воды, ниже травы?
   Борьба с лужей тем временем вошла в решающую фазу – фазу освоения бюджета. Череда блестящих национальных проектов по осушению позволила передовой группе родных и близких лидера нации решительно войти в первую сотню списка “Форбс”, выбросив оттуда два десятка зазевавшихся старожилов. В честь этой победы в Почесалове был объявлен дополнительный выходной.
   Чистая формальность был тот выходной – не затем они вообще вставали с коленей, чтобы работать! Для этого теперь были азиаты.
   На краю лужи пришвартовалась белоснежная яхта патриотического олигарха – на ней и гуляли, пока не выпал снег. Начальник же, в чьем организме скручена была пружина, не позволявшая подолгу сидеть на одном месте, слетал мухой на экватор и подарил каждому туземцу по набору матрешек, фаршированных черной икрой. Благодарные туземцы постановили за это провести в Почесалове зимние игры на деньги ООН.
   В предвкушении новых спортивных побед, совмещенных с халявой, почесаловцы чуть не умерли от гордости и перепоя. Голые, разрисовав себя кольцами, они прыгали в лужу и, сколько могли, праздновали там.
   Когда, прямо посреди праздника, грянуло время выбирать нового начальника, начались суициды – никого другого над собой почесаловцы представить уже не могли. А тот, по личной скромности, кочевряжиться начал: закон есть закон, говорит. Я, говорит, немею перед законом. Уйду, говорит, вот прямо сейчас уйду, держите меня семеро.
   Еле уговорили.
   Специально обученная ткачиха рыдала на плече, деятели культуры привычно ели землю, группа ученых вышла к общественности с чертежами и доказала, что, ежели начальник уйдет, оная земля сей же час разверзнется и поглотит Почесалов.
   В общем, как ни измучен служением народу был лидер нации, а раз такое дело – пообещал мучиться дальше, не бросил несчастных на произвол судьбы! А чтобы враги закулисные языки свои поганые прикусили, пересел понарошку из главного кресла на соседнее, а в свое посадил одного совсем маленького, без цвета, запаха и биографии, – чисто подержать место.
   На инаугурацию в луже соорудили фонтаны, причем назло Женеве, из принципа, дали струю на метр выше.
   Гулянья были в самом разгаре, когда специальный человек на яхте отозвал в сторонку другого специального человека и что-то ему шепнул в самое ухо.
   – Не может быть, – сказал тот.
   – Может, – ответил первый.
   Второй помрачнел и, подойдя к банкетному столу, долго глядел в мертвые глаза рыбе, лежащей на блюде. Тут и остальные помаленьку перестали бродить по периметру и собрались наконец вокруг рыбьего костяка с головой. И шепот пролетел по зале.
   Да, это была щука.
   Задние две трети ее были уже съедены благодарными почесаловцами, и ничего хорошего сказать им она больше не могла.
   Наутро цена за баррель стала какая была до щучьего веления.
   Кризис почесаловцы вынесли стойко: в список “Форбс” вошли напоследок еще несколько родных и близких лидера нации. Остальные почесаловцы закочумали своими силами. Яхта ушла на Антибы, а лужа осталась. По весне она всякий раз выходила из берегов, затапливая пустынные огороды и замершие строительные площадки; несколько раз бесследно смывало окрестные деревеньки, но население при вести об этом душевного равновесия не теряло, а продолжало стоически кочумать, не моргнув глазом.
   А чего зря моргать! – жизнь в здешних широтах всегда стоила копейку. Твердо ориентируясь на эту цену, почесаловцы считали себя потомками римлян и всем видам дорог предпочитали аппиеву.
   Рим Римом – однако ж на третью осень без халявы в Почесалове начался разброд. Заговорили! Сначала те, которые подальше, и шепотом, а потом вслух, среди бела дня да на каждом углу. Почесаловцы и сами ушам не поверили: с тех пор как через город провели с заломленными руками того сомневающегося, никто тут сам по себе не разговаривал. Спросит чего начальство – отвечали по утвержденному сценарию; не спросит – молчат в тряпочку.
   А тут зашелестело по городу и про то, и про се, причем особенно про се! И насчет блестящих нацпроектов все вдруг разом заметили, что бюджет исчез, а лужа осталась. Хотя первоначально планировалось ровно наоборот.
   И незнакомым тревожным взглядом почесаловцы стали поглядывать на лидера нации, в ногах у которого еще давеча ели грунт.
   Лидер, уже заметно постаревший на своих галерах, из последних сил делал для нации все что мог: ездил на драндулете, пел под караоке, доставал со дна лужи древнегреческие амфоры, кормил с руки белочек, целовал в пузико детей и фотографировался голым в бандане и черных очках.
   В прошлые годы все это очень помогало, но на восьмой раз фотографа наконец стошнило, и хотя его, конечно, казнили, но выводы сделали и благодетелю мягко заметили, что с топлесом пора завязывать. И детей прочь убрали, от греха подальше.
   Белочки в звании лейтенантов тоже получили полное атанде.
   А чиновный почесаловский люд, отличавшийся невероятной метеорологической чувствительностью (в смысле понимания, откуда ветер дует), зачастил к маленькому, которого пару лет назад, для отвода глаз, в руководящее стуло посадили.
   А маленький расти стал не по-детски. Еще, кажется, вчера до пола ножками не доставал, а тут вдруг доел тертое яблочко и самостоятельно проковылял от стула до кроватки, что-то гулькая.
   Что он там гулькает, охрана сначала не расслышала, а расслышав, чуть не врезала коллективного дуба по месту службы.
   – Свобода лучше, чем несвобода! – щебетал маленький и сам смеялся этой милой глупости. – Свобода лучше, чем несвобода!
   Когда слух об этой речи пролетел по Почесалову, из щелей полезли наружу демократы, все пять человек. Им дежурным образом поломали руки-ноги, вываляли в дегте и перьях и оштрафовали за нарушение общественного порядка.
   Новый гарант тем временем продолжал есть тертое яблочко и гулькать приятные слова – на звуки снаружи он вообще не отвлекался. Рос новенький хорошо, кушал замечательно и гулькал все громче и демократичнее, что привело к появлению международной доктрины о скорой перемене политического курса в Почесалове.
   Откуда взялась сия доктрина, какой переломанной рукой была написана, так и осталось неизвестным. Жизнь текла по пейзажу своим чередом: отпетые римляне пробавлялись подножным кормом, летом выгорали дома, зимой замерзали несгоревшие. тому отбивали почки в околотке, этого ухайдакивали в казарме бравы ребятушки, иного поджидала костлявая в тюремном лазарете, – но все, включая покойных, понимали теперь, что это только частность, пылинка на сияющем пути прогресса!
   Прогресса почесаловцы ждали, как ждут автобуса: придет – поедем. А не придет, так и ладно. Всегда готовы были они пойти пешком, а скажут – так лечь плашмя. Татаро-монголы действительно помогли прибрать из генов излишки гордости – спасибо товарищу Батыю за наше счастливое детство!
   И затикало в Почесалове странное время. Непонятно было: то ли в самом деле прогресс, то ли просто дали подышать напоследок. Улицы несколько опустели – кто спился, кто съехал по-тихому; иные учили впрок китайский. Начальники ходили теперь везде вдвоем, старенький да маленький, каждый со своим репертуаром. Старенький мочил по сортирам, маленький про свободу гулькал. Бедные почесаловцы не знали, что и думать. А на вопрос “что делаете?” отвечали, озираясь: ждем двенадцатого года.
   Отчего-то казалось им, что в двенадцатом году что-то такое решится само. Французов, что ли, ждали? Я, признаться, так и не понял. Пока писалась сия новейшая история, лето прошло; поднявши голову от рукописи, автор обнаружил за рамами осень.
   Лужа, что твой айвазовский, шла бурунами, заплескивая во дворы, небо привычной овчинкой покрывало родной пейзаж; но иногда вдруг что-то наверху расступалось – светлело, солнышко пригревало облупленные стены и насиженные завалинки, и котяра на ступеньках бывшего горкома нежился так сладко, что казалось – все еще будет хорошо!
   И то сказать – не может же быть, чтобы вовсе сгинул Почесалов, давший миру столько красоты, простора и недоумения! Нет, нет, кривая вывезет. Всегда вывозила.
   Зайду-ка я сюда лет еще через двадцать.
   Не раньше.
   Октябрь 2010

Из последней щели
(подлинные мемуары фомы обойного)

I
   В тяжелые времена начинаю я, старый Фома Обойный, эти записки. Кто знает, что готовит нам слепая судьба за поворотом вентиляционной трубы?
   Жизнь тараканья до нелепости коротка. Это, можно сказать, жестокая насмешка природы: люди и те живут дольше! Люди, которые неспособны ни на что, кроме телевизора и своих садистских развлечений. А таракан, венец сущего, горько писать об этом.
   В минуты отчаяния я часто вспоминаю строки великого Хитина Плинтусного:
   Так и живем, подбирая случайные крошки,
   Вечные данники чьих-то коварных сандалий…
   Кстати, о крошках. Чудовище, враг рода тараканьего, узурпатор Семенов сегодня опять ничего не оставил на столе. Все вытер, подмел пол и тут же вынес мусорное ведро. Негодяй хочет нашей погибели, в этом нет сомнения. Жизнь его не имеет другого смысла; даже глядя в телевизор, он только ищет рекламы какой-нибудь очередной дряни, чтобы ускорить наш конец. Ужас, ужас!
   Но надо собраться с мыслями; не должно мне, подобно безусому юнцу, перебегать от предмета к предмету. Может статься, некий любознательный потомок, шаря по щелям, наткнется на мой манускрипт – пусть же узнает обо всем! Итак, узурпатор Семенов появился на свет наутро после того, как Еремей совершил Большой Переход.
   О, великие страницы истории исчезают бесследно; этих-то, нынешних, ничего не интересует – лишь бы побалдеть у газовой конфорки. И потом – эта привычка спариваться у всех на глазах… А спроси у любого: кто такой Еремей? – дернет усиком и похиляет дальше. Стыд! Ведь это имя гремело по щелям, одна так и называлась – щель Любознательного Еремея, но ее переименовали во Вторую Бачковую…
   Было так: Еремей пропал без всякого следа, и мы уже думали, что его смыло в раковину – в те времена мы и гибли только от стихийных бедствий. Однако он объявился вечерком, веселый, но какой-то нервный. Ночью мы сбежались по этому поводу на дружескую вечеринку. На столе было несчетно еды – в то благословенное время вообще не было перебоев с продуктами, их оставляли на блюдцах и ставили в шкафы, не имея дурной привычки все совать в целлофановые пакеты; в мире царила любовь; права личности еще не были пустым звуком. Да что говорить!
   Так вот, в тот последний вечер, когда Иосиф с Тимошей раздавили на двоих каплю отменного ликера и пошли под плинтус колбасить с девками, а Степан Игнатьич, попив из раковины, в ней уснул, мы, интеллигентные тараканы, заморив червячка за негромкой беседой, собрались на столе слушать вернувшегося Еремея.
   То, что мы услышали, было поразительно.
   Еремей говорил, что там, где кончается мир – у щитка за унитазом, – мир не кончается.
   Он говорил, что если обогнуть трубу и взять левее, то можно сквозь щель выйти из нашего измерения и войти в другое, и там тоже унитаз! Сегодня любому недомерку двух дней от роду известно, что мир не кончается у щитка – он кончается аж метров на пять дальше, у ржавого вентиля. Но тогда!..
   Еще Еремей утверждал: там, где он был, тоже живут тараканы – и неплохо живут! Он божился, что тамошние совсем не похожи на нас, что они другого цвета и гораздо лучше питаются.
   Сначала Еремею не поверили: все знали, что мир кончается у щитка за унитазом, – но Еремей стоял на своем и брался показать.
   – А чего тебя вообще понесло в эту щель? – в упор спросил у Еремея нервный Альберт (он жил в одной щели с тещей). Тут Еремей, покраснев, признался, что искал проход на кухню, но заблудился.
   И тогда мы поняли, что Еремей не врет. Побежав за унитазный бачок, мы сразу нашли эту щель и остановились возле нее, шевеля усами.
   – Хорошая щелочка, – напомнил о себе первооткрыватель.
   – Офигеть, – сказал Альберт.
   Он первым заглянул внутрь и уже скрылся до половины, когда раздался голос Кузьмы Востроногого, немолодого таракана строгих правил.
   – Не знаю, не знаю. – проскрипел он. – Может, и хорошая. Только не надо бы нам туда.
   – Почему? – удивился я.
   – Почему? – удивились все.
   – Потому что, – закрыл тему Кузьма.
   Но этого разъяснения хватило не всем, и он напомнил:
   – Наша кухня лучше всех!
   С младых усов слышу я эту фразу. И мама говорила, и в школе, и сам сколько раз, и все это тем более удивительно, что никаких других кухонь до Еремея никто из нас не видел.
   – Наша кухня лучше всех, – немедленно согласились с Кузьмой тараканы; с Кузьмой затруднительно было не соглашаться.
   – Но почему нам нельзя посмотреть, что там, за щитком? – крикнул настырный Альберт. Жизнь в одной щели с тещей сильно испортила его характер.
   Кузьма внимательно посмотрел на говорившего:
   – Нас могут неправильно понять.
   – Кто? – крикнул склочный Альберт.
   – Откуда мне знать, – многозначительно ответил Кузьма, и оглядел присутствующих. Тут, непонятно отчего, я почувствовал тоскливое нытье в животе – и, видимо, не я один, потому что все, включая Альберта, немедленно снялись и пошли обратно на кухню.
   Вернувшись, мы дожевали крошки и, разбудив в раковине Степана Игнатьича, которого опять чуть не смыло, разошлись по щелям, размышляя о преимуществах нашей кухни. А наутро и началось несчастье, которому до сих пор не видно конца.
   Ход вещей, нормы цивилизованной жизни – все пошло прахом. Огромный мир, мир теплых местечек и хлебных крошек, мир, мир, просторно раскинувшийся от антресолей аж до ржавого вентиля, был за день узурпирован тупым существом, горой мяса с длинными ручищами и глубоким убеждением, что все, до чего эти ручищи дотягиваются, принадлежит исключительно ему!
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 89 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать