Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

100 великих зарубежных писателей

   Гомер открыл Европе и всему человечеству Литературу; талантливый художник слова Данте Алигьери создал настоящие шедевры художественной литературы; а из-под пера одного из самых великих писателей мира Сервантеса вышел самый главный положительный герой – Дон Кихот… Сто великих имен, сто непростых судеб. Их творчество определило пути развития национальной и мировой литературы, а произведения вошли в ее золотой фонд. Автор новой книги из серии «100 великих» В.М. Ломов повествует о жизни и судьбе великих зарубежных писателей и их ближайшего окружения в контексте исторических событий.


Виорель Михайлович Ломов 100 великих зарубежных писателей

ОСТАВШИЕСЯ В ЛИТЕРАТУРЕ

   Задержаться в литературе удается немногим, но остаться – почти никому.
К.И. Чуковский
   Выбрать «100 великих зарубежных писателей», т. е. в таблицу вроде Менделеевской вставить сто имен, – все равно что решить уравнение из трех неизвестных. Слова «великий – превосходящий общий уровень», «зарубежный – заграничный», «писатель – человек, который занимается литературным трудом» – ни о чем не говорят. Они расплывчаты, как вообще всё, что имеет отношение к искусству и литературе в частности. Несогласных со мной прошу ответить на три вопроса. Насколько «общий уровень» времен Эзопа или Монтеня отличается от «общего уровня» времен Флобера или Акутагавы, и можно ли сравнивать этот уровень в Древнем Риме с уровнем современной Колумбии? Известен ли вам хоть один зарубежный представитель какой угодно профессии республики Зимбабве или Островов Зеленого Мыса? А ведь их там не мало. Тьма. И, наконец, является ли писателем раб Эзоп, сочинявший всякие побасенки; математик Хайям, в минуты отдыха «царапающий» на полях своих трудов несколько строк рубай; градоначальник Монтень, разработавший жанр эссе; шутник и выпивоха Гашек, смешавший юморески с чешским пивом и породивший бессмертного Швейка? Да даже число 100, казалось бы вполне достойная величина, – на самом деле бесконечно малая в континууме национальных литератур. И каков он, этот континуум мировой Литературы? Сегодня в мире занимаются литературным трудом десятки, если не сотни тысяч человек. А если оценить их количество еще и во времени – то будет под миллион.
   В первую очередь меня интересовали авторы, чье творчество определило пути развития не только национальной, но и мировой литературы. Рассказать удалось не обо всех, но о многих. Увы, в «золотую» сотню не попали многие достойные писатели: Ж. Расин, Д. Мильтон, Ж.Ж. Руссо, А. Стриндберг, А. Линдгрен, М. Пруст, А. Камю, Я. Кавабата, Т. Уильямс, У. Эко…
   Сразу же, для ясности, договоримся – коли книга предназначена для российского читателя, в книге рассказано о тех, чьи имена он слышал хотя бы раз в жизни, а представителей Зимбабве или Островов Зеленого Мыса нет. Так же как и некоторых казалось бы достойнейших лауреатов Нобелевской премии по литературе, а также тысяч других не менее достойных премий, забытых из-за невостребованности.
   Очень кратко, я бы сказал, болезненно кратко (поскольку стеснен рамками проекта) я говорю о жизни и судьбе каждого из избранных и его ближайшего окружения (семья, друзья, враги) в контексте исторических событий. Анализ же творчества оставляю за скобками рассказа, в лучшем случае он идет неким фоном.
   Сразу же успокою недовольных выбором персоналий: в книгу вошли писатели, уже закончившие свой земной путь, т. к. основной критерий выбора имен, как и вообще всего на свете, – это время. Несколько десятилетий – достаточный срок, чтобы все встало на свои места и места достойных заняли достойные. Исключение составили двое ныне живущих авторов – Р. Брэдбери и Г.Г. Маркес – их имена известны во всем мире и не связаны с популистской шумихой.
   Большинство авторов приходится на последние два века. От прошлых столетий осталось не так уж и много имен. Что характерно, через два века, а может, даже и раньше, из предлагаемого перечня в лучшем случае также останется десяток имен. Хотя, может, я и ошибаюсь, и к ним прибавится кто-то, кого сегодня не знают даже специалисты. Пожалуй, тут стоит прислушаться к мнению известного критика Валентина Курбатова: «Книга может "вырасти", как из "пустяка" вырос стерновский "Тристрам Шенди" или из "светской хроники" Прустовское «Утраченное время». А может и провалиться в забвение, как недавний роман Гроссмана «Жизнь и судьба», принятый было за «Войну и мир». Посмотрите на одного Толстого – каких хлопот наделал читателю – вот уж где "великое" с "невеликим" сцеплено – не разорвать». Можно добавить: а Петрарка – всю жизнь он гордился своей книгой о географии, а мир взял лишь его сонеты; Кэррол, писавший Алису для забавы девочек, а им зачитываются все – от первоклашек до академиков. Оставим же нашим внукам и правнукам право выбора «великих» из дней вчерашних и дней сегодняшних. Если им, конечно, будет до этого хоть какое-то дело.
   Если же все-таки кто-то не одобрит наш выбор и воскликнет: «Кого выбрали – чё попало!», ответим словами несравненного Сервантеса: «Совершенно невозможно написать произведение, которое удовлетворило бы всех читателей!»
   Выражаю искреннюю благодарность за бескорыстную помощь в подготовке данного издания Виктору Еремину, Сергею Дмитриеву, Валентине Ластовкиной, а также моей жене и дочери Наиле и Анне – тем, без кого этой книги просто не было бы.

ДРЕВНИЙ МИР

ГОМЕР
(VIII в. до н. э.)

   Хотя Гомер и первый в сотне «великих», он вне этой системы счисления. Ему место в пантеоне богов, да еще и на троне. Ведь он не просто богоравный, он победил само Время.
   Гомер открыл Европе и всему человечеству Литературу. Достаточно прочитать несколько его строк, чтобы почувствовать мощь времени и героев, мощь поэта, говорящего с богами на равных.
   «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына» – этой строкой «Илиада» начинается. «Так воителя Гектора Трои сыны погребали» – этой заканчивается. А между ними еще 15 691 строка, каждая являющаяся самостоятельным, часто пронзительным стихом. Да хоть эти:
С громом упал он, копье упадавшему в сердце воткнулось,
Сердце его, трепеща, потрясло и копейное древко!..

   Исследователи его творчества отмечают, что описать, как колеблется торчащее из тела копье в ритме проколотого им умирающего сердца, за всю историю поэзии на такое оказался способным один лишь великий Гомер, но для этого он просто должен был видеть. И не в своем воображении, а наяву. Это идет в разрез с традицией считать поэта слепым. Когда читаешь Гомера, будто смотришь кинохронику. Гомер – зрелище, в лучшем смысле этого слова. И если вспомнить слова Ивана Карамазова, бросаемые им в зале суда: «Хлеба и зрелищ!», которыми он (и Ф.М. Достоевский) подводит черту под двумя вечными ненасытными желаниями человечества, то грек вполне удовлетворяет одно из них.
   Поэма, воспевающая ратные подвиги, стала своеобразным воинским уставом многих полководцев и воинов. Недаром Александр Македонский всегда имел при себе список «Илиады», который хранил под подушкой вместе с кинжалом.
   Другая поэма, «Одиссея» (12 110 строк), повествует о странствиях царя Одиссея по пути на родину.
   В античности было известно девять жизнеописаний Гомера. Ни места, ни времени рождения Гомера античная традиция не знала. «Спорили семь городов о рождении мудром Гомера.» – так начинается одна из античных эпиграмм (посвятительных надписей); далее называются эти города. В разных источниках они разные. Всего набирается около двух десятков городов, претендовавших называться родиной Гомера. Раньше и чаще всего встречается Эолийская Смирна, расположенная на берегу Малой Азии на Элейском заливе и остров Хиос, на котором и поныне существует род Гомеридов. Время жизни Гомера одни греческие писатели относили к эпохе Троянской войны (1194–1184 гг. до н. э.), другие датировали от 1130 до 910 г. до н. э., третьи называли эпоху спартанского легендарного законодателя Ликурга или время вторжения киммерийцев (VII в. до н. э.). Критики новейшего времени относят гомеровскую поэзию к VIII или к середине IX в. до н. э. Согласно смирнскому сказанию, отцом Гомера был бог реки Мелет, матерью – нимфа Кретеида, воспитателем – смирнский рапсод Фемий.
   Как бы то ни было, где-то в ионийских колониях традиционное искусство аэда усвоил юноша, наделенный от природы поэтическим гением, какой не проявлялся до того и проявился с тех пор всего несколько раз на протяжении всей истории человечества. Имя его – Гомер. Поскольку греки той поры не проявляли особого интереса к личности и к обстоятельствам жизни даже популярных авторов, это имя, скорее всего, подлинное, хотя многие исследователи высказывали сомнения на этот счет. Оно не принадлежит к числу греческих имен; греки толковали его то как «заложник», то как «слепец», а то и как «сказитель», «рапсод», «поэт» и даже одержимый божеством «прорицатель, колдун и паяц». Судя по имени, гениальный поэт мог быть даже и не греком по происхождению, а «варваром» или «полуварваром», но разве так это важно, когда он стал мировым достоянием?
   Короче, ничего не знаем ни о рождении, ни о жизни, ни о смерти великого поэта. Разве что строку Аполлодора: «Богоравного Гомера голод тяжкий уморил».
   Критическое отношение к авторству Гомера возникло уже в Античности. Одни считали, что «Илиада» и «Одиссея» принадлежат двум различным поэтам, а другие, что обе поэмы принадлежат Гомеру. В 1795 г. с появлением исследования немецкого филолога Вольфа этот «гомеровский вопрос» расколол филологов на два лагеря: сторонников Вольфа и их противников, доказывавших единоличное творчество Гомера. Много сломано копий, но и по сей день этот спор так и не решен в пользу какой-либо одной версии.
   Гомеру в древности приписывались также «эпический цикл», поэма «Взятие Ойхалии», 34 гимна, шуточные поэмы «Маргит» и «Война мышей и лягушек», эпиграммы и эпиталамии. До наших дней из них дошли гимны, эпиграммы и поэма «Война мышей и лягушек».
   До середины XIX в. в науке господствовало мнение, что «Илиада» и «Одиссея» неисторичны. Однако в результате раскопок, начатых Генрихом Шлиманом, были открыты руины большого города, в том самом месте, где в соответствии с описаниями Гомера должна была лежать Троя-Илион, на холме, носящем ныне название Гиссарлык.
   Успех гомеровских поэм сразу после их создания был колоссален. Их знали всюду (многие наизусть), где только звучала эллинская речь. Влияние гомеровских поэм можно усматривать практически во всех произведениях античной литературы. Многие поэты пытались развить главные темы поэм, однако никто и не думал серьезно соперничать с Гомером. Даже Эсхил, «отец трагедии», именовал свои произведения «крохами от великих пиров Гомера».
   История переводов гомеровских поэм насчитывает более двух тысяч лет. Открывает ее латинское переложение «Одиссеи», сделанное в III в. до н. э. римским поэтом Ливием Андроником. В Византии Гомер был хорошо известен и тщательно изучался. Эпоха Возрождения заново открывает для себя Гомера. Первое его издание было выпущено в 1488 г. В XVIII в. он вновь был признан непревзойденным гением.
   В России Гомера переводили М.В. Ломоносов и Ермил Костров. Перевод «Илиады» Николая Гнедича (1828) был выполнен с оригинала с особенной тщательностью и, по отзывам Пушкина и Белинского, очень талантливо.
   Не менее восторженно говорил Н.В. Гоголь о переводе «Одиссеи», законченном В.А. Жуковским в 1849 г. «Это не перевод, но скорей воссоздание, восстановленье, воскресенье Гомера». В 30—40-е гг. XX в. переводы «Илиады» и «Одиссеи» делает выдающийся русский писатель и переводчик В.В. Вересаев.
   Гомеровские поэмы предвосхитили основные направления в жанровом развитии всей европейской литературы от гривуазного анекдота до военно-исторического романа. Причем Гомер задал сразу такой высокий уровень мастерства, который дался иным литературам лишь после многовекового развития.
   Воздействие Гомера на мировую культуру огромно. Он вдохновляет скульпторов, художников и композиторов на создание образов, служащих каноном красоты и совершенства человеческого тела, но самое сильное влияние оказал на поэзию и на прозу. За Гомером следовали Вергилий, Катулл, Гораций, Овидий, Данте, Лессинг, Гёрдер, Гёте. Лев Толстой явно учитывал опыт Гомера, создавая «Войну и мир», а Джеймс Джойс – роман «Улисс».
   Гомер самый здоровый поэт мировой литературы, и если человечество не потеряет интереса к его поэмам, то именно этот интерес должен рассматриваться как надежный признак здоровья всей человеческой культуры.

ГЕСИОД
(ок. 730 – начало VII в. до н. э.)

   Гомер дал людям зрелища, ну а хлеба им дал другой великий эпический поэт архаического периода – Гесиод. От его стихов, по признанию многих, исходил запах земли и хлеба.
Если священную почву засеешь при солновороте, —
Жать тебе сидя придется, помалу горстями хватая;
Пылью покрытый, не очень-то радуясь, свяжешь колосья
И понесешь их в корзине; никто на тебя и не взглянет[1].

   Из подобных строк поэт вязал сноп своей лучшей поэмы «Труды и дни».
   Гесиод – первая достоверно известная личность в европейской литературе. Биография Гесиода – в его трудах, и в первую очередь в этой поэме. В ней он выступает как простой крестьянин, рассказывающий таким же крестьянам о том, как надо жить и в чем, на его взгляд, истина.
   Отец Гесиода был купцом в Киме в Малой Азии, разъезжал «в поисках добрых доходов на легких судах», доходов не обрел, забросил свое пустое занятие и осел близ Геликона «в деревне нерадостной Аскре, тягостной летом, зимою плохой, никогда не приятной». Занялся земледелием, а перед смертью завещал свое имение сыновьям Гесиоду и Персу.
   Корыстолюбивый Перс подкупил судей-«дароядцев» (читай: дармоедов) и втянул брата в дорогостоящий судебный процесс за новый раздел имущества, и таки оттягал у Гесиода большую часть имущества. Гесиод едва не умер от голода, какое-то время жил вдали от родного дома, в Навпакте, потом вернулся на родину и вновь стал пастухом и земледельцем. Когда Перс промотал свою долю, то пришел к брату за вспомоществованием. Гесиод не дал ему ничего, зато преподнес поэму «Труды и дни». Знал бы Перс, что брат тем самым обессмертил его! В ней Гесиод преподал своему непутевому брату и заодно всем крестьянам урок, как надо вести хозяйство, чтобы прожить жизнь безбедно и честно. В заглавии поэмы, собственно, вся жизнь поэта.
   Всю жизнь Гесиод провел в трудах и, как говорят сейчас, «в качестве хобби» выступая перед народом как поэт. Только однажды он ездил на поэтическое состязание в Халкиду на Эвбее, где, по его словам, «гимном победу стяжав, получил… ушатый треножник». Этот бронзовый треножник он принес в дар Музам Геликона, когда-то обучившим его «звонкому пенью». Он и умер в Аскре. Был похоронен на агоре в беотийском городе Орхомены.
   Гесиод был первым и, вероятно, единственным греческим поэтом-земледельцем, на удивление профессионально усвоившим дактилический гекзаметр и гомеровский диалект, а также поэтическую технику бродячих рапсодов, а с тем и само поэтическое мастерство. Сам поэт рассказывает, что однажды он пас овец на склонах Геликона и узрел сходящих к нему Муз. Музы вырезали из пышного лавра жезл (знак отличия рапсода), вручили его и объявили Гесиода поэтом. В напутственном слове они приказали прославлять богов и петь о том, «что было и что еще будет». О себе же Музы поведали, что они говорят много лжи, похожей на правду, но если захотят, то могут открыть и истину, скрывающуюся не в героическом эпосе, а в чем-то ином. И благодарный Гесиод создает это иное: новый дидактический эпос и его разновидность – эпос генеалогический.
   Первым по времени произведением Гесиода считается «Теогония», своеобразная «родословная богов», в которой Гесиод попытался собрать воедино и упорядочить все греческие представления о сотворении мира, богах и героях. В то время греки воспринимали эти истории, как документальные, хотя через несколько веков они рассматривали эту поэму уже как предвестие древнегреческой философии, первую попытку греков систематизировать не только родословную богов, но и историю происхождения мира.
   В «Трудах и днях» поэт дает убедительную картину деградации человеческого рода, для чего рассказывает миф о смене пяти веков: золотого, серебряного, медного, века героев и, наконец, железного, о котором с горечью восклицает, что уж лучше умереть, чем жить в нем, когда: «Правду заменит кулак. Города подпадут разграбленью. Скорей наглецу и злодею станет почет воздаваться. Где сила, там будет и право. Стыд пропадет. К вечным богам вознесутся. Совесть и Стыд. Лишь одни жесточайшие, тяжкие беды людям останутся в жизни. От зла избавленья не будет».
   Гесиод апологет труда. Он изобретает даже вторую Эриду – богиню трудового соревнования (у Гомера Эрида – богиня раздора). Обязанностью человека является добросовестный труд. Не труд позорит человека, но бездеятельность. Таков ведущий принцип Гесиода, названный в более поздние времена нравственным императивом труда. Эти поучения дополняет календарь земледельческих работ. Основываясь на собственном опыте, Гесиод перечисляет работы, устанавливая их порядок и время, когда их надо производить.
   От Гесиода греки узнали о Прометее, подарившем людям огонь, похищенный им у 3евса, и о Пандоре, первой женщине, «всеми одаренной» – прелестной, но с двуличной, лживой душой. От нее произошел не только «женщин губительный род», но и все человеческие несчастья. Любопытная Пандора заглянула в сосуд, где были заключены беды, и выпустила их на волю. Захлопнув крышку, она удержала в сосуде одну лишь Надежду. С тех пор Надежда и служит людям маяком в безбрежном море бед.
   О неправедных царях-судьях Гесиодом написана первая в европейской литературе басня о животных (ястреб и соловей), предостерегающая неправедных судей справедливым возмездием Зевса, наказывающего злых и дарящего благосклонность честным. Она входит в текст «Трудов и дней».
   В древности Гесиоду приписывались и другие поэмы (почти полностью утраченные), в том числе «Каталог женщин»; «Наставления Хирона»; «Большие труды» (продолжение «Трудов и дней»); «Орнитомантия» («Птицгадание») и «Меланподия» (перечисление ясновидцев и прорицателей). Приписывается Гесиоду и сочинение «Щит Геракла», изображавшее борьбу Геркулеса с Кикном.
   Древние ставили Гесиода рядом с Гомером и считали обоих поэтов учителями эллинов. В анонимном произведении «Состязание Гомера и Гесиода» Гомер и Гесиод встретились на Эвбее на состязании рапсодов в честь погибшего царя Амфидема. Брат покойного Амфидема царь Панид присудил награду Гесиоду за описание труда земледельца, говоря, что поощрения заслуживает тот, кого влечет труд, а не тот, кто восхваляет войну. Аристократическая аудитория, однако, высказалась за Гомера, который представил боевую сцену из «Илиады». Они высмеяли мнение брата Амфидема, и отсюда выражение «голос Панида» стало означать глупое решение. В Спарте тоже считали Гесиода поэтом, который хорош лишь для илотов (рабов). Однако позднее Гесиод был популярен всегда и везде.
   Гесиод нашел ряд последователей и продолжателей в области как «каталогического», так и чисто «наставительного» эпоса, и его дидактика является предшественницей наставительной лирики и философской поэзии VII–VI вв. до н. э. Цепную композицию его поэм унаследовали александрийские поэты, на него ориентировались и авторы дидактических поэм, как например Вергилий. В новейшее время Гесиод стал символом реалистического взгляда на античный мир, растущего интереса к повседневной жизни простых людей. Этот альтернативный образ античности получил название «гесиодов аспект древности».
   Первое собрание сочинений Гесиода вышло в Милане в 1493 г. На русском языке в 1807 г. вышли «Творения Гесиода» в переводе П.И. Голенищева-Кутузова, в 1885 г. «Гесиод. Вступление и примечания» в переводе Г.К. Властова. В XX в. поэмы Гесиода перевел В.В. Вересаев.

ЭЗОП
(ок. 620 – ок. 560 г. до н. э.)

   Говорят же: «страшён, да умён». По описаниям сочинитель басен Эзоп (или Эсоп) был урод: голова как котел, лицо обезьяны, нос курносый, губы толстые, руки короткие, ноги разные, спина горбатая, кожа темная, брюхо вспученное. К тому же еще и неуч. Собственно, таким и должен быть во мнении древних греков варвар и раб. Вот только в голове его был такой острый ум, а с языка слетало такое острое словцо, которое и не снилось записным умникам и острякам. (Похоже, только Кола Брюньон был такой же шутник и острослов.) Сколько Эзоп сочинил басен – сегодня точно не скажет никто. Может, все, которые известны нам под именами Лафонтена, Крылова и иже с ними. А сколько их просто разошлось на пословицы и поговорки, на шутки и прибаутки. Разумеется, Эзоп не записывал свои историйки. Его трудно представить с горящими глазами раздумывающим над словом. Порой кажется, что и изъяснялся-то он одними только баснями, что для его положения было вполне естественно. Вообще-то говоря, он сам – басенный персонаж. Во всяком случае, ему приписывались все побасенки, которых в народе, понятно, неисчерпаемый запас.
   Да и когда какой-нибудь серьезный писатель брался за сочинение басен, он свое имя ставил вслед за Эзопом: «Эзоповы басни писателя имя рек». Читатель открывал книгу, и на страницах оживала вся фауна и начинала вдруг говорить человечьим языком – да еще как остроумно!
   Басенные традиции возникли задолго до Эзопа, и, очевидно, он начал не с сочинения басен, а с их собирания, что помогло ему, в конце концов, стать самым изощренным баснописцем из когда-либо живших на земле. Не исключено, что и все басни, автором которых он считается, в течение долгого времени передавались изустно. Он не искал славы, слава сама нашла его. Басни Эзопа и их персонажи принадлежат уже не ему, но всему человечеству.
   Да хоть вот эти две, пересказанные на сотни ладов: «Голодная лисица заметила на одной лозе висящие гроздья винограда. Она захотела их достать, но не смогла и ушла, сказав про себя: они еще зелены».
   «Волк увидел однажды, как пастухи в шалаше едят овцу. Он подошел близко и сказал: "Какой шум поднялся бы у вас, если бы это делал я!"»
   Рассказывая увлекательную, зачастую комическую историю, Эзоп преподает читателю серьезный нравственный урок. В чем же сила басен? Прежде всего в том, что человек учится простым и великим истинам на простых и сильных существах – героях басен. Как заметил Честертон: «Учится тому, что текущая река не может загрязнить свой собственный источник и что всякий, кто утверждает это, – деспот и лжец».
   Эзоп был родом из малоазийской Фригии, родины сатира Марсия, с которого победивший его в музыкальном состязании Аполлон ободрал кожу, и прекрасного виночерпия на божественном Олимпе Ганимеда, сияющего ныне с небосвода созвездием Водолея. Судьба Эзопа не была столь ужасна и столь прекрасна, но ему в жизни также перепало немало и плохого, и хорошего. Это можно утверждать и без всяких доказательств, так как Эзоп был раб априори – Фригия была одним из поставщиков рабов для Греции. Правда, на право называться родиной Эзопа помимо Котиэя во Фригии претендовали также Самос, Сарды и Месембрия во Фракии.
   Версий, кто он таков, много.
   Согласно Геродоту – главному, хоть и скудному источнику сведений об Эзопе, – баснописец жил во времена египетского царя Амасиса (570–526 гг. до н. э.) и был рабом некоего Иадмона, жителя Самоса, который дал ему свободу. Сто с лишним лет спустя Гераклид Понтийский утверждал, что первого его хозяина звали Ксанф. Плутарх, Алексид и Лисипп приводят Эзопа в Сарды, ко двору лидийского Креза, у которого он был советником и якобы участвовал в пире семи мудрецов, а затем в Афины, в период правления тирана Писистрата. Один из египетских биографов I в. н. э. утверждает, что Эзоп в Вавилоне встретился с легендарным спартанским законодателем Ликургом и загадывал ему загадки. Аристофан сообщает подробности о смерти Эзопа в Дельфах. Можно найти сведения и о посмертных перевоплощениях души Эзопа. Все эти мотивы стали звеньями последующей эзоповской легенды, получившей название «Жизнеописание Эзопа», или «Повесть о Ксанфе-философе и Эзопе, его рабе, или Похождения Эзопа».
   В средние века была сочинена в Византии анекдотическая биография Эзопа – перифраз одной из древнееврейских легенд времен царя Соломона, которая долго принималась за источник достоверных сведений о нём. Эзоп в ней раб, постоянно обижаемый и товарищами-рабами, и надсмотрщиками, и хозяевами, умеющий удачно мстить своим обидчикам, а зачастую отпускающий просто удачную шутку. Вот, например, когда Эзоп был в Самосе рабом у «философа» Ксанфа, тот послал его за покупками. Навстречу самосский градоначальник. «Куда идешь, Эзоп?» – «Не знаю!» – «Как так не знаешь? Говори!» – «Не знаю!» Рассердился градоначальник: «В тюрьму упрямца!» Повели Эзопа, а он оборачивается и говорит: «Видишь, начальник, я тебе правду сказал: разве я знал, что в тюрьму иду?» Рассмеялся начальник и отпустил Эзопа.
   Со страниц этой книги шагнул в мир Европы краснобай, иносказательно поносивший сильных мира сего, человек сварливый и злобный, только не «отрицательный», а «положительный» герой.
   Увы, не все истории закончились для Эзопа благополучно. Находясь в Дельфах, он обличал жрецов в том, что они не сеют, не жнут, а тунеядствуют от приносимых эллинами жертв. Все это, может, и сошло бы ему с рук, но он вдруг вздумал заняться богоборчеством: принес жертву Музам и посвятил им храм, где были их статуи, а посредине – статуя Мнемозины, а не Аполлона. Жрецы объявили всем, что Аполлон разгневался на Эзопа, как некогда на Марсия, а сами тем временем подбросили ему в котомку золотую чашу из храмовой утвари, а затем схватили «вора». Как святотатца, его побили камнями (по другой версии, сбросили в пропасть). Перед смертью Эзоп обратился к жрецам: «Не к добру вы обидели Муз! – и рассказал им последнюю свою басню, а в конце призвал: – Не обижайте слабых, дельфийцы!»
   Недальновидные дельфийцы не послушались Эзопа, за что их город по божественному провидению вскоре постигла чума, а через много лет вдруг оказалось, что Эзоп невиновен, и потомки его убийц были вынуждены уплатить виру, за получением которой явился внук того Иадмона, который был его господином.
   Эзоп сам себе напророчил, когда сказал: «Если тебе не спастись от смерти, умри по крайней мере со славой».
   Под именем Эзопа сохранился сборник из 426 басен. В конце V в. до н. э. в Афинах был известен письменный сборник Эзоповых басен, по которому учили детей в школе. «Ты невежда и лентяй, даже Эзопа не выучил», – говорит у Аристофана одно действующее лицо. Это были прозаические пересказы, без художественной отделки.
   Позднее имя Эзопа стало символом. Деметрий Фарерский (ок. 350 – ок. 283 г. до н. э.) составил собрание басен в 10 книгах, утраченное после IX в. н. э. В эпоху Августа Федр осуществил переложение этих басен латинским ямбическим стихом, а Флавий Авиан (IV в.) переложил 42 басни латинским элегическим дистихом. Около 200 г. н. э. свои басни (на сюжеты Эзопа) о животных на холиямбе слагал по-гречески Бабрий. Его сочинения включил в свою коллекцию монах Максим Плануд (XIV в.), предпослав им жизнеописание Эзопа. Эта коллекция оказала значительное влияние на всех позднейших баснописцев.
   Если древность не сомневалась в историчности Эзопа, то уже начиная с эпохи Возрождения этот вопрос был поставлен под сомнение (впервые великим немецким церковным реформатором Лютером в XVI в.) и только XX в. стал вновь склоняться к допущению исторического прототипа образа Эзопа.
   Басни Эзопа были переведены (часто переработаны) на многие языки мира, в том числе знаменитыми баснописцами Лафонтеном, Лессингом и Крыловым. М.Е. Салтыков-Щедрин блестяще перенял мастерство древнегреческого баснописца. Его сказки «Премудрый пескарь», «Карась-идеалист», «Орел-меценат», «Медведь на воеводстве» и другие – прекрасный образец Эзопова мастерства.
   На русском языке полный перевод всех басен Эзопа, около 500 греческих и латинских, был опубликован в серии «Литературные памятники» в 1968 г. (перевод и комментарии филолога-классика М.Л. Гаспарова).

ЭСХИЛ
(525/4—456/5 гг. до н. э.)

Эвфорионова сына Эсхила афинского гроб сей
Меж хлеборобных полей Гела останки хранит.
А Марафонская роща да мидянин длинноволосый
Могут про доблесть славную всем рассказать.

   Из надгробной надписи в сицилийском городе Геле мы узнаем не только родословную и место рождения Эсхила, но и что для него воинская слава была куда важнее литературной – и не просто славы трагика, а славы «отца трагедии».
   Как Гесиод был поэтом-земледельцем, так Эсхил был трагиком-воином, и для обоих важнее была вторая часть сложного слова и не менее сложной профессии. В ту пору искусство все еще играло подчиненную роль, что, кстати, лишний раз свидетельствовало больше о здоровье общества.
   Слово трагедия переводится как «песнь козлов», поскольку в примитивной, так называемой «сатирической драме» хор обычно изображал козлообразных лесных демонов-сатиров, воплощавших сладострастие, и соответственно песни и пляски исполнителей были весьма грубыми и непристойными. Несколько позже трагедия стала представлять собой диалог актера с хором, с явным преобладанием лирических партий. И лишь со временем, во многом благодаря Эсхилу и еще двум великим афинским трагикам Софоклу и Еврипиду, это слово стало означать серьёзную трагедию. И хотя каждое из этих имен знаменует исторический этап в развитии аттической трагедии, Эсхил в этой троице все же первый – и по времени и по тому, что воспел самую высокую и потому самую трагическую эпоху становления афинского демократического государства и греко-персидских войн.
   Наши сведения о жизни Эсхила восходят главным образом к жизнеописанию, предпосланному его трагедиям в рукописи XI в. Согласно этим данным, Эсхил родился в 525/4 г. до н. э. в аттическом городе Элевсине, его отцом был Эвфорион, принадлежавший к старинной афинской аристократии, эвпатридам. Затем Эсхил жил в Афинах, и ему довелось сделаться свидетелем свержения тирании и выдвижения родного города на ведущее место в греческом мире, что произошло после греко-персидских войн. В борьбе с персами вместе со своими братьями Эсхил, уже зрелый муж и прославленный трагик, с копьем в руке защищал свою отчизну, сражаясь при Марафоне (490 до н. э.), Саламине (480) и Платеях (479). Первые же свои трагедии он написал совсем молодым.
   Впервые (по выражению Пушкина) «Эсхила Гений величавый» проявился на состязании трагиков около 500 г. до н. э., но первый приз ему удалось выиграть только в 484 г., в конце первого юношеского периода его творчества. Трагедии этого периода не сохранились. Позднее Эсхил занимал первое место 13 раз.
   Известно, что именно в эти годы он разработал свой собственный трагический стиль, осуществив принципиальные нововведения: ввел второго актёра, примирил драматические формы – серьёзную аттическую драму и игривый пелопонесский сатирикон, а также внес в трагедию героический эпос Гомера. К концу жизни Эсхил с легкостью управлялся двумя или даже тремя персонажами одновременно и вел основное действие и развитие сюжета посредством диалогов. Эсхил объединял свои трагедии в трилогии, посвященные общей теме. Как и все трагики до Софокла, он сам исполнял роли в своих драмах, хотя нанимал также и профессиональных актеров.
   Во втором периоде творчества (до 470 г. до н. э.) Эсхил – первый на аттической сцене. До нас дошли две его трагедии того времени, они и ныне поражают своей строгостью и простотой, – «Просительницы» и «Персы». Первая с мифологическим сюжетом; вторая (единственная сохранившаяся историческая драма во всей греческой литературе) имеет содержанием историческое событие – поражение персов при Саламине и бедственное отступление их войска в Азию.
   В это время слава Эсхила как поэта стала распространяться повсюду; она проникла и в Сиракузы, которые незадолго до того героически выдержали нападение карфагенян. Сиракузский царь Гиерон в 476 г. до н. э. пригласил Эсхила принять участие в празднике, данном по этому случаю; для него Эсхил написал (потерянную ныне) трагедию под заглавием «Этнеянки». После 472 г. до н. э. поэт поставил в Сиракузах своих «Персов».
   Второе путешествие в Сицилию завершает второй период деятельности Эсхила. В Афинах он застает уже зрелым и самостоятельным человеком своего ученика – Софокла. В 468 г. до н. э. оба поэта выступили одновременно на афинской сцене. Софокл, бывший на 30 лет моложе своего учителя и соперника, ставил своего «Триптолема», Эсхил – неизвестную нам трилогию. Трагедия Софокла привела зрителей в восторг, и ему была присуждена победа. С этих пор оба трагика совместно владели афинской сценой, что вовсе не испортило их отношения друг к другу.
   Эсхил поспешил воспользоваться нововведением Софокла (тот ввел трех актеров) и в 467 г. до н. э. поставил фиванскую трилогию, из которой сохранилась только последняя трагедия, «Семь вождей», при участии уже трёх актёров. Величавый замысел Эсхила понравился афинянам; ему была присуждена победа.
   Тогда же была поставлена и трилогия «Прометей», из которой сохранился лишь «Прикованный Прометей». Это – единственная дошедшая до наших времен божественная трагедия древности.
   Последней трилогией Эсхила, о которой мы знаем (458 г. до н. э.) была его «Орестея», удостоенная первой премии. Она сохранилась целиком – трагедии «Агамемнон», «Хоэфоры» (приносительницы возлияний) и «Евмениды». Содержание этой трилогии – судьба рода Атридов, в лице его славных представителей, Агамемнона (одного из главных героев «Илиады») и его сына Ореста.
   Вполне вероятно, что именно эта «человечность» его последних трагедий поссорила Эсхила с афинянами. Трагик покинул родной город и в третий раз отправился на Сицилию, где и обрел в 456/5 г. до н. э. вечный покой.
   Согласно греческой традиции, ставились только драмы живых авторов, но после смерти Эсхила по специальному постановлению его трагедии были допущены к трагическим состязаниям наравне с новыми пьесами других поэтов. Так его слава и влияние были обеспечены на много поколений, а также обеспечена сохранность его пьес.
   Эсхил был поэтом огромной, почти невероятной творческой энергии. Об этом говорит уже одно количество созданных им драматических произведений – чуть ли не девяносто. А ведь в его время создать драму означало не только написать ее, но и поставить – обучить хор пению и ритмическому исполнению стихотворного текста, подготовить актеров и сцену. Названия 79 произведений поэта нам известны; из них 13 – сатировские драмы, которые обычно ставились как дополнение к трилогии. Во времена Александра Македонского знали еще все трагедии поэта, но уже в римский период (II в.) была сделана выборка семи пьес, которые дошли до нас – их можно считать лучшими или наиболее типичными плодами поэтического дара Эсхила. В византийскую эпоху три из них («Персы», «Прометей» и «Семь вождей») были выбраны для школьного чтения. Сохранение остальных четырёх следует, по-видимому, приписать счастливой случайности.
   Образ Прометея, созданный Эсхилом, оказал огромное влияние на поэзию (Кальдерон, Гёте, Байрон, Шелли), музыкальное искусство (Лист, Скрябин), скульптуру и живопись нового времени (Тициан, Рубенс, Бёклин).
   На русский язык Эсхила переводили Д.С. Мережковский, В.О. Нилендер, С.К. Апт.

СОФОКЛ
(496–406 до н. э.)

   Современники усматривали в его жизни сплошную череду удач. «Блаженный Софокл, – прозвучало буквально через несколько дней после его смерти со сцены Афинского театра. – Он умер, прожив долгую жизнь, он был счастлив, умен, сочинил множество прекрасных трагедий и скончался благополучно, не изведав никаких бед».
   Великий трагический поэт родился во второй год 71-й Олимпиады в небольшом селе Колон, в получасе ходьбы от Афин, к северу от Акрополя. Софокл был сыном состоятельного человека – владельца оружейной мастерской и получил прекрасное по тому времени образование. К 16 годам он стал замечательным кифаристом и певцом. Кроме того, он брал призы на атлетических состязаниях. Когда греки праздновали победу над персами при Саламине (480 гг. до н. э.), Софокл, руководил хором юношей, исполнявших гимны. А еще он отличался необычайной красотой. Греки считали Софокла идеалом гармоничного человека, являвшего собой физическое, духовное и нравственное совершенство. Ему приписывали также и необычайные способности. Когда из храма Геркулеса был похищен тяжелый золотой кубок, Софокл увидел во сне бога, сообщившего ему имя похитителя. Молодой человек сообщил о сновидении в ареопаг. Арестованный вор во всем признался и вернул украденное.
   Время жизни Софокла падает на годы правления его друга Перикла (461–429 гг. до н. э.). Софокл принимал деятельное участие в общественной жизни. В 443 г. он занимал ответственную должность председателя Комиссии казначеев эллинской, то есть союзной, казны, а в 441 г. в должности стратега участвовал в походе против острова Самоса. Поэт всегда был сторонником традиционного уклада жизни и отрицательно относился к новым политическим и идейным течениям, он принял даже участие в неудавшемся антидемократическом перевороте 411 г. Однако прославился Софокл не как политический деятель, а как замечательный драматург. Каждая его новая пьеса становилась событием для афинян.
   В 468 г. до н. э. на празднике великих Дионисий 27-летний Софокл состязался с самим Эсхилом – победила его трагедия «Триптолем». С этого момента и до самой смерти Софокл оставался наиболее популярным афинским драматургом: он участвовал в 30 драматургических состязаниях, 24 раза был первым, в остальных случаях – вторым (участников было всегда по три).
   Не было ему равных и по объему написанного – 123 драмы, не считая созданных им со своим сыном Иофонтом, также ставшим победителем состязаний. Раз в два года Софокл выступал с тетралогией (три трагедии и драма сатиров). До наших дней дошло только семь из них, относящихся к позднему периоду его творчества: «Аякс», «Трахинянки», «Антигона», «Царь Эдип», «Электра», «Филоктет» и «Эдип в Колоне». Писал он также элегии и пеаны, прозаические сочинения о хоре.
   Пьесы Софокла были следующим шагом в развитии греческого театра: каждая являла собой самостоятельное целое, были сокращены масштабы драмы за счет отказа от формы трилогии, а также появился третий актер.
   В историю мировой литературы Софокл вошел как создатель трагического образа мудрого царя Эдипа, принадлежавшего к роду, над которым за грехи предков тяготело проклятие богов. Ни один драматург, ни до, ни после него, не был способен так героизировать мощь человеческого духа, и ни одно произведение античной драматургии не оставило столь значительных следов в истории европейской драмы, как «Царь Эдип».
   Тему всесилия судьбы Софокл разрабатывает и в других трагедиях. В частности, в «Антигоне», утверждающей нравственное величие человека: «В мире много сил великих, Но сильнее человека Нет в природе ничего!» Сюжеты для них он черпал из сказаний о Троянской войне, мифов о подвигах Геракла и странствиях аргонавтов.
   Афиняне очень любили творения Софокла, любили также его самого и его семью. За сладость его стихов трагик был прозван пчелой.
   Говорят, Софокл совершенно не интересовался житейскими благами, мало тратил на себя и в такой же строгости содержал своих сыновей. Усердие его было столь велико, что сохранился даже античный анекдот о том, как в своих трудах он совсем забросил дом и свое имущество. Обеспокоенные тем сыновья вызвали отца в суд, чтобы отстранить безумца отца от владения домашним имуществом. Старик сказал судьям: «Если я Софокл, то я не слабоумен, если же я слаб умом, то значит, что я – не Софокл», после чего продекламировал отрывок из только что написанного «Эдипа в Колоне». Стихи вызвали такое восхищение, что старца проводили из суда, словно из театра, рукоплесканиями и восторженными возгласами. Сыновья же устыдились, и последние годы жизни Софокла уже не были омрачены семейными распрями.
   Известно, когда скончался Еврипид, третий великий трагик той поры, на генеральной репетиции своей драмы Софокл вышел вперед в черном гиматии (плащ, или римская тога), а хор и актеров вывел без праздничных венков – народ плакал.
   Уже в весьма преклонном возрасте, когда для Афин началось время череды поражений и отчаяния, Софокла избрали одним из десяти «пробулов» («советников»), которым были вверены судьбы Афин.
   Перед смертью Софокл «вернулся в детство», посвятив родному селу трагедию «Эдип в Колоне». Умер он девяностолетним. Говорили, что во время представления последней трагедии, одержав победу в состязании, в сильнейшей радости он упал и умер из-за этого. Хотя Аполлодор рассказывает, что, «поперхнувшись виноградом, испустил свой дух Софокл».
   Спартанский царь Лисандр, осаждавший в те дни стены Афин, снял на время осаду, чтобы афиняне могли похоронить великого трагика всей Греции в семейном склепе на дороге из Афин в родной Колон. Всего несколько лет не дожил Софокл до поражения Афин в Пелопоннесской войне. Погибло все то, что он так любил. И только его трагедии пережили века.
   Поэт был любимцем современников; после смерти он был причислен к лику «героев», и на его могиле ежегодно приносились жертвы. Был принят закон о сооружении бронзовых статуй поэтов Эсхила, Софокла и Еврипида, о хранении их списков в государственном архиве и о канонизации текстов. Афиняне после смерти соорудили ему святилище и прозвали Дексионом («Принявшим») – из-за того, что он якобы принял у себя бога Асклепия.
   Еще в античности Софокл считался классиком. Начиная с XVI в. его «Антигону», «Электру» и «Эдипа-царя» ставили в театрах Европы и всего мира несчетное число раз.
   На русский язык Софокла переводили Д.С. Мережковский, Ф.Ф. Зелинский, С.В. Шервинский.

ЕВРИПИД
(485 или 480–406 гг. до н. э.)

   Тиран в Ферах Александр Ферский прославился в 70-е гг. до н. э. на всю Грецию своими зверствами: врагов он живыми закапывал в землю или бросал на растерзание львам. Но на спектакле «Троянки» он плакал, как ребенок. А простодушные (даже по древнегреческим меркам) жители приморского фракийского городка Абдеры после постановки «Андромеды» натурально помешались. Бледные, худые, они неделями носились по улицам, громко крича и декламируя монологи из пьесы, пока не началась зима и наступивший сильный холод не остудил их и не прекратил поэтический бред.
   А ведь это были не самые лучшие пьесы великого греческого трагика Еврипида. О Еврипиде обычно говорят как о третьем сыне – третьем по значимости в ряду трех великих драматургов, трагедии которых главным образом и составили славу Афин в V в. до н. э. И это при том, что античная литература сохранила больше отрывков из Еврипида, чем из Эсхила и Софокла вместе взятых.
   Достоверных сообщений о жизни Еврипида немного, и те противоречивы. Видимо, любой талант рождает множество интерпретаций, в т. ч. и биографических. По одним сведениям, он родился на острове Саламин (в 16 км к западу от Афин) в день Саламинской победы 27 сентября 480 г., по другим – в 484 г. до н. э. Аристофан утверждает, что матерью Еврипида была торговка зеленью, а другие источники сообщают, что поэт происходил из знатного рода землевладельцев и одно время даже служил при храме Аполлона. Известно, что он получил хорошее образование: учился у философов Протагора и Анаксагора, дружил с философами Архилаем и Продиком, был владельцем первой частной обширной библиотеки. С детства занимался гимнастикой, выиграл соревнования среди мальчиков, хотел стать участником Олимпийских игр, но не попал на них по молодости. Какое-то время занимался рисованием, брал уроки в ораторском искусстве и литературе.
   Над трагедиями Еврипид начал работать уже в восемнадцатилетнем возрасте. Однако впервые в состязании драматургов принял участие в 455 г. до н. э., когда ему было около тридцати. Его трагедия «Пелиады» тогда заняла третье место. Судьи вообще не баловали Еврипида. Любимец Мельпомены за свою жизнь поставил 22 тетралогии, но сумел одержать только пять побед, причем последнюю – посмертно. Всего же он написал до 98 пьес.
   Еврипид, в отличие от Эсхила и Софокла, сам на сцене не выступал и не писал музыки, перепоручая это музыкантам. И вообще сильно отличался от своих коллег по драматическому цеху. Был затворником, одиноким мыслителем-книголюбом, нелюдимым и одиноким, хотя и дважды женатым человеком. Семейная жизнь Еврипида складывалась неудачно. От первой жены, Хлоирины, имел он 3-х сыновей, но развелся с ней из-за её супружеской неверности. Вторая жена, Мелитта, оказалась не лучше первой.
   Раз только Еврипид участвовал, и то, как признанный всей Грецией поэт, в посольстве в Сиракузы на Сицилии. Он не примыкал ни к одной из общественных группировок, но был целиком захвачен волной критики старых ценностей, которая вылилась в так называемое «софистическое» движение, крайне отрицательно относившееся к наследственной аристократии и ее привилегиям. Острые вопросы современности, как иголки, торчали из его пьес и, понятно, ранили и раздражали многих афинян. Равный ему по таланту комедиограф Аристофан весьма ревниво относился к творчеству великого трагика и при всяком удобном случае пародировал и высмеивал его трагедии, задевая при этом и личную жизнь, намекая на неверность его жены и т. п.
   В то же время Еврипида знали и почитали во всем Средиземноморье. Вот что рассказывает Плутарх о поражении афинян на Сицилии в 413 г. до н. э.:
   «Их (афинян) продавали в рабство и ставили на лбу клеймо в виде лошади. Некоторых спас Еврипид. Дело в том, что сицилийцы. чтили талант Еврипида. Когда приезжающие доставляли им небольшие отрывки из его произведений, сицилийцы с наслаждением вытверживали их наизусть и повторяли друг другу. Говорят, что в ту пору многие из благополучно возвратившихся домой горячо приветствовали Еврипида и рассказывали ему, как они получали свободу, обучив хозяина тому, что осталось в памяти из его стихов, или как, блуждая после битвы, зарабатывали себе пищу и воду пением песен из его трагедий».
   Вокруг Еврипида сложилась крайне неблагоприятная обстановка. Не понятый афинянами и обиженный ими, поэт в конце жизни покинул родной город. Он поселился в Македонии, где встретил радушный прием царя Архелая и завершил свою великую трагедию «Вакханки». Еврипид и умер на чужбине в 406 г. до н. э.
   Афиняне испросили разрешения захоронить драматурга в родном городе, но Архелай пожелал оставить могилу Еврипида в своей столице, Пелле. Афины же поставили в театре статую Еврипида и пустую гробницу (кенотаф), воздав ему почести после смерти. Плутарх передал легенду: в гробницу Еврипида ударила молния, великое знамение, которого удостоился из знаменитых людей только Ликург. Сплетни не оставили поэта и после его смерти. Некоторые клялись именем Аполлона, что его растерзали собаки, а то и вовсе – женщины, отомстившие «женоненавистнику».
   Что же так раздражало в Еврипиде его сограждан? Если в начале Пелопоннесской войны он писал патриотические пьесы, прославлявшие Афины («Гераклиды», «Просительницы»), то в 415 г. он выступал с резким протестом против войны вообще («Троянки»). К тому же в ряде трагедий Еврипид развивал мысль о том, что рабство есть несправедливость и насилие. Использовал поэт и запретную до него в трагедиях тему эротики. Но главное и, быть может, единственное, что никак не могли принять афиняне – его изображение человеческих характеров. Аристотель отмечал в своей «Поэтике», что Еврипид вывел на сцену людей такими, какие они бывают в жизни, жалкими и ужасными, что вызывало у неподготовленных, неискушенных в перипетиях психологических переживаний зрителей сложную гамму чувств – от сопереживания до ужаса, и, соответственно, неприятия и отторжения пьес, как таковых. Невежественные и глупые люди, сгорающие в пламени необузданных страстей, жадные, честолюбивые и жестокие, губящие себя и своих близких – такие герои-монстры зрителей не только пугали, они им были не нужны. Трагедии Эсхила воспитывают людей, утверждал Аристофан, а произведения Еврипида «портят» их. Собственно, Еврипида постигла участь гения, опередившего свое время.
   Сохранились, помимо одной сатировской драмы и множества драматических фрагментов, 17 трагедий Еврипида. Лучшие, по оценке древних, драмы потеряны; из уцелевших увенчан был только «Ипполит». Самая известная драма Еврипида – «Медея» (431 г. до н. э.). В ней поэт одним из первых обратился к изображению любовного конфликта в драме и сделал любовную страсть движущим мотивом событий.
   В Средние века творчество Еврипида было забыто. Новая волна интереса к его драматургии возникла в эпоху Возрождения, и, как следствие, европейская драма стала развиваться двумя путями: в сторону трагедии сильных страстей (через древнего римлянина Сенеку к великому французу XVII в. Расину) и в сторону бытовой драмы (от древних римлян Менандра и Плавта к сопернику Расина – Мольеру). Влияние драматургии Еврипида отчетливо заметно и в творчестве Вольтера, Гете, Шиллера, Верхарна и многих других.
   Главная заслуга в переводе драм Еврипида на русский язык принадлежит И.Ф. Анненскому. Переводили его также Д.С. Мережковский, П.Д. Шестаков, В.А. Алексеев, Н.П. Котелов, В.Г. Аппельрот.

АРИСТОФАН
(между 444 и 450 – между 387 и 380 гг. до н. э.)

   В 406 г. до н. э. афинский театр потерял сразу двух великих поэтов – Софокла и Еврипида. Ушла целая эпоха великой аттической трагедии. Общественность активно обсуждала, кто из трех трагиков: Эсхил, Софокл или Еврипид – лучший. Комедиограф Аристофан свой ответ дал на следующий год в пьесе «Лягушки». Герой пьесы бог вина Дионис, опечаленный тем, что афинский театр осиротел, надумал вернуть Еврипида. Вход в Аид был запрещен даже богам. С трудом, но Дионис со слугой все же попали туда. Несмотря на «адскую» тематику, действие шло под нескончаемый хохот зрителей над остроумными диалогами. «А видел ты здешних грешников, и воров, и лжесвидетелей, и взяточников?» – спрашивал один актер. «Конечно, видел, и сейчас вижу», – второй показывал на ряды зрителей.
   «Лучший – Эсхил!» – решил в конце концов Дионис, забирая Эсхила с собой. А подземный бог напутствовал: «Такому-то политику, и такому-то мироеду, и такому-то стихоплету скажи, что давно уж им пора ко мне.» Театр умирал со смеху.
   В этой пьесе Аристофан пародировал не только Еврипида, но и любимого им Эсхила. Пародия была у него в крови, и он выбирал мишенями для пародий соразмерных своему таланту личностей. Любил он нападать и на Сократа, высмеивая его новации в области образования, хотя по свидетельству Платона был его приятелем. Все пьесы Аристофана отличала воистину гусарская бесшабашность, изящная выдумка, искрометный юмор, острая злободневность; особенно радостно принимали зрители непристойности и грубые личные и политические выпады против сильных мира того.
   Жанр древней комедии Аристофан довел до совершенства. Греки были очарованы его пьесами. Платон говорил, что «музы устроили себе в нём приют», а все древние называли его попросту Комиком.
   По убеждениям Аристофан был государственником, и во всем, что, по его мнению, колебало государственные основы, видел объекты для сатирических стрел. Себя он называл «очистителем, отвращающим беды от своей страны».
   Он резко критиковал разбогатевшую на войне городскую демократию и тиранию, обвинял афинский демос в малодушии, легкомыслии, в падкости до льстивых речей, глупой доверчивости, заставляющей его вечно питать надежды и вечно разочаровываться. Афиняне повторяли за ним вслед, что в Совете 500 «заседает оболваненный народ».
   И в то же время Аристофан с уважением относился к политическим деятелям, выступавшим за мир; особо благоволил к полководцам: «Нет благородней смерти Фемистокла». Сочувствовал он и бывшим храбрым воинам, честным судьям-старикам (по современному, пенсионерам), получавшим за свои труда нищенские три обола, и их бедственному положению.
   Даты рождения и смерти Аристофана точно не известны. Его родителями были Филипп и Зенодора. Из нескольких версий о его происхождении – греческая колония на Эгине, Родос, Египет, Афины – предпочтение стоит отдать Афинам, да и афиняне всегда считали драматурга «своим». Вероятно, Аристофан нес военную службу, как все граждане. У него было два сына, Филипп и Арар, оба комические поэты, но поговаривали, что у него их трое и даже четверо. Всю жизнь он провел в Афинах и был в курсе всех новостей и слухов об известных общественных деятелях. Прекрасно знал он и правила судебной процедуры, и быт своих сограждан.
   Сочинять комедии Аристофан начал молодым человеком с богатой шевелюрой («Пирующие», 427 до н. э.), за сорок лет сочинительства потерял все волосы, зато поставил сорок четыре пьесы, из которых до нас дошло одиннадцать комедий, не считая девятисот фрагментов. Аристофан – единственный комедиограф Греции, чьи произведения дошли до нас целыми.
   Обычно рассматривают три периода его творчества. В первый, ранний период – с 427 до 421 г. до н. э. («Вавилоняне», «Всадники», «Облака», «Осы», «Мир») – поэт был безудержен в политической сатире, пользовался полной свободой слова, и никто не был огражден от его поношений. Правда, ставил пьесы он под именем Каллистрата, так как был неизвестен и не имел возможности оплачивать хор.
   Когда в 426 г. до н. э. он осмеял в «Вавилонянах» могущественного демагога («народного вождя»), кожевника Клеона, тот обвинил его перед Советом 500 в оскорблении народа и его представителей перед союзниками, а также в незаконном присвоении тем звания афинского гражданина. Подробности суда неизвестны, по-видимому, Аристофан достаточно легко отделался от обвинений. Молодой поэт жестоко напал на Клеона в следующей своей комедии «Всадники», сделав его одним из главных героев пьесы. В этой пьесе Аристофан необычайно ярко явил миру социальную природу демагогии. В страхе перед реальным Клеоном актёры отказались от этой роли. Говорят, Аристофан сам сыграл ее, раскрасив себе лицо. Это вызвало ярость со стороны Клеона, и чем бы все закончилось, неизвестно, если бы Клеон не умер в 422 г. до н. э. Надо отметить, что удача не всегда сопутствовала Аристофану. Так, постановка пьесы «Облака» (423 г до н. э.) провалилась, и он несколько лет переделывал текст.
   С 421 до 414 г. до н. э. мы не имеем о поэте никаких сведений. В эти годы он поостыл, стал более сдержан и осторожен, хотя и не потерял своего блеска и остроумия. К тому же в 415 г. был проведён закон, ограничивавший необузданную свободу осмеяния личности. С 414 г. начался второй период его творчества («Птицы», «Лисистрата», «Женщины на празднестве Фесмофорий», «Лягушки»): продолжался он до 405 г. до н. э. В наиболее известной пьесе «Лисистрате» («Распускающей войско»), поставленной в год олигархического переворота (411 г. до н. э.), яростных выпадов против личностей не было, хотя в ней Аристофан убийственным смехом разоблачил кровожадность военной партии. Заодно он оправдывал прежний крепкий политический строй и осуждал современную ему разжиревшую демократию с ее пустыми страстями и декламацией.
   В последние годы жизни Аристофан разочаровался от бессилия что-либо изменить в общественном устройстве Афин. Из пьес ушел политический заряд, но в них по-прежнему был силен пародийный элемент («Женщины в народном собрании», «Богатство» и др.), разбавленный, правда, утопическими идеалами. Две пьесы «Аэолосикон» и «Кокал»
   Аристофан подарил сыну Арару, чтобы составить ему имя в театральных кругах.
   Прошел век, и от афинской демократии и свободы слова не осталось и воспоминаний. В IV в. до н. э. комедии такого рода уже не писали – и Аристофан ушел в забвение. Лишь во II в. н. э. сатирическое направление продолжил Лукиан. Византийская эпоха признала за Аристофаном первенство в жанре комедии. С XVI в. начались постановки Аристофана в Западной Европе. Сюжетами «отца комедии» пользовались Расин, Гёте, Фейхтвангер. Творчество Аристофана вдохновляло Э. Роттердамского и Рабле, Свифта и Филдинга.
   В России произведения древнегреческого драматурга переводились много раз. Гоголь называл Аристофана образцом поэта-сатирика. Герцен, Белинский, Чернышевский, Салтыков-Щедрин, Маяковский подхватили и развили основные мотивы его творчества. В советское время был издан новый перевод комедий Аристофана, выполненный А.И. Пиотровским.

ВАЛЬМИКИ
(XII–XI или V–IV вв. до н. э.)

   Недвижно простоять несколько тысяч лет покрытым муравьями – это слишком даже для индуса, продвинутого в йоге. А вот легендарный древнеиндийский поэт простоял. Его так и прозвали Вальмики – «Покрытый муравьями». Впрочем, в стране Будды и не такое случалось. Поэму Вальмики «Рамаяна» знает каждый индиец, а ее автор для всех – Первый поэт, «адикави». Жил он не позже V–IV вв. до н. э. (по мнению некоторых ученых, даже в XII–XI вв. до н. э.), и индийцы по сей день глубоко чтят память своего поэта. В октябрьское полнолуние вся Индия отмечает его день рождения.
   Кто такой Вальмики, можно выяснить только из текста самой поэмы. В незапамятные времена, когда все еще почитали закон, разбойник Вальмики (при рождении ему было дано имя Ратнакара) занимался грабежом и разбоем и, будучи брахманом – представителем наивысшей касты, не останавливался даже перед убийством своих собратьев, брахманов и аскетов, – самым тягчайшим, по индусским понятиям, преступлением. Судьба свела его в лесу с поэтом Шри Нарадой, музыкантом и весельчаком. Вальмики услышал чарующую музыку и увидел человека, играющего на музыкальном инструменте. Угрожая мечом, он стал требовать от него ценности.
   – Мои богатства внутренние, ими я могу поделиться с тобой, – сказал музыкант. – Других ценностей у меня нет. Да и что они по сравнению с духовными? Ты такой сильный человек, скажи, зачем ты это делаешь?
   – Ради моей семьи – моей матери, моей жены и детей. Если я не принесу им денег, они будут голодать, а я ничего другого делать не умею, – ответил Вальмики.
   – А нужна ли им такая жертва? Ты спроси у них: готовы ли они разделить ответственность за твои прегрешения перед Богом?
   Разбойник привязал музыканта к дереву и отправился домой. Мать ответила ему:
   – Почему я должна делить с тобой ответственность за твои преступления? Я – твоя мать, твоя обязанность – кормить меня.
   И его жена тоже сказала:
   – С какой стати я буду отвечать за твои грехи? Я ничего такого не совершила и чиста перед Богом. Я не знаю, как ты добываешь хлеб, это твое дело.
   Озадаченный Вальмики вернулся и отвязал музыканта:
   – Никто не хочет делить со мной ответственность. Что бы я ни делал ради семьи, за все буду отвечать сам. Наставь меня на путь истинный, чтобы я однажды смог почувствовать ту же музыку, ту же радость, что вижу на твоем лице.
   И Шри Нарада попросил его произнести слово «Рама». Вальмики не смог.
   – Если ты не можешь повторять имя Рамы, – сказал Нарада, – повторяй ма-ра, ма-ра, ма-ра – смерть, смерть, смерть.
   – Это привычно, – ответил Вальмики и стал повторять: – Мара, мара, – пока не убедился, что произносит слово «Рама». После этого Шри Нарада поведал разбойнику историю о доблестном царе Раме, в которого воплотился сам бог Вишну, о его походе на остров Ланка для спасения своей возлюбленной Ситы, похищенной царем демонов Раваной, и его справедливом и мудром правлении в течение одиннадцати тысяч лет. Перед расставанием Нарада призвал Вальмики очиститься и восславить жизнь и подвиги Рамы.
   Вальмики раскаялся в своих преступлениях и искупил содеянное зло суровой аскезой. Очистившись, он стал мудрым и просветленным. Однажды в лесу он заметил пару куликов-краунча, занятых любовными играми. И тут просвистела охотничья стрела и поразила самца. Его подруга горестно закричала. Сердце Вальмики преисполнилось состраданием. Разгневанный бессердечием охотника, он произнес: «О охотник, убив эту птицу в момент ее супружеского счастья, ты никогда и нигде не найдешь покоя!» – и вскоре осознал, что это стихи неведомого прежде размера. Их он назвал «шлокой, родившейся из моего горя».
   Позже Вальмики впал в глубокую медитацию, и ему явился сам Брахма. Создатель мира велел Вальмики поведать историю Рамы, услышанную им от Нарады. Следуя веленью Брахмы и разуменью собственного сердца, Вальмики сложил «Рамаяну». Семь книг на санскрите содержат 24 тысячи двустиший – это в три раза больше, чем в «Илиаде». Название ее образовалось из двух слов: Рама – имя героя и аяна – сказание.
   По другой версии, не Нарада, а семь мудрецов, на которых напал Вальмики, раскрыли ему в мудрых речах эфемерность человеческой жизни и гуманитарных ценностей и предложили несколько раз произнести вслух «мара». Услышав, как из его уст вылетает имя бога Рамы, Вальмики застыл в изумлении и простоял так много тысяч лет, повторяя слово «мара»; его тело облепили муравьи, и он превратился в муравейник. Когда мудрецы снова прошли этой дорогой, они остались довольны аскезой бывшего разбойника и разрешили ему выйти из муравейника. С тех пор Вальмики возвысился настолько, что смог в состоянии духовного транса увидеть бога Вишну в образе Рамы и затем описать его в своей «Шри Рамаяне Вальмики».
   Став мудрецом, Вальмики заимел толпы последователей. Дожив до глубокой старости, он ушел в горы и, любуясь закатом, застыл в едином совершенном знании. Его бренное тело было сожрано муравьями, что еще раз подтвердило семантику его имени.
   Был ли покрыт Вальмики муравьями на самом деле, установить сложно, но то, что он покрыл себя неувядаемой славой, не сравнимой ни с чьей славой в мире – это бесспорно. В Индии влияние сказания о Раме выражается не только в духовном, а и в материальном плане: в употреблении имен, в названиях предметов и растений, в названиях городов и поселков, в ритуальных праздниках, в атрибутах, формирующих мировоззрение и нравственность. Даже при встрече индийцы приветствуют друг друга: «рам-рам!» Во всей истории человечества нет другого литературного произведения, которое сформировало бы и облагородило обычаи, взгляды и образ жизни многих поколений людей, как это сделала «Рамаяна» в странах Южной и Юго-Восточной Азии.
   Первыми исполнителями поэмы стали ученики Вальмики сыновья Рамы – царевичи Куша и Лава. За ними последовали тысячи сказителей-кушилавов. Легенда о Раме и Сите, скорее всего, сложилась к V или IV в. до н. э. К 200 г. до н. э. различные авторы создали свои варианты легенды. Позже она была дополнена множеством добавлений и к V в. н. э. обрела современную форму. Сегодня она почитается священной книгой.
   «Рамаяна» была переведена на многие восточные языки. На ее основе было издано множество оригинальных местных сочинений. Многие сюжеты эпоса составили канву художественных сочинений последующих эпох, в т. ч. и великого индийского поэта Калидасы (IV–V вв.). На хинди книгу о Раме написал выдающийся писатель Премчанд, классик литератур хинди. Ни один из десятков переводов поэмы на русский язык не признан классическим.

КВИНТ ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ ВЕРОНСКИЙ
(между 87–84—54 гг. до н. э.)

   В нескольких строках: «И ненавижу ее и люблю. „Почему же?“ – ты спросишь. Сам я не знаю, но так чувствую я – и томлюсь» и «Что женщина в страсти любовнику шепчет, в воздухе и на воде быстротекущей пиши!» великий римский лирик Квинт Валерий Катулл выразил то, что вслед за ним пытались выразить тысячи поэтов, не смущаясь тем, что Катулл, открыв лирическую тему, сам же отчасти ее и закрыл.
   В начале XIII в. в Вероне была обнаружена ветхая рукопись, с которой своевременно сделали две копии (рукопись вскоре была утрачена), донесшие до нас 116 стихотворений римского поэта.
   Творчество Катулла развивалось в период гражданских войн, распада республиканского строя и становления военной диктатуры. Тогда только чудо удержало Рим от катастрофы, но это была и пора его благоденствия: он – хозяин Средиземноморья, богатство течет в него рекой, обывателям, особенно имущим сословиям, и делать-то нечего – воюют контрактники, пашут рабы, делят власть политики. Одна проблема – чем занять досуг. В чередовании будней и праздников, труда и разрядки работа уступала место пьяным загулам, чинность – разнузданности, взвешенность каждого слова – сквернословию. На этом эмоциональном фоне и сформировалась поэзия Катулла. Тем более, родилась она среди сверстников – юных бездельников, озабоченных тем, где бы вкусно поесть и с кем сладко поспать. В чисто мужских компаниях любили рассказывать о своих любовных похождениях. В тесном кругу общения всё остро переживалось, раздувалось, сопровождалось бурей чувств и эмоций – обычная юношеская игра, нарочитость, бравада.
   Тип юноши-гуляки уже существовал в литературе, и молодые повесы брали с него пример. Именно демонстративная разнузданность молодежи и наложила отпечаток на неистово бранные и восторженно ликующие стихи Катулла.
   Катулла пленяла такая жизнь еще и потому, что сам он по рождению был выходцем из провинциальной Вероны, для богатых и знатных уроженцев которой был возможен доступ к римскому гражданству. Отец Катулла был в Вероне человеком богатым и знатным: на его вилле, на озере Гарда частенько гостил Цезарь. Он и сына послал в Рим, чтобы дать ему образование и ввести в хорошие дома. Заодно и присмотреть жену, чтобы дети от рождения имели права римских граждан. Купил ему загородную виллу неподалеку от элитного дачного места Тибур.
   Перед Катуллом были открыты все двери, он мог сделать карьеру на форуме или в суде, но предпочел любовь и поэзию. Катулл вошел в группу молодых поэтов-неотериков (т. е. новых поэтов, модернистов), сблизился с Цинной и Кальвой. Разлагающееся общество искало приют в сфере интимных переживаний, и неотерики, как никто другой, ему этот приют предлагали. Светская публика упивалась изысканной поэзией, недоступной, по ее мнению, пониманию невежд. В элегиях и эпиграммах новые поэты выражали свой протест против грубостей внешней жизни и изощрялись отделкой стиха и ритма. Их постоянная полемика с поэтами-эпиками, а также похвальная борьба за простоту и изящество литературного языка способствовали созданию в римской поэзии многих новых стихотворных размеров.
   Катулл создал лирику, отражающую разнообразные настроения поэта. Прежде всего, это стихи, связанные с его любовью к Клодии, сестре трибуна Клодия Пульхра, которую поэт назвал Лесбией, сближая ее с лесбиянкой Сапфо. Аристократка Клодия была красива и распутна (это ее позже выставил Цицерон в одной из своих речей эмансипированной женщиной без стыда и совести, напоказ щеголяющей развратом), и для нее Катулл был лишь очередной любовник. Для поэта же она стала страстью и мукой на всю жизнь, источником тоски и вдохновения.
   Большая часть стихотворений Катулла обращены к друзьям и врагам, ибо Катулл был равно талантлив в любви и ненависти.
   Из больших произведений поэта отмечают экзотическую поэму «Аттис», искусно сложенный эпиллий (поэму на мифологический сюжет) и любовную элегию (первую в римской поэзии) о горе Катулла, вызванном разочарованием в Лесбии.
   Какой распорядок дня был у Катулла? С утра до вечера он делал визиты, сопровождал покровителей, присутствовал на судебных процессах и народных сходках, участвовал в уличных потасовках между сторонниками разных сенаторов, а с вечера до утра пел, пил и занимался эросом (слова «любовь» тогда еще не было – Катулл, кстати, его и придумал).
   В 60 г. до н. э., в год появления Катулла в Риме, был образован Первый триумвират – союз Юлия Цезаря, Помпея и Красса. Он был призван «заглушить» разноголосицу остальных сенаторских клик. Те, естественно, обрушили на триумвират всю свою ненависть, сдобренную памфлетами и эпиграммами. В эту травлю был вовлечен и Катулл, сложивший не одну эпиграмму против Цезаря и особенно его приятеля Мамурры. Однако вскоре друзья и покровители Катулла переметнулись на сторону Цезаря, а следом и он попросил у Цезаря извинения. Тот, всегда поддерживавший дружеские отношения с его отцом, в тот же день пригласил Катулла к обеду.
   Неверность Клодии ввергла Катулла в отчаяние, и когда он весной 57 г. до н. э. получил известие о смерти брата в Малой Азии вблизи Трои, тут же выехал в Вифинию в составе свиты проконсула Гая Меммия, тщетно думая заработать у него какое-то вознаграждение. За год сочинил эпиллию «Аттис», несколько экзотических стихотворений, а на могиле брата трогательное – «и навеки теперь здравствуй, мой брат, и прощай». Весной 56 г. до н. э. Катулл на приобретенном им небольшом судне посетил Родос, ряд городов Эгейского моря и вернулся на родину, в Сирмион.
   Умер поэт очень рано, едва 30 лет от роду; год смерти его в точности неизвестен. Согласно мифу, умер от неразделенной любви. Впрочем, Катулл был великим мистификатором и пересмешником (даже имя «Катулл» буквально означало «тот, кто в течке»), и не исключено, что он еще долго жил вдали от столичной жизни и столичных страстей.
   Катулл обрел популярность в Риме еще при жизни не только как основатель художественной лирики, но и как выдающийся сатирик. По сию пору спорят, какой Катулл более выдающийся: Катулл бранный, Катулл ученый или Катулл влюбленный. Позже знаменитый римский оратор Квинтилиан указывал на едкость ямбов Катулла; Тибулл, Овидий, Проперций называли его своим учителем в жанре любовной поэзии; Вергилий, Гораций, Марциал подражали некоторым его произведениям, а Геллий (II в.) считал его «изящнейшим из поэтов».
   Потом пришла пора забвения.
   Поэты новой Европы открыли родственную им интимную лирику Катулла, и поэт занял прочное место в наследии мировой литературы. И. Гёте, Д. Байрон, Г. Гейне отдали дань его творчеству.
   Его поэзию переводили А.С. Пушкин, В.Я. Брюсов, А.А. Блок. Полный перевод Катулла сделан А.А. Фетом. Большинство стихотворений переведено Ф.Е. Коршем, А.И. Пиотровским в издании «Academia» (1929).

ПУБЛИЙ ВЕРГИЛИЙ МАРОН
(70–19 гг. до н. э.)

Ты мой учитель, мой пример любимый;
Лишь ты один в наследье мне вручил
Прекрасный слог, везде превозносимый, —

   обращается автор «Божественной комедии» Данте к Вергилию, автору божественной «Энеиды». Провидение свело их на пути в ад. А в Чистилище Данте разъясняет, почему именно Вергилия выбрал он в проводники: «Ты дал мне петь, ты дал мне верить в Бога!»
   Всю жизнь Вергилий жаждал тиши и уединения и не получил их. Мечтал стать философом и не стал. Перед смертью хотел сжечь труд своей жизни и не сжег. Казалось бы, жизнь у человека не сложилась, но вряд ли кто другой удостаивался такой прижизненной и посмертной славы.
   В отличие от многих писателей, жизнь Вергилия еще в античности стала предметом легенды, биографы и друзья (прежде всего поэт Варий) располагали точными биографическими сведениями, много свидетельств оставили и комментаторы его творчества.
   Родился Вергилий 15 октября 70 г. до н. э. близ Мантуи, в ныне не существующей деревне Анды. Имя Публий обычное для римлянина, а два других считают этрусского происхождения. Отец был горшечником или посыльным, женился на дочери своего хозяина, а затем промышлял разведением пчел и продажей леса. Мать Вергилия звали Магия Полла. Два старших брата его умерли рано.
   Будущий поэт получил хорошее образование в соседней Кремоне, а затем в Медиолануме (Милане). Шестнадцати лет одел тогу зрелости.
   Через три года Вергилий приехал в Рим обучаться риторике и наукам, необходимым для политической карьеры. В риторической школе Эпидия он установил дружеские связи со многими юношами из знатных фамилий, в том числе и с Октавианом (будущим императором Августом – тот был на семь лет моложе Вергилия), чем обеспечил себе доступ в «свет».
   Адвокатская карьера не удалась, поскольку меланхолик Вергилий не обладал ораторским даром, говорил вяло и по манере речи «походил почти что на неученого». «Высокого роста, смуглый, с деревенским лицом, слабого здоровья», в литературном и светском обществе он прослыл «мужиком». Жил бобылем, отдавая всего себя поэзии, математике и медицине. Знакомые прозвали его Недотрогой. Даже став знаменитым поэтом, Вергилий отличался чрезвычайной застенчивостью: когда на улицах народ сбегался посмотреть на него, он прятался в первый попавшийся дом.
   Через год он обосновался в Неаполе, присоединившись к основанному поэтом Филодемом кружку эпикурейцев. Тогда же его увлекла «новая» поэзия, и он писал стихи в подражание Катуллу – их он читал на удивление выразительно, вызывая острую зависть у профессиональных ораторов. Эти его стихи были опубликованы посмертно в сборнике «Мелких стихотворений».
   После смерти Цезаря (44 г. до н. э.) Вергилий вернулся в Мантую. Во время раздачи земель ветеранам – сторонникам триумвиров – Вергилий два раза терял свои владения, но каждый раз его спасало личное вмешательство Октавиана.
   В Риме, куда поэт приезжал хлопотать по своим владениям, он сошелся с богатым всадником Меценатом, советником Октавиана по дипломатическим и идеологическим вопросам, и окружавшими его поэтами.
   Три «вечных» вопроса не давали поэту покоя: как, для чего и во имя чего жить. На грандиозные вопросы он дал грандиозные ответы – в трех поэмах, написанных гекзаметром: «Буколиках», «Георгиках» и «Энеиде».
   Поистине знаменитой является четвертая эклога «Буколик» (42—между 39 и 37 гг. до н. э.) – соединение свадебного гимна и оды на рождение ребенка, который должен вернуть на землю Золотой век, использованная императором Константином (IV в.) при утверждении в империи христианства, в качестве доказательства того, что даже язычник предсказывал рождение Христа. Главным образом благодаря этой эклоге (и еще шестой книге «Энеиды», где он нарисовал Аид настолько образно, будто сам там бывал) Вергилий прославился в Средние века в качестве «Пророка язычников» и стал проводником Данте.
   «Буколики» принесли Вергилию славу. Их читали, ценили, исполняли на сцене – народ рукоплескал. Теперь он – главная фигура нового литературного кружка, центр духовной жизни Рима.
   В гражданских войнах, начатых из-за земли, сама земля была забыта, и, чтобы не умереть с голоду, Риму предстояло возродить сельское хозяйство. На какое-то время это стало государственной политикой. По заказу Мецената Вергилий в 36 г. до н. э. приступил к написанию поэмы о сельском хозяйстве. Семь лет трудов не пропали даром: «Георгики» стали поэтической вершиной римской эпохи и повлияли на экономическую политику Рима.
   Последней поэмой Вергилия стала «Энеида» (29–19 гг. до н. э.) о взятии Трои греками и путешествии троянского царевича Энея в Италию, где он сплотил троянцев и латинов в единый народ, названный позже римлянами. Поэт занялся этим сюжетом по просьбе Августа, дабы возбудить в римлянах национальную гордость сказаниями о великих судьбах предков и убедить граждан, что Август – потомок Энея.
   Вергилий написал сначала поэму в прозе, а затем по настроению разрабатывал отдельные эпизоды. Над стихами он работал самоотверженно. Часто сочинял одну строку в день, хотя с утра слагал и диктовал писцу их множество.
   В 19 г. до н. э. 12 книг «Энеиды» были вчерне готовы, и автор предназначал еще три года на их отделку. Августу, настойчиво требовавшему показать творение, он прочел только три книги – вторую, четвертую и шестую.
   Чтобы изучить на месте театр действия своей поэмы, поэт отправился в Грецию и Азию. В Афинах он встретил Августа, который вернул его в Италию. На пути в Рим Вергилий серьезно заболел и по прибытии в порт Брундизий скончался 21 сентября 19 г. до н. э. Умирая, он тщетно просил друзей подать ему ларец с рукописью «Энеиды», чтобы сжечь ее, и умолял не издавать ничего, что не издал бы он сам. Прах его был похоронен в Партинопее близ Неаполя.
   По распоряжению Августа друзья бережно подготовили «Энеиду» к выходу в свет.
   Поклонение, которым имя Вергилия было окружено при жизни, продолжалось и после смерти поэта: его изучали в школах, комментировали, издавали. Верили в него как в мага и чародея.
   Велико влияние Вергилия было в Средние века. Любимым поэтом он оставался в эпоху Возрождения и классицизма. П. Ронсар, Л. Камоэнс, Т. Тассо, И. Шиллер, И. Гёте, В. Гюго, А. Франс и др. считали Вергилия «своим».
   Празднование в 1930 г. двухтысячелетия со дня рождения Вергилия подтвердило ту огромную роль, которую он играл в формировании всей западноевропейской литературы: стихи, написанные на «мертвом» языке, как никакие другие, наполнили пульс десятков «живых» языков.
   В конце XVIII в. вышел русский перевод «Энеиды», выполненный В.П. Петровым. Над переводом «Энеиды» много работали В.А. Жуковский и В.Я. Брюсов. В современных изданиях поэмы Вергилия представлены в переводе С.А. Ошерова и С.В. Шервинского.

ГОРАЦИЙ КВИНТ ФЛАКК
(65—8 гг. до н. э.)

Выбрав золотой середины меру,
Мудрый избежит обветшалой кровли,
Избежит дворцов, что рождают в людях
Черную зависть.

   Это кредо Горация помогло ему жить и писать стихи.
   Квинт Гораций Флакк родился 8 декабря 65 г. до н. э. в семье бывшего раба, торговца соленой рыбой. У его отца было скромное имение в Венузии, римской военной колонии на юго-востоке Италии. Юридически дети вольноотпущенников приравнивались к свободнорожденным, но фактически таковыми становились только в следующем поколении. О матери поэта ничего не известно.
   Отец оставил имение и переехал в Рим, чтобы дать мальчику достойное образование. Крутился, как мог; должность комиссионера на аукционах приносила ему по одному проценту со сделки от покупателя и продавца. Отец гордился: его сын, как аристократ, прошел все ступени образования – от начального в школе Орбилия в Риме до платоновской Академии в Афинах, высшей школы для римской знати.
   После убийства Цезаря в 44 г. до н. э. началась очередная гражданская война. В Афины прибыл Брут вербовать офицеров для борьбы с преемниками Цезаря – Антонием и Октавианом. Горация не надо было уговаривать, он и прежде принадлежал к сторонникам республики. Так судьба перебросила его с полей мудрствования на поля сражений.
   В 22 года Гораций получил чин военного трибуна (командира легиона). Для зачисления в сословие всадников надо было иметь ценз в 400 000 сестерциев, которые, судя по всему, у его отца имелись. После рокового для Брута сражения при Филиппах (42 г. до н. э.) Гораций вернулся в Рим. Отца в живых не застал, как не застал и имения, конфискованного в пользу ветеранов. Через год последовала всеобщая амнистия, и Гораций получил должность писца в казначействе. Впоследствии он сожалел о своих юношеских «иллюзиях» и авантюре, едва не погубившей его – при возвращении в Италию он чудом спасся при кораблекрушении. Да и бросить щит в бою считалось позором; надо отдать должное Горацию, он не побоялся признаться в одной из од, что выжил только «бросив щит и бежав с поля боя».
   Должность секретаря обеспечила ему возможность жить в Риме и заниматься литературой. В 39–38 гг. до н. э. им были написаны гекзаметрические стихотворения («Сатиры») и ямбические («Эподы»). Литературные поиски Горация перекликались с поэтическим направлением Вергилия и Вария. Оба поэта стали его друзьями и представили Горация Меценату.
   В сатирах Гораций не затрагивал актуальную политику и был далек от личностей, его насмешки и поучения имели общий характер, что целиком согласовалось со стремлениями Октавиана укрепить нравственные устои государства, а значит, и свои позиции в Риме. Меценат после девятимесячных раздумий приблизил к себе поэта.
   И хотя Гораций не раз восхвалял деяния Октавиана, он не стал придворным льстецом. Всю свою жизнь он оставался искренним человеком и вместе с большинством граждан испытывал к Октавиану чувство благодарности за долгожданный мир, восстановленный им в Италии после века гражданских войн. Когда Август позднее предложил Горацию выгодную должность своего личного секретаря, поэт, дороживший больше всего на свете своей независимостью, тактично отказался от нее, чем, однако, не испортил свои отношения с императором.
   В 38 г. до н. э. Гораций в обществе Мецената, Вергилия, Вария и других видных общественных деятелей Рима совершил путешествие в Брундизий.
   Зимой 36/35 г. до н. э. вышел первый сборник его стихотворений «Сатиры», посвященные Меценату.
   Меценат стал не только другом, но и покровителем поэта. Он ввел его в литературные и политические круги Рима, а в 33 г. до н. э. подарил поэту небольшую усадьбу в Сабинских горах.
   Гораций проповедовал «золотую середину» не только в стихах, но и в жизни вообще. Это позволило ему, присоединившись к партии покровителя, не открещиваться и от друзей-республиканцев. Гораций внес немалый вклад в проводившуюся Октавианом кампанию по политическому и нравственному возрождению Рима. Ему не пришлось «ломать» себя – в лице правителя романтически настроенная интеллигенция, лелеявшая республиканский идеал, видела «восстановителя республики». Октавиан приблизил поэта к себе.
   Обеспечив себе тыл, Гораций с еще большой силой стал проповедовать презрение к богатству и роскоши, умеренность во всем, довольство малым на лоне природы, наслаждение за бокалом вина. При этом он оставался критически мыслящим человеком, обладающим острым сатирическим даром, и в то же время романтиком, возвеличивающим доблести и строгости нравов прежних римлян.
   В 30 г. до н. э. вышла вторая книга «Сатир» и «Эподы».
   Начиная с 30 г. до н. э. Гораций с перерывами писал лирические стихотворения, первый сборник которых вышел во второй половине 23 г. до н. э. под названием «Песни»; еще в античности их стали называть одами. Сборник од завершал знаменитый «Памятник».
   Далекий от честолюбивых стремлений, суетной городской жизни Гораций предпочел покой в деревне. Однако он не был «середнячком», как следовало из его жизненной философии. Гораций владел тремя – пятью имениями, получил не менее одного миллиона сестерций (сегодня это около миллиона долларов США) от Августа в признание литературной деятельности. В отличие от Вергилия, не чужд был Гораций и плотских утех. Невысокий, кругленький, с брюшком, поэт был эстетом: с барышнями он резвился в зеркальной спальне, зримо умножающей размеры шалостей.
   В часы же трудов писал «Послания». В 1-ю книгу (19 г. до н. э.) вошло двадцать стихотворений философского содержания. Затем вышли вторая («Послание к Пизонам», или «Наука поэзии») и третья книги, посвященные вопросам литературы.
   Но не все так радужно было в эти годы. В 23 г. до н. э. Меценат попал в опалу; в 19 г. до н. э. умер любимый Горацием Вергилий. Все чаще поэт писал о смерти, преодолевая, таким образом, страх перед нею.
   В 17 г. до н. э. Август поручил Горацию сочинение гимна в честь великих Столетних игр. Торжественный «Юбилейный гимн» был исполнен в храме Аполлона Палатинского хором из 27 юношей и 27 девушек. После этого Гораций вернулся к лирике. Для IV книги «Посланий» он собрал 15 од, в которых не раз восхищался императором.
   Слава Горация гремела. Когда он приезжал в Рим, на улицах показывали пальцами на невысокого, толстенького, седого, подслеповатого и вспыльчивого человека.
   Под занавес жизни Гораций, как и Вергилий, хотел уйти из поэзии в философию, но, как и Вергилий, не ушел.
   В 8 г. до н. э. умер Меценат, последними его словами Августу были: «О Горации Флакке помни, как обо мне!» Гораций пережил его на два месяца. Смерть наступила 27 ноября 8 г. до н. э. Не в силах подписать таблички завещания, он сказал, что наследником назначает Августа.
   Его похоронили на Эсквилине рядом с Меценатом.
   Слава Горация давно вышла за пределы Европы. После изобретения книгопечатания ни один античный автор не издавался столько раз, сколько он.
   Лучшие писатели прославляли его в течение двух тысяч лет как величайшего лирика, владевшего, как никто другой, сложнейшей поэтической техникой античного искусства. «Вся остальная поэзия в сравнении с этой является пошлой, чувствительной болтовней», – писал Ф. Ницше.
   В Риме Горация читали в школах, составляли комментарии к его произведениям, ему подражали. В период раннего Средневековья Горация почитали за моралиста. «Сатирику Горацию» Данте отвел место в Лимбе вслед за Вергилием и Гомером. Как лирик, он стал любимым поэтом Возрождения. Им восхищались Ф. Петрарка, П. Ронсар, М. Монтень, Д. Мильтон. С XVII в. начался культ Горация. Н. Буало, И. Гёте, Д. Байрон восторгались и подражали ему.
   В России Горация переводили М.В. Ломоносов, А. Кантемир, Г.Р. Державин, А.С. Пушкин, А.А. Дельвиг, А.Н. Майков, А.А. Фет.

ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН
(43 г. до н. э. – 18 г. н. э.)

   Овидий – тончайший лирик, воспевший любовь, одна из первых жертв в мировой истории диалога «художник и власть», не ставшего предостережением другим художникам, что власть лучше не раздражать. Это одна точка зрения.
   Вторая: Овидий – растлитель молодежи и разрушитель семейных и государственных устоев, сведший диалог к эгоистическому монологу и тем самым подписавший себе приговор – вечное изгнание.
   Какая из точек зрения предпочтительнее, зависит от социальной системы координат, меняющейся, как хамелеон, вместе с властью и художником, и позиций смотрящего. Если же принять обе, в проигрыше оказываются и поэт, и государство.
   20 марта 43 г. до н. э. в городке Сульмоне, в 140 километрах от Рима, в семье богатого римлянина из старинного рода Овидиев родился мальчик. Ему дали два имени: Публий и по прозвищу одного из его предков Назон (носатый).
   Мальчик рано увлекся поэзией, с упоением читал и декламировал Катулла, Вергилия, Горация, а потом и сам стал сочинять стихи. Отец запретил ему заниматься стихотворчеством, чтоб не умножал непрактичное племя поэтов.
   В 30 г. до н. э. отец привез Публия и его старшего брата в Рим получать образование. Через несколько лет брат умер.
   Отец рано женил Овидия. Брак оказался непрочным. Неудачно было и второе супружество. Дочь от третьего брака Перилла тоже писала стихи.
   Годы учебы не прошли зря: Овидий в Риме, затем в Афинах, в Малой Азии и на Сицилии слушал знаменитых ученых и поэтов, упражнялся в красноречии у самых знаменитых ораторов.
   Через три года он приступил к государственной службе, добился успехов в должностях судебного и полицейского характера. За пять лет стал настолько известным, что получил право занимать в театре почетное место у самой сцены, откуда можно было стартовать прямо в кресло сенатора.
   Однако Овидий сам выбил это кресло из-под себя. На 25-м году жизни он оставил службу и отдался поэзии. Ему это было сделать легко, т. к. о хлебе насущном можно было не думать – вкушал он его на серебре и на золоте в большом доме с садами в центре Рима.
   Вскоре поэт стал знаменитым. Ему жадно внимали и в богатых домах, и в литературных кружках. Как равный встречался он с известными поэтами, подружился с великим Горацием. В доме полководца Валерия Мессалы сошелся с поэтом Тибуллом, а у Мецената с Проперцием.
   Овидий дебютировал «Любовными элегиями», из которых впоследствии составилось пять книг. За ними последовали «Героини», «Средства для ухода за женским лицом», две поэмы «Искусство любви» и «Лекарство от любви». Поэт стал кумиром молодежи. Очень высоко ценилась его трагедия «Медея» – она не дошла до наших дней.
   Так продолжалось без малого двадцать лет.
   В 45 лет Овидий приступил к большой поэме о превращениях. Над «Метаморфозами» он работал более семи лет, описав гекзаметром 246 мифов о создании всего сущего и смену четырех веков человечества: золотого, серебряного, медного и железного. Читателей не оставили равнодушными строки о «железных» временах, в которые они жили, когда «люди живут грабежом, и в хозяине гость не уверен», когда утрачены совесть и стыд, и богиня справедливости Астрея навсегда покинула землю.
   Сам не желая того, поэт вступил в полемику с императором. Август стремился восстановить старинные суровые нравы, дабы вернуть славные времена процветания Рима, а Овидий, ненавидя разве что злодейство в его чистом виде, всячески оправдывал пороки и даже преступления слабостью человеческой натуры.
   Еще в ранних поэмах поэт смеялся над браками по расчету, воспевал холостяцкую вольницу, что не могло понравиться Августу, издавшему законы против безбрачия и распутства. Овидия много раз, когда мягко, когда раздраженно упрашивали перестать развращать молодежь, но поэт в поэтическом запале не желал урезониваться. Когда загремели громы из императорского дворца, Овидий попытался смягчить Августа восхвалением его предков, его самого и его деяний, но император никак не отреагировал на лесть – его недовольство нарастало с каждым днем. Раздразнил его и выпад Овидия по поводу официального лозунга о возвращении Августом «золотого века»: золотой, мол, потому, что только золото и в почете, что им покупается даже любовь.
   А тут еще слухи о внутрисемейных «разборках» во дворце, о том, что вторая жена Августа Ливия отравила его внуков Луция и Гая, чтобы расчистить своему сыну от первого брака Тиберию путь во власть. Масла в огонь подливали «Метаморфозы», в которых была строка: «Жестокая мачеха готовит смертельный яд». Естественно, императрице трудно было возлюбить поэта, а императору, значит, трудно вдвойне.
   Как бы там ни было, в декабре 8 г. Овидию было приказано покинуть Рим и отправиться в вечное изгнание в Дакию, в город Томы. Не исключено, что Август думал тем спасти поэта от гибели. Тогда же он изгнал несколько видных аристократов, в т. ч. и свою внучку Юлию Младшую – за разврат. Тут же последовал приказ уничтожить все сочинения Овидия в общественных библиотеках Рима. Однако гражданства Овидия не лишили и имущество не конфисковали.
   В отчаянии поэт сжег рукопись «Метаморфоз»; к счастью у его друзей сохранились копии. Другая поэма «Фасты» была написана до средины – она осталась незавершенной.
   Путь в ссылку был опасным. Корабль в бурю вынесло на берег. Пришлось пересесть на другое судно. Только через год поэт добрался до места изгнания в старинную греческую колонию, населенную греками и гетами, окруженную враждебными племенами сарматов. Под старость пришлось повоевать: вместе с римскими легионерами Овидий отражал набеги врагов.
   От прошлой жизни не осталось ничего: ни дома, ни виноградников, ни садов. Убогое жилище, скудная еда, гнилая вода. Ни друзей, ни книг. Даже латинского языка здесь никто не знал. «Жизнь человека постоянно подвергается опасности… Если заболеешь, к тебе не придет ни врач, ни друг», – писал он немногим оставшимся после опалы друзьям в Рим. Не разрушен был только третий брак – супруга напрасно хлопотала в Риме о помиловании. Вера в преданность жены и надежда на императорскую милость служили Овидию единственным утешением в изгнании. Поэт слал Августу послания, раскаивался, льстил, но так и не был услышан державным ухом. С годами он стал «довольствоваться своей судьбой».
   Книги, написанные в изгнании, «Скорбные элегии» и «Послания с Понта», по мнению А.С. Пушкина, стали вершиной творчества Овидия. Остались памфлет «Ибис», начало поэмы, ряд стихотворений пропал.
   В 14 г. умер Август. Власть унаследовал его пасынок Тиберий, сын Ливии, питавший к Овидию те же чувства, что и мать. Поняв, что родины ему не видать, поэт сблизился с местными жителями. Стал писать стихи на гетском наречии, был награжден лавровым венком. Овидий учил детей, лечил больных, помогал соседям советами. Благодарные жители освободили поэта от налогов, а перед смертью приносили домой продукты, воду, кормили его.
   Овидий умер в 18 г. Перед кончиной он просил перевезти его прах в Рим. Не перевезли. С годами могила Овидия затерялась, но слава его перешагнула границы Европы.
   С его смертью окончился золотой век римской поэзии.
   Творчество Овидия оказало огромное влияние на всю европейскую литературу. В Средние века «Метаморфозы» считались «языческой библией». По его книгам учились любви. Подобно Вергилию, он был предметом легенды. XI–XII вв. назвали «веком Овидия». Реминисценции из «Метаморфоз» обильны у Ф. Петрарки, Д. Боккаччо, М. Монтеня, Л. Ариосто, Т. Тассо, У. Шекспира, Д. Мильтона.
   К Овидию обращались в своих стихах А.С. Пушкин, А.Н. Майков, М.И. Цветаева, А.А. Ахматова. Переводили его на русский язык А.А. Фет, С.В. Шервинский, Т.Л. Щепкина-Куперник.

АПУЛЕЙ
(ок. 124–125– ок. 170–180)

   «Жизнь есть сочетание меда и желчи», – не без горечи утверждал сладкоголосый Луций Апулей, первый писатель среди магов и первый маг среди писателей. Знаменитый оратор, философ-мистик, популяризатор Сократа, Платона и Аристотеля, блестящий представитель эпохи упадка Римской империи прославился своим романом «Метаморфозы», более известным под заглавием «Золотой осел». Это произведение, единственное в своем роде, которое называли и сатирическим, и юмористическим, и фантастическим, и авантюрно-уголовным, и эротическим, все же стоит признать мистическим шедевром, сочетающим оккультизм эпохи с восточной фантастикой. «Вот я сплету тебе на милетский манер разные басни, слух благосклонный твой порадую лепетом милым… Внимай, читатель, будешь доволен», – обращается к читателю в начале романа автор и в самом деле сплетает на основе «басен» Лукиана, некоего Лукия из Патр и других неведомых миру авторов такой венок, который и по сию пору украшает культуру Древнего Рима.
   «Метаморфозы» повествуют о приключениях молодого грека Луция, который из любопытства в доме волшебницы захотел испытать на себе действие чудесной мази, но по ошибке помазался не той мазью и превратился в осла, а вскоре стал добычей разбойников. Чтобы вернуться в человеческий облик, ему надо было поесть свежих цветов розы, но прошел целый год, наполненный многими злоключениями, прежде чем он из рук жреца Изиды получил венок из роз и вновь стал человеком – поклонником Изиды и Озириса.
   Биографические сведения об Апулее можно почерпнуть в основном из его собственных произведений. Родился он ок. 124–125 г. в городе Мадавре (Северная Африка), в богатой аристократической семье. Получил прекрасное образование в Карфагене. Апулей употребил унаследованные после смерти отца средства на поездку в Афины, где продолжил изучение математики и философии, одновременно пробуя свои силы в музыке и поэзии. Брал уроки по диалектике (логике). Здесь он стал убежденным сторонником учения Платона. Изучал оккультизм в Малой Азии, на острове Самос, в Египте и Сирии. В Риме в совершенстве овладел латинским языком и занялся адвокатской практикой. Средств на жизнь в Риме не хватало, и он вернулся в Мадавру. Некоторое время занимал там почетные должности в городском управлении, но страсть к путешествиям позвала его в Александрию.
   В пути Апулей тяжело заболел (157–158 г.) и остановился в городе Эе (теперь Триполи) для лечения. Там он встретился со своим приятелем, уроженцем Эи, и женился на его матери, Пудентилле, состоятельной вдове. Родственники ее первого мужа, рассчитывавшие завладеть имуществом вдовы, обвинили Апулея в том, что он околдовал Пудентиллу. Обвинение в занятиях магией по тем временам хоть и сопровождалось поистине театральным представлением, грозило обвиняемому в случае признания его вины смертью. Процесс состоялся в городе Сабрате, председателем суда был проконсул Африки Клавдий Максим. Апулей произнес оставшуюся в веках образцом защитительной речи «Апологию», из которой, кстати, мы узнаем, что он имел правильное, несколько женственное лицо, обрамленное длинными густыми локонами. С блеском отверг он все нападки противников и добился оправдания.
   После суда Апулей избрал своим постоянным местом жительства Карфаген, где преподавал грамматику и риторику и пользовался большим почетом и славой лучшего оратора. Одно время занимал должность верховного жреца. В честь его еще при жизни были поставлены статуи в Мадавре и Карфагене. После смерти Апулея (170–180) его открыто стали называть магом и волшебником.
   Время написания «Метаморфоз» до конца не выяснено. Говорили, что Апулей написал их в возрасте 27–28 лет, но предпочтительнее другая точка зрения, согласно которой «Метаморфозы» написаны зрелым человеком, искушенным в жизни и литературном творчестве. Да и на суде ему никто не вменил в вину эту книгу, которую мог написать только человек, продвинутый в культах, магических обрядах, поверьях, суевериях и прочей чертовщине.
   Апулей писал стихи, диалоги, речи, философские трактаты и тексты риторических декламаций на самые разные темы. Сам он о своих талантах был чрезвычайно высокого мнения и считал себя (не без основания) мастером во всех литературных жанрах. Любил при случае щегольнуть своим образованием и широтой научных интересов, воспитанностью и умением одеваться, изяществом своих стихов и мастерством декламации.
   И именно в творчестве и характере Апулея ярко и всесторонне отразилась уходящая эпоха великого Рима с ее сочетанием мистики и скептицизма, показного блеска и внутренней опустошенности, беспокойных поисков чего-то лучшего и полного равнодушия к любому проявлению жестокости, подлости и разврата.
   Время, погубившее так много великих произведений античности, было милостиво к Апулею: помимо «Метаморфоз» и «Апологии» сохранились «Флориды» и три философских трактата: «О Платоне и его учении», «О божестве Сократа» и «О мире». Канули в лету поэтические произведения, эпитомы по истории Рима; всевозможные речи, сочинения научного характера, роман под названием «Гермогор», по сведениям, не менее выдающийся, чем «Метаморфозы». В недавно обнаруженном трактате Апулея «Об истолковании», посвященном непосредственно логике Аристотеля, встречается так называемый логический квадрат, изобретение которого до сих пор приписывалось логику XI в. Михаилу Пселлу.
   Пушкин, заметив, что «читал охотно Апулея», ничуть не покривил душой, т. к. «охотно» читали его роман многие поколения читателей по всему миру. «Золотого осла» читали даже церковные деятели. Так, выдающийся богослов Августин (354–430) ко второму названию романа «Осел» прибавил слово «золотой», обычно прилагаемое к произведениям, имевшим большой успех. В Средневековье повесть об Амуре и Психее была истолкована Фульгенцием (в V в.) в религиозно-мистическом духе, как святая любовь души к божеству. В эпоху Возрождения эротические новеллы романа были использованы Боккаччо в «Декамероне». Позднее к Амуру и Психее вернулись Лафонтен, Сервантес, Филдинг, Смоллетт и др. Психея стала прообразом Гретхен у Гёте.
   Первый русский перевод «Золотого осла» сделал Е.И. Костров (1780–1781). В России Апулей вдохновил И.Ф. Богдановича, С.Т. Аксакова, А.С. Пушкина, В. Брюсова и др. Академическими переводами являются работы М.А. Кузмина и С.П. Маркиша.

СРЕДНИЕ ВЕКА

ВАН ВЭЙ (МО-ЦЗЕ)
(699 или 701–759 или 761)

   У Ван Вэя было три дара: поэта, художника и музыканта, а еще дар веры – для одного человека более чем достаточно. Если добавить к этому талант каллиграфа, педагога, чиновника и первопроходца в поэзии и живописи, то и вовсе его можно причислить к рангу Леонардо и прочих гениев человечества. Его стихи и картины живут уже двенадцать с половиной веков, и проживут еще долго.
   Родился Ван Вэй (второе имя Мо-цзе) в 699 или 701 г. в городке Ци (нынешний уезд Цисянь в провинции Шаньси на северозападе Центрального Китая). Его отец принадлежал к старинному и влиятельному роду, мать также происходила из «учёного сословия» и была убеждённой буддисткой. Скорее всего, детские годы Ван Вэя прошли в буддийском монастыре, где он стал сочинять первые стихи.
   В 717 г. Ван Вэй получил государственную должность в столице Чанъане (современный Сиань). Он уже известный поэт. Поэтический талант, а также «родовитость» открыли Ван Вэю двери домов ценителей искусства, среди которых было немало знатных вельмож и даже принцев.
   В 721 г. Ван Вэй сдал государственные экзамены и получил высшую учёную степень цзиньши. Перед ним открылась блестящая карьера, ему покровительствовал принц Ли Фань, его высоко ценили не только как поэта, но и как художника и музыканта. Вскоре он получил должность чиновника при императорском дворе и храме предков, отвечающем за исполнение ритуальной музыки.
   За отклонение от ритуала исполнения церемониальной музыки в присутствии императора Сюаньцзуна (а скорее, из-за обычных дворцовых интриг, на которые были падки и сам император и принцы), Ван Вэй был сослан в захолустную область Цзичжоу (на юго-западе современной провинции Шаньдун в Восточном Китае), где служил армейским интендантом.
   Ссылка наложила отпечаток на стиль его стихов, ставших более сдержанными, лаконичными, строгими. Именно за этот стиль он получил имя одного из «трёх великих танских поэтов» – наряду с Ли Бо и Ду Фу.
   Сменив за десять лет несколько должностей, Ван Вэй получил разрешение вернуться в столицу, где занял место секретаря главного министра императора Чжан Цзюлина, выдающегося политика, поэта и ученого. Дальновидный министр превыше всего ставил заботу об интересах страны и привлекал к государственным делам талантливых людей; жестко и решительно боролся с взяточничеством, процветавшим среди чиновников.
   Ван Вэй купил усадьбу на реке Ванчуань поблизости от столицы. В новом доме стали собираться его друзья, поэты, гостить монахи и горные отшельники. Здесь родился прославленный поэтический цикл Ван Вэя «Река Ванчуань». Поэт был не чужд и социальной проблематики – писал утопию об идеальном государстве, исторические сочинения. К некоторым своим стихам сочинил музыку, и они уже при его жизни стали популярными песнями.
   По рекомендации Чжан Цзюлина, Ван Вэй получил высокую государственную должность главного советника, а затем императорского цензора. Ван Вэй всей душой стремился быть полезным Отечеству, и был счастлив служить благородному и просвещённому правителю. Но началось засилье временщиков и авантюристов, окруживших императорский трон, и в 737 г. Чжан Цзюлин попал в опалу, был отстранен от высоких должностей и сослан на юг, а его место занял ловкач Ли Линьфу, ускоривший наступление кризиса, через двадцать лет ввергшего процветающее Танское государство в хаос.
   Ван Вэй тоже был вынужден покинуть Чанъань. В поездках по стране он сменил много должностей, изредка посещая столицу.
   После смерти жены в 734 г. Ван Вэй остался один. Детей у него не было; брат и сестра, о которых он заботился в свои молодые годы, давно выросли. Одиночество и разочарование в государственной деятельности скрашивали друзья.
   Ван Вэй уже широко известен не только как поэт, но и как выдающийся художник, основатель монохромной пейзажной живописи, так называемой «южной школы». Выполнял росписи тушью на шелку и на стенах. Несколько произведений сохранились в копиях в Пекинском музее Гугун и в частной коллекции в Японии.
   В 745 г. после трёхлетнего траура по умершей матери Ван Вэй вступил в должность старшего секретаря гражданской палаты, а затем секретаря императорского двора. Он принимал у себя знаменитых чаньских наставников и монахов, участвовал в религиозно-философских диспутах, решал конкретные проблемы, связанные с монастырской собственностью (например, пожертвовал буддийскому храму своё имение в уезде Ланьтянь). Для себя Ван Вэй избрал прозвище Мо-цзе, которое вместе с его собственной фамилией Ван давало китайскую транскрипцию санскритского Вималакирти – знаменитого буддийского проповедника.
   В 755 г. императорский фаворит военачальник Ань Лушань поднял мятеж. Император бежал и отрёкся от престола в пользу своего сына; мятежники вошли в Чанъань. Ван Вэя заключили в буддийский храм Путисы, где он, повинуясь конфуцианскому долгу, пытался совершить самоубийство, к счастью, неудачно.
   Поэту разрешили свидания с друзьями, от которых он узнавал последние новости. Близкий друг Ван Вэя поэт Пэй Ди рассказал о вакханалии, устроенной мятежниками в императорском дворце. Согнав на празднество придворных музыкантов, их заставили петь. Но те лишь рыдали, а один из них бросил на землю лютню и, повернувшись лицом на запад, куда убежал император, громко застонал. По приказанию Ань Лушаня его растерзали. Потрясенный Ван Вэй тут же сложил стихотворение и прочел его другу. Экспромт получил известность, дошел он и до нового императора – Суцзуна, который через три года подавил мятеж и вошел в столицу.
   Ван Вэй в заключении провёл два года, пока его не принудили выполнять обязанности чиновника. Поэту грозило суровое наказание, но благодаря экспромту, а также заступничеству своего брата Ван Цзиня, занимавшего высокий пост, он был временно понижен в должности, а затем и полностью прощен. В 758 г. Ван Вэй получил назначение на должность шаншу ючэна – заместителя министра, но служебная карьера уже не интересовала его.
   Вскоре Ван Вэй ушел в отставку и поселился в загородном доме на реке Ванчуань в горах Чжуннань, где вел простую и строгую жизнь отшельника. Все свободное время он отдавал поэзии, музыке, живописи; многие из шедевров его пейзажной лирики были созданы именно в эти годы. В их числе знаменитый цикл «Река Ванчуань» из двадцати стихотворений.
   Ван Вэй ездил по буддийским монастырям, навещал старых друзей-монахов, заводил новых и неизменно посвящал им в память о встрече стихотворения. В последние годы жизни он стремился жить в соответствии с буддийскими идеалами, но так и не принял монашеского пострига.
   Ван Вэй скончался в 761 г. в возрасте шестидесяти лет. Был похоронен недалеко от буддийского монастыря Цзин-юаньсы (Чистый Источник) под Чанъанью.
   Поэтическое наследие Ван Вэя составляет около четырёхсот стихотворений, собранных по приказу императора Ван Цзиня после смерти поэта – большая часть написанного (не менее 1000 стихотворений) погибла во время мятежа. Ему же приписывается и знаменитый трактат «Тайны живописи» – одно из основополагающих сочинений по теории живописи, оказавшее большое влияние на последующее развитие теории и практики живописи в Китае.
   Воздействие пейзажной поэзии Ван Вэя на творчество его современников и поэтов последующих поколений было огромным. В историю китайской классической поэзии Ван Вэй вошел как певец «гор и вод», «полей и садов». Китайская поэзия природы стала феноменом мирового значения, одним из высших достижений не только китайской, но и мировой поэзии.
   Ван Вэя на русский язык переводили академики Н.И. Конрад и В.М. Алексеев, Б.Б. Бахтин, А.И. Гитович, Ю.К. Щуцкий, Л.З. Эйдлин, А.В. Матвеев, В.В. Мазепус, А.Г. Сторожук, Л.Н. Меньшиков, В.Н. Маркова.

ХАКИМ АБУЛЬКАСИМ ФИРДОУСИ
(между 934–941 – между 1020–1030)

И мне не хватит дней, быть может,
Другой придет и эту книгу сложит.

К тому ж казна не помогает мне.
Увы, оценят ли мой труд в стране? —

   Так вопрошал Абулькасим Фирдоуси самого себя и небеса. Ответом стала поэма «Шахнаме» («Книга царей») и бессмертие.
   Бессмысленно сравнивать великих, но бесспорно, насколько Азия больше Европы, настолько и Фирдоуси крупнее любого европейского поэта.
   Ежегодно 25 апреля в Иране, Таджикистане и Афганистане отмечают Международный день памяти поэта, лейтмотивом которого становятся два бейта (двустишия) поэмы.
Все в мире покроется пылью забвенья,
Лишь двое не знают ни смерти, ни тленья:

Лишь дело героя да речь мудреца
Проходят столетья, не зная конца.

   В 55 тысячах подобных (и бесподобных!) бейтов причудливо переплелись в извечной борьбе темы жизни и смерти, любви и ненависти, славы и позора. «Объем» поэмы в четыре раза превышает «Илиаду» и «Одиссею» Гомера вместе взятые.
   Настоящее имя Абулькасима Туси точно неизвестно: Абулькасим – дословно: «Отец Касима». Туси – город области Хорасан в Восточной Персии, в пригороде которого родился будущий поэт. Фирдоуси – псевдоним и означает: «Райский». Полное имя поэта Хаким Абулькасим Мансур Хасан Фирдоуси Туси.
   Фирдоуси родился между 934 и 941 гг… в семье разорившегося аристократа-землевладельца. У родителей хватило средств, чтобы дать сыну приличное образование. Поэт свободно владел арабским и персидским языками, знал литературный язык домусульманского Ирана – пехлеви, однако это не обогатило его материально. Нужда вечно сопутствовала ему.
   Молодость Фирдоуси пришлась на период, когда аристократия Ирана, освободившись от ига арабского господства, в отдаленных частях халифата снова захватила власть в свои руки. Возросший интерес к древним иранским преданиям и летописям породил идею создания хроники правящей династии Саманидов, ведущей свое происхождение от домусульманских царей Ирана. Много говорили о «национальной идее» и сплочении иранских племен в борьбе за сильное государство.
   Молодой поэт Дакики взялся за грандиозный труд написания «Книги царей». Написав около 1000 строк, он умер, не закончив книги.
   Узнав об этом, Фирдоуси в 976 г. приступил к продолжению поэмы. Знание языков и древней истории позволило ему использовать множество источников: легенд о первых шахах Ирана, сохраненных в «Книге владык» («Хвадайна-мак»); сказаний о богатырях-героях; хроник и легенд, связанных с пребыванием в Иране Александра Македонского. Существовала и прозаическая «Шахнаме», написанная в Тусе в 957 г. по приказу и под наблюдением одного из крупных деятелей того времени Абу Мансура.
   В 35—40-летнем возрасте, совершив путешествие в Бухару и в другие места и собрав сведения о прошлом иранских народов, Фирдоуси приступил к изложению «Шахнаме» стихами. Бейты Дакики он также включил в поэму.
   Описав историю правления пятидесяти иранских шахов-царей, т. е. всю доисламскую историю Ирана (а точнее, всех обширных территорий, где тогда обитали персоязычные племена) со дня сотворения мира, через 35 лет поэт завершил свой грандиозный труд. Фирдоуси, как бог, вдохнул жизнь в мертвую хронику и сотворил вечно живой шедевр. Чудо, что Фирдоуси смог завершить поэму, т. к. к концу работы старый поэт едва не умер с голоду.
   Одна лишь надежда, что Саманиды щедро вознаградят его, давала силы жить и творить. В то же время говорят, что Фирдоуси хотел все полученные деньги употребить на строительство плотины для крестьянских полей. Это легенда, но она много говорит о характере поэта.
   За годы создания поэмы Саманидское государство под ударами народных движений и кочевников распалось. В 998 г. тюрки захватили Бухару и низложили власть Саманидов. Правителем стал 27-летний султан Махмуд Газневид (998– 1030).
   Попытки Фирдоуси найти покупателя для своей поэмы среди мелкой аристократии не увенчались успехом. По совету доброжелателей Фирдоуси понес свое творение султану. Как водится, первыми его встретили во дворце прикормленные поэты и члены дивана (совет при султане для рассмотрения важнейших государственных дел). Они устроили ему, как школяру, постыдное испытание на мастерство и авторство. Прочитав первые строки стиха, они требовали от Фирдоуси продолжения. Фирдоуси посрамил их, но ничего этим не доказал.
   Поэт не учел одного (да, собственно, другого выбора у него и не было): то, что нужно было Саманидам, Газневидам было как в горле кость. «Шахнаме» воспевала древность Ирана, что не могло понравиться халифату и мусульманскому духовенству, в котором султан искал опору. К тому же Махмуд вел свое происхождение от турецкого раба Саманидов и по сочинению Фирдоуси не имел ни малейшего права на власть в Иране. Да и само содержание поэмы в корне противоречило деспотичной и захватнической политике султана. Никак не могло понравиться Махмуду сочувственное изображение народных восстаний, которые он сам жестоко подавлял. Да и вообще, «Шахнаме» возвеличивала все иранское героическое прошлое, резко противопоставляя ему все туранское (тюркское).
   Разумеется, тюрок Махмуд отнёсся к поэме резко отрицательно и вместо обещанных автору золотых динаров (по одному за каждый бейт) прислал «жалкую подачку» – три мешка низкопробных серебряных дирхем. «Дар» султана доставили автору «Шахнаме» в час, когда он пребывал в бане. Обиженный Фирдоуси раздал подарки гонцам и банщику.
   По другой версии, Махмуд Газневид вовсе отказался принять дар и оскорбил поэта. Фирдоуси в ответ написал острую сатиру на султана. Взбешенный Махмуд приказал бросить дерзкого поэта под ноги боевому слону. Фирдоуси успел сбежать, долго скитался по городам, пока не остановился в Багдаде.
   Создав на чужбине свою вторую поэму «Юсуф и Зулейка», Фирдоуси получил за нее небольшое вознаграждение, на которое смог вернуться на родину в город Тус, где и умер в полной нищете между 1020 и 1030 гг.
   Мусульманское духовенство запретило хоронить его, как еретика, на мусульманском кладбище. Великий поэт и мыслитель нашел вечный покой в своем саду.
   Красивая легенда венчала это печальное событие. Мол, султан услышал стихи Фирдоуси, восхитился, раскаялся и направил поэту караван с богатой наградой. Когда караван входил в одни ворота города – в другие похоронная процессия выносила тело усопшего поэта. Власть всегда щедра к умершим. Дочь Фирдоуси на деньги султана построила рибат – дом для сирых и убогих.
   За тысячу лет поэма «Шахнаме» и ее фрагменты издавались тысячи раз на многих языках народов мира на различных сортах писчей бумаги, на коже, гравировались на металле, вырезались на дереве, ткались на коврах.
   Влияние «Шахнаме» на литературу дари-фарси (то есть созданную на персидских и таджикских языках) колоссально. Все дальнейшее развитие эпоса в ираноязычных странах так или иначе связано с этой поэмой. В народе ее излагали особые сказители.
   В Европе изучение Фирдоуси началось в конце XVIII в. – появились первые критические издания персидского текста, ряд полных и сокращенных переводов на английском, французском, итальянском, русском и других языках.
   Старейшие списки поэмы хранятся в Лондоне (рукопись второй половины XIII в.) и Санкт-Петербурге (1333).
   На русском языке одна из частей поэмы впервые вышла в XIX в. в переводе В.А. Жуковского. Переводили Фирдоуси С.И. Соколов, М.Л. Лозинский, В.В. Державин, С.И. Липкин.
   В 1934 г. иранское правительство отпраздновало тысячелетний юбилей Фирдоуси. Тогда же был открыт роскошный мавзолей поэта в Тусе, построенный по чертежам архитектора Бихзада в стиле домусульманского Ирана.

ОМАР ХАЙЯМ
(1048–1131)

   Мало кто из поэтов почти не занимался своими стихами, и мало кто достиг таких высот, как иранский поэт Омар Хайям, «палаточный мастер» Гияс ад-Дин Абу-л-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури. Стихи рождались у него ночами – когда поэт наблюдал за звездами, во время его раздумий над проблемами бытия, во сне. Они прилетали к нему из ада и рая, побывав и там, и там. Из души излетали и «для души» писались.
«Ад и рай – в небесах» – утверждают ханжи.
Я, в себя заглянув, убедился во лжи:
Ад и рай – не круги во дворце мирозданья,
Ад и рай – это две половины души.

   Когда в прошлом веке решили перенести прах Хайяма на новое место, увидели серый скелет, лежащий прямо в земле. Едва прикоснулись к нему, и он рассыпался. Прах собрали и захоронили. «В этой тленной Вселенной в положенный срок превращаются в прах человек и цветок». Прах – любимое слово Хайяма, он на нем, как на абсолютно черном фоне, рисовал пленительными красками цветы жизни.
   Прежде чем стать бессмертным, Хайям прожил 83 года.
   Родился он 18 мая 1048 г. в Нишапуре, расположенном на востоке Ирана, в древней культурной провинции Хорасан. Семья располагала достаточными средствами, чтобы предоставить сыну возможность многолетней серьезной учебы. Омар учился сначала в Нишапурском медресе, затем в Балхе и Самарканде.
   Имея феноменальную память, изучил в короткий срок математику, геометрию, физику, астрономию, философию, теософию, корановедение, историю, правоведение и весь комплекс филологических дисциплин, входящих в понятие средневековой образованности. В совершенстве овладел арабским языком, основами стихосложения, прекрасно знал родную поэзию и арабскую литературу. Был искусен в астрологии и врачевании, был докой в теории музыки. Познакомился с трудами Архимеда, Евклида, Аристотеля. Знал на память Коран и мог растолковать любой его аят. К нему частенько обращались за консультациями даже ведущие теологи Востока.
   Приоритетом в юности Хайяма стала математика. В двадцать один год он написал «Трактат о доказательствах проблем алгебры», принесший ему славу выдающегося ученого. Его приблизили к себе правители, понимавшие, что власть должна освещаться «звездами».
   Бухарский принц Хакан Шамс ал-Мулк (1068–1079) юного математика «сажал рядом с собой на трон».
   В 1074 г. Хайяма пригласили на службу к султану Малик-шаху (1072–1092) в город Исфахан, столицу сельджукской державы, простиравшейся от Средиземного моря до границ Китая. Годы правления Малик-шаха были отмечены созидательной государственной деятельностью и широкими просветительскими преобразованиями. Основная заслуга в этом принадлежала везиру Низам ал-Мулку (1018–1092). 30 лет поддерживал везир в государстве относительный порядок и спокойствие, необходимые для труда земледельцев и ремесленников, для развития торговли и науки; прокладывал новые дороги, поддерживал каналы, строил караван-сараи и базары. В Исфахане, Багдаде, Басре, Нишапуре, Балхе, Мерве, Герате Низам ал-Мулк открыл учебно-научные академии. В исфаханскую академию он пригласил известных ученых из других городов, в т. ч. и Авиценну (980—1037).
   Хайям стал почетным приближенным султана. Везир назначил ему годовое жалование в 10 000 золотых динаров и предложил управлять дворцовой обсерваторией. Султан поставил перед ученым задачу – разработать новый, более точный календарь, пригодный в повседневной жизни.
   В обсерватории Хайям и его сподвижники собрали наиболее точные в то время инструменты – астролябии и квадранты. Точность расчетов ученого стала легендарной, она многократно превышала традиционную. Пятилетние научные наблюдения позволили Хайяму к марту 1079 г. разработать новый календарь, получивший название «Маликшахово летоисчисление». Он был на семь секунд точнее ныне действующего григорианского календаря (разработанного в XVI в.). Хайям составил также «Астрономические таблицы Маликшаха».
   Как астролог, Хайям входил в число надимов – советников Малик-шаха. А еще он был и метеоролог.
   В своих математических трудах Хайям за много веков до европейских ученых открыл бином Ньютона, разработал алгебру, неевклидову геометрию, математическую теорию музыки.
   Хайям занимался и проблемами философии, перевел ряд сочинений Авиценны с арабского языка на фарси. Всего до нашего времени сохранилось пять философских сочинений Хайяма, кратких, лаконичных, занимающих иногда несколько страниц. В них, как и в его стихах, совсем нет воды.
   Свои взгляды, заметно расходившиеся с официальной мусульманской догматикой, Хайям излагал эзоповым языком. В стихах же он был вызывающе дерзок, что воспринималось исламистами часто как кощунство.
   В 1092 г. был убит Низам ал-Мулк, а вскоре при невыясненных обстоятельствах скончался и Малик-шах. Говорили, что это дело рук радикальных исмаилитов. В сельджукских владениях тут же воцарился хаос. Преемники Малик-шаха раздробили государство на множество мелких владений, и могуществу его наступил конец.
   Положение Омара Хайяма при дворе Туркан-хатун, вдовы Малик-шаха, пошатнулось. Султанша, никогда не благоволившая к Низам ал-Мулку, не испытывала доверия и к его любимцам. Правда, в 1094 г. султанша и ее сын султан Махмуд I умерли от оспы. Хайям некоторое время оставался придворным астрологом и врачом при новом султане Берк-яруке.
   Тем временем Исфахан потерял свое положение царской резиденции и главного научного центра. Обсерватория пришла в запустение и закрылась. Столицу перенесли в Хорасан, в город Мерв. Омар Хайям вернулся в Нишапур. Здесь он преподавал в медресе, имел небольшой круг близких учеников, изредка принимал ученых, участвовал в научных диспутах, написал трактат «Об искусстве определения количества золота и серебра в сплавах из них».
   В эти годы Хайям стал резок и замкнут, «был скуп в сочинении книг и преподавании». Очевидно, его блестящие знания, намного опередившие его эпоху, читатели и ученики могли усваивать лишь в малых долях.
   Сохранились исполненные горечи слова мыслителя:
   «.Большинство тех, которые в настоящее время имеют вид ученых, переодевают ложь в истину, не выходят из границ обмана и бахвальства, заставляя служить знания, которыми они обладают, корыстным и недобрым целям. А если встречается человек, достойный по своим изысканиям истины и любви к справедливости, который стремится отбросить суетность и ложь, оставить хвастовство и обман, – то он делается предметом насмешки и ненависти».
   Опасаясь мести духовенства, «чтобы сохранить глаза, уши и голову, шейх Омар Хайям предпринял хадж». Путешествие к святым местам в Мекку длилось тогда годами. На какое-то время Омар Хайям поселился в Багдаде, где преподавал в академии Низамийе.
   По возвращении из хаджа Хайям обосновался в уединенном доме в деревушке под Нишапуром. Он не был женат, не имел детей. Жил замкнуто, каждую минуту ожидая репрессий.
   Наиболее вероятной датой кончины Хайяма принято считать 4 декабря 1131 г. Поэт в этот день читал «Книгу исцеления» Авиценны. Дойдя до раздела «Единое и множественное», он вложил зубочистку между двумя листами и попросил позвать необходимых людей, чтобы сделать завещание. Весь день он не ел и не пил. После вечерней молитвы поклонился до земли и сказал: «О Боже, ты знаешь, что я познал тебя по мере моей возможности. Прости меня, мое знание тебя – это мой путь к тебе». И умер.
   Похоронили его в саду под грушевыми и абрикосовыми деревьями.
   Ныне над могилой Омара Хайяма в Нишапуре возвышается величественный надгробный памятник – одно из лучших мемориальных сооружений в современном Иране, воздвигнутый в 1934 г. на средства, собранные почитателями творчества Хайяма в разных странах.
   Скажете: где тут поэт? Какая часть поэта в этом универсальном гении? Поэзия и наука была сутью его жизни, и именно душа мыслителя, состоящая из этих двух великих половин, сделала его великим во всем.
   Что же касается его стихов, они до сих пор «жалят как змея». Хайям никогда не писал хвалебных од правителям. Рубаи же считались тогда чем-то вроде частушек. Хайям записывал их на полях своих трудов и в глазах современников не был поэтом.
   В Европе Хайяма-поэта «открыл» в 1859 г. Эдвард Фицджеральд. «Старик Хайям звенит, как настоящий металл», – воскликнул он. До конца XIX столетия его перевод выдержал 25 изданий. Во время Первой мировой войны рубайат был карманной книгой английских солдат.
   В 1928 г. перевел Хайяма на русский язык И. Тхоржевский. Затем последовали переводы Г. Плисецкого, В. Державина, О. Румера, Л. Некоры, Н. Стрижкова, Б. Голубева и др. Наиболее полным и совершенным признается перевод Германа Плисецкого.

СААДИ ШИРАЗИ
(между 1203 и 1210–1292)

   В России поэта прописал Есенин: «Ты сказала, что Саади целовал лишь только в грудь, подожди ты, бога ради, обучусь когда-нибудь!» Полное имя его – Мушрифаддин ибн Муслихиддин Абдулла из Шираза; Саади – прозвание (техаллус).
   Как-то Саади поджидал в книжной лавке продавца. Зашел человек и попросил «чего-нибудь из Саади». На вопрос поэта, что ему нравится у Саади, посетитель ответил: «Да он забавный парень!» Саади подарил ему книгу и отказался от денег: «Я – Саади, и выше "забавного парня" для меня награды нет!»
   Прежде чем стать «забавным парнем», поэту пришлось поскитаться по свету. Мало найдешь поэтов, кому выпало в жизни столько мытарств и кто в странствиях не опустился, а возвысился, не стал скупым на слова мизантропом, а остался шутником, изрекающим истины:
Умен ты или глуп, велик ты или мал,
Не знаем мы, пока ты слова не сказал.

   А еще он говорил: «Тот, кто не желает поднять упавшего, пусть страшится упасть сам, ибо, когда он упадет, никто не протянет ему руку». Не правда ли, мысль иная, чем у Ницше: «Падающего – толкни», да и учит иному. После его стихов тянет не к суициду, а к радостям земной жизни.
   Биография поэта до обидного малоизвестна, но ее можно восстановить по историям, рассыпанным в его произведениях, иногда как жемчуг, а чаще как зерна.
   Саади родился около 1205 г. в Ширазе (Южный Иран). Три равных периода по тридцать лет составили его жизнь – школьный, скитальческий и шейхский, а знания и странствования помогли стать «мужем истины».
   Прозвище «Саади» (т. е. Саадов) произошло от имени фарсского атабека (князя) Саада ибн-Зенги (1195–1226), при дворе которого служил муллой рано умерший отец поэта. Атабек принял участие в судьбе сироты. Когда тот подрос, отправил его в Багдадское медресе, основанное Низам-аль-Мульком.
   Юноша много учился у суфийских шейхов, проникался их аскетическими идеалами, стал членом суфийского братства. На всю жизнь он остался верен своим учителям и их идеям, а еще музыке, от которой те тщетно пытались исцелить его.
   Саади рано начал писать жизнерадостные стихи. Но в учебу и поэзию ворвалась проза жизни: лавина монгольского нашествия с востока буквально стирала Древний Восток с лица земли. В 1226 г. Саад ибн-Зенги был убит. Саади бежал в одежде дервиша и на тридцать лет покинул родину. Куда только не бросала его судьба! Сколько он сносил халатов, знают, наверное, только сбитые пары обуви. Побывал он и в далеком туркестанском городе Кашгаре, и на малоизвестном острове Киш в Персидском заливе. Но в каком бы направлении он ни шел, обязательно заворачивал в Мекку. По подсчетам, Саади был там не менее 14 раз.
   Приключения начались в Индии, где в Суменате он попал в плен к огнепоклонникам и, чтобы выжить, принял их веру.
   Но как только подвернулся удобный случай, бежал, убив камнем стражника.
   В Дамаске и Баальбеке ему, как блестящему знатоку классического арабского языка, предложили стать муллой-проповедником. Достойное было место, но «охота к перемене мест» повлекла его в дальнейшие приключения. Уединившись в пустыне под Иерусалимом, он, было, предался святой жизни, как был схвачен крестоносцами и отправлен на сирийское прибрежье, где в Триполи был принужден в кандалах рыть окопы для крепости. Там его увидел один знакомый ростовщик из Алеппо и выкупил за 10 золотых динаров. Свободным Саади был лишь по пути от стен крепости до дома ростовщика. На правах «хозяина» тот тут же женил поэта на своей безобразной и сварливой дочери.
   Спасаясь от «радостей» семейной жизни, Саади сбежал в Северную Африку. Через какое-то время он оставил и ее, пересек всю Малую Азию и очутился в родном Ширазе (1256), в единственном оазисе мирной жизни той эпохи. Позади (и вокруг) были разоренные, выжженные монголами города и селения. Преемник Саада его сын атабек Абу-Бекр Кутлуг (1226–1260) откупился золотом от вторжения чингисхановских орд и тем спас Фарс, целую область Ирана, от уничтожения, а своих подданных от смерти и рабства.
   Саади остался в Ширазе навсегда. Поселился он в подгорном монастыре на окраине Шираза, где стал вести уединенную жизнь, посвятив себя литературному творчеству. Изредка его посещали князья, вельможи и лучшие люди города. Как член суфийского ордена Накшбандийя, он поддерживал тесную связь со «столпом века» шейхом Шахбуддином Сухраварди, основателем собственной школы, и одним из величайших суфиев всех времен Наджмуддином Кубра.
   Так завершился период скитаний Саади. Скупые, почти телеграфные строки сохранившейся биографии поэта могли бы стать фабулой романа о средневековом графе Монте-Кристо, обретшем, правда, в результате скитаний не материальные, а одни лишь духовные богатства. И начался заключительный период, принесший поэту мировую славу.
   В 1257 г. Саади преподнес Абу-Бекру написанную им поэму «Бустан» («Фруктовый сад»). Ему же он посвятил и написанную в следующем году поэму «Гулистан» («Розовый сад»), по словам самого поэта, «горькое снадобье правдивых наставлений».
   Испытав на себе всю бренность мира, Саади рекомендовал мирянам жить в мире, не пристращаясь к нему, сознавая его превратность, и быть ежечасно готовым к потере земных благ. В эпоху монгольского лихолетья это не могло не содействовать славе Саади.
   После смерти Абу-Бекра в 1260 г. в княжестве сменилось шесть атабеков, а с 1284 г. Шираз подпал под власть ильханов Ирана, и вновь воцарилась смута.
   Саади скончался в Ширазе 9 декабря 1292 года. «Без даров иду к тебе, Владыка! – сказал Саади. – Я по уши погряз в грехах своих, и у меня деяний нет благих… Я беден, но надежду я таю и верю в милость вышнюю твою».
   На воротах, ведущих в сад, где находится гробница поэта, надпись: «Земля, в которой погребен Саади Ширази, источает запах любви».
   Слава Саади в странах Азии безмерна. Поэмы «Бустан» и «Гулистан» уже сотни лет формируют моральные и этические воззрения сотен миллионов людей в Индии, Персии, Пакистане, Афганистане и Центральной Азии, став для тюркской и индийской литературы образцами для подражания.
   Саади – также автор религиозно-философских «Пяти межлисов», «Тарджибанда» (цикла из 22 любовных газелей), четырех сборников газелей; есть у него еще песни, касыды, послания, притчи, «наставления царям» – всего «лирика» занимает две трети «Дивана» поэта.
   Саади стал первым персидским поэтом, которого еще в XVII в. узнали на Западе. Его произведения послужили источником многих западных легенд и аллегорий, особенно в немецкой литературе. Его поэзией восхищался Гёте. В настоящее время «Гулистан» переведен уже почти на все языки Европы и Ближнего Востока.
   Первый рукописный перевод на русский язык с немецкого «Деревной сад» был сделан еще в XVII в., а с французского в 1796 г. («Приятное и полезное препровождение времени»). В период 1826–1836 гг. отрывки из его произведений печатались почти во всех крупных литературных журналах. Наиболее полные переводы принадлежат И.Н. Холмогорову, А.А.Фету, Ф.Е. Коршу, С.И. Липкину, Н.И. Гребневу.
   Творения Саади оказали огромное влияние на корифеев поэтического слова России – А.С. Пушкина, А.А. Фета, С.А. Есенина.

ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
(1265–1321)

   Во Флоренции есть величественный памятник Данте, работы Пацци, поставленный в 1865 г. на площади перед церковью Санта-Кроче. Он всего лишь подобие другого памятника, который воздвиг себе сам поэт, – «Божественной комедии», основанием своим вонзенной в девятый ров воронки Ада, а «главою непокорной» вознесенной в Эмпирей.
   Говорят, на улицах Вероны гражданки с ужасом взирали на поэта, побывавшего в преисподней, пытаясь разглядеть на его лице и бороде следы адского пламени и пепла.
   Данте родился во Флоренции в мае 1265 г. Его прапрадед рыцарь Каччагвидо сопровождал в походах на сарацин императора Конрада III (1138–1152). Именно его, доблестного паладина, павшего в 1147 г. в бою с мусульманами, Данте называл своим «отцом» и, скорее всего, именно от него унаследовал воинственность и твердость характера. От жены прапрадеда пошло фамильное имя Алигьери.
   Алигьери владели домами и участками земли во Флоренции. Отец поэта был юристом и ростовщиком; он скончался до совершеннолетия Данте. Мать умерла, когда он еще был ребенком. В восемнадцать лет на попечении Данте остались две сестры и брат.
   Школа дала юноше начатки знаний. Поскольку университета во Флоренции не было, ему пришлось заняться самообразованием: он читал все, что придется; у правоведа Брунетто Латини научился искусству сочинять письма и трактаты по-латыни и на народном языке; овладел французским и провансальским языками и проглотил множество поэм и энциклопедий, заметно умноживших его знания более о мире искусственном, нежели реальном. Реальный же мир вторгся в его жизнь жестко и жестоко.
   Флоренцию раздирала вражда двух партий – гвельфов и гибеллинов. Гвельфы (крупные купцы, промышленники, банкиры, влиятельные юристы) были сторонниками римского папы, гибеллины (магнаты и рыцари) – германского императора. Папа и император дрались за земли, а горожане поливали земли своей кровью. Внутри каждой партии также все бурлило и кипело. В корыстной борьбе групп не ясно было, кто прав, кто виноват. Семья Алигьери всегда была гвельфской.
   К концу XIII в. гвельфы раскололись на две враждебные партии: Черных и Белых, пропапскую и антипапскую, хотя и теми и теми двигала в основном лишь алчность. Белых возглавил банкир Черки, Черных – магнат Донати, в замке которого подрастала нареченная невеста Данте монна Джемма.
   Данте примкнул к Белым. В 1285–1289 гг. он принял участие в нескольких сражениях и взятии замка Капроны.
   Лязг оружия не заглушил в его душе голос Музы. Первые образцы стихов дали Данте провансальские поэты, а прямым вдохновителем стал друг Гвидо Кавальканти, представитель поэтического направления «дольче стиль нуво». Данте примкнул к этой школе.
   Когда Данте было девять лет, на майском празднике он впервые увидел сверстницу, дочь соседа, Беатриче Портинари. Конечно же он встречал ее и позднее, но только девять лет спустя увидел ее уже замужней дамой и полюбил на всю жизнь. Поэт боготворил ее «со стороны», не выдавая своих чувств. Едва ли догадывалась об этом сеньора. Ей он посвятил свой первый сонет. Беатриче прожила очень короткую жизнь и 24 лет от роду умерла, навсегда оставив в душе поэта незаживающую рану и свет, который озарил ему путь в кромешном аду жизни и творчества.
   Чтобы как-то затушить горе, Данте обратился к трактату Боэция «Об утешении в философии». Стал посещать философские школы при флорентийских церквах и монастырях, штудировал римских поэтов и историков.
   Через три года после смерти «владычицы его помыслов» Данте опубликовал автобиографическую повесть в стихах и прозе «Новая жизнь» – о Беатриче и для Беатриче. Книга стала первым психологическим романом в средневековой Европе и лучшим сборником лирических стихов, на последней странице которого поэт обещал сказать о Беатриче то, что никогда не было сказано ни об одной женщине. Он выполнил свое обещание, посвятив ей «Божественную комедию».
   В 1298 г. Данте женился на Джемме Донати. И хотя брак был по расчету, семейство умножилось тремя сыновьями – Пьетро, Якопо, Иоанном – и дочерью Антонией.
   В 1295 г., чтобы не лишиться политических прав, Данте записался в городской цех врачей, после чего невольно окунулся в политическую жизнь: участвовал в «Совете ста», в составе посольства направлялся в другие города и к папе Бонифацию VIII, дважды избирался одним из семи приоров.
   Когда в 1301 г. Флоренцию захватил брат французского короля Филиппа IV Красивого принц Карл Валуа и власть перешла к Черным, Данте был вне Флоренции. Узнав, что он заочно приговорен к изгнанию по сфабрикованному обвинению во взяточничестве и сопротивлении папе и Карлу Валуа, он решил не возвращаться во Флоренцию. Дом его был разрушен. Жене Данте, как родственнице главы Черных Корсо Донати, удалось спасти часть имущества. Дети остались с ней. 10 марта 1302 г. суд вынес новое постановление: если Данте Алигьери вернется во Флоренцию, то пусть его «жгут огнем, пока не умрет».
   Долгие годы поэт скитался по городам и весям Италии, терпя лишения и находя временный приют у друзей и знакомых. Во Франции, в Парижском университете он с блеском выступал на публичных диспутах, удивляя аудиторию начитанностью и находчивостью.
   Приступив в 1304 г. к трактатам «Пир» и «О народном красноречии», Данте не смог завершить их. В 1309 г. в Италию вторгся с «миротворческой» целью император Священной Римской империи (Германии) Генрих VII Люксембургский, с которым поэт связывал свою мечту вернуться на родину. Данте в пылком письме «К правителям и народам Италии» призвал их поддержать Генриха, написал трактат антипапского содержания «О монархии», где настаивал на разделении церкви и государства. Церковь приговорила книгу к сожжению. В августе 1313 г. Генрих VII скончался, а с ним умерла и надежда поэта на возвращение.
   После декрета об амнистии Данте мог вернуться во Флоренцию, согласись он предстать перед согражданами у врат церкви Святого Иоанна, где он был крещен, в покаянной рубахе, со свечой в руках. Но он, конечно, не согласился. 15 октября 1315 г. флорентийская сеньория снова осудила его с сыновьями на смерть.
   Убедившись, что кровавая борьба между гвельфами бессмысленна, Данте ушел и от друзей, и от врагов, ушел из политики и стал «сам для себя своей партией». Он вообще отвернулся от мира внешнего и, по преданию, на склонах Монте Катриа, около Губбио, в гордом одиночестве, среди скал и лесов, приступил к своей «Комедии». С высоты духовной независимости, приобретенной ценой изгнания, нищеты и унижений, он творил суд над деспотией и рабством, проклинал стяжательство и земельную собственность, сводил счеты со сладострастием, гордыней и алчностью, с насильниками, сводниками, мздоимцами, лицемерами, ворами, предателями… Свои несчастья писатель воспринял как знак мировой катастрофы и, как истинный творец, замыслил произведение такого же масштаба. А.С. Пушкин считал, что оно было гениальным уже в самом замысле.
   На смену жизни политика пришла жизнь поэта.
   На склоне лет Данте нашел тихую пристань в Равенне, где вдалеке от суеты, в кругу своих детей (Джемма осталась во Флоренции), друзей и поэтов завершил свое творение из трех частей и ста песен.
   Летом 1321 г. Данте был направлен послом в Венецию для заключения мира с республикой Святого Марка. Возвращаясь по заболоченным низинам реки По, поэт заболел малярией и умер в ночь с 13 на 14 сентября.
   Тело поэта положили в греческий мраморный саркофаг, а чело увенчали лавровым венком, которого он не получил при жизни. В 90-х гг. XV в. архитектор Ломбардо построил над саркофагом ренессансный мавзолей. Флоренция не раз просила вернуть ей прах поэта, но он и ныне в Равенне.
   Сыновья Данте, Пьетро и Якопо, оставили латинские комментарии к «Комедии». «Божественной» ее назвал еще Боккаччо, хотя этот эпитет впервые появился в издании, вышедшем в 1555 г. в Венеции. После начала книгопечатания в 1472 г. вышли сразу три издания поэмы, затем еще несколько, а в 1481 г. во Флоренции первое прокомментированное издание.
   Италия с восторгом восприняла «Комедию», но Европа в последующие века охладела к ней. Чего стоила ухмылка Вольтера: «Слава Данте будет вечной, потому что его никто никогда не читает». И вдруг в период борьбы за свободу Италии Данте явился выразителем национальных устремлений, пророком единства и свободы страны. А следом и во всем мире Данте не просто стали читать, а превознесли его как кумира.
   Самый известный перевод «Божественной комедии» на русский язык сделан М.Л. Лозинским.

ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКА
(1304–1374)

   Петрарка, превыше других ставящий латинский язык, написавший на латыни в 15 раз больше строк и страниц, чем по-итальянски, сам же оспорил слова Лукреция: «Ех nihilo nihil fit» – «Из ничего и не выйдет ничего». «Ничем», «пустяками» назвал Петрарка свои стихи на итальянском языке («Канцоньере»), и именно эти «пустяки» вознесли его на поэтический Олимп. Эти стихи были посвящены Даме его сердца – мадонне Лауре.
   Как-то Петрарка увидел в церкви Лауру де Новес, жену рыцаря Гуго де Сада, предка знаменитого маркиза де Сада, и полюбил ее безответной любовью, свидетельством чего и стали «Канцоньере». Ровно через 21 год, день в день, час в час она скончалась от чумы, но осталась жить в произведениях поэта, которые еще 10 лет он посвящал ей.
   Для нас Петрарка – не просто поэт и трепетный воздыхатель, а прежде всего тот, кто на правах литературного арбитра эпохи пробил окно из Средневековья в Возрождение.
   Петрарка родился 20 июля 1304 г. в Ареццо, где нашел себе убежище его отец, флорентийский нотариус Пьетро ди сер Паренцо (по прозвищу Петракко), изгнанный из Флоренции вместе с его другом Данте – за принадлежность к партии Белых. После долгих скитаний по городкам Тосканы семья переехала в Авиньон на юг Франции, тогдашнюю столицу Европы, местонахождение резиденции папы – «новый Вавилон». Школа дала Франческо прекрасные знания латинского языка и привила вкус к римской литературе.
   В 1320 г. отец направил Франческо вместе с братом Герардо в Болонью изучать юриспруденцию. Однако она мало интересовала Петрарку, куда больше ему нравилась художественная литература. Здесь он пленился преподавательницей Новеллой д,Андреа, – женщиной настолько прекрасной, что ей приходилось во время лекций прятаться от пытливых глаз школяров за ширмой.
   После смерти отца братья вернулись в Авиньон. Юристом Франческо не стал, а вступил в духовное звание, открывшее ему доступ к папскому двору. Он сблизился с семьей Колонна, один из членов которой, Джакомо, был его университетским товарищем. Вскоре Петрарка поступил капелланом к кардиналу Джованни Колонна.
   Свое образование Петрарка пополнил путешествием во Францию, Фландрию и Германию (1332–1333), принесшим ему ряд ценных знакомств в ученом мире.
   Покровительство Колонна и литературная известность доставили Петрарке несколько церковных синекур. Устав от суетной жизни в Авиньоне, Петрарка перебрался в пригородный домик в Воклюзе, где делил кров со своим братом Герардо. Там он начал на латыни поэму «Африка» о Ганнибале и книгу «О славных мужах». Писал также лирические стихи на итальянском языке и на латыни.
   Литературная деятельность, письма, связи с папским двором и знакомства в поездках по Европе стяжали Петрарке славу латиниста и ритора. Получив приглашения из Парижа, Неаполя и Рима принять коронование лавровым венком, Петрарка выбрал Рим и 8 апреля 1341 г. по решению римского сената стал первым европейским лауреатом. В пасхальный день под звуки трубы и ликующие возгласы его облачили в пурпурную мантию короля Роберта и короновали.
   После этого поэт продолжил работу над поэмой и биографиями, над «Буколическими песнями», написал книгу-исповедь «Моя тайна», «Покаянные псалмы», несколько трактатов, поэмы «Триумф Любви» и «Триумф Целомудрия», подготовил две редакции «Канцоньере» (всего их девять).
   Летом 1347 г. Петрарка с энтузиазмом встретил восстание, поднятое в Риме Колой ди Риенцо (впоследствии подавленное), и поехал в Рим, чтобы присоединиться к нему, но увиденные жестокости восставших охладили его пыл.
   В 1348 г. чума, разразившаяся в Европе, унесла жизни кардинала Колонны и Лауры. Смерть забирала одних людей, жизнь приводила других: через пару лет Петрарка подружился с Джованни Боккаччо и поэтом Франческо Нелли. В Италии он написал еще четыре эклоги и поэму «Триумф Смерти», приступил к поэме «Триумф Славы», а также начал «Стихотворные послания» и письма в прозе.
   Из Воклюза поэт пристально следил за перипетиями общественной жизни и особенно папского двора. Когда в 1353 г. на папский престол вступил Иннокентий VI, считавший Петрарку колдуном из-за его приверженности Вергилию, он навсегда покинул Воклюз.
   Уходя от мирской суеты, Петрарка не бежал от своего времени. Страсти терзали его душу всю жизнь, и это были не только личные, но и общественные страсти – тому подтверждение канцона «Италия моя».
   Авторитет Петрарки, как выдающегося поэта и общественного деятеля, знатока античной культуры, основателя филологии, в эти годы был беспрецедентен. Европейские государи зазывали поэта к себе, осыпали почестями и подарками, спрашивали его советов.
   Петрарка не раз пользовался своим высоким статусом для влияния на политические дела. Он убеждал пап перенести свой престол в Рим, призывал императора Карла IV объединить Италию. Но все его «уговоры» были напрасны: одними пламенными призывами к национальному единству Италию было не объединить. Надежда же на то, что это сделают папы, император либо неаполитанский король Роберт, была наивна. Да и сам поэт путался: сегодня ему хотелось империи, а завтра республики. Огромные усилия приложил он, чтобы остановить войну между Генуей и Венецией, но его письма к дожам этих патрицианских республик лишь умножили его эпистолярное наследие.
   Аморфен Петрарка был и в вопросах религиозных. Неукоснительно соблюдая предписания религии, он не отказывал себе и в радостях жизни. Одобряя аскезу друзей и брата Герардо, их примеру не следовал. Не отказываясь от привилегий своего духовного сана, так и не взял на себя обязанности по спасению чужих душ.
   Отклонив предложенную ему кафедру во Флоренции, Петрарка поселился в Милане при дворе Висконти, где исполнял обязанности секретаря, оратора и эмиссара.
   В 1361 г. Петрарка покинул Милан, спасаясь от чумы. Год провел в Падуе, по приглашению семьи Каррара, где закончил работу над тремя сборниками стихов и писем.
   На следующий год он поселился в Венеции, где жила его незаконнорождённая дочь Франческа с мужем. Франческа и внебрачный сын Джованни красноречиво свидетельствовали о значительном интересе к поэту многих прекрасных дам того времени. Петрарку всегда окружала атмосфера любви.
   На склоне лет Петрарка бичевал себя за любовь к славе, вызывавшей в окружающих больше зависти, чем добрых чувств, и выше Славы поставил Время; продолжал колесить по Италии и отделывать «Канцоньере» и «Триумфы».
   Последние годы жизни Петрарка провёл при дворе Kappapa в Падуе и в своем скромном имении в Аркве, где и умер в ночь с 18 на 19 июля 1374 г., не дожив одного дня до своего 70-летия. Его нашли утром за столом с пером в руке над жизнеописанием Цезаря.
   Мировую славу Петрарке принесли «Канцоньере», выдержавшие к XVII в. около 200 изданий. Так называемый «петраркизм» (термин, введенный во Франции) проявился в большинстве европейских стран, достигнув пика в XVI в.
   Влияние Петрарки испытали Дж. Боккаччо, Т. Тассо, Ж. Дю Белле, П. Ронсар, Дж. Чосер, Л. Камоэнс, У. Шекспир, А. Ламартин, А. Мюссе, В. Гюго, Г.У. Лонгфелло, В. Ирвинг; в России Г.Р. Державин, А.С. Пушкин, А.Н. Майков.
   На русский язык Петрарку переводили И.А. Крылов, М.А. Кузмин, В.В. Левик, О.Э. Мандельштам и др.

ДЖОВАННИ БОККАЧЧО
(1313–1375)

   В 1348–1352 гг. чудовищная эпидемия чумы уничтожила треть населения Европы. Черные как уголь трупы валялись в домах, на улицах, на кораблях в Средиземном море. Трупы было некому предать земле. По благословению папы Климента VI тела бросали в реку. По словам Боккаччо, умерший от чумы человек «вызывал столько же участия, сколько издохшая коза». Люди уверовали в то, что наступил конец света. Именно чума заставила поэта посмотреть на жизнь и на литературу философически и, поймав момент, создать шедевр – книгу эротических, оттого весьма реалистических новелл – «Декамерон» (1350–1353). Семь девушек и трое молодых людей в загородной вилле устроили «пир во время чумы». В течение декады они развлекали друг друга, в том числе и рассказами, которые (сто штук) и составили книгу.
   Еще не всех погибших от чумы оплакала Европа, а «Декамерон» уже стал настольной книгой. Ее переписывали, крали друг у друга и даже принимали в заклад. Чем же так взял он современников и потомков? Всего лишь проповедью индивидуализма, главного мотива гуманистической доктрины, такого желанного для человечества, признавшего над собой не только власть Бога, но и дьявола.
   Боккаччо родился в 1313 г. предположительно в Париже. Он был незаконным сыном купца Боккаччо дель фу Келлино, известного больше как Боккачино из Чертальдо, городка к юго-западу от Флоренции. Его мать, Жанна, была француженкой, по слухам, знатного происхождения. Через три года Боккачино перебрался во Флоренцию, где продолжил работать на банкирский дом Барди. В это время мать Джованни умерла, и ребенка отвезли к отцу.
   Под руководством знатока латыни Джованни да Страда мальчик изучал «грамматику», пока отец не отвратил его от пустого занятия и не заставил заниматься «арифметикой» – искусством вести счета. Юный поэт тем временем стал сочинять стихи.
   В 1327 г. отец переехал в Неаполь, где женился и стал управляющим отделением банка Барди. Джованни, возмечтавшего о поэтических лаврах, он отдал в ученики флорентийскому купцу. И хотя психика юноши была насквозь психикой горожанина-купца, купеческое дело он не взлюбил: дух торгаша не ужился в душе поэта, в которой царил его кумир Овидий. Шесть лет прошли впустую, также как и еще шесть лет, которые молодой человек потратил по настоянию отца на изучение канонического права. Осознав, что сын туп, как пробка, отец назначил ему содержание.
   Неаполь дал Боккаччо много. Поскольку отец его был весьма влиятелен в городе и даже ссужал деньгами короля Роберта Анжуйского, Джованни был вхож во двор монарха, где наладил множество связей и пережил не одно сердечное приключение. Живой, остроумный весельчак, высокий и сильный, известный своими любовными похождениями, стихами о нимфах и амурными новеллами не мог не нравиться красавицам, изнывающим от безделья.
   Однажды в маленькой церкви Сан Лоренцо Боккаччо встретил Марию д'Аквино, вошедшую в историю литературы под именем Фьямметты. Ей посвятил он свои первые книги. Мария не долго сопротивлялась, но и недолго пробыла любовницей поэта. Ее, впрочем, как и его, привлекало разнообразие. Уязвленный изменой Боккаччо зло обличил неверную в сонете, чем зело порадовал господ и раздосадовал их дам.
   В 1339 г. дом Барди стал испытывать трудности, и Боккачино потерял много денег, Джованни же лишился содержания. Какое-то время он пытался прожить на скудный доход от маленького имения, подаренного ему отцом, но после смерти мачехи и единокровного брата по просьбе отца вернулся во Флоренцию, где стал зарабатывать себе на жизнь, работая казначеем и выполняя некоторые дипломатические поручения флорентийской коммуны. По долгу службы он объездил всю Италию.
   В 1345 г. дом Барди обанкротился, Боккачино остался не у дел и через три года скончался. После смерти отца Боккаччо наконец-то получил возможность вполне отдаться литературе.
   Во время чумы Боккаччо, хоть и видел в ней карающую руку Господню, не стал религиознее, а лишь утвердился во мнении, что удача в руках человека и надо только ловить момент. В эти годы писатель занял видное место в обществе. Он был записан в члены одного из семи старших цехов. Его республиканские убеждения остались неизменными. До конца жизни он оставался враждебен монархическому принципу («Нет жертвы более угодной Богу, чем кровь тирана»), но и не жаловал низы общества, толпу, «чернь».
   Будучи немолодым человеком, Боккаччо по-юношески влюбился во вдову, которая выставила его на посмешище. В ответ он написал «Ворон» – шедевр женоненавистничества для эпохи безоговорочной власти мужчин, признающих одну только власть над собой – женщин.
   Боккаччо стал одним из ученейших людей Италии. Знаток астрономии, греческой литературы, собиратель редких рукописей, он возбуждал в современниках любовь к изучению и знакомству с древними. Во Флоренции писатель основал кафедру греческого языка и литературы, обратил внимание общества на жалкое состояние монастырских научных библиотек.
   К пятидесяти годам здоровье писателя пошатнулось. Он ослаб, его угнетало чувство одиночества, преследовали мрачные мысли. «Тот, кто хочет быть здоровым, отчасти уже выздоравливает», – советовал он другим, но не себе.
   В 1362 г. Боккаччо принял приглашение поселиться в Неаполе при Анжуйском дворе, однако, разочаровавшись холодным приемом, уехал в отцовское имение в Чертальдо.
   В жизненных неурядицах Боккаччо поддерживала дружба Петрарки, с которым он познакомился в 1350 г., когда тот приехал во Флоренцию, да еще нежная любовь к своей незаконной дочери Виоланте, смерть которой он оплакал в латинских стихах.
   Несмотря на тяжелое состояние духа и постоянные болезни, Боккаччо, живя на скудные средства и совершенно зарывшись в книгах, в тиши Чертальдо деятельно работал над завершением своих латинских трактатов. Через какое-то время он возобновил свою «посольскую службу» во Флоренции, но уже без былой ревности.
   Стараниями Боккаччо сеньория осенью 1373 г. учредила особую кафедру для объяснения «Комедии» Данте, и эту кафедру поручила ему. Боккаччо с жаром читал публичные лекции-комментарии к поэме, но уже через несколько месяцев тяжело заболел. Окончательно подкосила его смерть Петрарки. Прервав лекции на XVII песне «Ада», он вернулся в Чертальдо, где через год скончался от водянки.
   Похоронен Джованни Боккаччо при церкви святых Михаила и Якова. Последняя фраза эпитафии стала пророческой: «Тысячи трудов всенародно славят тебя: никогда ты не будешь забытым». Памятник Боккаччо, поставленный на Сольферинской площади, был открыт 22 июня 1879 г.
   Творческое наследие Боккаччо обширно и разнообразно. Помимо «Декамерона», он написал четыре поэмы, роман и повесть, аллегорию «Амето», сатиру «Ворон», биографическую книгу «Жизнь Данте Алигьери», четыре трактата на латинском языке, исследования «Генеалогия богов», «О знаменитых женщинах», «О несчастиях знаменитых людей», множество стихотворений, письма и латинские эклоги.
   Первое издание его трудов вышло без обозначения года и места, второе в Венеции в 1471 г. «Декамерон» был переведён почти на все языки. Из него черпали образы и идеи Д. Чосер, У. Шекспир, Ж. Мольер, Д. Свифт, Ж. Лафонтен, И. Гете, Д. Китс, Д. Байрон и Г. Лонгфелло.
   Россия познакомилась с «Декамероном» в XVIII в. Позже отдельные новеллы переводил К.Н. Батюшков. Роман вдохновлял А.С. Пушкина, В.В. Розанова и других русских писателей. Классический перевод «Декамерона» осуществил в 1892 г. академик А.Н. Веселовский.

ХАФИЗ
(1320–1390)

   Гуландам, первый составитель посмертного собрания стихов Хафиза, оставил свою запись о том, что газели поэта «пробуждали волнение в высоких собраниях аристократов и в толпе простолюдинов, в местах молитвенного уединения, среди падишахов и нищих, среди ученых и невежд… Радения дервишей не удавались без его будоражащей сердце газели, дружеская пирушка теряла очарование без повторения его полных изящества слов». О поэте сохранилось много записей, но что в них правда, что вымысел, уже не различить. Да и не надо. Ведь стихи Хафиза нельзя рассечь на их мистическую и земную часть.
   Мухаммад Шамсаддин (полное имя – Хаджи Шамсаддин Мухаммад Хафизи Ширази) родился в 1320 г. в городе Ширазе. Хаджи – уважительное имя, означающее «господин», «учитель», «наставник».
   Род по мужской линии происходил из Исфахана. Его отец Бахауддин был торговцем углём и прекрасным декламатором Корана. Когда он умер, Шамсаддин был ещё ребёнком. Долги отдавать было нечем. Старшие братья разбрелись по свету, а мальчик попал на воспитание в чужую семью, где не прижился и стал подмастерьем в дрожжевом цеху. Треть заработка он платил учителю медресе, треть отдавал матери, остальное тратил на себя. Незаурядная память помогла ему к восьми годам выучить Коран наизусть и стать чтецом священной книги, за что впоследствии он получил титул «хафиз», ставший его поэтическим псевдонимом. Учитель познакомил его с сочинениями выдающихся поэтов Руми, Саади, Низами и Аттара, который впоследствии стал наставником Хафиза.
   У простого люда Шираза любимым развлечением было соперничество местных поэтов в базарных лавках (дуканах). Шамсаддин посещал дукан торговца мануфактурой и там читал стихи, не отвечавшие канонам стихосложения и вкусам слушателей. В ответ на него сыпались одни лишь насмешки.
   И тут, как водится со всеми великими поэтами, вмешалось провидение. Посетив чудотворную гробницу знаменитого отшельника, Шамсаддин всю ночь истово молился и под утро заснул на земле. Во сне ему явился старец, дал вкусить ему божественной пищи и благословил на сочинение газелей. Так юноше был ниспослан поэтический дар. Очнувшись ото сна, он сложил газель, которая принесла ему расположение слушателей и благосклонность отвергавшей его до этого красавицы Шах-Набат. В дальнейшем комментарии к этой боговдохновленной газели составили не один увесистый том.
   Вскоре Хафиза стали приглашать ко двору. Поэт принимал приглашения, но особо перед правителями не распинался, во всяком случае, уделял времени больше газелям и чтению Корана, чем панегирикам. Спустя какое-то время поэта приняли в суфийский орден (Тарика).
   Первым патроном поэта был Абу Исхак Инджу, любитель изящной словесности и пиршественного стола, покровитель наук и искусств. Хафиз общался с лучшими умами Шираза и совершенствовал свое образование. Десять лет музы и пиры не умолкали, поэт благоденствовал. Все бы хорошо, но Абу Исхак «пропировал» царство, и его на десять лет сменил жестокий и фанатичный Мубаризаддин Мухаммад. Хафиз посвятил памяти казненного Абу Исхака стихотворный отрывок (кьп^а), в котором назвал его имя в числе пяти выдающихся ученых своего времени.
   Мубаризаддин ввел «сухой закон», закрыл все питейные заведения в Ширазе, запретил увеселения, ввел «полицию нравов» – мохтасебов. Хафиз откликнулся на введение «сухого закона» газелью, в которой под маской мохтасеба вывел нового правителя:
Хоть прекрасна весна и вино веселит,
Но не пейте вина – мохтасеб не велит!
Сух верховный закон этих смутных времен.
Пей тайком, пей с умом, делай ханжеский вид.
Сядь, как дервиш, в углу, спрячь в рукав пиалу.
Нынче мир не вином – алой кровью залит.

   После Мубаризаддина на двадцать лет к власти пришел его сын Абулфаварис Шах Шуджа, который отменил «сухой закон», облегчил бремя налогов для «людей базара» и стал оказывать покровительство «людям пера». Отношения Хафиза и шаха, на первых порах замечательные, в дальнейшем сложились не самым лучшим образом. Гордыня не позволила Хафизу признать любимого шахом известного знатока шариата и поэта Имада Кирмани равным себе. Мало того, он еще жестоко высмеял его в своей газели, чем привел покровителя в ярость. Последней каплей стало своеволие поэта, осмелившегося возражать властителю. Шах Шуджа, сам не чуждый стихотворству, завидовал громкой славе Хафиза и однажды бросил ему следующий упрек: «В ваших газелях отсутствует единый лад: несколько стихов посвящено вину, несколько – воспеванию возлюбленной, остальные мистике. Это противоречит нормам красноречия», на что поэт возразил: «Ты прав, повелитель, но при всех этих пороках мои газели известны по всему свету, тогда как стихи иных поэтов шагу не могут ступить за пределы городских ворот». После этого Хафизу осталось искать прибежища в других городах Ирана. Проживание в Исфахане и Йезде разочаровали его, и он вернулся в родной город.
   К этому времени Хафиз стал столь знаменит, что правители всего мусульманского мира старались заполучить его к своему двору, однако поэт-домосед ни за что не хотел покидать Шираз, отговариваясь ссылками на здоровье и отписываясь стихотворными посвящениями. Зазывали его в Самарканд, Бухару, Багдад. Когда правитель индийского княжества Дакан, просвещенный шах Махмуд из династии Бахманидов направил поэту со своим визирем крупную денежную сумму, дабы поощрить его поездку, поэт не мог не откликнуться на приглашение. Но и тут судьба сыграла ему на руку. Отдав часть денег сестрам и раздав свои долги, поэт по пути к Махмуду остановился у друга, попавшего в беду, и оставил ему последние деньги. Едва Хафиз сел на корабль шаха, как разыгрался шторм, и поэт отказался от плавания и направил визирю газель, которую тот довел до слуха повелителя:
Как всех к себе влекут держава и корона!
Но павшей головы не стоит трон монарший.
Я вздумал морем плыть, но всех жемчужин мира
Не стоит ураган, мой парус разорвавший.

   Махмуд послал поэту щедрое вознаграждение.
   Последние годы жизни Хафиза пришлись на время правления Шаха Мансура Музаффарида, убитого в бою с монголами. Предание гласит, что Тимур, захвативший Шираз, потребовал поэта к себе. Когда тот явился в рубище дервиша, владыка обрушился на него: «Я завоевал полмира, разрушил тысячи селений и областей, чтобы украсить Самарканд и Бухару, а ты, ничтожный человечишко, пишешь: "Когда ширазскую тюрчанку своим кумиром изберу, за родинку ее вручу я ей Самарканд и Бухару"». Хафиз поклонился ему до земли и, потрясая лохмотьями, молвил: «О, повелитель мира! Взгляни, до чего меня довела моя расточительность». Его величество расхохотался и обласкал поэта.
   Умер Хафиз в возрасте 69 лет в 1390 г., похоронен в саду Мусалла в Ширазе.
   Хафиз был обладателем двух почетных «титулов» – «Сокровенного языка» и «Толкователя тайн».
   Достойно оцененные еще при жизни поэта, век спустя стихи Хафиза были провозглашены как непревзойденный образец лирической поэзии, посвященной вину, любви, розам, красоте природы, мистическому озарению, жалобам на бренность мира, стремлению к наслаждению. Во все это Хафиз первым из восточных поэтов ввел лирического героя – полнокровного, живого человека, одержимого кипением противоречивых страстей.
   Еще через сто лет был собран его «Диван». Переведенный на все европейские и многие азиатские языки, он состоит из 418 газелей и нескольких десятков касыд-панегириков, «стихотворений на случай», рубай. В современном Иране «Диван» занимает первое место по числу переизданий среди всего классического наследия.
   С начала XIX в. Хафиз вошел в мировую поэзию. О нем восторженно писал Пушкин, а Гёте он вдохновил на создание «Западно-восточного дивана».
   На русский язык Хафиза переводили А. Фет, Г. Плисецкий, Г. Семенов, А. Кушнер, И. Сельвинский, О. Румер, С. Иванов, Е. Дунаевский.

РЕНЕССАНС

ФРАНСУА ВИЙОН
(1431 или 1432 – после 1463 до 1489)

   У Вийона два биографа: он сам и правосудие. Сам он преступал закон и писал стихи, а правосудие занималось прозой его преступлений. Так, меж Сциллой и Харибдой он и провел свою жизнь. С одной стороны, отточенный, как нож, стих, с другой – уголовные дела. Вопреки мнению, гений и злодейство сошлись в одном лице. Оставим гения человечеству, но такой ли уж он был злодей? На дворе Франции смута, разор, голод. Только что закончилась Столетняя война. Все дороги «большие», и на них две категории граждан – разбойники и их жертвы. Разбойников судили судьи, среди которых разбойников было не меньше, чем на дороге. Суд скорый – не на свободу, так на виселицу.
   Искать истину бесполезно: нельзя полностью доверять ни судебным документам той поры, ни стихам поэта. Хотя до поры до времени верили Вийону, отдавшему последние свои монеты трем замерзающим голодным сиротам. Поколения читателей принимали это за чистую монету, и филологи роняли слезу умиления, пока не открыли, что «маленькими сиротами» были три парижских ростовщика.
   Тем не менее, отфильтровав муть правовых актов и «автобиографических» стихов, в сухом остатке все же можно получить хотя бы канву жизни поэта.
   Родился Вийон недалеко от Парижа между 1 апреля 1431 и 19 преля 1432 г. Его настоящее имя – Франсуа из Монкорбье, сеньории в провинции Бурбоннэ (или Лож).
   В восемь лет Франсуа потерял отца. Мать не смогла оставить его при себе, и мальчика усыновил его родственник капеллан Гийом де Вийон, настоятель церкви св. Бенедикта, которая стала для Франсуа родным домом и школой, где он изучил все необходимые науки.
   Поступив в 1443 г. на подготовительный факультет Парижского университета, через шесть лет Вийон получил диплом бакалавра, затем стал лиценциатом, а летом 1452 г. – магистром свободных искусств. С этой степени можно было начинать делать карьеру, но в крови юноши было слишком много гормонов, а пирушки, драки, столкновения с властями, пытавшимися ограничить права и вольности университета, были неотъемлемой частью студенческой вольницы. От «шалостей» студентов иногда трясло всю столицу. Одну из них Вийон изобразил в бурлескном «романе», до нас не дошедшем. Речь в нем шла о борьбе за межевой знак, каменную глыбу, которую школяры Латинского квартала дважды похищали и перетаскивали на свою территорию. Разгорелся нешуточный скандал, в котором приняло участие множество народу. Стражи порядка избили и арестовали студентов, но руководство Сорбонны решительно взяло их под свою защиту, и «героев» освободили.
   В этот период Вийон стал завсегдатаем парижских таверн и притонов. Его там любили и за пронырливость, и за озорные стихи. Он стал своим среди воров, мошенников, проституток, привлекших его своим темпераментом и могучим ритмом жизни, о котором даже не подозревали в других слоях общества. Вийон и сам мастерски воровал окорока и бочонки вина, недаром приятели прозвали его «отцом-кормильцем».
   В эти же годы он имел несколько учеников, которых обучал, надо полагать, школьной премудрости.
   Бестию и задиру правосудие, уже наслышанное о нем, не тревожило, пока в уличной стычке он не ранил священника Сермуаза. Приревновав к Вийону общую знакомую, клирик первым затеял драку прямо на паперти церкви и ножом рассек ему губу. На другой день Сермуаз от раны умер, перед смертью простив соперника, о чем осталась официальная запись. Франсуа, не искушая судьбу, тут же подал два прошения о помиловании и скрылся из Парижа в Шеврез, а затем Бурла-Рен, где нашел утешение в объятиях аббатисы монастыря Пор-Рояль.
   Через полгода Вийона помиловали, и он вернулся в Париж. Перед Рождеством 1456 г. поэт собрался поехать в Анжер к королю Сицилии и Иерусалима Рене Анжуйскому Доброму, чтобы стать его придворным поэтом. Перед этим он написал маленькую шутливую поэму – «Лэ», впоследствии названную «Малым Завещанием», где отписал свое более чем сомнительное «имущество» различным горожанам.
   Поскольку на поездку ко двору Его Величества нужны были деньги, которых у Вийона никогда не было, он вместе с тремя сообщниками (сам он стоял «на стрёме») ограбил казну теологического факультета Наваррского коллежа и, получив свою долю, 120 золотых экю, покинул Париж. В своей поэме Франсуа предусмотрительно позаботился об алиби, изобразив дело так, будто его в странствия гонит неразделенная любовь. Преступление было обнаружено лишь через три месяца и еще через два – раскрыты имена его участников.
   Судя по всему, путешествие Вийона в Анжер закончилось ничем – при дворе короля хватало своих поэтов, и он вынужден был около четырех лет скрываться в провинциях Берри, Орлеане и Дофине. Понятно, что скрывался поэт не в высшем обществе, хотя какое-то время он и находил приют при дворах феодалов и даже самого герцога Карла Орлеанского – талантливого поэта. Там он сложил знаменитую «Балладу поэтического состязания в Блуа»:
От жажды умираю над ручьём,
Смеюсь сквозь слёзы и тружусь играя.
Куда бы ни пошёл – везде мой дом,
Чужбина мне страна моя родная,
Я знаю всё, я ничего не знаю.
Мне из людей всего понятней тот,
Кто лебедицу вороном зовёт.
Я сомневаюсь в явном, верю чуду,
Нагой, как червь, пышнее всех господ,
Я всеми принят, изгнан отовсюду.

   Вийон везде был не ко двору, нигде не уживался. Тогда же он обратился с поэтической просьбой о вспомоществовании к герцогу Бурбону. Тот пожаловал поэту от своих щедрот шесть экю.
   Семь баллад, написанных в те годы Вийоном, красноречиво свидетельствовали о ближайшем его окружении. Язык, на котором они были написаны, уже через полвека никто не понимал, поскольку это был воровской жаргон.
   Летом 1461 г. за очередное преступление поэт оказался в епископской тюрьме городка Менсюр-Луар, где с ним сурово обошелся епископ Орлеанский Тибо д'Оссиньи и даже расстриг его, как бродячего жонглера (клирик Вийон не имел права заниматься этим сомнительным искусством). Из застенков Вийон вышел 2 октября по случаю проезда через Мен только что взошедшего на престол короля Людовика XI.
   Какое-то время поэт скрывался в окрестностях столицы, поскольку дело об ограблении коллежа еще не было забыто. Друзья и родственники добились для него условного помилования. Для острастки Вийона пять дней подержали в сырой камере, откуда выпустили под письменное обязательство возместить свою долю награбленного.
   На свободе Франсуа пробыл недолго. Когда он оказался замешанным в уличной драке, повлекшей за собой ранение папского нотариуса, его отправили в тюрьму Шатле и без долгих околичностей за «сумму заслуг» приговорили к повешению. Вийон подал прошение о помиловании.
   В тюрьме поэт создал свое лучшее произведение «Завещание», впоследствии названное «Большим». В поэму он включил баллады и стихотворения, написанные в разное время и по разным поводам. Самая знаменитая – «Баллада-молитва Богородице», которую Франсуа вложил в уста своей матери. А лучшей, без сомнения, является «Эпитафия», более известная под названием «Баллада повешенных». Из поэмы, пронизанной смертной тоской в ожидании виселицы, переполненной ненавистью к своим тюремщикам, жгучей обидой на женщину, посмеявшуюся над ним, воспоминаниями о голодных днях, кладбищах, приютах и притонах Парижа, предстают картины немилосердной жизни и позднего Средневековья, и самого поэта.
   Доследование установило невиновность Вийона, и 5 января 1463 г. парижский парламент заменил смертную казнь десятилетним изгнанием из города. Поэт подал в суд прошение («Балладу суду»), в котором просил предоставить ему три дня отсрочки исполнения приговора. Суд смилостивился, и запись об этой отсрочке – последнее имеющееся свидетельство о жизни Франсуа, далее история хранит молчанье.
   Достоверно известно, что в 1489 г., когда в свет вышло первое издание стихов Вийона, напечатанное парижским издателем Пьером Леве, их автора уже не было в живых.
   Следующая редакция сборника появилась в 1532 г. За полвека Вийона переиздали 32 раза, что для XV–XVI вв. было неслыханно.
   Поэтом восхищались Ф. Рабле, Ж. Лафонтен, Н. Буало, Ж. Мольер, П. Бомарше, Т. Готье, П. Беранже, П. Верлен, Ш. Бодлер. Вийона делали героем своих произведений Р. Стивенсон, Ф. Карко, в России П.Г. Антокольский и др. Среди его переводчиков на русский язык был Н.С. Гумилев. Один из наиболее признанных русских переводов – И.Г. Эренбурга.

ФРАНСУА РАБЛЕ
(ок. 1494–1553)

   «Дело не в том, чтобы быстро бегать, а в том, чтобы выбежать пораньше», – сказал Рабле и сочинил роман «Гаргантюа и Пантагрюэль».
   Однажды его направили из Ватикана со срочным посланием королю. В Лионе у него кончились деньги, а ни у кого не спросишь – миссия была тайной. Тогда он объявил, что желает поделиться с местными медиками новостями медицины из Италии. Врачи явились. Рабле просветил коллег, а потом, прикрыв двери, прошептал: «Есть старинный итальянский рецепт безошибочного яда – лучшее средство, чтобы извести монарха-тирана и всю его семью». Врачи в ужасе покинули помещение. Через час арестованного Франсуа, как страшного государственного преступника, мчали в Амбуаз прямо к Франциску I, чем изрядно позабавили и самого короля и весь его двор. Тюремщики, прокатившие мэтра за свой счет, удалились, а Рабле был удостоен королевского обеда.
   Родился будущий писатель предположительно в 1494 г. Его отец Антуан Рабле был адвокатом, владевшим в Ладевиньере, что под Шиноном (провинция Турень) загородным домом. У Франсуа было два старших брата и сестра. Мать умерла рано, и в девять лет отец отдал его учеником во францисканский монастырь Сейи. Оттуда Рабле перешел в монастырь де ла Бомет, затем в кордельерское аббатство в Фонтенеле-Конт, где он постригся в монахи в возрасте 25 лет.
   Монашеская жизнь, невежество и фанатизм, праздность и разврат монахов дали Рабле бесценный материал для его будущего романа. Сам он все это время с жаром изучал иностранные и древние языки и право, вел переписку со знаменитым гуманистом Гийомом Бюде. Монахам было тошно глядеть на «умника», который к основной заповеди францисканцев «есть, пить и спать» добавил еще и «учиться». А всякая «ересь» типа греческого языка вообще приводила их в бешенство. Они не раз обыскивали его келью и изымали греческие книги, пока Рабле не ушел из монастыря в Пуату, где сблизился с настоятелем монастыря бенедиктинцев в Майезе – аббатом Жоффруа д'Эстиссаком, ставшим на долгие годы его покровителем.
   В качестве секретаря д'Эстиссака несколько лет Рабле провел в разъездах по Франции, посетил ряд университетов, познакомился с поэтом К. Маро, богословом Ж. Кальвином, Эразмом Роттердамским.
   С разрешения архиепископа Рабле начал заниматься ботаникой и медициной и вскоре отправился в университет города Монпелье. Первое появление Франсуа на древнейшем в Европе медицинском факультете пришлось на день публичной защиты диссертаций по лекарственным растениям. Новичок пробился к кафедре и своими познаниями о различных травах настолько поразил собравшихся, что ему тут же присвоили без защиты степень бакалавра, предложив не только учиться, но и вести вводный курс комментариев к Гиппократу и Галену.
   Студент-преподаватель совмещал учебу с лекциями, после которых разыгрывал с друзьями комедии и фарсы, устраивал вечеринки; выпускал в свет учёные сочинения и «альманахи»; практиковал как врач.
   Однажды его, как самого находчивого спорщика, направили в Париж убедить канцлера Франции Дюпрэ не отменять ряд привилегий университета. Попасть к тому было не просто. Рано утром канцлера разбудили громкие голоса за окном. Выглянув на улицу, он увидел толпу, шумевшую вокруг человека в странном одеянии. Дюпрэ послал слуг узнать, что этому человеку надо. «Сдиратель коры с коров», – доложили те. Заинтригованный Дюпрэ велел узнать, что этот «сдиратель» в столь удивительном одеянии делает в центре Парижа. Рабле ответил на латыни. Послали за школяром, знающим латынь – тот ответил по-гречески. Послали за знатоком греческого – ответил на древнееврейском. Послали за раввином – он уже говорил по-испански, потом по-немецки, потом по-английски. Дюпрэ наконец велел ввести полиглота в свои покои. Тут Франсуа по-французски изложил суть дела. Канцлер, плененный умом и находчивостью собеседника, удовлетворил просьбу университета. Знал бы он, что миссионер вскоре станет не только выдающимся медиком, юристом, филологом, археологом, натуралистом, богословом, но и великим писателем ранга Гомера и Данте!
   Вскоре Рабле оставил университет и переехал в Лион, где получил должность врача местного госпиталя, переполненного больными: до двухсот человек в одной палате, иногда по нескольку больных на одной постели. Помимо врачевания Рабле занимался наукой и вовсе крамолой: на лекции анатомировал труп повешенного. Перевел на латынь и опубликовал «Афоризмы» Гиппократа. Здесь же он напечатал и первую книгу своего романа под псевдонимом Алкофрибас Назье (анаграмма его имени и фамилии), которую тут же запретили теологи Сорбонны. Однако Рабле не унялся и к августовской ярмарке 1534 г. выпустил вторую книгу.
   Однако вскоре октябрьской ночью в Париже и других городах Франции на стенах домов появились плакаты против папы и католической церкви. Запылали костры. Сорбонна настаивала на запрете книгопечатания. Многие из друзей Рабле были изгнаны либо ожидали приговора. Рабле благоразумно скрылся, а через полгода пристал к свите епископа Жана дю Белле, направлявшегося в Рим за кардинальской шапкой.
   В Ватикане Рабле испросил у папы Павла III отпущения грехов за самовольное оставление монастыря и снятие монашеского одеяния. Ему отпустили грехи и разрешили заниматься врачебной практикой. Увлекшись археологией, Рабле выпустил книгу об античных памятниках «вечного города».
   Получив должность каноника в монастыре Сен-Мор-де-Фоссе, Рабле пробыл там недолго и стал работать врачом и читать курсы анатомии в разных городах страны.
   22 мая 1537 г. в Монпелье Рабле получил высшее ученое звание – доктора медицины. Тогда же ему дали королевскую привилегию на издание своих книг во Франции.
   Через 12 лет молчания Рабле выпустил в Париже третью книгу романа – правда, не ко времени. Друга Рабле гуманиста и издателя Этьена Доле за еретические деяния повесили, а труп сожгли на площади Мобер. Рабле бежал за кордон, в Мец. Не сосчитать число его побегов и возвращений, но, главное, они позволили ему выжить, написать и издать роман. Ну а третью книгу теологи встретили с еще большей яростью.
   Вскоре умер Франциск I. На престол вступил его сын Генрих II, во всем стремившийся походить на отца. Он также дал Рабле разрешение на печатание его книг.
   Во время очередной поездки в Рим Жан дю Белле взял с собой Рабле. Проезжая через Лион, писатель передал местному издателю пролог и одиннадцать глав четвертой книги. В Ватикане балагур Рабле прослыл не просто прекрасным лекарем, но и стал всеобщим любимцем.
   Через год Рабле возвратился во Францию – к вящей радости целого лагеря его врагов. «Безбожнику среди псов и свиней», похоже, была уготована участь Этьена Доле. Хорошо, покровитель Жан дю Белле позаботился о нем, подыскав ему приход в Медоне в провинции Турень. Правда, обязанностями священника мэтр себя особо не утруждал.
   Настало время европейской известности Рабле. Научный мир признал его как выдающегося медика, а его роман стал книгой № 1. Ограждая книгу от нападок теологов, писатель переиздал ее в 1542 г., смягчив наиболее острые пассажи.
   Четвертую книгу писателя парижский парламент тут же приговорил к сожжению, а на самого Рабле посыпались доносы. Писатель распустил слух, что он якобы арестован и посажен в тюрьму, и продолжил писать пятую книгу, но завершить ее не успел – умер от болезни сердца 9 апреля 1553 г., оставив завещание: «Я ничего не нажил и у меня много долгов. Все остальное раздайте бедным». А напоследок добавил: «Закройте занавес, фарс сыгран. Иду искать великое "Быть может"». Перед смертью он снял с себя священнический сан.
   Рабле был похоронен на кладбище церкви Св. Павла.
   Современники шутили: «В преисподней теперь весело: Рабле и там насмешит». Надо сказать, что и на этом свете его книга вызывает не всегда утонченный, а подчас утробный смех. Мэтр так высоко задрал планку сатиры, что впоследствии с ней совладал, пожалуй, один лишь Д. Свифт. Не без помощи «медонского кюре» мир сегодня смеется надо всем на свете, в т. ч. и над святынями. Но это уже не вина Рабле, а наша с вами беда.
   Пятая книга появились в 1562 г.
   У Рабле не было прямых подражателей, его гуманистический энциклопедизм сумел воспроизвести в иной форме лишь М. Монтень. Вместе с тем Рабле оказал огромное влияние на Ж. Мольера, Ж. Лафонтена, А. Лесажа, Ф. Вольтера, Ж. Рихтера, О. Бальзака, А. Франса, Р. Роллана…
   Классический перевод романа на русский язык сделал Н.М. Любимов.

МИШЕЛЬ МОНТЕНЬ
(1533–1592)

   Лень и любознательность сделали его зрителем, а усердие и ум одним из главных действующих лиц эпохи. Он так и жил, внутренне чураясь всяких жизненных крайностей, а наружно достойно принимая удары судьбы. Эти две жизни Монтеня, внешняя и внутренняя, имели и две биографии: обычную – в рамках границ Франции и его жизни и вторую – литературную, претерпевшую бесконечное расширение в пространстве и во времени благодаря его «Опытам», проложившим дорогу новому литературному жанру – эссе. Бесспорно, вторая превзошла первую.
   Больше всего философ любил, удалившись в башню родового замка, читать в подлиннике латинских авторов. Терпеть не мог праздности и пороков. Страшно боялся расточительности. Его отвращала всякая жестокость – от затравливания зайца собаками до поджаривания живьем человека на костре. Против пыток он протестовал во весь голос, будучи главным, если не единственным борцом с «инстинктом бесчеловечности». Самыми важными обязанностями человека Монтень считал обязанности по отношению к самому себе и сам жил по Платону: «Делай свое дело и познай самого себя!»
   А еще он был чистоплотным человеком. В пору, когда чума и холера уносили миллионы людей, считавших, что зараза проникает в них с водой через поры, воды боялись не меньше самой чумы. Люди не мылись, не умывались годами, а то и всю жизнь, выливая на себя тонны одеколона, дабы слово «вонь» заменить изящным синонимом «запах». Монтень, не боясь осуждения в вольнодумстве (а мыться водой считалось именно «вольнодумством»), мылся.
   Какова же «земная» биография писателя и философа?
   Мишель Эйкем де Монтень родился 28 февраля 1533 г. в фамильном замке близ Бордо. Его отец, участник итальянских войн Пьер Эйкем (получивший аристократический титул «де Монтень» в конце XV в.), был влюблен в Древнюю Грецию и Рим, занимал различные выборные должности, исполнял обязанности мэра Бордо. Мать – Антуанетта де Лопез происходила из семьи зажиточных арагонских евреев.
   Монтень получил блестящее образование. До шести лет его наставником был отец, считавший латынь единственно нужным ученому и поэту языком. Учителем Мишеля был немец, не владевший французским языком. Он и слуги общались с мальчиком исключительно на латыни.
   В 6 лет Мишеля отдали в школу, затем в Гийеньский коллеж. В 21 год, закончив изучение античных авторов, философии и права в Тулузском университете, Монтень получил судейскую должность. Несколько раз ему пришлось участвовать в военных походах. Затем он занял приобретенную отцом должность королевского советника Бордоского парламента и прилежно исполнял ее 12 лет.
   Значительную роль в формировании внутреннего облика Монтеня сыграла дружба с политическим мыслителем, поэтом и гуманистом Этьеном де Ла Боэси, автором знаменитых «Рассуждений о добровольном рабстве». Ранняя смерть Ла Боэси в 1563 г. нанесла тяжелый удар Монтеню.
   В 1565 г. писатель женился на Франсуазе де Шассань; невеста принесла ему солидное приданое. Брак был по расчету, и Монтень (особенно с возрастом) охотно общался с дамами, готовыми поддержать беседу без всякой корысти.
   После смерти отца он получил в наследство родовое поместье и отказался от государственной службы. В башне замка он организовал прекрасную библиотеку и все время посвящал чтению и литературному труду.
   Варфоломеевская ночь (1572) подтолкнула его к сочинению первых эссе. «Опыты» пришли во время смуты. Именно в эти годы, когда Франция раздиралась на части, когда в ней царили несчастья и хаос, Монтень чувствовал себя цельным и гармоничным, счастливым и радостным.
   В 1577 г. Монтень перенес первый приступ мочекаменной болезни, а спустя три года отправился лечиться на воды – в Германию и Италию, заодно побывав в Австрии и Швейцарии. Плодом этого путешествия стал «Путевой дневник», опубликованный только в 1774 г. В Риме «Опыты» рассматривались цензурой курии, а Монтень был принят папой. Первые две книги «Опытов» были опубликованы в 1580 г. в Бордо; второе издание – в 1582 г.
   Писатель был лицом не публичным, хотя судьба не раз вытаскивала его из экзистенциальных глубин на шумный базар жизни. Тяжелейшие дни начались в 1582 г., когда он был назначен на двухлетний срок мэром Бордо. Сделав попытку уклониться от почетной (но бесплатной) обязанности, он вынужден был подчиниться воле короля. В первом слове Монтень сказал бордосцам: вряд ли я сгожусь, господа, на этой должности, поскольку беспечен, беззлобен, не честолюбив, не скуп, не жесток, не тверд и памяти у меня никакой. Правда, проявил себя он на этом посту с небывалой энергией, практически в одиночку защищая права слабых и тех, кто «живет только случайными заработками и в поте лица своего». Даже короля он в письмах упрекал в корыстолюбии и избирательности его правосудия, в потворстве сильным в ущерб народу.
   Прошло два года, и в разгар гражданской войны католиков и гугенотов, когда крови лилось, во всяком случае, больше, чем воды, его назначили на новый срок. Монтень употребил весь свой ум, такт и дипломатические способности на то, чтобы гасить страсти и не допускать смертоубийства. Оказавшись меж двух огней, меж двух партий и меж двух враждующих королей Франции – бывшим и будущим, католиком Генрихом III и протестантом Генрихом Наваррским, он сумел поддерживать с обоими дружеские отношения. При этом «мэр и Монтень всегда были двумя разными людьми, четко отмежеванными один от другого».
   В должности мэра Монтень ограждал интересы королевской власти, препятствуя поползновениям обоих противоположных лагерей прибрать город к рукам. Король Генрих II и вельможи уважали его здравомыслие и терпимость, его несговорчивость и неуступчивость еще и потому, что Монтень был приятным исключением из «обоймы» градоначальников – он не сделал свою почетную должность прибыльным ремеслом.
   В Бордо Монтень принял наследника престола, Генриха Наваррского, и заслужил его расположение. В дальнейшем он решительно поддержал принца в борьбе за корону, видя в нем единственного крупного политика той эпохи, способного покончить с феодальной раздробленностью страны и религиозными войнами. Будущий Генрих IV пригласил его к себе, но Монтень отказался, решив остаться «независимым».
   По окончании срока служения на посту мэра, совпавшего с эпидемией чумы, Монтень с облегчением сложил с себя нелегкие обязанности.
   Жизненный опыт первой половины 1580-х гг. вошел в «Опыты». Внеся в первые две части более 600 добавлений, Монтень написал третью и опубликовал книгу в 1588 г.
   В том же году судьба свела Монтеня в Париже с молоденькой Мари де Гурне, восторженной почитательницей его трудов. Она стала Монтеню приемной дочерью и в 1595 г. выпустила посмертное издание «Опытов».
   В жизни судьба не раз испытывала философа: в путешествиях его и обманывали, и грабили; он пережил пожар, чуму, смерть детей, на склоне лет в качестве заложника отсидел несколько дней в Бастилии.
   Последние годы жизни писателя мучили камни в почках, подагра, ревматизм, но он старался поддерживать активный образ жизни. Умер Монтень близ Бордо 13 сентября 1592 г. во время мессы.
   Популярность Монтеня давно перешагнула границы Франции. «Опыты» явились бездонным кладезем, из которого черпали идеи Ф. Бэкон, Ш. Монтескье, У. Шекспир, Б. Паскаль, Ж. Лафонтен, Р. Декарт, Д. Дидро, Ж. Руссо, Ларошфуко, Ж. Мольер, П. Корнель, Ж. Расин, Ф. Ницше.
   Эссе были переведены на русский язык в XVIII в. А.С. Пушкин, А.И. Герцен и особенно Л.Н. Толстой чрезвычайно высоко ценили их. В XX в. Монтеня переводили А.С. Бобович, Ф.А. Коган-Бернштейн и Н.Я.Рыкова.

МИГЕЛЬ ДЕ СЕРВАНТЕС СААВЕДРА
(1543–1616)

   Роман «Дон Кихот» писан кровью Сервантеса, а в его герое поселилась душа писателя – он сам в том признался: «Для меня одного родился Дон Кихот, как я для него. Он умел действовать, а я – писать. Мы составляем с ним одно тело и одну нераздельную душу».
   О жизни писателя сохранилось мало свидетельств.
   Сервантес родился в 1547 г. в небольшом городке Алькала де Энарес, в 20 милях от Мадрида. Древний рыцарский род за пять столетий постепенно обеднел. Дед писателя Хуан еще занимал видное положение в Андалусии, но отец Родриго не пошел дальше вольнопрактикующего лекаря. К кругу бедных дворян принадлежала и мать писателя. Сааведра – родовое имя Сервантесов.
   В поисках денег семья перебиралась из города в город, исколесив пол-Испании. Десятилетним подростком Мигель поступил в коллегию иезуитов, а свое образование завершил в Мадриде у гуманиста Хуана Лопеса де Ойоса (последователя Эразма Роттердамского). Из-за вечной нищеты Сервантес всю жизнь занимался в основном самообразованием.
   К концу 1560-х гг. семья окончательно разорилась. В это время кардинал Аквавива обратил внимание на опубликованный в книге де Ойоса сонет Сервантеса, обращённый к королеве Изабелле, и пригласил Мигеля в Рим, чтобы способствовать развитию юного таланта. Сервантес пешком и морем добрался до Вечного города. Главным богатством его был меч, висевший через плечо. Молодого человека ждало блестящее будущее, но, видно, была не судьба.
   Заручившись необходимыми бумагами «о чистоте крови», Сервантес, движимый патриотическими чувствами, поступил в испанскую армию, расквартированную в Италии, призванную отражать турецкую агрессию в районе Средиземного моря.
   В морской битве при Лепанто соединенный флот Священной лиги (Испании, папы и Венеции) под командованием дона Хуана Австрийского нанес турецкой эскадре поражение. В тот день Сервантес болел лихорадкой, но кинулся в бой: «Предпочитаю, даже будучи больным и в жару, сражаться, как это и подобает доброму солдату… а не прятаться под защитой палубы». В схватке Мигель получил три огнестрельные раны: две в грудь и одну в предплечье. Левая рука навсегда осталась парализованной – «к вящей славе правой руки».
   В 1575 г. Сервантес и его младший брат Родриго, служивший также в армии, получили разрешение вернуться на родину. Мигель рассчитывал в награду за службу получить должность капитана в армии.
   На борту галеры «Солнце» они отбыли из Неаполя в Испанию. Корабль был захвачен турецкими корсарами. У Сервантеса нашли рекомендательные письма на имя короля Филиппа II от дона Хуана Австрийского и вице-короля Неаполя, герцога де Созы, что сразу же подняло цену пленника. В Алжире раб был куплен свирепым Дали-Мами.
   Пленные христиане были для турок рабочим скотом. Жесточайшее обращение сменялось почтительным, если только кто-то менял веру. Со строптивыми не нянчились: отрезали уши, носы, выкалывали глаза, нещадно били палками и плетьми, морили голодом и жаждой. Организаторов неудачных побегов вешали или сажали на кол.
   Сервантес, закованный в цепи, употребил все свое нравственное влияние, чтобы удержать слабеющих рабов от перехода в магометанство. Он ободрял и утешал их, делился с ними последними крохами, кормил одних, работал за других. Для поднятия духа затевал беседы, говорил о поэзии, истории, читал собственные стихи. Задумав организовать восстание пленных, он стал подыскивать себе единомышленников из числа офицеров и испанской знати.
   За пять лет рабства неистовый «однорукий» подготовил четыре массовых побега, каждый из которых имел целью не просто спасение его участников, но и освобождение всех 25 000 невольников. И каждый раз находился предатель. Сервантес, возглавивший общество взаимопомощи, приобрел среди пленных громадный нравственный авторитет.
   Мигель сообщил домой о несчастии, постигшем его и Родриго. Старик отец тут же заложил свой клочок земли и присоединил к полученным деньгам приданое обеих дочерей. Ничтожная сумма выкупа только рассмешила Дали-Мами.
   

notes

Примечания

1

   Перевод В.В. Вересаева.
Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать