Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Человек с двойным дном

   Когда-то президент России тайно создал личный финансовый резерв в 25 миллиардов долларов. Потом на смену ему пришел другой президент, а деньги... бесследно исчезли. На их поиски была брошена группа офицеров ФСБ, в которую входил и Святослав Корнышев. В результате деньги были найдены и возвращены государству – но не все. Часть их бесследно исчезла, а куда – знал только Корнышев. Однако и сам он пропал из поля видимости. Ситуация критически осложнилась после того, как был найден труп офицера...


Владимир Гриньков Человек с двойным дном

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

   Он еще надеялся, что все обойдется, отпустят. Милиционеры были не грубые и даже, вроде бы, совестливые. В этой глуши, наверное, их все знали и они знали всех – отношения меж обитателями лесного края сложились почти родственные. Сельская милиция… Точно, обойдется.
   Объяснительную все-таки заставили написать. Он написал, как было. Как они с Клавой ехали на машине, как остановились у колодца, чтобы воды испить, и как в этом не знакомом прежде им селе подошли к ним двое пьяных до невменяемости мужиков…
   По поводу двух этих избитых мужиков милиционеры даже не предъявляли претензий – лично знали «героев». Те были известны своими подвигами. Старший из милиционеров, капитан, так и сказал:
   – Как выпьют – так бывают биты. А выпивают каждый день.
   Дело, мол, привычное. Вот и на пути проезжей семейной пары эти двое на свое несчастье оказались.
   – Я их бить не хотел, – объяснял Геннадий. – Думаю, сядем в машину и дальше поедем. А они вот прямо как на рожон…
   – Да вы не переживайте, – успокаивал его капитан. – Травм нет. Синяки да шишки – это вы еще бережно с ними обошлись.
   Он явно не собирался выгораживать местных, но и не отпускал подзадержавшихся путников. Как забрал у них паспорта и ключи от машины в самом начале – так и не возвращал.
   – Ночь на дворе, – объяснил капитан. – Куда по темноте поедете?
   Геннадий осторожно, без нажима, пытался втолковать, что и по ночи они с женой доедут – дорога им знакома; но капитан был непреклонен.
   Милиционеры занимали две комнаты в большом бревенчатом доме, где размещались библиотека и почтовое отделение. Капитан отпер ключом дверь одной из комнат. Там стоял продавленный диван, были еще хлипкие казенные стулья-инвалиды и стол со следами давнего обильного застолья.
   – Располагайтесь, – предложил капитан. – Утром поедете.
   Пожелал спокойной ночи своим непрошеным гостям. А когда выходил из комнаты, прихватил со стола телефон. И вот тогда Геннадий впервые заподозрил, что не обойдется. Напрасно он надеялся. Плохо, видно, дело.
* * *
   Они с Клавой остались наедине впервые за последние несколько часов. Там, у колодца, где Геннадий мутузил раздухарившихся алкашей, она еще была рядом, а потом подъехали милиционеры, и после этого – ни секунды уединения. Беседовали с ними порознь. С Геннадия показания снимал молоденький лейтенант, одно удовольствие было ему на уши лапшу вешать. А Клавой занимался капитан. Да что она ему могла сказать?
   – Про что капитан спрашивал? – осведомился Геннадий.
   Все-таки надо было знать. Мало ли там что.
   – Откуда едем. Где живем.
   – Ну а ты?
   – Сказала, как есть. Что за машиной в город ездили. Что к себе возвращаемся.
   Да, тут не подкопаешься. И все легко проверить. Машину только что купили, вот документы на «УАЗ». Живут в поселке Красном, в ту сторону как раз и ехали.
   – Он про прописку спросил, – сказала Клава. – Почему я в Богородицке прописана, а живу в Красном. Я сказала – у тебя. Тогда он про тебя спросил.
   А у него прописка питерская. Тыща верст от этих мест. Геннадий нахмурился.
   – Я что-то ему не так сказала? – забеспокоилась Клава.
   – А что ты ему про меня сказала?
   – Что познакомилась с тобой три месяца назад. Что переехала к тебе.
   – Кто я? Чем занимаюсь? Про это спрашивал?
   – Спрашивал.
   – А ты чего? – заметно занервничал Геннадий.
   И Клава занервничала. Геннадий представил, как она в разговоре с капитаном дрогнула. И мент наверняка заметил это.
   – Я сказала, что в твои дела не лезу.
   Вот дура!
   – Что у тебя своя жизнь.
   Идиотка!
   – А что я могла о тебе рассказать? – нервно хрустнула пальцами Клава.
   Надо было с нею все обговорить заранее, какую-то легенду отработать. Теперь уже поздно.
   – Про машину еще спрашивал, – вспомнила Клава.
   – Про «УАЗ»?
   – Да. Интересно, говорит, это вы в Красном денег на такую заработали? Я, в смысле? Он: машина-то на вас оформлена. А я говорю, что деньги, мол, твои.
   Дура!!!
   – И тогда он снова про тебя спросил. Чем ты на жизнь зарабатываешь. По бизнесу, что ль?
   Недооценивал он капитана, получается. Тот его сплавил лейтенанту, а сам за Клаву принялся. Баба – она всегда самое слабое звено и есть. И покуда Геннадий лейтенанту заливал, капитан выпотрошил Клавку, как курицу. Что-то заподозрил, поэтому и не отпустил.
   Влипли они. Вот оно, то, о чем его предупреждал генерал Захаров.
* * *
   – Ты окошко открой, – сказал капитан коллеге. – Дверь я снаружи запер, да вдруг вздумают сигануть в окно. Нам бы их не проморгать, услышать, как полезут.
   Лейтенант поспешно распахнул створки окна. Но тихо было в ночи. Только слышалась где-то далеко, в темноте, музыка.
   Капитан отправлял по факсу ксерокопии страниц паспорта задержанного им человека. Вяткин Геннадий Сергеевич.
   – Пускай проверят по учетам, – пробормотал капитан. – Как он тебе?
   – Мутный.
   – Ага, – удовлетворенно подтвердил капитан, будто и не ожидал другого ответа. – Юлил?
   – Нет, в том-то все дело. Про что ни спросишь, отвечает четко, прямо от зубов отскакивает. Как будто у него на любой вопрос ответ давно готов. А так гладко бывает только когда?
   – Когда – вранье, – сказал многоопытный капитан.
   – Точно! И видно, что он здесь чужак. Совсем не похож на наших. Он то ли из братков, то ли бизнесмен какой. Но парень тертый. Прячется, что ли?
   – Вот! – капитан поднял указательный палец. – Мне почему он показался странным? Говорит, что живет в поселке Красном. Ты там когда-нибудь бывал?
   – Так это где! – закатил глаза лейтенант. – Туда доедь попробуй! А дальше вовсе никакой дороги.
   – А я туда наведывался. Прежде, когда там лесозаготовка была, я по службе наезжал раза по четыре в год. Потом контора там закрылась, работники разъехались, и в Красном сейчас – пустыня. Я приехал туда как-то. Это года четыре назад, наверное. В общем, представь: старичье, которому некуда деваться из Красного, сбилось в два барака, живут не пойми чем. Буржуйки такие в комнатах стоят, трубы прямо в окна выведены. А вокруг разруха, как войну в кино показывают. Дома заброшенные догнивают, столбы спилили на дрова. Раз в месяц к ним приезжает автолавка. И вот среди всей этой срамоты – наш красавец, – капитан взмахнул паспортом. – Геннадий Вяткин!
   – Да с такой девахой! – поддакнул лейтенант, и в голосе его слышалась неприкрытая зависть.
   – Баба у него первостатейная. Как модель. Чтобы такой красоте в бараке пропадать в поселке Красном – тут особая причина должна быть. Веская.
* * *
   – Ты как будто чего-то испугался, – сказала Клава.
   Она испытующе смотрела на Геннадия и вроде бы даже удивлялась сделанному ею внезапно открытию.
   Геннадий промолчал.
   – Наступит утро – отпустят, – продолжала Клава, но по ее виду нельзя было сказать, что она сама в это верит.
   – Они же не просто так! – в сердцах бросил Геннадий. – Ну что им за забота, что мы по ночи поедем! У них тут не гостиница. У них ментовка! С умыслом задержали…
   – У них к тебе вопросы?
   – Ну а что я еще должен думать?!
   Клава обмерла. Он только что проговорился. К нему вопросы. Не к ним двоим. И не к ней. Именно к нему. Есть основания?
   – Ты чего-то опасаешься? – спросила Клава.
   Дернулся.
   Опасается.
   Ей показалось, что охватившая его паника нарастает.
   Внезапно шумно повернулся ключ в двери. Геннадий резко обернулся. Да, это паника. Дверь открылась, и вошел капитан. Обвел комнату быстрым цепким взглядом.
   – Вижу, что не спите, – озвучил он дежурное объяснение своему столь позднему вторжению. – Я чего хотел сказать. Воды, может, принести вам?
   – К колодцу? Я схожу! – встрепенулся Геннадий.
   И Клава, и капитан воззрились на него. Похоже, что оба они подумали об одном и том же. Побег.
   – Зачем колодец? – врастяжку произнес капитан. – В соседней комнате – целое ведро.
   А взгляд у него такой был, словно он еще больше укрепился в своих подозрениях относительно личности собеседника.
   – Да, хорошо бы, – пробормотал Геннадий. – Если бы воды…
   Капитан ушел в соседнюю комнату. Там он наполнил водой мятый металлический чайник. А когда отставил в сторону ведро, наткнулся взглядом на вековечное украшение каждой милицейской дежурной части, черно-белые плакаты из цикла «Их разыскивает милиция». С задумчивым видом разглядывал физиономии ударившихся в бега и будто пытался что-то вспомнить.
   – Там папка, – вдруг сказал он боровшемуся со сном лейтенанту. – Вот с такими старыми листовками. Посмотри-ка, может быть, увидишь нашего красавца.
* * *
   Все время, пока капитан отсутствовал, Геннадий и Клава молчали. И даже не смотрели друг на друга.
   Вошел капитан, поставил чайник на табурет, предложил:
   – Так вы зовите, если что. Мы тут рядом.
   Уходя, он запер дверь на замок.
   Влипли.
   – Проверял! – задушенным шепотом произнес Геннадий и кивком головы указал на дверь. – Теперь всю ночь будет шастать. То про воду спросит, то про хлеб, то еще про что…
   Он недобро усмехнулся. Рыскнул взглядом по сторонам. Увидел выключатель. Поднялся с табурета, погасил свет. И в залившей все пространство темноте проявился прямоугольник окна. Там, снаружи, над входной дверью неярко светилась лампочка.
   Геннадий приблизился к окну, тщательно изучил шпингалеты и петли и отступился, разочарованный. Клава молча следила за ним.
   – Тихо не откроем, – прошептал Геннадий. – Будет скрипеть, в ночи все слышно.
   – А ты бежать надумал? – поинтересовалась Клава.
   Ее изумление все нарастало.
* * *
   – Не факт, что до утра мы получим данные на эту парочку, – сказал капитан.
   – Угу, – невнимательно отозвался собеседник, занятый разбором старых, выгоревших до желтизны листовок.
   Но потом лейтенант будто что-то почувствовал, поднял голову. Капитан смотрел на него.
   – И что? – очнулся лейтенант.
   – Надо будет задержать их. Нужен повод. Как рассветет, поедешь к кому-нибудь из этих, кому Вяткин фингалов понаставил. Лучше к Колюне, он посговорчивее. Везешь сюда Колюню, он пишет заявление по факту нанесения телесных повреждений… И вот у нас есть основания.
   – Понял! – с готовностью отозвался лейтенант.
   Взял в руки очередную листовку и обмер.
   – А вот чем не основание?! – пробормотал он. – Только тут он не Вяткин!
   Со старой листовки на капитана смотрел тот самый парень, что был заперт в соседней комнате. За совершение убийства разыскивается Корнышев Святослав Геннадьевич. 1967 года рождения. Уроженец города Москвы. Может использовать документы на имя Вяткина Геннадия Сергеевича или Мухина Геннадия Алексеевича. Приметы… Владеет приемами рукопашного боя… Может быть вооружен…
   – Так вот почему я к нему прицепился! – выдохнул капитан, и вид он имел сейчас растерянный. – Мне его рожа показалась знакомой!
* * *
   Когда запрос по Вяткину Геннадию Сергеевичу, 1967 года рождения, уроженцу Чебоксар, попал в информационно-поисковую систему спецслужб, в далекой Москве на это тотчас отреагировала установленная в одном из компьютеров программа.
   Дежуривший перед монитором человек встрепенулся, вчитался в текст (Вяткин Геннадий Сергеевич…1967… Чебоксары… Немедленно сообщить…»). Это был сигнал тревоги. Дежурный связался с человеком, координаты которого ему подсказала находившаяся до недавних пор в спящем состоянии программа. Еще несколько минут ушло на уточнение информации о том, кем и откуда был сделан запрос.
   Ошибка исключается.
   Вяткин Геннадий Сергеевич, а на самом деле майор ФСБ Корнышев Святослав Геннадьевич, бесследно исчезнувший несколько лет назад, внезапно обнаружился, будучи задержан за драку в далеком селе.
   Группа захвата выехала уже через тридцать минут – пять человек в медицинской униформе на двух микроавтобусах с надписью «Реанимация». Едва выбрались из Москвы, набрали скорость и помчались по пустынной дороге, разгоняя ночную тьму вспышками мигалок.
   Старший, которого все знали как Якута, плосколицый, с характерным разрезом глаз человек, вслух водителя не подгонял, но на часы поглядывал частенько.
   Им надо успеть до рассвета. Обязательно успеть до рассвета.
* * *
   – Может быть, все еще обойдется, – сказал Геннадий. – И утром нас отпустят.
   Он сильно нервничал и уже не мог этого скрывать. Посмотрел в глаза Клаве. Она его расшифровала, кажется. Словно догадалась о том, что за ее спутником-сожителем тянется какой-то шлейф.
   Не надо с ней темнить, понял он. Клава – его единственная надежда, может быть.
   – Не удивляйся тому, что я тебе сейчас скажу, – произнес Геннадий, понижая голос до едва различимого шепота. – Ни в коем случае не говори этим… – Указал рукой на стену, за которой в эту ночь поневоле бодрствовали милиционеры. – И вообще никому. Я, похоже, влип. Ты меня ни о чем не расспрашивай, а только слушай и запоминай. Договорились?
   – Да! – с готовностью отозвалась Клава, словно давно уже ждала откровенного разговора.
   – Меня зовут не Гена. И никакой я не Вяткин. Запомни: Корнышев Святослав Геннадьевич! Повтори!
   – Корнышев Святослав Геннадьевич.
   – Так! – удовлетворенно кивнул «Геннадий». – Я дам тебе визитку одного человека. Там телефонный номер. Как думаешь, тут где-нибудь есть телефон?
   – Есть. У милиционеров.
   – Шутишь?
   – А где еще? В почтовом отделении? Надо ждать утра.
   – Черт! – прошипел «Геннадий». – Черт-черт-черт!!!
   – Гена!.. Или ты Слава? – мягко произнесла Клава.
   – Называй меня Геной.
   – Хорошо. Надо бежать, Гена.
   – Да нельзя нам бежать! Пока я у них, еще можно надеяться, что все обойдется. А если я дам деру – тогда погоня и ментовские разборки по полной программе!
   – Убегу одна я, – сказала Клава спокойно, как говорят о делах хорошо продуманных. – Причем обставим все так, будто мы с тобой поссорились. Они ведь скоро обнаружат, что я пропала. Сам говоришь: всю ночь будут наведываться, проверять. Объяснишь: закапризничала баба, психанула, сиганула в окно, и неизвестно, где искать. А они искать меня не будут, Ген. Ну куда я денусь в этой глуши? Рассветет, мол, найдем. Они тебя будут сторожить. Их ведь только двое.
   – Ну а ты-то что? – нервничал «Геннадий». – Ты – куда? В Красный?
   – Ну какие машины в Красном ночью? – сохраняла прежнее спокойствие Клава. – Туда и днем никто не ездит. Мне в другую сторону, в райцентр. Пойду по дороге. Какая-нибудь попутка подберет. А там телефон, в райцентре. Оттуда позвоню.
   Можно было диву даваться, как она все по полочкам разложила. Да и выхода другого не было, судя по всему.
   Геннадий протянул Клаве визитку. Кратко: Потапов Егор Петрович. И номера телефонов: городской московский и мобильный. Больше никакой информации.
   – Позвонишь ему, – сказал он. – Расскажешь про меня. Фамилию мою запомнила?
   – Как забудешь? Корнышев!
   – Имя-отчество?
   – Святослав Геннадьевич.
   Она сохраняла на удивление здравый рассудок. Может, и вправду все обойдется?
   – Будет о чем-то спрашивать – отвечай откровенно. Ему верить можно. Да и вообще, помочь может только он.
   Геннадий приблизился к окну, потянулся к шпингалетам. Но Клава резким движением его остановила:
   – С ума сошел?
   Она будто досадовала из-за того, что он так растерялся в эту ночь.
   – При свете я полезу? – осведомилась Клава. – Прямо к ним под окно?
   – А что я сделаю?! – озлобился «Геннадий», у которого уже начали сдавать нервы. – Лампочка на улице!
   Клава поняла, что каши с ним не сваришь. Выдернула из волос заколку:
   – На, держи! Воткнешь в розетку!
   – Так ведь убьет! – растерялся Геннадий.
   Он не пытался взять заколку в руки и таращился на нее почти с ужасом.
   – Тьфу ты! – в сердцах сказала Клава. – Ну что за мужик!
   Повела вокруг взглядом, увидела в сумраке книги на полке, выбрала из них ту, что потолще, зажала заколку между страницами так, чтобы два конца заколки торчали иглами-усами, и решительно воткнула эти усы в розетку.
* * *
   – Заходим вдвоем, – говорил капитан. – Без объяснений надеваем ему браслеты, – звякнул выразительно потертыми наручниками. – И после этого…
   Вдруг раздался хлопок и погас свет.
   – Перемкнуло! – сказал в темноте лейтенант.
   – Фонарь наш где?
   – В столе? – полувопросительно произнес лейтенант.
   Выдвигали-задвигали ящики, но ничего нельзя было разглядеть в темноте.
   – Спички твои – где? – сердился капитан.
   – Я на подоконнике оставил. Курил еще когда, – засуетился лейтенант.
   Направился к окну, проем которого едва угадывался в ночи, но наткнулся в темноте на стул с ведром воды, все опрокинул, произведя немалый шум, и от души выматерился. Добрался, наконец, до окна, на ощупь отыскал спички, собрался было чиркнуть, да замер. Почудился, видно, ему какой-то подозрительный звук.
   Отыскали фонарь, потом при его свете из сейфа достали пистолет лейтенанта; капитан чертыхался и выговаривал своему более молодому коллеге. «Оружие всегда должно быть при тебе, а не под замком!» – на что лейтенант, оправдываясь, отвечал, что дома младший брат, мол, и если пистолет хранить дома, то и до беды недалеко.
   Светом порешили заняться позже.
   – Впотьмах он не так быстро сообразит, – сказал капитан. – А тут мы ему – браслеты.
   И дальше все произошло действительно молниеносно. Вдвоем вошли в соседнюю комнату, лейтенант направил яркий луч фонаря в лицо Геннадию, который зажмурился и отвернулся; в то же мгновение капитан защелкнул наручники на запястьях жертвы. Геннадий дернулся, но было уже поздно.
   – Сиди тихо, паря! – сказал капитан и никакой деликатности теперь в его голосе не угадывалось.
   А тут еще в руке у лейтенанта Геннадий увидел пистолет.
   – Вы чего, мужики?! – спросил он дрогнувшим голосом, и взгляд его заметался.
   Он сейчас был похож на приговоренного к смертной казни, который хотя и помнил о вынесенном ему приговоре даже во сне, и ожидал казни ежесекундно, а все надеялся на то, что не сегодня, не сейчас. Но вдруг явились палачи, и в мгновение наивные надежды на спасение рассыпались в прах.
   – Задерживаем тебя, – сообщил капитан. – Официально.
   – За что?!
   – Мужик, которому ты подбил глаз, пришел и написал заявление. Обязаны отреагировать.
   – Он же первый начал!
   – Разберемся, – трафаретно ответил капитан. И впору было ужаснуться, потому что за равнодушием этого служаки угадывалась неприглядная картина происходящего: завертелись, заскрипели колесики государственной машины, и с каждым оборотом шестеренок все меньше оставалось надежды на спасение.
   – А женщина где?! – неприятно удивился лейтенант, шныряя по углам лучом фонаря.
   – Поссорились мы с ней, – поспешно сообщил Геннадий.
   – Ну и чего? – метнулся лейтенант к окну, которое, как он с запозданием обнаружил, было распахнуто.
   – Ну и сбежала, – в тон лейтенанту ответил Геннадий. – Ушла, в смысле. Вылезла в окно. Тут она где-то. Куда пойдет в ночи?
   – Ладно, – сказал капитан. – Отыщется.
   Он понимал, какую птицу поймал. За этого красавца начальство простит сбежавшую бабу. Да и куда ей тут, действительно, бежать? Как рассветет – объявится.
   – В общем, теперь бы тебе, паря, свое положение не ухудшить, – сказал капитан наставительно. – Потому рекомендую: веди себя прилично, не козли. Может, все еще и обойдется. Колюня этот, который заявление на тебя написал, к утру проспится, а там всяко может быть. Если он пустой, без денег, а у него сушняк, тут, можно сказать, тебе и карты в руки. Дашь ему сотнягу, он заявление и заберет. Еще добавишь, он тебе и вовсе отпишет собственной рукой, что претензий не имеет.
   Он опутывал Геннадия словесами, буквально гипнотизировал, лишал воли; и когда задержанный проникся, капитан манящим голосом гипнотизера произнес:
   – Иди ко мне!
   Звякнул чем-то в темноте, но даже этот звук не насторожил «Геннадия». Поднялся и приблизился. Капитан потянул к себе задержанного за «браслеты», снова чем-то звякнул, и только теперь Геннадий обнаружил, что второй парой наручников надежно пристегнут к металлической скобе, торчащей из стены.
   – Это зачем?! – всполошился Геннадий.
   – Не ждать же мне, пока ты дашь деру, – сказал капитан. – Подруга твоя сбежала, да если еще и ты…
   – Я не сбегу! – клятвенно пообещал Геннадий, но клятва его прозвучала до неприличия неискренне, потому что в это самое мгновение он понял, что оплошал, когда не полез в окно вслед за Клавой.
   Надо было драпать. Черт с ними, с паспортами, которые оставались у ментов. А он тогда еще надеялся, что обойдется…
   И только он об этом подумал, жизнь его догадку тотчас подтвердила.
   – Смотрите! – позвал коллегу лейтенант.
   Луч фонаря высветил женскую заколку, торчащую из оплавленной розетки.
   Теперь уже сомнений не оставалось. Какая там семейная ссора!
   – Все понятно, – сказал капитан. – Побег!
* * *
   Пока лейтенант возился с пробками, восстанавливая освещение, капитан успел осмыслить произошедшее.
   В район, понятное дело, доложить надо немедленно. Что сами тут на месте, мол, разобрались, даже без проверки по учетам. Похоже, что задержан находящийся в розыске убийца. С ним женщина была, но сбежала. В подробности пока не вдаваться. Может, и хорошо, что сбежала. Оставайся она у милиционеров в руках, из района, может быть, поступила бы команда незамедлительно доставить подозрительную парочку. А как везти этого убийцу в ночи? Здоровый бугай. Такой и в наручниках, ежели начнет бушевать в милицейском «УАЗе», разнесет машину к чертовой бабушке.
   А теперь из-за сбежавшей бабы никого везти не надо, а надобно, наоборот, из района вызывать подмогу. Чтоб прочесать окрестности и отыскать беглянку. Ну, и убийцу под конвоем отвезти в район.
   Вспыхнула лампочка под потолком, и капитан перевел дух. Со светом – оно спокойнее как-то. Не так тревожно.
   Задержанный сидел перед капитаном, и был он явно подавлен происходящим. А ведь колоть его надо, понял капитан. Пока он в растерянности. Пугнуть его посильнее. Может, и будет какая польза.
* * *
   Когда миновали райцентр, Якут в очередной раз сверился с картой. Оставалось преодолеть еще около сорока километров до нужного им села.
   Дорога была пустынной, ни одной машины навстречу. И вокруг – ни жилья, ни огонька. Вскоре пропала и мобильная связь, телефоны «врачей» не могли обнаружить ни одной станции поблизости. Глушь.
   – Останови! – приказал Якут водителю.
   Машины реанимации скатились на обочину.
   – Топор есть? – спросил Якут.
   – Есть, – кивнул водитель.
   – Руби столб!
   Телеграфные столбы тянулись вдоль дороги. Деревянные, полусгнившие, они, похоже, доживали свои последние годы. Отыскали столб потрухлявее и за десять минут его подрубили. Столб обрушился на землю, обрывая телефонные провода.
* * *
   Оставив задержанного под присмотром своего коллеги, капитан отправился в соседнюю комнату – звонить в район. Телефон молчал. Поскольку и прежде связь подолгу, бывало, отсутствовала, капитан не придал этому значения. Может, оно и к лучшему. А то не ровен час, поступит команда доставить задержанного. Уж лучше здесь пускай сидит, как собака на цепи. На цепи надежнее.
   Капитан взял папку с бумагами. Вернулся в комнату, где задержанный встретил его полным тревоги взглядом, и сел на стуле так, что их с Геннадием теперь разделяли метра два, не более.
   – Протокол оформим, – сообщил капитан. – Задержание, в смысле.
   И действительно выдернул из папки нужную бумагу. Геннадий, наблюдая за манипуляциями собеседника, мрачнел все больше.
   – Фамилия! – требовательно произнес капитан. – Имя! Отчество!
   И уже был готов записывать.
   – Вяткин Геннадий Сергеевич! – мгновенно отреагировал Геннадий.
   Капитан ничего записывать не стал, посмотрел на собеседника недоверчиво. Под этим его взглядом Геннадию было очень неуютно.
   – Ответ не принимается, – сказал капитан.
   – Почему? – несмело спросил Геннадий, как спрашивает своего учителя вдруг оробевший школьник.
   – Потому, – ответил капитан. – Фамилию настоящую сам назовешь или мне ее тебе напомнить?
   Геннадий запаниковал.
   – Чего-то я не понимаю, – признался он заискивающе.
   Тогда капитан выдернул из папки следующий листочек, поднес к глазам и прочитал вслух, с расстановкой:
   – Корнышев… Святослав Геннадьевич… Одна тысяча… девятьсот… шестьдесят… седьмого… года… рождения…
   Капитан поднял глаза на собеседника. Далее Геннадию отпираться было бессмысленно. Все написано на его лице.
   – Тебе такая фамилия известна – Корнышев? – спросил капитан.
   Геннадий никак не мог решиться.
   – Не юли, – посоветовал капитан голосом человека, которому известна вся подноготная.
   – А вы кто? – приглушенным голосом спросил Геннадий. – Вы свои, что ли? С вами связались?
   – А как же, – подтвердил капитан, мгновенно сообразив, что тут главное – все подтверждать и со всем соглашаться.
   Взгляд Геннадия метался от милиционера к милиционеру. Лейтенант вовремя подыграл своему коллеге, состроив многозначительную мину.
   – А доказать? – начал было Геннадий, но мысль свою не успел развить.
   Капитан был наготове.
   – Уроженец… города… Москвы, – зачитал он следующую фразу из текста листовки, которую держал в руках. – Совпадает?
   И снова требовательно посмотрел на собеседника. Деморализованный продемонстрированным ему необыкновенным фокусом, Геннадий непроизвольно кивнул в ответ.
   – Разыскивается, – прочитал капитан.
   Геннадий воззрился недоумевающе.
   – За совершение, – продолжал капитан.
   Геннадий растерянно захлопал глазами, вдруг догадавшись, что где-то дал маху.
   – Убийства, – с выражением поставил жирную точку капитан.
   Поднял голову. Ни жалости в его взгляде не угадывалось, ни участия. Пощады от него не жди.
   – К-какого убийства?! – ужаснулся Геннадий.
   – Тихо сиди! – повелительно произнес лейтенант и накрыл ладонью лежащий на столе милицейский «макаров».
   – Подруга твоя – где? – мгновенно подключился капитан.
   Геннадий растерянно хлопал глазами.
   – Вы шутки шутите? – наконец дозрел он. – Вы кто такие? Чего нужно?
   – Ты – Корнышев?
   – Ну да!
   – Чем можешь подтвердить?
   – В принципе, ничем. Если только мое начальство…
   – Начальство далеко, – оборвал капитан. – Подруга твоя может подтвердить?
   Ну что она подтвердит? Сама не в курсе. Но никаких других вариантов у Геннадия в этот момент не было, и он на всякий случай кивнул. Ловушка захлопнулась.
   – Так где ее искать? – быстро спросил капитан.
   – В район она поедет.
   – Зачем?
   – Звонить.
   – Кому? Своим?
   – Так точно.
   – Зачем? Помощи просить?
   – Ага.
   – А кто это – свои?
   – Ну, начальство, – ответил неопределенно Геннадий.
   – Ладно, разберемся. Сюда иди, – поманил капитан лейтенанта за собой.
   Вышли в коридор. Капитан встал так, чтобы видеть задержанного. Заговорил, понизив голос до шепота:
   – Садись в машину, дуй по дороге в сторону района. Баба эта попутку будет ловить, если я все правильно понял. Бери ее и привози сюда. Может, она тоже при делах, с ним заодно. Давай, шевелись, а я этого буду раскручивать. Пока он не пришел в себя.
* * *
   Здесь не было уличных фонарей, и свой путь Клава прокладывала наугад. Сначала ей приходилось нелегко, и однажды она едва не упала, но когда вышла на асфальт шоссе, воспрянула духом. Она не сразу сориентировалась, в какую сторону ей идти, побрела в надежде кого-нибудь увидеть, но село будто вымерло. Ни в одном из домов, мимо которых она проходила, не угадывалось ни огонька.
   Потом она увидела колодец. Кажется, тот самый, рядом с которым они с Геннадием так некстати остановились. Значит, в правильном направлении идет. И едва Клава об этом подумала, как увидела людей. Едва различимые в темноте, они сидели на лавочке у дома. Два силуэта. Клава поостереглась в ночи подходить к ним близко, спросила, не сходя с дороги:
   – Скажите, пожалуйста, райцентр – в той стороне?
   Один человек вдруг поднялся и направился к ней нетвердой походкой. Он явно был пьян. Перетрусившая Клава попятилась.
   – Колюня, гля! – раздался в ночи изумленный возглас. – Баба эта… Ну, мужика того…
   Пьяный был уже близко, и Клава его тоже признала – один из той незадачливой парочки, избитой днем Геннадием.
   Женщина бросилась наутек.
   – Стой! Хуже будет! – мстительно хрипел сзади преследователь.
* * *
   – Как давно живешь в Красном? – спросил капитан.
   – Прилично, – неопределенно ответил Геннадий.
   – Прятался?
   – Ну, вроде того.
   – На гастроли выезжал?
   – В смысле?
   – Деньги – откуда? Жил ты на что?
   – Деньги – не проблема, – отмахнулся Геннадий.
   – Я вижу. Оружие у тебя есть?
   – Ружье… У соседа всегда можно взять…
   – Где?
   – В Красном.
   – А своего ствола нет?
   – Нет. Разрешение надо получать. Морока!
   Капитан понимающе усмехнулся. Тут большинство не имело документов на оружие.
   – А с собой? – cпросил он. – Может, в машине спрятал ствол?
   – Нет.
   – А если я поищу?
   – Ищите, – пожал плечами Геннадий.
   Похоже, он действительно без оружия.
   – Я не пойму, к чему все эти разговоры, – сказал задержанный.
   – И даже не догадываешься?
   – Нет.
   Капитан только теперь развернул к собеседнику лицевой стороной листок, который держал в руках. Сверху крупно: РАЗЫСКИВАЕТСЯ. Ниже текст: «За совершение убийства разыскивается Корнышев Святослав Геннадьевич…» И фото.
   – Это что?! – дрогнул Геннадий – Откуда?!
   – Оттуда, – сбалагурил капитан, удовлетворившись произведенным эффектом. – Хочешь, я тебе явку с повинной оформлю?
   – Какую явку? Ты сдурел?! – рванулся Геннадий, но наручники его не пускали. – Ты знаешь, кто я?!
   Капитан вдруг раскрытой ладонью ткнул собеседника в лицо, Геннадий плюхнулся на скамью и его голова впечаталась в бревенчатую стену.
   – Сиди смирно, – посоветовал капитан. – Так я насчет явки с повинной…
   – Капитан! Ты меня не трожь! Тебе за меня голову открутят!
   – Кто?
   И было видно, что капитан нисколько не испугался. Геннадий окончательно уверился в том, что дал маху. Мент этот не в курсе. На понт взял.
   – Ты не представляешь, что начнется, если хотя бы волос упадет с моей головы! – сказал Геннадий. – Когда за мной приедут… Может, уже и едут…
   – Кто?
   – Кто надо. И вот когда они приедут… Когда здесь появятся…
   – И что будет? – никак не хотел пугаться капитан.
   – Тебя размажут! – сказал Геннадий. – В порошок сотрут!
* * *
   Клава метнулась прочь с дороги. Когда оглянулась, увидела: ее преследуют двое. Падали в темноте, чертыхались, но не отставали. Клава добежала до колодца, схватила железное ведро, посаженное на цепь, и когда первый из преследователей добежал до нее, ударила что было силы. Ведро, утяжеленное снизу металлическим кольцом, оказалось грозным оружием. Мужик опрокинулся навзничь, будто с разбега ударился о столб. Его собутыльник в нерешительности остановился.
   Тем временем в темноте полыхнуло светом фар. Автомобиль не проехал мимо, а развернулся и встал поперек дороги так, что освещал теперь троицу у колодца.
   – Опаньки! Опять? – раздался мужской голос, и из темноты к колодцу вышел лейтенант.
   Поверженный Клавой пьяница замычал и попытался встать. Его лицо было залито кровью, а сам он вряд ли что-либо соображал. Удар был сильный.
   – Чего такое? – неприятно удивился лейтенант.
   Он уже обрадовался тому обстоятельству, как быстро отыскалась Клава, и вдруг такое неожиданное препятствие.
   – Чего же ты на приключения нарываешься? – сказал с досадой лейтенант. – По два раза в день.
   Склонился над окровавленным мужиком. Теперь еще с этим возиться. Не бросать же его. Приложили крепко.
   На дороге вдруг остановились две машины. Лейтенант всмотрелся, удивленный. Микроавтобусы с красными крестами. Таких лейтенант в здешних местах и не видел. Захлопали дверцы, несколько человек одновременно направились к колодцу, и когда вышли на освещенное место, лейтенант понял: врачи.
   – Здравствуйте! – сказал лейтенант. – Медицина?
   Он никак не мог связать в сознании односельчанина с разбитым в кровь лицом и этих крепких докторов. Не к нему же они приехали? Но даже если мимо проезжали…
   – Не взглянете? – предложил лейтенант и показал рукой на мужика с разбитым лицом.
   – А вы кто будете? – спросил один из медиков, тот, кто был похож лицом на представителя северных народов.
   – Я участковый здешний, – ответил лейтенант, не то что внутренне оробев, а будто признавая право незнакомца задавать вопросы и получать ответы.
   Какое-то напряжение исходило от этих людей.
   – Мы по срочному вызову, – сказал Якут. – И отвлекаться не имеем права. Но если милиция просит… У вас удостоверение есть?
   – Конечно.
   Лейтенант с готовностью извлек удостоверение из кармана.
   – Вы нас поймите, – сказал Якут. – У нас вызов. И если милиция у нас помощи просит – еще куда ни шло… А у вас тут отдел милицейский? Или вы один?
   – Нас двое. Я и капитан Колосков Андрей Андреич.
   – Он с вами?
   – Нет. Там, в кабинете, – показал лейтенант в темноту. – Где почта. У нас там милицейский пост.
   Лежащий на земле пьяный снова замычал.
   – Так вы посмотрите? – спросил лейтенант.
   – Конечно, – невнимательно отозвался Якут, будто отмахнулся. – Тут такое дело, лейтенант… Мы за пациентом за своим приехали издалека…
   Пьяный вдруг захрипел, закашлялся, будто захлебывался собственной кровью. Лейтенант отвлекся.
   – Витя, посмотри! – указал на пьяного Якут.
   Один из его спутников направился к лежащему на земле человеку. А Якут вытянул из кармана фотографию.
   – Наш пациент сбежал, – сказал он. – Из психушки. Очень опасен.
   Развернул снимок так, чтобы фары машины его освещали. На снимке был Корнышев. Лейтенант, увидев изображение на фотографии, не смог сдержать изумления.
   – Да он у нас! – воскликнул милиционер.
   Склонившийся над пьяным человек по имени Виктор резко распрямился и от этого движения из-под его одежды на землю вывалился пистолет. И тогда нелепая и необъяснимая картина появления в ночи странных врачей на двух машинах реанимации в мгновение обрела в голове лейтенанта законченный и правдоподобный вид.
   Не врачи! Враги!!! Приехали своего спасать…
   – Стоять!!! – заорал лейтенант и рванул пистолет из кобуры. – Стреляю на поражение!
   «Врачи» оказались все до единого с оружием, и хотя лейтенант успел выстрелить первым, выпущенная им пуля никого не задела, а в следующие десять секунд его изрешетили в три ствола.
   В селе поднялся собачий переполох. Заслышав остервенелый лай, Якут сказал с досадой:
   – Не получилось тихо… Поехали! Скорее!
   – А с этими что?
   Оставались еще двое пьяниц.
   – А баба где? – неприятно удивился Якут. – Вроде, была.
   Исчезла. Растворилась в ночи.
   – Кончай их! – зло сказал Якут. – И поехали!
   Он пошел к машине. У колодца громыхнули выстрелы.
* * *
   Геннадий смотрел на капитана волком.
   – Я с тобой говорить не буду, – сообщил он капитану. – С тобой поговорят те, кто за мной приедет.
   В это время в ночной тишине захлопали выстрелы. Капитан крутанулся на стуле, разворачиваясь к окну, и превратился в слух. Недолгая пауза – и снова выстрелы. Капитан бросился к окну. Лаяли собаки. Где-то хлопали дверцы машин. Потом – шум двигателей. Капитан резко обернулся, спросил:
   – Твои примчались?
   – А хотя бы и мои, – ответил Геннадий мстительно.
   Ему не верилось, что помощь поспела так скоро, но очень уж хотелось уесть капитана.
   Капитан потянулся к кобуре, да так и замер, разглядев в темноте странные голубые сполохи, похожие на далекие грозовые разряды. Но почти сразу сообразил, что это мигалки спецмашин. Два автомобиля «Скорой помощи» появились одновременно из-за деревьев и остановились прямо под окнами, слепя капитана светом фар.
   – Вы милиция? По нам стреляли! – крикнул человек в униформе врача «Скорой помощи», буквально вываливаясь из машины.
   – Кто? – спросил капитан и достал пистолет из кобуры.
   – Человек в милицейской форме!
   Этот ответ поставил капитана в тупик. Слишком невероятно. Секундная заминка едва не стоила ему жизни. Тот, кого он принял было за врача, уже приблизился, вдруг вскинул руку, и направленное на него оружие капитан увидел в самый последний момент. Раздался выстрел. Капитан опрокинулся на пол и пополз к двери, не сводя взгляда с окна. Захлопали дверцы машин. Топот ног. Крики:
   – Там Корнышев! Я его видел!
   – Якут! Мент живой!
   – Осторожно!
   – Не стрелять!
   Гулкие шаги на деревянном крыльце. Капитан выкатился в коридор. Распахнулась входная дверь. Капитан выстрелил без предупреждения. Дверь захлопнулась.
   Крики:
   – В коридоре!
   – Кто-нибудь его видит?
   – Нет!
   Вдруг звякнуло стекло в соседней комнате. Капитан понял: полезли! Пальнул дважды неприцельно. По-прежнему никто не стрелял в ответ.
   Капитан заполз в комнату, добрался до телефона, сгреб телефонный аппарат на пол, поднес трубку к уху. Тишина. Нет связи. Не вызовешь подмогу.
   Тем временем снаружи случилось оживление. Наблюдающий за окнами «врач», увидев манипуляции капитана с телефоном, привлек к себе Якута, зашептал на ухо:
   – Они порознь! Корнышев и мент! В разных комнатах!
   Теперь можно было убивать капитана, не боясь зацепить ненароком Корнышева.
   – Капитан – здесь? – показал на распахнутое окно Якут.
   – Да!
   Якут, пригибаясь, подбежал к окну. На бегу выдернул чеку из гранаты. Под окном замер, обернулся к своему товарищу, будто спрашивая взглядом, там ли по-прежнему капитан. «Врач» кивнул. Якут бросил гранату в окно. Граната влетела в комнату и покатилась по полу. Докатилась до канистр с бензином, которые здесь хранил запасливый лейтенант. Капитан едва успел выскочить в коридор, но и это его не спасло. Взрыв был слишком сильный, будто внутри дома вырос огненный шар. Полыхнуло нестерпимым жаром. Якута швырнуло на землю. Его одежда тлела. Вскочив на ноги, он оценил размеры бедствия. Уже половина дома была охвачена огнем. Внутри слышались страшные крики горящих заживо людей. Не раздумывая, Якут бросился к дому, но товарищи были начеку, сбили его с ног, удерживали, хотя это стоило им немалых трудов, а Якут бесновался:
   – Корнышева спасайте!!! Нам всем хана, если что-то с ним случится!!!
   Водитель реанимобиля спешно поливал ватное одеяло водой из канистры. Остатки воды вылил на себя. Замотался в одеяло, полез в окно, из которого рвались в ночное небо языки пламени. И почти сразу вернулся. Прохрипел:
   – Кранты! Он прикован! Там наручники! И прямо к стене!
   – Топор!!! – орал Якут исступленно. – Руби!!!
   Водителю передали топор.
   – Руби!!! – бесновался Якут. – Я разрешаю!!!
* * *
   Клава нырнула в спасительную тьму в тот момент, когда у колодца случилась суматоха. Она бежала по траве, наткнулась на забор, приняла левее и скоро оказалась на дороге. Бежала что было сил, до окраины села ей оставалось всего ничего, когда сзади по ней стеганул неяркий луч. Остановилась, пытаясь сообразить, бежать ли ей от дороги прочь и прятаться или тут на дороге ее спасение.
   Это был одинокий мотоциклист. Без шлема. Почти мальчишка. Наверное, возвращался со свидания. Клава бросилась ему навстречу.
   – Ты в райцентр?
   – Да.
   Она даже не стала его ни о чем просить. Плюхнулась без спроса на сиденье позади мотоциклиста, вцепилась в него, чтобы не упасть.
   – Вы выстрелы слышали? – спросил мальчишка.
   – Да.
   – Пьяные, наверное.
   – Наверное.
   И больше они за всю дорогу не проронили ни слова. Только ветер свистел в ушах да рычал и захлебывался изношенный двигатель старого мотоцикла.
   Уже в райцентре, когда замелькали огни редких фонарей, мальчишка сбросил скорость и поинтересовался:
   – А вам где здесь?
   – Где телефон.
   Мальчишка остановил мотоцикл и достал из кармана простенький мобильник.
   – Вам позвонить?
   – А здесь работает?
   – Здесь уже работает. А там, в селе, нет.
   Оказывается, она могла звонить уже пять минут назад. Или даже десять. Еще на подъезде к городу. Клава взяла в руки визитку. Потапов Егор Петрович. Сколько сейчас часов в Москве? Тоже ночь.
   Потапов спал, конечно. Когда он ответил, у него был голос человека, только что разбуженного.
   – Алло…
   – Мне нужен Потапов!
   – Я!
   И Клаве почудилось, будто она видит, как этот самый Потапов встрепенулся.
   – Корнышев Святослав Геннадьевич – вам такой знаком?
   – Да! Вы кто?
   – Это не важно. Слушайте внимательно. Он задержан милицией. Просил связаться с вами и сообщить.
   – Адрес! Где он?!
   Клава подробно рассказала, где искать Корнышева.
   – Но он в порядке? – спросил Потапов. – Он жив-здоров?
   – Там были выстрелы! Вы понимаете? Там стреляли!
   И тогда Потапов отключился, будто с этой самой секунды Клава перестала для него существовать.
* * *
   Первым делом Потапов связался с генералом Захаровым. Тому не надо было ничего долго объяснять.
   Корнышев задержан… Милиция… Выстрелы…
   Эта информация была как спусковой крючок. Щелк! И механизм пришел в движение.
   – Егор, это начало, – сказал Захаров. – Это не просто так. Срочная эвакуация Корнышева! Возьми с собой Ныркова.
   Через сорок минут вертолет забрал Потапова с одной из вертолетных площадок на МКАД, предусмотрительно оборудованных на случай нештатных ситуаций. Сегодня ситуация была – нештатней не придумаешь. Готовились к подобному, ожидали, варианты прорабатывали, а все равно прозвучало как гром среди ясного неба.
   В вертолете, кроме Ныркова, были еще пять человек в камуфляже. Бронежилеты, сферы, штурмовые стволы, две снайперских винтовки…
   – Кто старший? – крикнул Потапов.
   За грохотом двигателя его слова вряд ли кто расслышал, но поняли все. Крепыш с соломенными волосами поднял руку. Потапов жестом поманил его к себе, и Нырков – тоже. Втроем склонились над картой, которую в руках держал Потапов.
   – Он здесь! – кричал Потапов и тыкал пальцем в одну и ту же точку на карте. – Там село! Пятьсот жителей! Милицейский пост! Два мента! Я уточнял, пока до МКАДа ехал! Скорее всего, у себя они его держат! – Достал из кармана фото Корнышева и положил поверх разбегающейся на карте паутины дорог. – Наша задача – принять его бережно, чтобы ни один волос с головы не упал!
   Нырков взял фотоснимок в руки, всмотрелся, потом спросил у Потапова:
   – Он – кто?
   – Мой подопечный! Я с ним на связи был несколько лет!
   – Так это его мы прикрывали?
   – Ага!
   Нырков выразительно посмотрел на собеседника. Надо же, мол, работали все эти годы вместе, а фото этого молодца, из-за которого службу несли и днем, и ночью, Нырков только теперь увидел. Тут Потапов лишь пожал плечами. Служба, мол. Секретность и все такое. Сам должен понимать.
   Пока Нырков и Потапов общались, командир спецназовцев сидел истукан истуканом. И только когда о нем вспомнили, он ожил.
   – А что с ментами? – спросил спецназовец. – Жестко?
   – Жестко можно! – кивнул Потапов. – Но лучше, если без крови!
* * *
   Кровь Геннадий терял стремительно. Культю впопыхах перетянули жгутом.
   – Скорее!!! – орал Якут.
   Обгоревшего, неподвижного в беспамятстве Геннадия положили на медицинскую каталку и едва ли не бросили ее в салон реанимационного автомобиля. Проблема была в том, что в «бригаде врачей» не было ни одного медика. Кто бы мог подумать, что так обернется? Подстелили бы соломки.
   – В райцентр! – скомандовал Якут. – Там больница!
   Пока мчались по селу, Якут елозил пальцем по карте. Глушь. Одни деревушки вокруг. Названия некоторых подчеркнуты пунктиром. Значит, там уже и жителей нет. Вся надежда на райцентр. Если Корнышеву не смогут помочь в местной больнице, тогда хана.
   Якут взял в руки досье на Корнышева. Анкета. Характеристика. Фото. Ага, вот! Копия медицинской карты.
   Только бы успеть!
   Якут оглянулся, чтобы видеть человека на каталке. Тот еще был жив, но дышал так, как, в представлении Якута, мог дышать только умирающий. Хрипло, с пугающим клекотом, словно внутри бедолаги вместо легких остались одни ошметки.
   Только бы успеть!!!
* * *
   Ночь отступила, и небо стало серым. Город еще спал, отчего казалось, что жители его покинули.
   – Теперь вам куда? – спросил мальчишка у Клавы. – На вокзал, наверное?
   Он Клаву здесь прежде не видел. Не местная она.
   – На вокзал? – никак не могла сообразить Клава. – Зачем?
   А куда ей, действительно?
   – Нет, я, наверное, буду возвращаться, – покачала она головой.
   Там, в селе, остался Гена. Ему плохо. Она должна быть рядом с ним. Сделала все, что могла. Добралась до телефона. Позвонила этому неведомому Потапову. Сообщила ему все, что просил передать Гена. Или Слава? Конечно, Слава. На самом деле он Слава Корнышев. И теперь она должна к нему вернуться.
   И едва Клава об этом подумала, она увидела автомобили «Скорой помощи». Те самые, которые она видела в селе. Две абсолютно одинаковые машины. Они появились ночью в селе. У колодца остановились. Лейтенант отвлекся. Клава смогла убежать. И когда она бежала, слышала за спиной выстрелы. Это там, у колодца, случилось что-то страшное. А потом еще были выстрелы.
   Машины «Скорой помощи» промчались по пустынной улице и свернули в переулок.
   – Там что, в той стороне? – спросила Клава.
   – Больница, – ответил мальчишка. – Могу подвезти.
   Оказалось, что это совсем близко. Когда они подъехали к старому полуразрушенному забору, опоясывающему больницу, люди в медицинской униформе как раз закатывали каталку с неподвижно лежащим на ней человеком в распахнутые двери. Мелькнула каталка и исчезла. Двери захлопнулись. Но самое главное Клава увидела. На ногах у лежавшего на каталке человека были ботинки очень характерного вида. Славины ботинки. Это Слава!!!
   – Дай телефон! – протянула Клава руку.
* * *
   До цели оставалось не так уже далеко, когда ожил телефон Потапова.
   – Да! Помню! – орал Потапов в трубку, стараясь перекричать шум вертолетного двигателя. – Где? Как называется? Но это точно он? Какие ботинки? А, понятно! Ты никуда не лезь! Ты поняла? Наблюдай издалека! Мы уже близко!
   Оборвал разговор, раскрыл карту, пошарил по ней взглядом. Ага, вот. Показал Ныркову точку на карте.
   – Корнышева вывезли в райцентр! В больницу! Он на каталке! Без движения!
   Про каталку – этого Нырков не понял. Потапов сложил руки крест-накрест на своей груди и мимикой изобразил умирающего.
   – Он мертвый? – догадался Нырков.
   Потапов только пожал плечами. Он не знал наверняка.
   Командир спецназовцев внимательно следил за его жестами.
   – Меняем маршрут! – крикнул ему Потапов. – Корнышев в больнице! Неизвестно, кто его туда привез!
* * *
   Один из «медиков» запер входные двери больницы изнутри, остальные в это время гнали каталку с обожженным Геннадием по больничному коридору. Очень спешили. По пути попалась женщина в белом халате.
   – Реанимация – где?! – крикнул Якут.
   – На втором этаже. На лифте надо подняться.
   – Где лифт?!
   – Вы его уже прошли.
   – А-а, черт!
   Развернули каталку. Драгоценное время таяло.
   Двери грузового лифта распахнулись в тот момент, когда «медики» пригнали к ним каталку.
   Заведовал лифтом словоохотливый старичок, который никуда, похоже, уже давно не спешил.
   – Кого везем? – поинтересовался он доброжелательно. – Куда везем? Зачем везем?
   Тут у Якута сдали нервы. Он схватил старика за ворот и буквально выбросил из лифта. Закатили каталку с хрипло дышащим Геннадием. Громыхнули железные двери лифта. Медленный подъем.
   На втором этаже реанимацию обнаружили сразу. Дверь в конце коридора и надпись: РЕАНИМАЦИЯ. Каталку закатили с шумом. Здесь были коридор и несколько дверей. Выскочила из палаты медсестра с испуганным лицом. Люди перед ней все были в медицинской униформе невиданного здесь покроя, и хотя лица закрыты масками, понятно было, что это не свои – чужаки приехали.
   – Врач есть? – спросил Якут.
   Его спутники тем временем смерчем пронеслись по палатам-кабинетам, обнаружили врача и еще одну медсестру. Больных в реанимации было четверо, этих в расчет можно не принимать. Кабель единственного телефона предусмотрительно оборвали.
   Врачу даже слова вымолвить не дали.
   – Быстро! – распоряжался Якут. – У нас ожоги и травма руки, потеря крови…
   – Сюда, – пробормотал врач и указал на одну из дверей.
   Косил взглядом на перетянутую жгутом культю пострадавшего, успевал отдавать распоряжения медсестрам:
   – Таня! Кровь! Анализ! Совместимость! Маша! Инструменты! Холод! Перекись!
   Но Якуту, который следил за всей этой суетой, казалось, что слишком медленно, что не успеют.
   – Какой анализ?! – скрипнул он зубами. – Кровь давай!!!
   – Анализ крови, – ответил врач. – Какую переливать…
   Кажется, он сильно удивился.
   Якут зашуршал бумагами, которые держал в руках, нашел нужную страницу.
   – Четвертая! – сказал он. – Группа у него четвертая. И крестик тут такой – это значит резус положительный?
   – Вы кто вообще такие? – спросил врач. – Откуда?
   – Я расскажу потом, – пообещал Якут.
   – Нет, это я тебе расскажу. Таня! Анализ!
   – Лей кровь!!! – взъярился Якут.
   Но врач не испугался.
   – Ты не командуй, – сухо ответил он. – Ты кто такой? Ты не врач. А это кровь! Если несовместимость – он умрет. А отвечать буду я!
   – Ты уже и так отвечаешь, – сообщил Якут и достал, наконец, пистолет из-под одежды.
   И его спутники тоже обнажили оружие.
   – За этого парня отвечаешь головой, – сказал Якут. – Не выживет – я тебя убью!
   Одна из медсестер – та, которая Маша, – хлопнулась в обморок. Просто грузно осела на пол, будто ноги отказались ей подчиняться.
   Врач стал лицом белый, как его халат.
   – Считаю до трех, – объявил Якут. – Кровь!
   – Таня, кровь! – сказал врач. – Группа какая?
   Выскочило из головы.
   – Четвертая, – напомнил Якут. – Резус положительный.
   – И физраствор, – распорядился врач.
   Таня принесла кровь и физраствор. Но кровь до каталки она не донесла. Ее трясло, и она упустила из рук стеклянную бутылку. Та упала на кафель и разлетелась вдребезги. Кровь залила пол.
   Якут смотрел на кровь так, будто из него самого сейчас стремительно уходила жизнь.
   – Еще есть такая? – тихо и страшно спросил он, ни на кого не глядя.
   – Нет, – неслышно, одними губами ответила стремительно летящая к обмороку медсестра.
   Но Якут услышал. Он бы ее убил, конечно. Уже был готов это сделать. Но медсестру спас врач.
   – Таня! Неси третью! – скомандовал он.
   – Это что? – не понял Якут.
   – Если у него четвертая, ему любая подойдет, – сказал врач. – Лишь бы резус совпадал. Так что третья группа – самое оно.
   – Но если он умрет…
   – Я помню, – с неожиданным спокойствием сообщил врач. – Все обойдется. Если бы у него первая была, тогда да, тогда никакую другую нельзя. Только первую. А для четвертой – тут любая. Таня, неси!
   Но Якут жестом показал одному из своих спутников: проводи, мол. Он этой Тане уже не доверял.
   «Медик» принес кровь. Таня на подставку почему-то установила бутылку не с кровью, а с прозрачным, как слеза, физраствором.
   – Почему?! – дернулся Якут.
   – Так надо, – сказал врач. – Начинают с физраствора. Чтобы убедиться, что игла попала в вену. Потом просто поменяем бутылки…
   Медсестра дрожащими руками пыталась вогнать в вену толстую иглу. Не получалось. Врач увидел это, отстранил Таню:
   – Я сам! Кто у нас сегодня в хирургии, Тань?
   – Мандрыкин.
   – Зови сюда!
   Врач нашел, наконец, вену.
   Медсестра попятилась к двери.
   – Стоять! – быстро сказал Якут.
   – Нужен хирург, – пояснил врач. – У пациента кисть отсечена. Что это было?
   – Топор, – коротко ответил Якут.
   – Вот видите. Рана не обработана. Просто жгутом перетянули. Тут без хирурга нам никак. Вам же он живой нужен?
   – Хирург?
   – Нет, ваш подопечный, – кивком головы указал на Геннадия врач.
   – А-а, да. Живой.
   – Без хирурга – никак, – повторил врач.
   Он уже заменил физраствор на кровь.
   – Все, – сказал врач. – Теперь будем наблюдать. И скорее бы хирурга.
   В его упорстве Якуту чудился какой-то подвох. Хочет выпроводить медсестру? Да, похоже. Медсестра поднимет тревогу.
   – Иди сюда! – поманил Якут врача.
   Вышли в коридор.
   – Как, говоришь, фамилия хирурга?
   Якут достал из кармана глушитель и присоединил к стволу пистолета. Врач следил за его манипуляциями с обреченностью человека, приговоренного к смерти.
   – Оглох? – терял терпение Якут. – Фамилия!
   – Мандрыкин.
* * *
   Дверь больницы была заперта. Клава подергала за ручку, но никто ей не открыл и даже не отозвался. Тогда она обошла больницу и увидела открытое окно. Клава без колебаний полезла в оконный проем. Это была одна из больничных палат. Десяток коек. Мужики. Почти все спали, еще слишком рано. Но один бодрствовал. Он как раз извлек из тумбочки початую бутылку водки и пустой стакан. Но тут увидел появившуюся в окне гостью, вздрогнул от неожиданности; в руках у мужика звякнуло стекло, и он обездвижел. Прекрасная, как утренний сон, Клава призраком проскользнула к дверям.
   – Халат накинь, – хриплым голосом напомнил призраку прекрасной дамы мужик. – Заругают, блин.
   Клава сорвала с вешалки белый халат и проскользнула за дверь.
   Пустынно и тихо было в больничном коридоре, и лишь где-то далеко впереди слышался неясный шум. На тот шум Клава и пошла, осторожничая.
   Это был старик-лифтер. Он бормотал себе под нос проклятия. Из свежей ссадины на его лице сочилась кровь.
   – Они наверху? – осведомилась Клава.
   Чутье подсказывало ей: она на правильном пути.
   – Да, – сказал старик. – Сволочье! Это не врачи! Это не пойми кто!
   Клава не дослушала его, уехала наверх. Лифтер даже не сделал попытки ее сопроводить. Он не питал иллюзий по поводу гостей.
   И на втором этаже было безлюдно. Лишь промелькнула женщина со шваброй и ведром и исчезла. РЕАНИМАЦИЯ. На эту надпись Клава среагировала. Подошла к двери, прислушалась. Тихо. Приоткрыла дверь. Никого. Тогда она решилась и переступила через порог.
* * *
   Вертолет приземлился на заросшем травой футбольном поле школьного стадиона. Больница располагалась поблизости. Потапов, Нырков и группа спецназовцев гуськом двинулись к цели. Все было обговорено еще в полете. Шли молча.
   У здания больницы обнаружились две новехонькие машины реанимации с московскими номерами. Насторожившийся Потапов подал знак. Спецназовцы бросились к машинам, но ни в одной из них не было людей. Один из спецназовцев, обшаривая взглядом салон, вдруг увидел что-то, взял в руку, показал Потапову.
   Это была гильза от пистолетного патрона. Совсем свежая. Она еще пахла порохом.
* * *
   Якут хотел, чтобы врач вызвал этого самого хирурга Мандрыкина по телефону. Чтобы даже не надеялись на спасение. Чтобы ничего не учудили. Нельзя выпускать их из реанимационного отделения. Ни врача, ни эту медсестру. Но провод телефона в кабинете врача был оборван.
   – Черт! – сказал раздосадованный Якут.
   Это был тупик. Сразу и не сообразишь, что теперь делать.
   Открылась дверь. В кабинет заглянула молодая женщина. Похоже, что врач. В белом халате.
   – Извините, – сказала она, увидев в кабинете мужчин.
   Закрылась дверь.
   Врач смотрел вслед женщине растерянно.
   – Это кто? – быстро спросил Якут. – Ты ее знаешь?
   – Нет.
   Конечно, нет! То-то у него рожа такая изумленная!
   Якут бросился в коридор. Никого. Потерял на этом драгоценные секунды, прежде чем сообразил, что женщины в реанимационном отделении уже нет. Ушла. Якут распахнул дверь, которая вела в больничный коридор. И здесь никого. Это была катастрофа. Якут вбежал в палату, где под присмотром «медиков» лежал на каталке Геннадий.
   – Всем искать бабу! – выдохнул Якут. – По всей больнице! Молодая! Красивая! В белом халате!
   – Видели, – сказал кто-то.
   – Заглядывала?! – ужаснулся Якут. – Искать!!!
   В запросе были упомянуты двое: Вяткин и женщина. Так что с Корнышевым, получается, баба какая-то была. Вот она и есть! Якут ее узнал.
   «Медики» бросились выполнять приказ. Медсестер Якут увел с собой. Одна из них – та, что падала в обморок, – уже пришла в себя, но была слаба. Ее пришлось буквально волочь в кабинет врача. Якут оставался один против них троих, и опасался, что не уследит.
   – Хирург! – напомнил врач.
   Но некого было отправлять на поиски.
   Оставалось надеяться на то, что подельники бабу эту быстро отыщут и вернутся.
* * *
   Клава, выбежав из реанимационного отделения, направилась не к лифту, а побежала вниз по лестнице. Оказавшись на первом этаже, она остановилась и перевела дух. Никто ее не преследовал. Она подумала, что напрасно испугалась.
   Слава там, наверху. Она его видела. Ей хотелось быть рядом с ним. Но она понимала, что ей туда нельзя. Там были две медсестры. Она видела их лица. Там что-то происходило. Что-то страшное. Это те люди в одежде врачей. От них исходила опасность. Слава сказал: «Позвони Потапову»! Но сам Потапов еще не объявился. А эти уже здесь. Значит, они не те, на чью помощь рассчитывает Слава. Они враги.
   Наверху вдруг стало шумно. Топот ног. Кто-то бежал вниз по лестнице. Клава метнулась прочь. Половину длинного коридора она преодолела, когда у нее за спиной громко хлопнула дверь. Клава обернулась. Это был один из «медиков». Она сейчас могла определить их даже не по одежде, а по защитным маскам на лицах, только они здесь такие носили. Погоня!
   Клава побежала туда, где в проеме двери видела яркий свет.
   Это было приемное отделение. Каталка. Бинты. Раскрытый журнал на столе. И ни одной живой души. Здесь должна быть дверь, ведущая наружу. Но Клава не сразу смогла ее найти. Открыла пару наугад – все не то. А больше она ничего сделать не успела. В приемное отделение смерчем ворвался ее преследователь. Клава отступила за стол, но это не являлось для «медика» препятствием, он тот стол попросту отшвырнул. И теперь Клаву и «медика» разделяли три метра пугающей пустоты. «Медик» стоял, сжимая в опущенной руке пистолет, а Клава не на оружие смотрела, и даже не на своего преследователя, а куда-то в пространство за его спиной. Потому что происходящее там ее безмерно поразило.
   Распахнутая дверь приемного отделения, в которую вбежала Клава, вдруг пришла в движение, ожила. Как будто кто-то невидимый потянул ее или толкнул, чтобы закрыть. А в следующее мгновение Клава ужаснулась. За дверью обнаружилось притаившееся там чудище: большое, на первый взгляд неповоротливое, с железной сферической башкой вместо головы и с автоматом в руках.
   «Медик», который видел выражение лица Клавы, резко обернулся. Это стоило ему жизни. Он даже руку с пистолетом вскинуть не успел, а чудище его уже убило. Выстрел прозвучал громко. Звук ударил в кафельные стены. «Медик» рухнул как подкошенный. Чудище сорвало с себя башку и обернулось взлохмаченным суровым мужиком. По лбу мужика бежали струйки пота.
   – Еще тут кто-то есть с оружием? – шепотом спросил мужик.
   – Есть! А вы Потапов?
   – Считай, что да!
* * *
   В абсолютной тишине Якуту вдруг почудился какой-то звук. Дребезжание, что ли. Странно и необычно. Якут еще размышлял о том, что бы это такое могло быть, а врач уже понял:
   – Это он!
   И вскочил.
   – Куда?! – опешил Якут и вскинул руку с пистолетом.
   – Это ваш!!!
   Врач рванулся к двери, не убоявшись оружия. Сообразивший, наконец, в чем дело, Якут бросился следом.
   Да, это был Геннадий. Его трясло так, что каталка под ним ходила ходуном. Вот откуда этот странный звук. Сильный озноб. Словно пациент уже заглянул туда, за грань, и на него дохнуло ледяным холодом свежевырытой могилы.
   Врач потянулся было к капельнице, но тут Геннадий стал затихать. Якут вдруг осознал, что прямо на его глазах сейчас умирает человек.
   – Спасай!!! – заорал в отчаянии Якут.
   Но он уже увидел лицо врача и понял, что все бесполезно.
   – Он умер, – сказал врач.
   – Почему?!
   – Не знаю.
   – Почему?! – бесновался Якут. – Отвечай!!! Как могло случиться?! Кровь, да?! Нельзя было третью?!
   – Третью можно. И вторую можно. Даже первую – если у него четвертая.
   Якут обездвижел. Он соображал. Но слишком невероятной была его догадка. Должна быть четвертая группа… Резус положительный… Сведения точные… А у этого оказалась не четвертая… Черт побери!!!
   – Это не он!
   – Что? – не понял врач.
   – Это не Корнышев!
* * *
   «Медики» метались по больнице с оружием в руках, поэтому были обречены. Едва такой выскакивал на кого-то из людей Потапова, он погибал уже в следующую секунду. Бойцы спецгруппы стреляли на поражение без предупреждения.
   Отработав помещения первого этажа, бойцы поднялись на второй. Со слов Клавы они знали, что Корнышев находится в реанимации. Следовательно, там мог оставаться кто-то из медиков. Но когда ворвались в реанимационное отделение, обнаружили там только труппы. Две медсестры. Врач. Четверо больных. И обожженный на каталке. Все они были мертвы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

   Для того чтобы проехать по запруженным автомобилями московским улицам, одной мигалки на крыше черного, как смола, «БМВ» было недостаточно, и машину генерала Захарова сопровождал «Мерседес» в бело-синей раскраске дорожно-патрульной службы. Прорывались через заторы, назойливым «кряканьем» расчищая себе путь, и водители раскалившихся под летним солнцем автомобилей нет-нет да и посылали вслед «БМВ» с тонированными стеклами проклятия. Но хмурый Захаров ничего этого не замечал.
   Машины подъехали к металлическим воротам, которые почти сразу пришли в движение, открывая взорам пространство обширного двора. Въехали на территорию. Здесь было длинное сооружение, похожее на склад или гараж с несколькими въездами. Ворота одного из въездов распахнулись.
   Машина ДПС осталась снаружи, «БМВ» с Захаровым въехала под крышу.
   В огромном пустынном зале были лишь несколько человек: Потапов с Нырковым и пятеро спецназовцев. Все они вскочили, когда появился «БМВ».
   Захаров вышел из машины.
   – Товарищ генерал, – начал было доклад Потапов, но Захаров жестом его остановил.
   – Показывайте! – хмуро бросил генерал.
   Один из спецназовцев распахнул створки дверей стоящего здесь же фургона-рефрижератора и вытянул наружу носилки ровно настолько, чтобы можно было без проблем рассмотреть лицо лежащего на носилках покойника.
   Захаров подошел, всмотрелся. Потом повернулся к безмолвным свидетелям этой сцены. Взгляд его был тяжел. Захаров словно спрашивал, как такое могли допустить.
   – Он уже был мертв, когда мы появились, – доложил Потапов.
   – Причина смерти?
   – Очень похоже на несовместимость крови. Корнышеву делали переливание. Где-то он сильно пострадал. У него ожоги. И кисть руки отрублена. В больницу его привезли уже без сознания.
   – Кто привез?
   – Те, кого мы постреляли. Их было четверо. Вооружены пистолетами. Две гранаты изъяли.
   Генерал на глазах темнел лицом.
   – Кто они? Откуда? – спросил отрывисто.
   – Не местные, – ответил Потапов. – Из Москвы. Их документы мы вывезли. Проверим.
   – Как же вы ни одного живым не взяли? – неприятно удивился Захаров.
   Он обращался к командиру спецназовцев. Парень в камуфляже не смутился под генеральским взглядом.
   – Приказа не было, – сообщил он.
   А так какие, мол, проблемы? Взяли бы как миленьких. И получалось, что это Потапов с Нырковым дали маху.
   – Мы не ожидали встретить там сопротивление, – сказал Потапов, багровея. – Мы прилетели за Корнышевым. А по нам стрельба в упор, люди со стволами… Слишком неожиданно.
   – За Корнышевым вы летели, – повторил вслед за собеседником генерал. – Вызволять. Ну и как? Получилось?
   Потапов не нашелся, что ответить. А что тут скажешь? Вот он, Корнышев. В рефрижераторе лежит. Мертвый. Плохо все сложилось. Провал операции.
* * *
   В полупустом салоне первого класса летели престранные пассажиры: трое неулыбчивых крепышей и с ними некто с холщовым мешком на голове.
   – Даже страшно, – призналась одна стюардесса другой. – Проходишь через салон, такими взглядами провожают…
   Крепыши не препятствовали перемещениям стюардесс, но всякий раз, когда те появлялись в салоне, провожали девушек взглядами без игривости.
   Одна из стюардесс, пожалев несчастного, в какой-то момент сказала крепышам:
   – Может, сока ему дать? Или минералки, – показала на человека с мешком на голове.
   – Не надо, – ответили ей неприветливо. И после этого стюардессы ни во что не вмешивались.
   В Шереметьево после приземления из самолета никого не выпускали, пока салон первого класса не покинул странный квартет. Для этих людей прямо к трапу подогнали микроавтобус с наглухо затонированными стеклами. Среди встречающих был офицер-пограничник, но он никем из квартета не заинтересовался и документов не проверял, а наблюдал со стороны за тем, как человека с мешком на голове свели по трапу, поддерживая под руки, сноровисто затолкали в микроавтобус и увезли.
* * *
   Фотографии мужчин были веером рассыпаны по столу. Там, на снимках, люди были живыми. А сейчас их уже нет. Застрелены спецназовцами.
   – Все документы этих людей, которые вы привезли, – сказал Захаров, – и паспорта их, и водительские удостоверения – поддельные.
   Документы погибших тоже лежали на столе, как раз перед Потаповым и Нырковым. Нырков взял один из паспортов в руки, раскрыл его, пролистал.
   – Надо же! – сказал и покачал головой. – Я бы не отличил, если честно.
   – Еще бы! – ответил на это Захаров. – Даже эксперты поначалу не смогли сказать точно. Классная работа. Практически без помарок. Сделаны как документы прикрытия. Как мы своим делаем.
   – Думаете, кто-то из наших? – удивленно приподнял бровь Потапов.
   – Да разве только наши умеют делать хорошие документы? – отмахнулся генерал. – Наши, не наши… Тут проблема в том, что те, кто за этими вот стоит, – кивнул в направлении фотографий погибших от спецназовских пуль, – высокого полета птицы. Это не уровень уголовников или кого-то подобного. Это такие же, как мы. Это сила. Вот о чем говорю.
   Потапов и Нырков переглянулись. Но сказать ничего не успели, потому что дверь вдруг приоткрылась и в кабинет заглянул помощник Захарова.
   – Они здесь, товарищ генерал! – доложил помощник.
   – Давай их сюда!
   На глазах оторопевших Потапова и Ныркова в кабинет ввалилась престранная компания: три крепыша и человек с мешком на голове. Захаров сделал жест рукой – снимите, мол, с него мешок. Случилась секундная заминка, будто крепыши сомневались, можно ли видеть лицо их подопечного Ныркову и Потапову.
   – Можно, можно, – развеял их сомнения догадливый Захаров. – Это свои.
   Мешок сорвали с головы. Человек, который, похоже, продолжительное время не видел дневного света, зажмурился на мгновение. А у Ныркова и Потапова вытянулись лица.
   – Знакомьтесь! – произнес генерал Захаров, явно наслаждаясь произведенным эффектом. – Святослав Корнышев.
   Корнышев, живой и невредимый, стоял перед ними.
   – Здравствуй, Слава, – сказал ему генерал. – Я – Захаров.
   – Здравия желаю, товарищ генерал!
   Это было невероятно. Просто уму непостижимо.
   – Откуда?! – только и смог спросить растерянный Потапов.
   – Ты откуда к нам прибыл, Слава? – обратился к Корнышеву генерал.
   – Из Африки.
   Загар у гостя действительно был нездешний.
   – Он еще этой ночью был в Африке, – сообщил Захаров. – Только потому и уцелел, я думаю.
* * *
   Оставшись в кабинете один на один, Захаров и Корнышев смотрели друг на друга так, как смотрят люди, которые о собеседнике прежде много слышали, а увидели вот только что. Они действительно видели друг друга впервые.
   – Ну, как там Африка? – доброжелательно осведомился Захаров.
   Так спрашивают про недолгое, необременительное и приятное пребывание за границей: с туристическими целями или по работе.
   – Ничего, – ответил Корнышев. – Привык.
   – К быту привык? – уточнил Захаров. – Или к службе?
   – К быту, товарищ генерал. Много у них там необычного. А служба – она везде служба.
   Захаров оценил ответ, потому что о похождениях собеседника он знал по отчетам. Там, в Африке, Славе довелось повоевать, и он даже был ранен, а год тому назад вертолет, в котором летела группа Корнышева, был подбит повстанцами, и спасшимся в той катастрофе пришлось два дня, отстреливаясь, пробираться к ближайшему жилью. Дошли не все. Но Корнышеву повезло.
   – Далеко тебя спрятали, – скупо улыбнулся Захаров.
   – Да, это не Рязань, товарищ генерал.
   – Причину знаешь?
   – Так точно.
   Генерал вопросительно приподнял бровь. Расскажи, мол. Мне интересно.
   – Меня хотели убрать.
   – Кто? – уточнил Захаров.
   – Этого я не знаю. Сказал мне об этом полковник Богуславский. Он же предложил командировку в Африку, от греха подальше.
   – А за что тебя хотели убрать, знаешь?
   – Знаю. Двадцать пять миллиардов долларов. Был такой секретный президентский фонд. Слышали?
   Захаров молча кивнул в ответ.
   Он знал про эту историю. Двадцать пять миллиардов долларов, распыленных по всему миру по секретным счетам. Этакая государева заначка. Потом, уже в двухтысячном, пришел другой президент. Дела все принял, ядерный чемоданчик принял. А про секретный фонд ему никто ни гу-гу. Люди, причастные к тем деньгам, просто попытались их присвоить. Украсть у президента.
   – Я работал в команде, которая искала следы тех денег, – пояснил Корнышев. – И когда мы их нашли, у всех нас начались большие неприятности. Нас стали убивать, чтобы не подпустить к деньгам. Кажется, я один только и остался.
   – Один, – подтвердил генерал. – А Богуславского ты откуда знал?
   – Он сам вышел на меня. Сказал, что мне угрожает опасность, и сплавил меня в Африку. Ему я и слал донесения. Пока он не умер.
   Корнышев замолчал, потому что дальше уже нечего было рассказывать. Там, в продолжении, Богуславского уже не было, а был Захаров.
   – Он внезапно умер, – сказал генерал. – Мне было приказано принять все оперативные дела, которые вел Богуславский. И среди прочих вдруг нашлось твое. Так я узнал историю про двадцать пять миллиардов. И про тебя. Но до сих пор мне многое не ясно. Фокус в том, что те миллиарды, о которых ты говоришь, они давно возвращены государству. А на тебя до сих пор идет охота. Неувязочка. Зачем ты им теперь? И кто они, эти люди? Богуславский говорил тебе, от кого исходит опасность?
   – Нет.
   – Как думаешь: он не знал или просто не хотел говорить?
   – Думаю, что не знал.
   – Откуда такая уверенность?
   – Он не сразу стал меня прятать, а только после того, как на меня началась охота. Значит, поначалу он даже не предполагал. А уж потом эвакуировал меня по полной программе. Он еще сказал мне тогда, что люди против меня вышли очень серьезные.
   – Да, совпадает, – кивнул Захаров, сопоставив рассказанное собеседником с тем, что знал он сам. – Мне не известны все подробности, но кое-что можно предположить с большой степенью уверенности. Богуславский не знал, кто эти люди, которые против тебя вышли; не знал, откуда ждать удара. И он спрятал тебя в Африке, чтобы уберечь. А чтобы запутать следы, он придумал вот это…
   Захаров двинул по столу фотокарточку – как раз таким образом ее положил, чтобы она оказалась аккурат перед Корнышевым.
   Святослав увидел на фотографии себя. С закрытыми глазами. И почему-то ему сразу стало понятно, что он не спит, а его сфотографировали мертвым.
   Не сумев сдержать удивления, Корнышев поднял глаза на генерала.
   – Это твой двойник, Слава, – сказал Захаров. – Человек, который был чрезвычайно похож на тебя. Я не знаю, откуда он такой похожий взялся. У тебя брата-близнеца не было?
   – Нет.
   – Значит, пластическая операция. В общем, этого двойника полковник Богуславский оставил в России и тоже спрятал. В глуши, где даже нет мобильной связи. Задумка, как я понимаю, была такая: кто-то тебя ищет (кто – пока не понятно); первым, до кого доберутся, будет двойник. Он ведь здесь, а ты в Африке, далеко… Значит – он будет первым. Как только на него выйдут, это как флажок сигнальный. Значит, к тебе подбираются.
   Корнышев скосил глаза на снимок.
   – Он погиб, – подтвердил догадку генерал. – Этой ночью.
   – И что теперь? – спросил Корнышев. – Меня надо перепрятывать?
   Захаров покачал головой.
   – Нет, Слава. О том, что двойник погиб, никто, кроме нескольких человек, не знает. В том числе не знают и люди, которые на тебя охотятся. Поэтому тебя из Африки и вывозили с мешком на голове – чтобы никто не видел твоего лица до поры. Теперь ты сам будешь своим двойником. Ты займешь его место, – кивнул Захаров на фотографию с покойником. – Только ты будешь живой. У нас нет другого выхода. Так надо.
   – Зачем? – коротко осведомился Корнышев.
   – Раз эти люди вышли на тебя, они непременно проявятся снова. Им нужен ты. Мы их возьмем и узнаем, в чем там дело. Понятно?
   – Понятно, – ответил Корнышев. – Ловля на живца.
* * *
   Обед на четыре персоны накрыли прямо в генеральском кабинете. Безмолвные, как сфинксы, официантки выставляли на стол горячую, с пылу с жару, молодую картошечку, усеянную мелко порезанным укропом, пупырчатые малосольные огурчики, аппетитно выглядящие грибочки, селедку, котлеты по-киевски, холодец с горчицей, черный хлеб, водку в запотевшем графине…
   – Прошу! – на правах хозяина пригласил к столу Захаров.
   Трапезу с ним делили Корнышев, Нырков и понятливый Потапов, который, не дожидаясь команды, и разлил по рюмкам водку.
   – С возвращением! – произнес первый тост Захаров, обращаясь к Корнышеву.
   Чокнулись, выпили. Оголодавший Святослав аппетитно захрустел огурчиком, поддел вилкой душистую картофелину. Он так увлекся, что не сразу обнаружил: никто из его сотрапезников даже не прикоснулся к столовым приборам. Сидели неподвижно и смотрели на жующего Корнышева во все глаза.
   Запоздало прозревший Корнышев даже поперхнулся. Отложил в сторону вилку. Сказал смущенно:
   – Извините! Я нормальной еды не ел сколько…
   – Тогда – по второй, – невозмутимо предложил генерал.
   И второй тост тоже он озвучивал.
   – За твое здоровье! – сказал он Корнышеву со значением.
   Взялись, наконец, за вилки и ножи.
   – Вот это и есть настоящий Корнышев, – представил африканского гостя Захаров. – Пришлось его срочно вывозить в Москву, поскольку никакого другого выхода у нас, похоже, нет.
   Он сейчас обращался к Потапову и Ныркову, вводил в курс дела, раскрывал им то, что до сих пор сохранялось в тайне.
   – Тот бедолага, что погиб ночью, – это был двойник. И вот на него вышли. Кто – пока не знаю. И он погиб.
   Захаров вилкой прочертил по столу невидимую линию.
   – Вот он жил…
   На то место, где оборвалась прочерченная им невидимая линия, положил вполне материальную водочную пробку.
   – А вот он умер – это, условно говоря, сегодняшняя ночь и смерть его…
   Вилкой продлил невидимую линию дальше за пробку.
   – А тут его уже нет…
   Обвел взглядом сотрапезников и продолжил:
   – Но это мы с вами знаем. А они, – указал куда-то за окно, где и прятались, видимо, не известные им пока враги, – не знают того, что Корнышев погиб. Поэтому мы берем вот его, – указал на настоящего Корнышева, – и помещаем его в эту точку.
   Указал на водочную пробку, которая сейчас вовсе не пробкой была, а той точкой, в которой оборвалась жизнь псевдо-Корнышева.
   – Он воскресает, – сообщил Захаров. – Он жив. И не может быть такого, чтобы на него не попытались выйти снова. А тут наготове – мы.
   – А риск? – напомнил Потапов и выразительно посмотрел на Корнышева.
   – Его жизни вряд ли что-то угрожает, – сказал генерал. – Анализ событий прошедшей ночи показывает, что убивать не хотели. Хотели захватить. А когда этот якобы Корнышев пострадал, его пытались спасти.
   Значит, убивать не будут.
   Все это время сохранявший невозмутимость Корнышев оторвался, наконец, от истекающей маслом котлеты и посмотрел на генерала.
   – Ты готов? – спросил Захаров. – Поможешь?
   – Так точно! – ответил Корнышев с невообразимым спокойствием.
   Со стороны могло показаться, что генерал Захаров нервничает гораздо сильнее своего собеседника.
   – Поедешь туда, – сказал генерал. – В поселок этот, где жил твой двойник… Да ты ешь, времени не теряй, – добавил он, обращаясь к Корнышеву.
   Тот снова принялся за котлету. Захаров следил за его манипуляциями внимательно, одновременно посвящая в свои задумки присутствующих.
   – Там глухомань, там лес. В лес забросим спецгруппу. Окопаются, будут незаметно тебя прикрывать. И если кто-то за тобой придет…
   Корнышев с прежней невозмутимостью кромсал ножом котлету. Захаров молчал. Пауза затянулась. Потапов и Нырков уже видели, в каком состоянии находится генерал, и замерли, хотя еще не понимали, в чем тут дело. Наконец, и Корнышев обнаружил, что что-то происходит. Поднял глаза на генерала. И увидел, в сколь скверном состоянии тот находится.
   – Что скажешь, Потапов? – произнес Захаров.
   Тот, все поняв, крякнул досадливо и не нашелся сразу, что ответить, словно он должен был произнести нечто очень неприятное. Генерал, не дождавшись ответа, перевел взгляд на Потапова, и тот, явно делая усилие над собой, процедил сквозь зубы под испепеляющим взглядом Захарова:
   – Не похож, товарищ генерал!
   Захаров с досадой отшвырнул вилку, которую держал в руках. Вилка сбила рюмку. Получилось громко.
   – Не получится у нас ни черта! – сказал в сердцах генерал.
   – Почему? – искренне удивился Корнышев и обвел присутствующих взглядом.
   – Не похож ты на него совсем! Лицом только! А в остальном – характер, повадки, жесты – совсем другой типаж… Она в два счета просечет, что что-то тут не так!
   – Кто? – уточнил Корнышев.
   – Баба эта! У двойника твоего баба была. Взялась откуда-то на нашу голову. Я думал – все обойдется. А сейчас смотрю на тебя… Она вычислит тебя в два счета!
* * *
   Откуда рядом со лже-Корнышевым появилась эта Клава, никто не знал. О ее существовании стало известно только ранним утром этого дня. Буквально. Она взялась ниоткуда.
   Лже-Корнышев, которого в далекой глуши местные жители знали как Гену Вяткина, раз в три месяца наведывался в Москву, где с ним встречался Потапов. Встречи эти происходили на конспиративной квартире, и только тут Гена заметно расслаблялся и отдыхал душой. Его необычная служба, когда он должен был не делать ничего, кроме как день за днем проживать жизнь другого человека, которого он знать не знал и даже никогда не видел, чрезвычайно его тяготила, о чем он не раз говорил Потапову.
   Гена жил в местах глухих, где новые лица вообще не появлялись и куда никто посторонний не заезжал даже по случаю – и все равно ему было как-то тревожно. С теми, кто знал его прежде, кому было известно его настоящее имя (а его звали не Гена и не Слава), он уж несколько лет как оборвал все связи, на этом настоял еще полковник Богуславский – а его прежней судьбы все равно никто не отменял. И бывало несколько раз так – дважды в Москве, а один раз так прямо даже в поселке Красный, – что чудилось лже-Корнышеву в силуэте увиденного человека нечто до боли знакомое, будто это кто-то из прежней его жизни вдруг оказался на пути по нелепому стечению обстоятельств, и лже-Корнышев в эти минуты пугался по-настоящему. Он о своих страхах рассказывал Потапову при встречах. Еще рассказывал о том, что происходит лично с ним, как он живет и с кем общается. Рассказывал, как ходит в лес, насколько далеко уходит от жилья, что видит там. Рассказывал, что люди в Красном говорят. А вот про женщину он не сказал ни разу. Будто ее и не было.
   – Что за женщина? – cпросил Корнышев. – Жена?
   Похоже, что и ему не улыбалась перспектива оказаться вдруг женатым. Женщина ломала всю игру.
   – Да, ты у нас, получается, женат, – с мрачным видом подтвердил Захаров. – В некотором роде.
   Но Корнышев до конца всего еще не понимал. Не стыковалось у него.
   – Она видела, что он погиб? – уточнил Корнышев.
   – Она видела, что его доставили в больницу, – сообщил Захаров. – То есть она в курсе того, что он был ранен. Но того, что он умер, ей не сказали.
   – Где она сейчас? В Москве?
   – Нет, – покачал головой генерал. – Там, в провинции. Ее вывезли в соседнюю область, под опеку местного управления ФСБ. Для нее объяснение – в целях ее собственной безопасности. А на самом деле – чтобы изолировать ее от любой информации. Потому что пока мы не знаем, что с нею делать.
   – Разрешите, товарищ генерал? – поднял руку Потапов так, будто они сидели на уроке.
   – Давай! – ответил Захаров, ни на кого не глядя.
   – Эту Клаву надо выводить из игры. Расчистить поле для Корнышева. Они не должны встречаться. Потому что Клава расколет его в два счета. В Красном Корнышев должен появиться один.
   Захаров вопросительно посмотрел на Корнышева. Как, мол, тебе такой план? Одобряешь?
   – А если Клава – это подставная фигура? – произнес Корнышев. – Если это тоже чей-то сигнальный флажок? И когда она исчезнет, когда мы ее изолируем – это может послужить сигналом для кого-то, кого мы пока не можем вычислить…
   Потапов хотел возразить. Захаров остановил его жестом.
   – Он прав, – сказал генерал. – Про эту женщину мы ничего не знаем.
   – Ее надо колоть, – предложил Потапов.
   Захарову предложение не понравилось.
   – Лучше бы ее не трогать, – вздохнул он. – Чтобы не напортачить. Потому что если она подставная – наш интерес к ней может кого-нибудь насторожить. Теперь, когда мы знаем о ее существовании, к ней надо всего лишь повнимательнее присмотреться. Она под лупой будет. И если есть что-то подозрительное, мы это сразу же увидим.
   – Да те, кто ее подослал, уже давным-давно насторожились! – сказал Потапов. – Это она позвонила мне сегодня ночью. Понимаете? Позвонила по телефонному номеру, которым мы снабдили двойника! Она этот номер знала!
   – Откуда? – уточнил Корнышев.
   – Да это и не важно. Она – знала! Все. Точка. Сам ли двойник ей этот номер дал, попав в беду, или она телефончик выкрала и позвонила, чтобы вычислить, куда это она попадет… Это уже не важно, – повторил Потапов. – Главное, она и без того уже в курсе: с этим парнем, которого она знала как Гену, все очень непросто. И что нам теперь с этим ее знанием делать?
   Повисла пауза. Да, Клава, похоже, многое знает. И даже если она угодила в эту историю случайно, без чьей-либо наводки, ей все равно придется как-то объяснить бурные события прошлой ночи. И Гену Вяткина обычным мужиком, по прихоти судьбы-злодейки прозябающим в той чертовой глуши, уже не представишь.
   – Ее нельзя близко подпускать к Корнышеву, – гнул свое Потапов. – А изолировать можно под любым предлогом. Инфекцию она какую подцепит и на месяц сляжет в больницу. Или под машину угодит…
   – Так мы никогда не поймем, откуда она взялась, – пожал плечами Корнышев.
   Потапов только развел руками в ответ. Решайте сами, мол, что для вас предпочтительнее.
   – То, что ей многое в эту ночь открылось – не страшно, – поразмыслив, вынес вердикт Захаров. – В конце концов, ей можно немного тайну приоткрыть. Допустим, скажем ей, что Слава – не простой человек. Ему приходится скрываться, вести двойную жизнь. Так надо, мол. Чем рискуем?
   Никто не озвучил доводов против.
   – С этим проблем, следовательно, не возникнет, – сказал генерал. – А проблема у нас только в том…
   Он задумчиво посмотрел на Корнышева.
   – Баба эта нам мешает, товарищ генерал! – не сдержался Потапов. – Проблема – только в ней! Мы ничего о ней не знаем. А не знаем мы, не знает и он, – кивнул в направлении Корнышева. – А он должен знать! Знать, откуда она появилась. Когда. Должен знать, кем она ему приходится и какие у них отношения. Кто из них еду готовит. Где берут продукты. Ходят ли они вдвоем на прогулки и куда. Кого из соседей они обсуждали и о ком какое мнение у них сложилось. Сколько раз в неделю у них секс. Чем она болеет. Какие предпочитает конфеты. Кто ее родственники. Как этот двойник ее называл. О чем он вообще с нею говорил и какие темы они обсуждали.
   Потапов замолк, потому что этот перечень можно было продолжать до бесконечности. И ни на один из вопросов ответа не было ни у кого. Уравнение со многими неизвестными, и это уравнение в данном случае решению не подлежит. Решение может быть только одно: Клаву надо убирать. Подальше от Корнышева.
   – Вы говорили, она знает о том, что я пострадал, – сказал Корнышев. – Что там было?
   – Ожоги, – ответил Нырков. – И кисть руки отрублена.
   Он смотрел на Корнышева так, будто и вправду намеревался ампутировать тому кисть.
   Корнышев изумился.
   – Про кисть она не знает, – поспешил успокоить его Потапов.
   – Ну слава богу, – пробормотал Корнышев.
   Все засмеялись. Смех был невеселый.
   – То есть в подробности о характере повреждений женщину не посвящали? – уточнил Корнышев.
   – Нет. Она знает только, что дело плохо.
   – Плохо – это хорошо, – скаламбурил Корнышев. – Предлагаю делать так. Я жив. Но я сильно пострадал. И у меня провалы в памяти.
   Повисла пауза. Все застыли, оценивая услышанное.
   Вот теперь действительно было хорошо. Провалы в памяти. Это то, чего им до сих пор не хватало. Если он потерял память, он не обязан знать всего того, о чем недавно говорил Потапов. Он раньше знал, но теперь все позабыл.
   – А что? Это идея! – одобрил Захаров. – Можно проконсультироваться с врачами. Пускай его поднатаскают. Расскажут, как он должен себя вести. Покажут ему вживую этих бедолаг… У которых с головой проблемы… А?
   Вопросительно посмотрел на Потапова. Будто хотел понять по его реакции, действительно ли они нашли достойное решение проблемы.
   – Все это – че-пу-ха! – раздельно произнес Потапов, явно страдая от недальновидности собеседников. – Вы поймите, эта женщина видела его продолжительное время. Она успела его хорошо изучить. Не только речь. Не только внешний облик. Но и повадки, жесты… Даже я, встречаясь с двойником лишь время от времени, успел заметить, что он ест совсем не так, как настоящий Корнышев…
   Корнышев, который как раз приканчивал котлету, замер, превратился в статую.
   – Никогда он не пользовался ножом, а кромсал все съестное вилкой…
   – Так? – уточнил Корнышев и вилкой разделил остатки котлеты на несколько частей.
   – Нет, – качнул головой Потапов и вздохнул. – Не все сразу кромсал на множество кусков, а отделял один, съедал, потом следующий…
   Корнышев посмотрел на Захарова. Их взгляды встретились. И обоим стало понятно, что они подумали об одном и том же. Тупик. Все оказалось гораздо сложнее, чем им представлялось. Невозможно одному человеку прожить жизнь другого, потому что жизнь эта состоит из ежесекундных жестов и ежеминутных поступков, и скопировать их с абсолютной точностью не получится как ни старайся. Дело не в этой котлете, которую Корнышев ест как-то не так. Дело в том, что похожих ситуаций будет миллион с хвостиком, и весь вопрос только в том, в первый ли день Клава заподозрит неладное или это произойдет на следующий.
   Был Гена Вяткин, или как там его на самом деле звали, – и вот его больше нет. Скончался. Умер. И нет теперь на всей земле человека, который бы говорил так, как он, который бы так же думал, так же смеялся и так же ел котлету, как корнышевский предшественник. И не научишь этому.
   – Мы не можем сделать так, чтобы Корнышев изменился и превратился в того самого своего двойника, – произнес молчавший до сих пор Нырков. – Нам нужно, чтобы тот двойник сам поменялся. Не Корнышев подстроился под двойника, а наоборот. Такой вот парадокс!
   Он обозначал сверхзадачу, сам осознал ее невыполнимость, но мысль в нем билась, эта загадка требовала своего разрешения, и Нырков даже закрыл лицо руками, отгораживаясь от собеседников, нарочито погружаясь во тьму одиночества. А когда он руки от лица отнял и увидел перед собой глаза Корнышева – дрогнул. Потому что это был совсем другой человек. Будто просветление на него снизошло.
   – Все правильно мы придумали, – сказал Корнышев. – Я пострадал. И я уже не тот, не прежний. Провалы в памяти – это хорошо. Но этого мало, я согласен. Потому что вот эти жесты все, привычки – с этим что-то надо делать. Тут со мной что-то такое должно произойти, чтобы все поменялось абсолютно. Вот, смотрите!
   Он закрыл глаза. И рукой потянулся к вилке. Предполагал, что ухватит ее сразу, но не получилось. Зашарил слепо рукой по столу. Нащупал вилку. Взял ее в руку неуверенно. На него смотрели во все глаза. Корнышев, все так же не поднимая век, нащупал второй рукой тарелку, ткнул вилкой наугад, угодил в картошку. Понес было картофелину ко рту, да та сорвалась с вилки, упала на пол.
   Потапов, сбросив оцепенение, зааплодировал. И Захаров с Нырковым ожили.
   – Гениально! – оценил Потапов. – То, что нужно!
   – Тут штука в том, что я сильно пострадал, – сказал Корнышев. – И мне всему придется учиться заново. Прежние привычки и умения – это уже неактуально. Все в моей жизни будет как в первый раз. И меня уже нельзя поймать на несоответствиях.
   – Гениально! – повторил Потапов.
   – Ну, это все благодаря вам придумалось, – признался Корнышев. – Когда вот он лицо руками закрыл, – кивнул на Ныркова, – я вдруг понял: вот оно!
* * *
   К ночи в основных чертах все было продумано.
   Корнышев ослепнет, но не до конца. Возможность прозреть ему оставляли на всякий случай. Мало ли как там обстоятельства сложатся. Согласно легенде, предназначенной для Клавы и всех прочих окружающих, глаза Корнышева пострадали при пожаре, и хотя врачи обещали когда-нибудь вернуть бедолаге зрение, пока что положение было неустойчивое, и требовалось носить на глазах черную повязку – дабы не усугубить состояние больного. На самом деле повязка была просто необходима Корнышеву. А лишенный возможности видеть, он становился незрячим без притворства, и эта естественность дорогого стоила.
   Сложнее дело обстояло с другим.
   – Ты ведь был ранен? – вспомнилось Захарову.
   – Так точно! – коротко ответил Корнышев.
   – Куда?
   Корнышев жестом показал. В грудь.
   – Покажи! – велел Захаров.
   Корнышев послушно расстегнул рубашку. Рана давно затянулась, но шов остался.
   – С этим что будем делать? – осведомился генерал, мрачнея на глазах.
   Нельзя было так оставлять. Ежу понятно.
   – Шрам не спрячешь, – сказал Нырков. – А баба эта наверняка уже все родинки на нем пересчитала и запомнила. Так что старых шрамов быть не должно. Только свежие!
   Нырков смотрел на Корнышева взглядом, в котором не было жалости.
   – Это как? – уточнил Потапов.
   – Покромсать его придется, – с прежней безжалостностью просветил Нырков. – Он пострадал. Он горел. Подтверждения – где? Да и старый шрам скрыть надо обязательно.
   Корнышев слушал молча, словно речь была не о нем.
   – А без этого вся наша затея теряет смысл, – подытожил Нырков. – Если без этого – тогда стопроцентно надо Клаву выводить из игры.
   – И как это будет делаться? – спросил Захаров. – Шрамы, в смысле.
   – Надрез, – сказал Нырков. – Потом нитками зашьют медицинскими. Самый обычный шов. Такое даже начинающий хирург сможет проделать.
   – А ожоги? – осведомился Корнышев, ни на кого не глядя. – Каленым железом будем жечь?
   Руки он сцепил в замок и нервно хрустнул пальцами.
   – Это с врачами надо обсудить, – равнодушно пожал плечами Нырков. – Может, и не каленым. У меня вон дочка когда родилась, так на лбу у нее была гемангиома. Пятнышко такое размером с копеечную монету. Так ей холодом выжигали. Минус двести градусов почти. А ожог был прямо как настоящий. Нельзя было без слез смотреть. А потом, позже, сочилось там. И струпья. Натуралистично будет. Клава поверит. Но делать придется под наркозом. Дети до года без наркоза обходятся, а вот со взрослыми не то.
   Корнышев снова хрустнул пальцами.
   – Пальцами не хрусти, – сказал Потапов. – У твоего двойника такой привычки не было. Так что не надо.
* * *
   Шторы на окнах генеральского кабинета были такие плотные, что не понять – день за окном или ночь. Как в казино, где ничто не должно отвлекать игрока. Но здесь не игра, а дело. И настенные часы неслышно отмеряли утекающее время.
   Половина второго ночи.
   – Все, пора отдыхать! – объявил Захаров.
   Утро вечера мудренее. А прошедший день был не из легких.
   Все встали. Корнышева генерал выпроводил первым, передал его с рук на руки до сих пор дожидавшимся в приемной крепышам.
   – Отоспись, а завтра продолжим, – напутствовал Корнышева генерал.
   Корнышев с готовностью кивнул. Его перемещение из Африки в Москву оказалось умопомрачительно стремительным, но и это было лишь прелюдией, и то, что ему предстояло вскоре, пока не укладывалось в голове. С этим новым знанием надо было еще свыкнуться. Переспать.
   Захаров закрыл за Корнышевым дверь. Нырков и Потапов стояли перед ним, ожидая начальственного «Вы свободны»! Но не дождались.
   – А с вами поработаем, – сказал Захаров. – Садитесь!
   И сразу стало ясно, что ночь у них рабочая.
   – С Корнышевым будет так, – как о деле решенном сказал Захаров. – Вывозим его в глушь, в поселок Красный. Как бы возвращаем. Но вы теперь не здесь, в Москве, а с ним рядом. Как прикрытие. На него началась охота. Если без прикрытия – он не уцелеет. Я сказал при Корнышеве, что риска для него нет. Соврал, – признался генерал. – Чтобы нервы парню не трепать. На самом деле все очень плохо.
   Еще пять минут назад Корнышев сидел здесь, в этом кабинете, наравне со всеми обсуждал подробности предстоящей операции, и у него, да и у некоторых других присутствующих могло сложиться впечатление, что он – равноправный участник операции, один из членов команды. Но впечатление оказалось обманчивым. Он – объект охраны, элемент в оперативной игре, несамостоятельная фигура, которую будут двигать по шахматной доске, и никто даже не удосужится раскрыть замыслы основных игроков.
   – Когда-то Корнышев входил в состав команды, брошенной на поиски пропавших государственных денег, – сказал Захаров. – Там история такая. Когда-то, когда власть в России была еще слабой и могло всяко повернуться, приняли решение создать секретный президентский фонд. На всякий случай. Чтобы от олигархов не зависеть. Дело поручили нашей конторе. Руководил всем полковник Ведьмакин Александр Никифорович – был такой большой специалист по олигархам и офшорам. Тогда можно было деньги из России на Запад выводить через офшорные фирмы, олигархи этим баловались, а Ведьмакин по службе за ними приглядывал. И вот его опыт пригодился – но не в целях воровства, а для пользы государства, так сказать. Вывод денег на зарубежные счета Ведьмакин организовал, все более-менее чисто прошло. Потом президент у нас сменился, сменилась и его команда. И в то время, как эта челядь дворовая менялась, в неразберихе нашлись охотники тот президентский фонд присвоить, поделить его между собой. Тех, кого считали лишними или опасными, вывели из игры. Кто-то вскоре погиб при странных обстоятельствах, кто-то, как Ведьмакин, перед смертью еще помучился. Его превратили в психа, и он, позабыв про то, кто он такой на самом деле, сидел под чужой фамилией в тюрьме. По обвинению в совершенном якобы двойном убийстве. Там его и откопала команда, в которую входил Корнышев. Дело в том, что хотя фонд был и секретный и следы там подчищали основательно, но совсем бесследно такие деньжищи исчезнуть не могли. А было там двадцать пять миллиардов долларов, – сказал Захаров и выразительно посмотрел на своих безмолвных собеседников. Мол, оценили ли размах.
   По лицам Потапова и Ныркова можно было понять, что оценили. И сумма была огромная. И то, что Корнышев был каким-то образом ко всему этому причастен, тоже впечатляло. Потапов и Нырков длительное время занимались оперативным сопровождением корнышевского дела, а подоплеку происходящих событий им открывали только сейчас.
   – Те, кто хотел присвоить деньги, защищали уворованное до последнего, – продолжал генерал. – Коллег Корнышева убивали одного за другим. И полковник Ведьмакин в конце концов погиб. Сам Корнышев чудом уцелел. Чтобы его спасти, полковник Богуславский целую спецоперацию разработал: Корнышева – в Африку, на его место – двойника… Такая вот история.
   – Значит, деньги так и не нашлись? – уточнил Нырков.
   – Двадцать пять миллиардов? Нашлись, – ответил генерал.
   – Неужели? – приподнял бровь Нырков.
   – А что такое?
   – Если деньги нашлись… И уже возвращены государству… Так?
   – Так, – кивнул Захаров. – Двадцать пять миллиардов. Весь президентский фонд.
   – Тогда почему на Корнышева до сих пор идет охота? – непонимающе смотрел Нырков. – Месть?
   – Так не мстят. Да и смысл какой? Кому Корнышев сейчас был бы нужен?
   – Тогда почему? – повторил вопрос Нырков.
   Захаров не ответил. Смотрел внимательно на собеседника. Мол, догадайся сам. Ответ лежит на поверхности.
   – Там еще что-то было, – предположил Нырков.
   – Разумно, – подбодрил его генерал.
   – Деньги?
   – Как ты себе это представляешь? – cпросил Захаров.
   Он не возражал, а, похоже, и сам предполагал нечто подобное, но теперь хотел услышать от собеседника, какой видится картина происходящего Ныркову.
   – На самом деле в процессе поисков деньги нашлись не все, – ответил Нырков. – Что-то еще там Корнышев мог накопать…
   Сделал паузу. И добавил:
   – И присвоить!
   – Ты думаешь, он скурвился? – недоверчиво спросил Захаров. – Сидит на деньгах и не признается?
   – А иначе какой смысл за ним охотиться, товарищ генерал?
   – Если бы Корнышев сидел на деньгах, он сидел бы не в Африке, – внезапно скаламбурил молчавший до сих пор Потапов. – С большими деньгами он бы давно дал деру. И жил себе припеваючи.
   – Так ты думаешь, там дело не в деньгах? – уточнил Захаров.
   Он будто мял пластилин, разминая его и так и эдак и не понимая еще до конца, что в итоге сможет вылепить из имеющегося у него материала.
   – Может, дело в деньгах, – ответил Потапов. – А может, в чем-то другом. Допустим, накопал Корнышев в те времена что-то интересное, чему он лично не придал значения. И до сих пор не понимает, какой убийственной информацией владеет. Или, допустим, там еще какие-то большие деньги были уворованы, о которых до сих пор ничего не известно. А Корнышев где-то рядом с теми деньгами потоптался, наследил, но сам их не заметил. Там может быть что-то такое, очень важное, чему сам Корнышев не придал значения. Какая-то информация, которая для него – ничто, пустяк, фитюлька, а на самом деле та информация для знающих людей – бесценна.
   Из бесформенного куска пластилина что-то удалось слепить. Нечто достаточно правдоподобное. Захаров благосклонно кивнул.
   – Вот! – произнес он с нажимом. – Этот парень живет с какой-то тайной, – махнул рукой в направлении двери, за которой скрылся Корнышев.
   – Может, попробовать его разговорить? – предложил Потапов. – Мы теперь, как я понимаю, будем где-то рядом с ним?
   Захаров кивком подтвердил – ты прав, мол.
   – Пускай он нам рассказывает, как искал те миллиарды, – развивал свою мысль Потапов. – Где бывал. С кем встречался. Что слышал от коллег. Мы же ничего этого не знаем. Верно?
   – Это так, – сказал генерал. – Тогда в ходе поисков отчеты и рапорты старались писать пореже. Документальных свидетельств – кот наплакал. Мне объяснили, что дело было слишком секретное. Боялись утечек. Так что сегодня Корнышев – единственный источник информации для нас.
   – Он будет нам рассказывать, – произнес Потапов почти мечтательно. – Мы из этих его разрозненных рассказов слепим какую-нибудь картину…
   – Скорее – никакую, чем какую, – оборвал его Нырков с мрачным видом. – Помяните мое слово: сидит этот Корнышев на больших деньгах.
   Его прямо распирала ярость. С запозданием обнаруживший это Захаров изумился. И Потапов смотрел на Ныркова так, будто только что ему открылось в этом человеке что-то новое. Нырков дозревал. Он уже понял, что молчать нельзя.
   – Товарищ генерал! – произнес Нырков, ни на кого не глядя. – Я служил под вашим руководством, я все по службе выполнял, но даже не догадывался, кого мы на самом деле прикрываем. Некто Вяткин Геннадий Сергеевич. Только фамилия, имя, отчество. Я ведь его не видел даже. Понимаете? Ни разу. И только прошлой ночью, в вертолете, когда мы уже летели, Егор нам фото показал, – кивнул в направлении Потапова Нырков. – И я понял, кого мы охраняем. Я его знаю, товарищ генерал! Ну, не лично, в смысле. Мне его фото показывали несколько лет назад. Когда было разбирательство. В общем, этого типа, – кивнул на фотографию Нырков, – и еще одну девицу, которая с ним была, поселили на одном из наших объектов. Объект «Белуга». Слышали, наверное? Укрывали их, словом. Охрану, среди прочих, осуществлял, в частности, капитан Маркин Николай Михайлович. Сведения точные, это можно проверить. И вот они, все трое, однажды бесследно исчезли. Оставили объект и будто испарились. А спустя время нашелся обгоревший труп капитана Маркина…
   Руки Ныркова лежали на столе. И когда он упомянул о погибшем Маркине, его ладони вдруг сложились в тяжелые, как булыжники, кулаки.
   – Ты говорил, что было разбирательство, – сказал генерал Захаров. – Но ты там был при чем? Каким ты боком к Маркину?
   – Коля был мне друг, – ответил Нырков. – И, когда его разыскивали, меня допрашивали тоже. Искали хоть какие-то зацепки, где искать. Потому что никаких следов вообще. Жена его, Анюта, чуть рассудка не лишилась. А потом – этот труп… Только Корнышева и ту девицу так и не нашли. И вот он объявился, – сказал Нырков и посмотрел, наконец, на генерала тяжелым и недобрым взглядом. Как же так, мол? Пепел сожженного капитана Маркина до сих пор стучал в его сердце.
   – А что за девица, о которой ты говоришь? – никак не мог взять в толк Потапов. – Баба вот эта, которую мы в больнице захватили?
   – Нет, – качнул головой Нырков. – Ее звали Катя. А фамилия у нее – Ведьмакина.
   Захаров встрепенулся. А Потапов – тот и вовсе обездвижел.
   – Погоди, погоди… – пробормотал генерал, все еще не смея поверить.
   – Так точно, товарищ генерал! – мрачно произнес Нырков. – У нее такая же фамилия, как у этого полковника, специалиста по олигархам, как вы сказали. Она ему кто? Родственница?
   – Дочь, – ответил Захаров.
   – Дочь человека, который переправил за границу миллиарды. И она исчезла, – сказал Нырков. – Исчезла вместе с Корнышевым. И только он один может знать, куда она подевалась. Может, потому его и ищут так упорно, а?
* * *
   План мероприятий в общих чертах составили к утру. Многое предложил и обосновал Нырков. Он диктовал по пунктам, и в его голосе при этом звенела холодная безжалостная сталь. У Захарова в какой-то момент даже появилось желание отстранить Ныркова от участия в операции, но Потапов вступился за коллегу, а Нырков, мгновенно догадавшись, что к чему, сухо произнес:
   – Да вы не волнуйтесь, товарищ генерал. Я не напортачу. Тут только служба, ничего личного.
   И Захаров понял то, что, похоже, немногим раньше него понял Потапов.
   Пепел стучит в сердце Ныркова. И он спуску не даст ни себе, ни другим, и нигде не схалтурит, потому что – в память о погибшем друге. Последний долг отдать. Не в службу, а в дружбу. Будет у него мотивация сильнейшая.
   – Хорошо, – сказал Захаров. – Работайте.
   Нырков и Потапов уже сутки были на ногах, но отдыхать еще не время. Сели в микроавтобус с тонированными стеклами и поехали за Корнышевым. Тот находился на конспиративной квартире на Ленинском проспекте. К квартире Нырков и Потапов поднялись вместе. Дверь им по условному сигналу открыл один из опекавших Корнышева крепышей.
   – Спит! – кратко доложил крепыш.
   Кто бы сомневался!
   Нырков прошел в комнату, где, не раздеваясь, спал на диване Корнышев. Едва Нырков коснулся плеча спящего, Корнышев вскинулся, будто только что увидел во сне что-то ужасное. И даже отмахнуться пытался, приняв, по-видимому, Ныркова за своего врага из сна. Но Нырков вовремя перехватил руку Корнышева и держал ее, крепко сжимая.
   – Перебазируемся, – сказал Нырков. – Срочная эвакуация!
   В сопровождении Ныркова и Потапова Корнышев спустился к микроавтобусу. Нырков сел за руль, а Потапов и Корнышев устроились в глубине салона, под защитой тонированных стекол, подальше от любопытных глаз.
   Было раннее утро. Солнце еще не поднялось над крышами домов, городские улицы выглядели непривычно пустынными, что рождало неясную тревогу. Будто что-то случилось в городе. Будто что-то здесь пошло не так.
   – Переезжаем на новый объект, – вводил Потапов Корнышева в курс дела. – Поживешь там некоторое время. Пока тебе врачи ожоги нарисуют. Пока все инструкции получишь. А уж потом – в поселок Красный, к жене.
   Подъехали к особняку, спрятавшемуся за высокой оградой. Выкрашенные грязноватой краской неопределяемого цвета железные ворота распахнулись, давая микроавтобусу возможность въехать на крохотный пятачок двора, после чего вновь с лязгом закрылись. Хозяйничавший у ворот толстяк поспешил к микроавтобусу, на ходу привычно придавая своему округлому бабьему лицу выражение доброжелательной исполнительности.
   Первым из микроавтобуса вышел Потапов, окинул недобрым взглядом окружающее его замкнутое пространство, после чего все тем же недобрым взглядом уперся в толстяка. Глаза у Потапова были некрасивые, красные после бессонной ночи.
   – Кто еще тут есть? – спросил Потапов.
   – Никого. Один я.
   – Лицом к стене! – скомандовал Потапов.
   И толстяк тотчас же беспрекословно подчинился. Видно, дело было привычное. Чего только с ним на службе не случалось!
   Нырков вывел Корнышева из микроавтобуса и проводил в дом. Потапов сторожил толстяка и одновременно наблюдал за тем, как Корнышев поднимается по ступеням к входной двери. Когда дверь за вошедшими захлопнулась, Потапов обернулся к толстяку.
   – Ты кто такой вообще? – спросил Потапов.
   – Я тут и сторож, и завхоз, и повар, если надо, – доложил толстяк, не смея обернуться.
   – Живешь где? В этом доме? – кивнул на особняк Потапов.
   – Нет. Во флигеле.
   У ворот был флигель.
   – Теперь в дом без вызова – ни ногой, – сказал Потапов. – Сиди в своем флигеле. Понадобишься – позовем. Все понятно?
   – Так точно! Разрешите идти? – по-военному спросил толстяк.
   Ему никто не ответил. Он выждал какое-то время, после чего несмело обернулся. Никого рядом с ним уже не было. Он успел только заметить, как бесшумно затворилась за Потаповым входная дверь особняка.
   Нырков и Корнышев стояли посреди большого зала первого этажа. Корнышев, задрав голову, разглядывал старинную лепнину на потолке. Потом он голову опустил, и их с Нырковым взгляды встретились.
   – Добро пожаловать! – сказал Нырков, но его глаза смотрели недоброжелательно. – Это объект «Белуга». Узнаешь?
   – Нет, – ответил Корнышев невозмутимо. – Я здесь впервые.
* * *
   Посвящением Корнышева в подробности жизни поселка Красный занимался Потапов, который лучше, чем кто бы то ни было, владел информацией.
   Первым делом Потапов разложил на столе план поселка. Там было лишь несколько прямоугольников, обозначающих постройки, вокруг – лес, через который к поселку тянулась тоненькая линия дороги, а дальше за поселком эта дорога уже не продолжалась. Тупик.
   – Там одна улица, – рассказывал Потапов. – Пять жилых бараков. Было. Осталось два, – ткнул пальцем. – Этот вот. И этот. Тут магазин. Был. Тут вот леспромхоз. Контора. Лесопилка. Тут у них склад. Все уже в руинах. Теперь о твоем жилье. Вот этот барак. Деревянный, два этажа, коридорная система. У тебя комната на втором этаже. Специально подбирали, чтобы не первый этаж. Чтобы через окно нельзя было. Понимаешь?
   – Понимаю, – сказал Корнышев. – В целях безопасности.
   – Верно. Теперь о твоих соседях. Там остались старики и пьяницы. Я со слов твоего двойника составил диспозицию, кто где живет и чем дышит. Вот, полюбуйся.
   Нырков выложил на стол перед собеседником два плотно заполненных текстом листа бумаги. Корнышев просмотрел их оба, но как-то невнимательно, и очень скоро отодвинул от себя, будто не обнаружил в них ничего интересного.
   – Ты их возьми! – наставительно произнес Потапов. – Будешь вечерами перечитывать перед сном. Все это надо запомнить. Это в твоих интересах.
   – Я запомнил, – сказал Корнышев.
   Потапов смотрел на него недоверчиво. Словно Корнышев врал дерзко и бессовестно.
   – Бадаев Юрий Александрович, – процитировал по памяти Корнышев. – Приблизительно семидесяти лет. Комната номер четыре. Работал в леспромхозе сторожем. Живет один. Гонит самогон. Отсутствуют два пальца на правой руке. Отношения с ним напряженные, поскольку Корнышев никогда не покупает у него самогон.
   Пока Корнышев озвучивал цитату, Потапов рыскал взглядом по листкам, отыскивая нужный кусок текста, а когда нашел его и прочитал, там все совпадало практически дословно.
   – И ты про всех запомнил? – спросил Потапов, все еще не веря.
   – Да.
   – И что скажешь про этих людей? – допытывался Потапов.
   – Хороший контингент, – оценил Корнышев. – Старики и пьяницы – они не самые наблюдательные. И не самые опасные. Мне не нравится Тереха, что в соседней комнате живет…
   Потапов, хотя и не сразу, но нашел в списке жильцов этого Тереху. Кроме его возраста и места проживания, там присутствовала только краткая характеристика, состоящая из одного единственного слова: «Мутный».
   – Что-то мне твой двойник об этом Терехе рассказывал, – вспомнилось Потапову. – Какой-то бич. Не пойми откуда взялся, не пойми кем был. Он там для всех чужой.
   – И еще Колян, – сказал Корнышев.
   – Да, Колян у них – фигура, – кивнул Потапов. – Он там царь и бог. Как пахан на зоне. Да он и вправду из сидельцев. Срок за грабеж. И еще один – за нанесение тяжких телесных. У твоего двойника были с ним проблемы. Колян дал ему в лоб.
   Корнышев заметно помрачнел. Потапов невесело усмехнулся.
   – Да не парься, – посоветовал он. – Это Колян иерархию устанавливал, демонстрировал превосходство. А сейчас ты туда заявишься – с ожогами, слепой, считай – калека. Какой ты ему соперник? Теперь ему до тебя и дела нет. Не будет он тебя гнобить.
* * *
   Вечером ужинали втроем: Корнышев, Потапов и Нырков. Ужин приготовил присматривающий за домом толстяк, но внутрь здания он так и не смог попасть: Нырков принял из его рук два подноса с блюдами прямо на пороге дома, посулил звать, если еще что потребуется, после чего захлопнул дверь перед носом толстяка.
   Ужинали со спиртным. Потапов и Нырков поочередно подливали водки Корнышеву, а сами при этом почти не пили, и на второй бутылке Потапов плавно свернул разговор на интересующую его тему.
   – Ты как в эту историю с деньгами попал? – спросил он у Корнышева. – Кто тебе предложил пропавшие миллиарды искать?
   – Генерал Калюжный, – ответил Корнышев. – Олег Харитонович, царство ему небесное.
   – Умер? – приподнял бровь Нырков
   – Убили. Я думаю, что за эти деньги самые.
   – Так ты у него служил?
   – В Питере мы вместе были. Потом он в Москву ушел, на повышение. Проходит время, он мне звонит. Приезжай, мол, есть работа. В общем, перетянул в Москву. И я только тут узнал, чем предстояло заниматься. Как раз этими пропавшими миллиардами. Меня включили в состав группы. Начали работать. Поначалу полный мрак был. Где искать? Кто причастен? Информации – ноль. Потом всплыла фамилия Ведьмакин. Полковник. Он все организовывал, деньги вывозил и прятал. Мы обрадовались. Успех! Теперь-то разберемся! А фигушки! – мрачно сообщил Корнышев.
   Потапов с готовностью добавил водки собеседнику. Корнышев выпил водку и затих.
   – И – чего? – осведомился Потапов.
   – А ничего! Фамилия такая – Ведьмакин – была. А человека не было.
   – Исчез?
   – Бесследно. Причем настолько бесследно, как бывает, только когда человек прячется со знанием дела. Или прячут его, тоже профессионально. Мы сбились с ног, когда искали. Думали даже, что уже не найдем. Было такое. Но он нашелся. Только это был уже не полковник Ведьмакин, а Иванов Виталий Сергеевич, рязанский шофер.
   – Это у него легенда такая была?
   – Вроде того.
   – И что? Колесил по стране, как простой шоферюга? – поинтересовался Потапов и переглянулся с Нырковым.
   Про злоключения Ведьмакина они прошлой ночью узнали от генерала Захарова, но Корнышева там не было, и теперь можно было ломать перед ним комедию. Потапов хотел, чтобы Корнышев сам все рассказал. Потому что с Ведьмакиным там все понятно. А вот с Корнышевым – нет.
   – Нет, не колесил, – сказал Корнышев. – Он сидел в тюрьме. Отбывал пожизненное заключение за двойное убийство. Причем одним из тех двоих убитых был он сам.
   – Не понял, – честно признался Потапов.
   – Иванов Виталий Сергеевич, рязанский шофер, пребывая в состоянии алкогольного опьянения, убил полковника ФСБ Ведьмакина Александра Никифоровича.
   – То есть самого себя?
   – А он себя Ведьмакиным не считал. Не помнил. Он искренне верил в то, что он и есть Иванов.
   – Он сошел с ума?
   – Он не был психом в нашем понимании, – сказал Корнышев. – Я его видел вот так, как вижу вас сейчас. Я с ним разговаривал. И он твердо знал, что он – Иванов. Как я знаю, что я – Корнышев. А вы знаете, что вы – это вы. С ним хорошо поработали, похоже. Из нашего же ведомства спецы. Полная подмена личности. Человек не помнит ничего из своей прошлой жизни, но многое может рассказать о себе нынешнем. Об Иванове.
   – А семья у него была? – спросил Нырков.
   – У Иванова – нет. А у Ведьмакина – жена и двое детей.
   – Вы по ним работали?
   – Пробовали. Семья жила на Кипре. Это потому, что Ведьмакин деньги выводил через Кипр. Ну и семью там пристроил. Мы семью вывезли в Россию. Но толку от них не было. Они ничего не знали.
   – И что с ними было потом? – спросил Нырков.
   – Жена Ведьмакина погибла. А про детей ничего сказать не могу. Парня звали Никифор, девушку – Катя…
   – И про Катю – тоже ничего? – спросил Потапов.
   – Нет. С тех пор как ее взяли в разработку – ничего. А потом и у меня начались проблемы. Многие из наших погибли. Меня стали прятать. Перевозить с места на место. А потом полковник Богуславский перебросил меня в Африку. Так что больше никаких контактов.
* * *
   На следующий день на объект «Белуга» приехал генерал Захаров. Он выглядел вальяжным и доброжелательным. Или отдохнул как следует. Или новости с утра были хорошими.
   – Как ты тут, обживаешься? – поинтересовался Захаров у Корнышева.
   – Нормально. Наконец я дома.
   – Знакомая обстановка? – повел рукой вокруг Захаров и ободряюще улыбнулся. – Ты здесь бывал?
   – Нет, товарищ генерал.
   Присутствующие при этом разговоре Потапов и Нырков переглянулись. Но Захаров не стал ничего уточнять.
   – Выяснилось с твоей женой, – сказал он Корнышеву. – Ничего страшного на самом деле. Совсем недавно вы с нею знакомы. Когда в последний раз ты был в Москве… Ну не ты, конечно, а твой двойник… И встречался вот с ним, – кивнул на Потапова генерал, – позже, по дороге на вокзал, ты и познакомился с той женщиной. Слово за слово, доехали вместе до вокзала, ты ей предложил ехать в поселок Красный, она согласилась…
   – С чего бы вдруг, товарищ генерал? – насторожился Потапов. – Вы ее видели? Такие на дороге не валяются. И уж тем более не едут в глушь непонятно с кем.
   – Объясняет, что с ухажером своим поссорилась. Мы пока не проверяли, – сообщил Захаров. – Потому что при ней документов нет. Говорит, милиционеры изъяли. А там был пожар. Сгорели документы. А сама про себя ничего рассказывать не хочет. Не для того, говорит, сбегала от ухажера, чтобы он снова объявился. Он кавказец. Боится она, в общем.
   – Подозрительно это выглядит, – сказал Потапов.
   – Не то слово, – подтвердил Захаров. – Но давить на нее мы пока не можем. Нельзя нам напортачить. Нам сейчас пока надо Корнышева к ней аккуратно подвести. И заставить ее поверить в то, что он и есть тот, прежний, с которым она из Москвы сбежала. А параллельно по ней поработаем плотно. Там что-то и прояснится. Сам Корнышев нам и поможет. Разговорит эту девицу.
   Захаров посмотрел на часы.
   – Сегодня к вам доставят хирурга, – сообщил он. – Который займется Корнышевым…
   Генерал выразительно посмотрел на Корнышева. Корнышев хмыкнул и отвел глаза.
   – Так надо, Слава, – мягко произнес Захаров, будто извиняясь. – Эта женщина не должна ничего заподозрить.
   Корнышев промолчал. Возникла неловкая пауза. Когда она стала совсем уж невыносимой, Захаров сказал, глядя куда-то за окно:
   – Кроме вас двоих, Корнышева в поселке Красном будет прикрывать еще старлей этот из спецназа. Который с вами летал двойника спасать. Их командир. Хороший парень. Надежный. Вам с ним будет спокойнее.
* * *
   Лицом хирург был – вылитый Луи де Фюнес в молодости. Только мимика не такая богатая. Напротив, он то ли важничал, то ли испытывал чувство неуверенности, но в проявлении эмоций был крайне сдержан. Вошел в комнату, где присутствовали Потапов, Нырков и Корнышев, обвел всех взглядом, на Корнышеве взгляд задержал чуть дольше и едва заметно поджал губы, будто печалясь, что такое лицо ему предстоит уродовать, и после этого произнес дежурное «здравствуйте».
   Ему никто не ответил. Хирург поставил свой саквояж рядом с Корнышевым и спросил, обращаясь к Корнышеву:
   – Какие-то проблемы возникли?
   – Вот есть человек, – тут же отозвался за его спиной Потапов.
   Потапов поднялся из кресла и приблизился.
   – Предположим, он попал в переделку, – сказал Потапов. – Был пожар. И он получил ожоги.
   Хирург недоверчиво посмотрел на Корнышева. Никаких следов от ожогов он не видел.
   – Ожогов нет, – признал очевидное Потапов. – Но они должны быть.
   – Их нужно нанести, – подсказал Нырков. – Вы, наверное, обычно дефекты исправляете. А здесь, наоборот, их надо создать.
   Хирург посмотрел на Корнышева.
   Тот молчал.
   – М-да, – протянул хирург. – Вот так задачка.
   Кажется, он растерялся.
   – Лицо ему подправить, – сказал Потапов как ни в чем не бывало. – И по телу немного – тоже. Там у него следы от ранения. Огнестрел. Надо бы замаскировать.
   – А вас не предупредили разве? – спросил Нырков. – Когда сюда везли. Что за работа будет, в смысле.
   – В общих чертах, – пожал плечами хирург.
   – Так приступайте, – подбодрил его Потапов. – Инструмент у вас с собой?
   – Как вы себе это представляете? – непритворно изумился хирург. – У нас клиника специализированная на Плющихе. Там оборудование, инструменты, персонал…
   – Нам Плющиха не подходит.
   – А вы хотите, чтобы я оперировал здесь?! – взвился хирург, теперь он был похож на артиста Луи де Фюнеса стопроцентно. – Это ведь не шутки! Не тяп-ляп! Это настоящая операция! Вы понимаете? Это же ответственность какая!
   Потапов спрятал руки в карманы брюк и покачивался с пятки на носок и обратно. Нервничал. Заметив это, хирург осекся. Убоялся собственной горячности. Он вздрогнул, когда кто-то тронул его за плечо, и резко обернулся. Это был Нырков.
   – Нам надо, чтобы вы проделали все прямо здесь, – сказал он. – Мы перевезем сюда все, что вам потребуется. Хоть всю вашу клинику с Плющихи. Но мы не можем этого парня возить туда-сюда.
   Хирург понял, что возражать бессмысленно. Все равно они сделают по-своему. С ним или без него. Если без него – это значит поссориться с этими людьми. А поссориться с ними он очень боялся.
   – Хорошо, – сдался он. – Я должен его осмотреть. Наметить объем работы. И тогда мы можем приступать.
   Нырков покровительственно похлопал собеседника по плечу и скомандовал Корнышеву, даже к тому не обернувшись:
   – Раздевайся! Покажи доктору свои шрамы.
   Корнышев не шевельнулся.
   – Раздевайтесь, раздевайтесь, – обреченно произнес хирург.
   Только тогда Корнышев сбросил с себя одежду и остался в одних трусах. Нырков и Потапов деликатно отошли к окну и сделали вид, будто поглощены разговором. Хирург осмотрел тело Корнышева. Особенно его внимание привлекли следы от пули: шрам от входного отверстия на груди и выходного – на спине.
   – Чудесненько, – приговаривал хирург. – Тут я ничего сложного не вижу.
   Потом вдруг взял в свои ладони лицо Корнышева и стал мять его осторожно, но настойчиво. Ощупал щеки, нос и подбородок, зачем-то за уши заглянул. Он суетился и выглядел испуганным. Корнышев даже подумал, что напрасно Нырков с Потаповым так давили на этого бедолагу. Мало ли что он теперь с перепугу натворит. Все-таки операция, нешуточное дело. Дрогнет рука, скальпель не туда пойдет…
   – Вы не волнуйтесь, – шепотом произнес Корнышев.
   Хирург замер. Он смотрел в глаза Корнышеву. И вдруг спросил, тоже шепотом:
   – Вы – кто?!
   Но тут приблизились Нырков с Потаповым, и вопрос остался без ответа.
* * *
   Для Корнышева изготовили черную маску. Она формой напоминала очки, только очень большие, и закрывала едва ли не всю верхнюю половину корнышевского лица. Когда Корнышев надел эту маску, он в одно мгновение приобрел вид неприятный и отталкивающий. Всякий смотрящий на него подсознательно угадывал там, под маской, что-то страшное, чего видеть постороннему нельзя, а если вдруг такое несчастье приключится и увидеть доведется… Нет, лучше этого не видеть никогда.
   – Красавец! – процедил сквозь зубы Нырков.
   Потапов в очередной раз оценил задумку Корнышева. Вот такой якобы незрячий и частично потерявший память, как порой деликатно говорят, человек с ограниченными способностями, он на самом деле приобретал дополнительную степень свободы. Ему не надо было думать о том, что он обязан помнить, и о том, что надобно сказать в каждом конкретном случае. У него появилась привилегия не обращать внимания на то, кто как воспринимал его прежде и какие с теми людьми у него были отношения. Он мог не заботиться о том, чтобы вспомнить свои прежние привычки и пристрастия, которые на самом деле были присущи другому человеку – тому, кого сам Корнышев не видел и не знал.
   По просьбе Потапова Святослав, не снимая маски, прошелся по комнате. Он то и дело натыкался на мебель и чертыхался, а ведь эту комнату он успел изучить достаточно хорошо, да и способность видеть потерял только минуту или две назад. Его зрительная память уже не срабатывала. Что уж говорить про поселок Красный! Правдоподобно будет выглядеть.
   – Ты прожил в поселке Красный несколько лет, – инструктировал Корнышева Потапов. – Откуда ты туда приехал, чем занимался прежде – тут ты все забыл. Во время проживания в Красном ты выезжал в Москву… Хотя даже название города тебе позволительно не помнить. Тут на твое усмотрение. Вообще, чем меньше ты будешь помнить, тем лучше для тебя. Меньше риска ошибиться. Пускай баба твоя тебе память восстанавливает. Сама рассказывает о том, что было прежде. Не ты ей, а она тебе. Так безопаснее.
* * *
   На следующий день хирурга снова доставили в особняк, но теперь гость прибыл не один, а с двумя помощниками: это были разбитной здоровяк-анестезиолог и молоденькая медсестра, бессловесная и малоприметная, как мышь. Гости долго переносили из фургона в одну из комнат особняка оборудование, какие-то чемоданы и коробки. Нырков и живущий во флигеле толстяк им помогали. Корнышева Потапов увел в одну из дальних комнат, объяснив, что до завершения всей этой суматохи и до прибытия генерала Захарова лучше бы Корнышеву не светиться.
   В доме оборудовали операционную. В интерьерах особняка хирургические инструменты, похожая на летающую тарелку операционная лампа, непонятного назначения тубы и бутылки смотрелись чужеродно и устрашающе.
   Приехал генерал Захаров, да не один, а с тем самым старлеем, который летал на выручку к двойнику Корнышева. Вдвоем они вошли в дом и наткнулись там на Ныркова. Тот проводил их в дальнюю комнату, услужливо распахнул перед гостями дверь, а за дверью были Потапов и Корнышев, и когда старлей увидел Корнышева – замер от неожиданности.
   – Ты думал, он погиб? – скупо улыбнулся Захаров, обнаружив растерянность своего спутника. – Нет, это его двойника мы потеряли. А это – настоящий, он твой подопечный. Будешь его охранять.
   Нырков привел хирурга. Тот держал в руках ноутбук.
   – Я подготовил компьютерный вариант, – сказал хирург. – Здесь можно увидеть, как будет выглядеть…
   Он нервничал, и его взгляд старательно обтекал Корнышева, так ни разу на нем и не сфокусировавшись.
   Ноутбук хирург водрузил на стол перед Захаровым, поколдовал над клавиатурой, выводя изображение на экран, и отступил, принимая вид художника, ожидающего первых оценок своего нового творения от неблагодарной и капризной публики. Так получилось, что Захаров сидел за столом, а Потапов, Нырков и старлей оказались у него за спиной, и потому все они видели изображение на экране, а сидевший напротив Захарова Корнышев экрана не видел – только лица зрителей. Но и этого оказалось достаточно. Лица вытянулись. Это был шок, которого не смогли скрыть. Таращились в экран, будто не могли поверить своим глазам. Потом Захаров поднял голову, и их с Корнышевым взгляды встретились.
   – И что? – спросил Захаров, не поворачиваясь к хирургу. – Это он таким будет?
   И Потапов с Нырковым тоже смотрели на Корнышева.
   – Мне обрисовали характер предполагаемых повреждений, и я вам демонстрирую, как должен выглядеть человек, попавший в подобные обстоятельства, – сухо произнес хирург.
   Публика не обманула ожиданий творца и оказалась дурой. Не оценила проделанной работы.
   – А мне можно взглянуть? – осведомился Корнышев.
   Захаров медлил.
   – По сути, все верно, – вдруг сказал Нырков. – У нас в исходных данных – что? Что Корнышев сильно пострадал. Чтобы его сожительница поверила сразу и безоговорочно. Если полумерами обойтись – она раскусит. А вот такое, – показал на экран, – самое оно.
   Корнышев ждал. Захаров развернул, наконец, к нему экран. На экране был Корнышев. Обычное лицо, ничего шокирующего. Но в следующее мгновение компьютерная программа запустила процесс изменений, шаг за шагом демонстрируя, что будет происходить с Корнышевым. На лице вдруг проступили свежие следы ожогов, и почти сразу они покрылись струпьями. Затем появились надрезы – и тут же стянулись нитками. Лицо меняло форму и цвет. Оно будто поплыло и приобрело красно-синий оттенок. Это был Корнышев, но уже как бы после операции. Узнать его было непросто. Человек на экране был похож на чудом выжившую после страшной автокатастрофы жертву. Лицо в струпьях и порезах, в которых можно было угадать истекающую кровью плоть. Нездоровая опухлость, превращающая Корнышева в сизолицего бомжа. Нарочито грубо изображенные швы.
   На Святослава, пока еще не изувеченного и вполне себе симпатичного, присутствующие смотрели с состраданием. Ему под этими взглядами стало нестерпимо плохо. Угадавший его состояние Захаров вкрадчиво произнес:
   – Это только на время, Слава. Потом мы все вернем. Сделаем, как было прежде.
   Поскольку он видел, что Корнышев ему не верит и практически его не слышит, генерал поспешил призвать на помощь хирурга:
   – Мы ведь потом сможем все восстановить?
   – Практически полностью, на девяносто девять процентов! – с готовностью отозвался хирург. – Да и бояться этого не надо, – затараторил он. – Делать будем под наркозом. Заснул, поспал, проснулся – новое лицо. Женщины себе подтяжки делают каждый год – и ничего! И потом – это совершенно безопасно. Затрагиваются только поверхностные ткани, а не внутренние органы…
   Корнышев поднял глаза на хирурга, и тот вдруг захлебнулся.
   И тогда Захаров веско сказал:
   – Так надо, Слава! Это надо сделать!
* * *
   Потом Захаров устроил совещание. Он представил своим подчиненным старлея. Николай Сомов, командир группы специального назначения. Старлей хмурился и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Не привык быть в центре внимания.
   В происходящем Корнышев угадывал какой-то подвох. Какую-то ложь.
   – Теперь о главном, – продолжал Захаров. – О том, как вы будете работать в поселке Красный. Вы должны быть где-то рядом со своим подопечным…
   Никто из присутствующих даже не посмотрел в сторону Корнышева. Вместо этого пожирали глазами начальство. Ведь разговор был важный, нельзя ни слова пропустить. И тут был какой-то подвох.
   – Какие есть соображения? – cказал генерал. – С какой легендой вы там объявитесь?
   Потапов, который в тройке Потапов – Нырков – Сомов был явно главным, заметно напрягся и постарался оправдать доверие руководства:
   – Я думаю, скрытное наблюдение, товарищ генерал.
   – И где же ты намереваешься скрываться? – осведомился Захаров.
   – В лесу. Там лес кругом, товарищ генерал.
   – Да там все, кто ходить способен, сплошь грибники да охотники, – сказал Захаров. – Они в лесу себя чувствуют, как ты – в своей родной квартире. Вот у тебя в квартире надумают спрятаться три здоровенных бугая. Неужели ты их не увидишь? Нет, прятаться в лесу – это чепуха. Если где-то близко от поселка – вас там срисуют в первый же день. А далеко в лес уходить – что это за охрана будет?
   Потапова ответ собеседника не обескуражил.
   – В принципе, верно, – признал он оплошность. – От местных там не спрячешься, они тот лес как свои пять пальцев… А что если не прятаться, товарищ генерал? Встанем лагерем в лесу, в километре от поселка. Близко. И в то же время на отшибе. Мы геологами будем.
   – Ты на себя посмотри, – посоветовал Захаров. – Или вот на него, – кивнул на коротко стриженного старлея с цепким снайперским взглядом. – Хороши геологи, ничего не скажешь.
   – А если прямо в поселке нам расположиться? – вдруг сказал Нырков. – Допустим, мы по бизнесу. Ну, не то чтобы лично. А прислали нас хозяева. Какой-нибудь крупный бизнесмен решил вложиться в лесопереработку. Там ведь лес? И лесопилка была прежде? Вот мы приехали, чтобы на месте разобраться, что из всего этого может получиться. А?
   – Неплохо, – кивнул Захаров.
   – Теперь смотрите, товарищ генерал. Поселиться можем прямо там, в бараках этих где-то. И жить, не таясь. Это раз. С местными контакты наведем – у нас и деньги есть, и водка, так что все нам будут друзьями и информаторами. Это два. Понадобится нам прочесать окрестности – пойдем и прочешем, не вызывая подозрений, это мы вроде как лесные угодья на предмет промышленной вырубки изучаем. Это три…
   Захаров, слушая, кивал одобрительно. И во всем этом тоже была какая-то большая неправда.
   Они обсуждали то, что будет потом, позже. Планировали, что будут делать и как. У каждого было свое видение ситуации и свои предложения. Но все происходящее было одной большой и некрасивой ложью. Потому что, хотя Корнышев и присутствовал на совещании, он был не с ними, не с теми, кто участвовал в обсуждении. На него старались не смотреть. О нем не упоминали. И вообще, похоже, все тяготились его присутствием здесь. Потому что на самом деле все думали не о том, что будет позже, в поселке Красный, а о том, что случится завтра.
   Завтра Корнышева изуродуют. Потому что так надо. А потом его, искалеченного, вывезут в пугающую глушь в качестве приманки и будут терпеливо ждать, клюнет рыба на наживку или нет.
   Он – не с ними. Он всего лишь наживка. Это все понимают. Но все об этом молчат. И совещание это должно было пройти без него. То, что его причислили к этой команде – это и есть ложь. Всего лишь тщетная попытка заставить его не думать о завтрашнем, а думать о чем-то другом.
   Тут Захаров вдруг повернулся к Корнышеву и спросил:
   – Как тебе такой план?
   Он смотрел Корнышеву в глаза. Взгляд его был полон лжи.
   – Толково придумано, – ответил Корнышев. – Мне нравится.
   Как они с ним, так и он с ними.
* * *
   Круглая белая луна заглядывала в окно. Корнышев, не раздеваясь, лежал на диване и терпеливо ждал. В доме уже давно не было слышно никаких звуков. Но спешить нельзя. У него один-единственный шанс. Последний шанс. Так он сам оценивал.
   Он хладнокровно дождался того времени, когда темнота ночи уже была готова растаять без следа, и только тогда поднялся. Попытался открыть окно своей комнаты, но оно, против ожиданий, не поддалось. Корнышев не сильно расстроился, поскольку у него еще оставались варианты.
   Выйдя из комнаты, он, неслышно ступая, прошел через весь дом. Входная дверь запиралась на несколько замков. Корнышев открыл те, которые смог, но в двух случаях требовались ключи. Ключей у него не было. Один из замков был электронный. Сигнальная лампочка этого замка насмешливо подмигивала Корнышеву в темноте.
   Оставались окна. Корнышев пошел по комнатам в надежде отыскать выход из дома, ставшего ему тюрьмой, но ни одно из окон открыть не смог. В конце концов Святослав оказался в комнате, переоборудованной в операционную. Здесь он, как и прежде, тоже не зажигал свет, но привыкшие к темноте глаза и при лунном свете различали подробности на месте завтрашних событий. Стальной блеск хирургических инструментов смотрелся пугающе. Не операционная, а пыточная.
   Корнышев подступился к окну и нисколько не удивился, обнаружив, что и это не раскроется. Он уже был готов к тому, что тихо уйти не получится. У него с собой была железная кочерга, которую он предусмотрительно прихватил у камина в одной из комнат. Отступив на шаг от окна, Корнышев примерился и перехватил кочергу поудобнее.
   Ему позволили разок ударить по стеклу, хотя за ним уже давно наблюдали. Когда кочерга после сильного удара отскочила от стекла, не причинив тому ни малейшего вреда, в комнате вспыхнул яркий ослепляющий свет. Корнышев резко обернулся. Перед ним были все трое: Потапов, Нырков и Сомов. Судя по всему, никто из них не спал в эту ночь. Корнышев явно их недооценивал. Но сдаваться он не собирался. У него в руках была массивная кочерга. И еще он очень хотел отсюда вырваться. Но уйти ему не дали.
   Их было трое против одного, и хотя они не сразу смогли подступиться к размахивающему кочергой Корнышеву, численное преимущество в конце концов сказалось. Корнышев на мгновение отвлекся на Ныркова с Потаповым, и прыгучий, как кузнечик, старлей тут же метнулся Корнышеву в ноги. Рванул на себя, лишая опоры, а Нырков бросился на падающего Корнышева, подмял под себя и нанес несколько чувствительных ударов в лицо. Корнышев рычал и пытался вырваться, но теперь его держали уже трое. Защелкнули, изловчившись, наручники на его запястьях. Корнышев еще успел рвануть зубами кисть руки Ныркова, получил за это по зубам, и тогда ему заклеили рот скотчем – от греха подальше.
   Потапов, еще не успев отдышаться, уже звонил Захарову, и Корнышев слышал, как Потапов говорил в трубку:
   – Товарищ генерал! Пытался сбежать. Надели наручники. Малость ему физиономию попортили… Простите, товарищ генерал, но очень уж брыкался!
   Тут Корнышев замычал и замотал головой. Первым сообразил, что к чему, Потапов. Отвлекся от разговора с генералом и крикнул своим товарищам:
   – Снимите ленту! Кровищей захлебнется!
   Нырков резким движением сорвал скотч с лица Корнышева. И из корнышевского рта хлынула кровь. Она стекала по подбородку прямо на одежду. Никто из присутствующих в комнате не протянул Корнышеву ни платка, ни салфетки.
* * *
   Так, в наручниках, Святослав и просидел до тех пор, пока не приехал генерал. Корнышев встретил Захарова полным неприязни взглядом. Маски сброшены, можно не притворяться. И с дивана не поднялся, когда все вскочили, приветствуя генерала.
   Захаров опустился в кресло и оказался лицом к лицу с Корнышевым.
   – Здравствуй! – сказал генерал.
   – Здравия желаю! – ответил Корнышев и недобро улыбнулся.
   Лицо разбито, улыбаться больно. Но он не подавал вида.
   – Снимите наручники! – распорядился Захаров. – И оставьте нас вдвоем.
   Потапов даже не шевельнулся. Он подумал, что ослышался. Что-то понял не так. Потому что он видел Корнышева ночью. Его нельзя оставлять с генералом наедине.
   Удивленный случившейся заминкой, Захаров вопросительно посмотрел на Потапова.
   – Он опасен, товарищ генерал! – дрогнувшим голосом доложил Потапов. Что хотите, мол, со мной делайте, но наручники снимать нельзя.
   Но Захаров глянул так, что Потапов поспешил выполнить приказ. Генерал ждал. Его подчиненные, бросая на Корнышева настороженные взгляды, наконец вышли.
   Все правильно Корнышев понял про них. Он – чужой. Они его просто используют. Большая ложь не продержалась и двух дней.
   – К чему этот побег? – осведомился Захаров. – Куда ты собрался?
   Он недоумевал, словно Корнышев сотворил какую-то несусветную глупость.
   – Я под нож не лягу! – четко произнес Корнышев.
   Он все так же смотрел на генерала с неприязнью. Но Захарова это не смущало.
   – Дело не в одной этой операции, которая тебе сегодня предстоит, – сказал генерал. – Прооперировать тебя могли бы и насильно. Укол, наркоз – и делай с тобой все, что вздумается. Но мне для успеха нужно, чтобы ты все делал добровольно, а не из-под палки. Чтобы ты был с нами заодно. У меня проблема, Слава. Тебя кто-то ищет, на тебя идет охота, а я никак не могу этих охотников вычислить. Мне некого им показать, кроме тебя. И ты будешь делать то, что мне нужно. Другого выхода у нас нет.
   Захаров смотрел Корнышеву в глаза и понимал: согласия не будет. Слишком красноречивый взгляд. Он вздохнул.
   – Но если ты против, – сказал он, – тогда мне пользы от тебя – ноль. Ты мне не нужен. Будем думать, как обойтись своими силами. Без тебя. Если ты отказываешься поработать с нами, я сейчас позову Потапова…
   Захаров, не сводя глаз с лица Корнышева, крикнул призывно:
   – Потапов!
   И тот ворвался в комнату смерчем, словно только и ждал, когда его позовут. И Нырков с Сомовым тоже объявились, но тут же попятились прочь, обнаружив, что Корнышев все так же сидит на диване и ничего ужасного тут не происходит. Когда дверь за ними закрылась, генерал сказал Потапову:
   – Сейчас выведешь его за ворота, и пускай идет на все четыре стороны.
   Корнышев ожидал чего угодно, жесткого давления или вовсе даже бессудной расправы – но только не этого.
   – Свободен! – сказал ему Захаров. – Ты мне не нужен.
   Корнышев не шелохнулся.
   – Ты правильно все понял, – будто прочитал его мысли Захаров. – Вряд ли тебя там, за воротами, ждет что-либо хорошее. Ты будешь там один. Без прикрытия. И вряд ли долго проживешь.
   Корнышев знал, что слова Захарова – не блеф. За ворота особняка он выйдет волком-одиночкой. Там, за воротами, непонятный пугающий мир. Мир, в котором одиночкам места нет.
   Когда-то Корнышев помимо своего желания попал в переделку и едва не погиб. Но ему повезло, он уцелел, и тогда его спрятали. Прятали его далеко и изощренно. И даже теперь, вернув в Россию, его плотно опекают, обеспечивая круглосуточную охрану. А сам он так не сможет. Ему не уцелеть.
   Захаров не блефует. Он просто использует Корнышева и, нисколько не стесняясь, открыто об этом говорит. Потому что деваться Корнышеву некуда. Он зависит от генерала больше, чем тот от Корнышева.
   – Хорошо, – сказал Святослав. – Я согласен.
* * *
   По задумке хирурга – того самого, что был похож на Луи де Фюнеса, – следы повреждений предстояло нанести не только на лицо, но и на некоторые участки тела Корнышева. Поэтому Святославу, прежде чем он лег на импровизированный операционный стол, для начала предложили раздеться.
   Он подчинился, и вскоре остался в одних трусах. Хирург с сомнением посмотрел на последнюю деталь корнышевского туалета.
   – Здесь делать ничего не надо, – сказал Корнышев. – Место деликатное.
   Он стрелял взглядом в молоденькую медсестру, словно прикидывал, куда эту мышку можно пригласить сегодня вечером.
   Но его отвлек своим вопросом анестезиолог:
   – Под наркозом когда-нибудь были?
   – В детстве, – сообщил Корнышев. – Когда мне удаляли аппендикс.
   – Проблемы были?
   – С аппендиксом? – уточнил Корнышев.
   – Нет, с наркозом.
   – С наркозом – не было.
   – Это хорошо. Вот здесь ложитесь. Вам так удобно?
   – Удобно, – сказал Корнышев.
   У него еще оставалась минута или две до того, как ему дадут наркоз.
   – Меня сейчас подпортят, к сожалению, – сообщил Корнышев медсестре. – И я буду выглядеть немножко негламурно. Но я здоров. Хроническими заболеваниями не страдаю. Холост.
   – У тебя жена – красавица, – напомнил присматривающий за происходящим Потапов.
   – Ах да, через несколько дней я увижу свою жену. Увижу впервые в жизни, заметьте. У нас так полагается: получаешь новое лицо и одновременно – новую жену. Но это временно. Потом лицо обещают сделать прежнее, и еще я снова буду холост. Так вы как?
   – Я на работе не знакомлюсь, – ответила медсестра.
   – Часто пристают? – понимающе произнес Корнышев.
   – Да постоянно! – огрызнулась медсестра. – Порой кажется, что все вы – один и тот же человек!
   – Наркоз! – скомандовал хирург. – Теряем время!
* * *
   Сначала Корнышев вынырнул из небытия и вновь обрел способность видеть – слышать – думать. И он понял, что все уже позади. Потом на него накатила боль. Но долго страдать ему не пришлось. Хирург, который все это время оставался рядом, под присмотром Потапова дал Корнышеву болеутоляющее, по ходу дела озвучивая собственные действия:
   – Анальгетиками снимаем боль. А можно еще кетанол давать или кеторол. Я вот тут захватил на всякий случай.
   И он собственноручно показал лекарства, словно боялся, что его могут в чем-то заподозрить, и всячески демонстрировал лояльность.
   – Сегодня к вечеру он уже будет на ногах, – сказал хирург. – У нас, по моему опыту, даже в сложных случаях госпитализация – не более трех дней. А вообще стараемся пациентов в тот же день отпускать.
   Потапов с сомнением посмотрел на Корнышева. Хирург перехватил взгляд и пояснил:
   – Само заживление, конечно, будет длиться много дольше. Там три фазы. Первая – воспалительная, – нервно развел руками, будто извиняясь. – Это примерно неделя. Реакция живого организма на вторжение, тут ничего не попишешь. Потом, на протяжении месяца, – вторая фаза, так называемая профилеративная. Капиллярчики новые формируются и, в общем, там уже процесс заживления. А третья фаза – это фаза созревания. Тут у кого как. Может длиться несколько недель, а может и несколько лет. Но в нашем случае кожа молодая, – добавил он поспешно. – Я уверен, что быстро заживет.
   Потом он поделился рекомендациями. Корнышеву предписано не простужаться, не подвергать себя физическим нагрузкам, не употреблять алкоголь. Озвучивая свои пожелания, хирург смотрел на Потапова взглядом преданного пса. Кажется, он не мог дождаться той минуты, когда ему будет позволено покинуть этот странный особняк. Но из дома не выпустили ни его, ни медсестру с анестезиологом. На случай непредвиденных осложнений, понял Корнышев.
   Оставшись с Потаповым наедине, Корнышев попросил:
   – Дайте мне зеркало!
   – Без приказа Захарова нельзя.
   Пауза. И вдруг Потапов добавил просительно:
   – Извини! Правда, не могу!
   Корнышев увидел, как у его собеседника дернулась щека. И только тогда понял, что он, возможно, выглядит еще ужаснее, чем смотрелся вчера на экране ноутбука.
* * *
   Они спрятали все зеркала, ни одного не оставили на виду. Корнышев обошел все комнаты, которые не были заперты, и нигде не увидел зеркала. Даже самого маленького. Он пытался разглядеть собственное отражение в стеклах мебели и в экране огромного телевизора, но детали там было невозможно разобрать, а о том, что он теперь урод, Корнышев и без зеркала догадывался.
   В какой-то момент он оказался у окна. За окном догорал день. Солнце уже спряталось за крышами близстоящих домов, и прилегающий к зданию двор стремительно погрузился в сумрак. Так быстро наступает тьма в горном ущелье.
   Толстяк, присматривающий за домом, гонял метлой по асфальту несуществующий мусор, тем самым исполняя ежевечерний ритуал. Свободный и счастливый человек, подумалось Корнышеву. Тут толстяк поднял голову, увидел Корнышева в окне, всмотрелся в искалеченное хирургом лицо, и вдруг закричал так страшно, что Корнышев даже отпрянул от окна.
* * *
   Приехавший ближе к ночи Захаров собрал всех своих: Ныркова, Сомова, Потапова. Корнышев тоже присутствовал – сидел за столом рядом с Потаповым, напротив генерала. Но сам он по поводу своей роли не заблуждался.
   У Захарова уже был готов план действий. Корнышева должны были вывезти в унылую и нищую больницу в одном из богом забытых российских городов, где Клаве и устроят встречу с ним. В том, что больница выбрана более чем заурядная, Захаров видел немалую пользу для дела. В глубинке, где из лекарств – только зеленка да бинты, ничем помочь попавшему в серьезную передрягу Корнышеву не смогли. Поэтому его беспомощное состояние будет для Клавы логичным и легко объяснимым.
   
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

<>