Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Санитар

   Герой романа, бывший «афганец», взваливает на свои плечи роль «санитара» в расчистке жизни от коррупции и разгула бандитизма. Его жертвы — «новые русские», те, кто присвоил себе право смотреть на людей свысока.


Владимир Гриньков Санитар

Вместо пролога

   Ему удалось выйти из палаты незамеченным. Он крался по коридору, а воздуха уже не хватало, хоть широко раскрывал рот, а все равно чувствовал, что задыхается. Он не знал, где находится дверь, ведущая на улицу, и шел наугад. Лицо его стало пепельно-серым, и липкая слюна сбегала по подбородку.
   Санитар стоял у окна и обнаружил человека за своей спиной слишком поздно. Едва успев обернуться, получил сильный удар в лицо. Санитара спасло то, что он стремительно поднял руку, защищаясь, и, когда оказался на полу, закричал, призывая на помощь. Сбежались люди, скрутили больного, а он все бился и рычал, озверев; на перекошенном лице застыли капли пота.
   – Я вас всех убью! Этой же ночью! Мне плохо! Плохо! Плохо!
   Он вдруг начал биться головой о кафельный пол, и санитарам многих усилий стоило его сдержать.
   Лечащий врач стоял над ним с мрачным выражением лица.
   – Нельзя его больше таблетками пичкать, – сказал один из санитаров. – Доходит он уже.
   – Не тебе решать! – оборвал его доктор. – Ты лучше следи, чтобы он не сбежал.
   – От нас не сбежит.
   Было двадцать четвертое сентября. За окном психиатрической больницы в городе Костроме синела туча.

1

   Он уже знал, как будет убивать Самсонова. Только не нож, крови он боится. Ударить чем-то тяжелым, чтобы сознание потерял, а дальше с ним можно делать все, что заблагорассудится. Лучше всего, конечно, удавить. Накинуть на шею ремень, затянуть. Одна или две минуть! – и все кончено. Да, именно так. Сначала оглушить, потом душить ремнем.
   Самсонов, еще пока живой и невредимый, подошел к машине, крикнул в приоткрытое окно:
   – Паша, открой заднюю дверцу!
   Руки у него были заняты бутылками шампанского и всякой снедью – накупил всего, лопнет ведь, пока съест. Барсуков открыл дверцу. Самсонов сложил покупки на сиденье, повернул свое багрово-сытое лицо, хмыкнул:
   – Вот они, подарки от западных пролетариев пролетариям восточным.
   Барсуков усмехнулся в ответ, хотя в душе не согласился – какой уж там восточный пролетариат, достаточно на оплывшее лицо Самсонова посмотреть, чтобы понять – не в каменоломне человек работает; а тот уже шумно сел за руль, поерзал, угнездился, завел двигатель.
   Мерседесовский движок плавно заработал.
   – Бензина, наверное, много жрет? – предположил Паша.
   – Больше, чем «Запорожец», – засмеялся Самсонов.
   – По нынешним временам дорого выходит.
   – А что такое дорого?
   Самсонов с места рванул, и Паша поспешно оглянулся: он видел, что слева приближается легковушка и надо было бы ее пропустить, – конечно, они не успеют разогнаться, нагонит она их и ударит в зад, – но «Мерседес» уверенно набрал скорость, увеличивая спасительное расстояние.
   – Ты всегда так ездишь?
   – Угу, – кивнул Самсонов и зевнул, широко раскрыв рот, больше похожий на пасть.
   Барсуков отвернулся к окну. Зря он сел в машину – и на троллейбусе доехал бы неплохо. Подумаешь, соседи по дому. В детстве они с Виталиком были ровней и компанию водили, а теперь все изменилось: здороваются, встречаясь, и улыбки при этом на лицах. Но это и все, пожалуй, что от прежней жизни осталось.
   На перекрестке Самсонов притормозил. Красный глаз светофора разглядывал сидящих в машине людей.
   – Куда этим летом едешь? – поинтересовался Самсонов.
   По тону Паша догадался, что не в нем дело, просто Самсонов о своих планах рассказать хочет, а вопрос этот так, для затравки. Пожал плечами, сказал как можно безразличнее:
   – Не знаю, не решил еще.
   Хотя решать особенно нечего было: отпуск дома проведет, как и в прошлом году. Сказал – и сжался внутренне, потому что сейчас Самсонов начнет хвастаться, и останется лишь неискренне улыбаться, ощущая собственную неполноценность.
   – А я в этом году – на Канары.
   Конечно, на Канары. Куда же еще эта сволочь может отправиться? По географии у него в школе были двойки, и других мест на земном шаре он не знает, естественно. По рекламе ему известны три точки отдыха: Копакабана, Варадеро и Канары. Копакабана в Бразилии, далеко и дорого – отпадает. Варадеро не подойдет, потому что там социализм, Кастро и карточки на продукты. Остаются Канары.
   – Давно хотел побывать там, – продолжал Самсонов. – Уже почти все мои знакомые съездили, один я как лопух.
   Рисуется, сволочь. Паша изобразил на лице понимающую улыбку, но ему сейчас было нехорошо. Вот если бы ударить Самсонова – прямо в пухлый рот кулаком, и чтобы кровь брызнула. Паша не любит крови, но сейчас пусть будет. Сжал непроизвольно кулаки. Светофор перемигнулся на зеленый. Самсонов тронул машину с места.
   – Отдохну, – сказал он и вздохнул.
   Его вздох неожиданно не показался Паше наигранным.
   – Устал от работы, от дураков, которые окружают, от неразберихи вокруг, от баб.
   – И от баб? – усмехнулся Барсуков.
   – И от них тоже. Они дуры, Паша.
   – Все?
   – Все до одной.
   – Прогони.
   – Не получается. Липнут.
   Паша опять отвернулся. Зря он в машину сел. Хотел себя ровней Самсонову почувствовать? Так на вот тебе, утрись. Вздохнул судорожно.
   Въехали во двор. Самсонов притормозил у Пашиного подъезда.
   – Спасибо за доставку, – изобразил улыбку Паша.
   – Не стоит благодарности.
   На лавочке сидел Петр Семенович. Поздоровался первым и шутливо поинтересовался:
   – С личным шофером ездишь?
   – Угу, – кивнул Паша. – Ну что, Семенович, бежим завтра?
   – Как обычно – в семь.
   Самсонов у соседнего подъезда выгружал из «Мерседеса» покупки.
   – Некоторые люди позволяют себе вести более роскошный образ жизни, чем средний обыватель, – усмехнулся Петр Семенович.
   – Так ведь зарабатывают.
   – Не зарабатывают, – поправил Семенович. – Воруют.
   – За руку не поймали – значит, не вор.
   – Не поймала милиция. А люди вокруг на что? Мы разве ничего не видим? Все в наших руках.
   Самсонов захлопнул дверцу машины и скрылся в подъезде. «Их никто не любит, – подумал Паша. – Но все делают вид, что ничего не происходит».

2

   С семи до семи тридцати утра Паша бегал на стадионе – через два дома, близко и удобно. Много лет назад, когда новостройки подступили вплотную к старому парку, часть деревьев вырубили, поставили футбольные ворота – получился стадион. Паша к бегу пристрастился еще в армии, а когда вернулся домой, занятия не бросил, чтобы форму не терять, – и бегал каждое утро. Петр Семенович к нему по-соседски пристроился, но был Паше неровня, здоровье уже не то. Неспешно наматывал круги, пока Паша, отбегав свою норму, со зверским выражением лица отрабатывал удары, после чего они вдвоем делали пару прощальных кругов по стадиону.
   Сегодня Паша был явно не в духе, не балагурил, как обычно, и Семенович молчал, почувствовав недоброе Пашино настроение. Бегунов вроде них было немного. Помятого вида мужики под ближайшим деревом разливали водку по стаканам.
   – Во дают! – буркнул Семенович. – Прямо с утра. – Барсуков покосился в их сторону, но ничего не сказал.
   – И где люди деньги берут на это дело? – озаботился Семенович.
   – Зарабатывают.
   – Не-е, Паша. Воруют.
   – И эти тоже, что ли?
   – Почему «и эти»?
   – Самсонов, вы вчера сказали, ворует. Эти – тоже воруют?
   – Конечно, воруют. Только разные у них масштабы. Самсонов твой…
   – Он не мой! – сказал поспешно-раздраженно Барсуков.
   – Не твой, ладно. Так вот Самсонов вагонами ворует…
   – Вы еще скажите – составами.
   – Может, и составами, – согласился Семенович. – А эти – кто с завода что унесет, кто дома украдет безделушку какую да и продаст.
   – Так вы всех в воры запишете.
   – Это ты за Самсонова обиделся? Напрасно, Паша. По нему тюрьма давно плачет. Ты ведь не ездишь на «Мерседесе», правда?
   – «Мерседес» – еще не преступление.
   – У нас, Паша, «Мерседес» – преступление. Потому что человек не может даже на «Запорожец» себе накопить. У нас другая жизнь и другие о ней представления.
   – Значит, все должны только на «Запорожцах» ездить?
   – Нет, не все. Только самые лучшие. А большинство – на трамвае.
   – Это же бедность!
   – Нет. Это – равенство, пусть понемногу – но всем. Как при Брежневе.
   – Хорошее было время?
   – Да, очень. В двадцатом веке для русского человека не было лучшей жизни.
   – А раньше?
   – Раньше – это когда?
   – До революции. Говорят, лучше было.
   – Лучше не было, Паша. Потому что хорошо жилось не всем.
   – А при Брежневе – всем?
   – Да. При Брежневе – всем.
   – И вам?
   – И мне.
   Барсуков взглянул на часы. Семь тридцать пять.
   – Пора, – сказал он.
   Вышли на асфальтовую дорожку, ведущую к дому.
   – Такие, как Самсонов, очень опасны, – сказал Семенович.
   Он дышал тяжело, нельзя ему много бегать все-таки.
   – Чем же опасны? – удивился Паша.
   Он надеялся, что старик ему все разъяснит сейчас, разложит по полочкам.
   – Тем опасны, что рушат веру человека в себя. Понимаешь?
   – Нет.
   – Человеку внушают с детства: учись, набирайся знаний, работай честно – и будешь жить достойно. И вдруг появляется Самсонов… Он, кстати, хорошо в школе учился?
   – Нет.
   – Я так и думал. Так вот, появляется этот двоечник Самсонов, и выясняется, что не надо ничего – ни учиться, ни работать. Главное – успеть вовремя захапать. Схватить, понимаешь?
   – Понимаю, – кивнул Паша и засмеялся.
   – Чему ты смеешься?
   – Как-то вы так сказали… С раздражением, что ли, горячо.
   Солгал. Не потому засмеялся. Просто Семенович будто его собственные мысли прочитал – оттого и развеселился.
   – Тут смеяться нечему, – сказал Семенович. – Выбраковка нужна. В природе больные да ущербные уничтожаются. И у людей так же должно быть. Если с червоточинкой – значит, под корень.
   – Так кто же они, санитары леса? Те, которые будут выбраковывать? Милиция?
   – Им самим санитар нужен сейчас.
   – А кто же тогда?
   – Не знаю, Паша.

3

   В хозяйственном покупателей почти не было… Паша прошелся вдоль прилавка, остановился у застекленной витрины. Перед ним лежали ножи – большие, маленькие, на выбор. Один, с массивной, деревянной ручкой, имел внушительный вид. Не для резки хлеба нож.
   – Покажите, – попросил Барсуков, ткнул пальцем, показывая, что именно ему нужно.
   Нож лег в ладонь удобно. Рукоятка была прохладной. Паша тронул пальцем лезвие. Продавщица смотрела на него без особого интереса.
   – Сколько стоит?
   – Там ценник есть.
   – Сказать тяжело? – буркнул Паша.
   Продавщица промолчала.
   – В кассу платить или вам?
   – В кассу.
   Паша вернулся к прилавку с чеком. Продавщица уже завернула нож в бумагу.
   – С каких это пор вы холодным оружием стали торговать? – поинтересовался Паша.
   – Каким оружием? – изумилась продавщица.
   – Вот этот нож – оружие ведь.
   – Ты не остри, – перешла на «ты» продавщица.
   Каждый второй покупатель-мужчина пытался с ней острить, и ей это уже надоело.
   Он будто забыл, что должен делать дальше, и вдруг обрушил удар кулака на хлипкую дверцу шкафа – дверца с треском разлетелась на две половины.

4

   Паша стоял на остановке и ждал троллейбус. Сегодня он в машину к Самсонову не сядет, он это твердо решил.
   Паша встал за деревом так, чтобы его не было видно с дороги. Когда подошел троллейбус, заскочил в салон поспешно, выглянул в окно и тут же себя одернул: «Прав был Семенович. Опасность этих людей в том, что посмотришь на них и себя уважать перестанешь. Ну чего распсиховался?» К своему подъезду он подходил уже почти успокоившись, как вдруг очень некстати за спиной заурчал двигатель крадущегося следом автомобиля. Оглянулся, уже зная заранее, кого сейчас увидит. Это был самсоновский «Мерседес», сам Виталик расплылся в улыбке, отчего стал еще шире, а в машине, кроме него, – три девицы.
   – Привет! – крикнул Самсонов в приоткрытое окно.
   Девицы таращились равнодушно-вежливо.
   – Пойдем ко мне, Паша!
   Барсуков в гостях у Виталика не был уже целую вечность, с самой школы наверное, и от неожиданности пробормотал, немного растерявшись:
   – Зачем к тебе-то?
   Самсонов засмеялся:
   – Разве нужна причина, чтобы в гости ходить?
   И опять Паша почувствовал, как нехорошо ему становится. Хотел уйти, скрыться, но остался стоять на месте, побоявшись показаться смешным. Самсонов его нерешительность принял по привычке за покорность, махнул рукой – пошли, мол! – и покатил на «Мерседесе» к своему подъезду. Барсуков на ватных ногах пошел следом, не в силах себе объяснить, почему поддался этому подонку, ведь подонок же, подонок, любому ясно. А девицы уже высыпали из машины и стояли в ожидании, переминаясь нетерпеливо с ноги на ногу – молодые кобылки.
   Самсонов извлек из салона два объемистых пластиковых пакета, в которых угадывались бутылки и какие-то свертки, сунул их в руки Паше, коротко бросил:
   – Поднимайся ко мне, я сейчас, – а сам пошел вокруг своей машины, пристально всматриваясь в полированный бок «Мерседеса» – то ли царапины высматривал, то ли еще что.
   Барсуков прошел с хмурым видом мимо девиц, вошел в подъезд. Никто не последовал за ним, и на пятый этаж в лифте он поднимался в одиночестве, кляня себя последними словами за бесхребетность. Ведь как с пацаном с ним Самсонов обращается, какое он имеет право, падаль? Пока лифт поднялся, Паша уже вскипел окончательно и под дверью самсоновской квартиры не выдержал, швырнул пакеты на бетонный пол. Бутылки звякнули жалобно. Кажется, разбились. Паша для верности пнул один из пакетов ногой, нажал кнопку вызова лифта, тот уже успел уйти. Через некоторое время, что Барсукову показалось целой вечностью, дверцы лифта открылись, на площадку вывалила вся компания во главе с Самсоновым. Виталик увидел пакеты на полу и винную лужу, расплывшуюся под ними, спросил без малейших признаков укоризны в голосе:
   – Уронил, что ли?
   И не успел еще Паша ничего ответить, как Самсонов сказал добродушно:
   – Вот недотепа.
   И его добродушие было особенно обидно. Если бы он нахмурился или, что еще лучше, закричал – было бы ясно, что это его задело, показал бы свою жмотливость и, следовательно, никчемность, но теперь получалось, что крайний – Паша, это он, недотепа, разбил по неосторожности бутылки. В глазах девиц Паша прочитал насмешку, и это его окончательно лишило уверенности. Он пробормотал что-то невразумительное, а Самсонов уже заглянул в пакеты и сказал успокаивающе:
   – Одна бутылка только разбилась. Так что ноу проблем.
   Паша топтался, не зная, уйти ему или остаться, а Самсонов тем временем открыл дверь квартиры, сделал широкий жест рукой и раскатисто произнес:
   – Пр-р-р-рошу!
   И только сейчас Паша заметил, что Самсонов нетрезв. Не боится никого – вся ГАИ у него в друзьях, наверное, Самсонов ему эту мысль до конца не дал додумать, втолкнул в квартиру, сам вошел последним. Девицы уже перешли в холл, и Самсонов придержал Пашу в прихожей, зашептал пьяно на ухо:
   – Выручай, Паша! Не собирался сразу троих везти, а получилось. Что делать мне с ними? Возьми на себя, а?
   – Всех троих, что ли?
   – Ну-ну! – погрозил Самсонов пальцем. – Жеребец нашелся. Самая высокая, Валюха, – моя. Я с ней когда уединюсь, займи оставшихся умным разговором. Ты умеешь, я знаю.
   Он, оказывается, Барсукова в гости пригласил, чтобы Паша девиц его развлекал.
   – Ну? – сказал Самсонов и некрасиво икнул. – Договорились?
   А ответа он, как оказалось, и не ждал, втолкнул Пашу в комнату и сказал из-за спины:
   – А вы знакомьтесь, девушки. Это Паша, мой закадычный друг. Спортсмен и десантник.
   – Валентина.
   – Людмила.
   – Роза.
   Представились поочередно, невыносимо жеманничая при этом. Самсонов тем временем вываливал содержимое пакетов на стол, махнул неопределенно рукой, сказал капризно:
   – Девочки, разберите здесь все как надо.
   Повернулся к Барсукову:
   – Паша, не стой столбом. Открывай бутылки. Брось свою сумку, что ты в нее вцепился.
   Паша сумку переложил из руки в руку и тут вспомнил о ноже.
   – Я ее там, в прихожей, положу, – зачем-то сказал он и вышел из комнаты.
   Оставшись один, извлек из сумки нож, повертел в руках. Рядом висело зеркало, он отступил на шаг, нож держал на отлете, словно приготовился к удару. Может быть, он и не боится крови? Понапридумывал неизвестно чего, сам себя запугал.
   Шорох. Барсуков оглянулся поспешно и увидел Розу. Она стояла на пороге.
   – Что?! – спросил Паша хрипло и спрятал нож за спину.
   – Виталик на поиски отправил, – сказала Роза и улыбнулась. – Иди, говорит, найди этого отшельника.
   – Я сейчас, – бросил Паша с досадой.
   Спрятал поспешно нож в сумку.
   Стол уже был накрыт. Барсукову досталось место рядом с Розой, он сел с хмурым видом, но тут же хмурость с лица согнал и даже улыбнулся, потому что Роза ему улыбнулась.
   – В общем, так, – сказал Самсонов и поднял рюмку с водкой. – Пьем!
   – За что? – спросила томно Валентина.
   – Все за то же.
   Ответ был, по-видимому, исчерпывающим, потому что вопросов больше не последовало. Выпили. Самсонов пьяно подмигнул Паше. Паша улыбнулся в ответ, а сам вспомнил вдруг, как вчера сидел в самсоновской машине и выстраивал план казни. Он не мог сказать, что ненавидит Самсонова. Просто хотелось представить, как будет умирать этот мерзавец, который думает, что весь мир – для него и в этом мире нет ничего, кроме счастья.
   – А вы чем занимаетесь?
   – А? – встрепенулся Барсуков.
   Роза смотрела на него доброжелательно-вопрошающе.
   – Чем вы занимаетесь?
   Вот оно, слово, – «занимаетесь». Не работаете, а занимаетесь. То, что делает Самсонов, называется «заниматься». Ведь это не работа. А Паша как раз работает, таскает на своем горбу тяжести. И в этом между ними разница. Роза этой разницы пока не видит, не предполагает еще, что у Самсонова приятель может быть из тех, кто «работает», а не «занимается», есть такое понятие – человек определенного круга. Так вот он, Паша, из тех, кто таскает на себе тяжести, матерясь и обильно потея, а потом пьет водку, купленную на деньги, которые заплатил щедрый покупатель из Орла.
   – Я грузчик, – сказал Паша, и на его лице заходили желваки.
   Разговор за столом мгновенно стих. Все теперь смотрели на Барсукова.
   – Зачем же с таким надрывом, Паша? – пожал плечами Самсонов.
   Как он умудряется любую фразу произнести так, что сразу ощущаешь собственное ничтожество? Барсуков побагровел, хотел ответить что-то, но опять его ответ никому не был нужен, потому что Самсонов вдруг грузно поднялся из-за стола, сказал, отдуваясь:
   – Ладно, продолжайте пока. А я Валентине пару слов скажу наедине.
   Валентина поднялась тоже, предварительно промокнув уголки рта салфеткой, вышла вслед за Самсоновым в соседнюю комнату. Дверь за ними закрылась. В комнате повисла тишина.
   – Насчет той поездки все в силе остается? – прервала затянувшуюся паузу Роза.
   Людмила кивнула, прикурила сигарету от спички.
   – Да, я видела его на прошлой неделе, – сказала она и бросила обгоревшую спичку в бокал. – Он сказал, что поедем.
   – Но почему долго-то так?
   – С машиной что-то было. Но теперь все в порядке.
   Паша мрачно разглядывал обои на противоположной стене. Ему было страшно от осознания собственной ненужности. В соседней комнате, за дверью, взвизгнула женщина. Наверное, Самсонов вел с ней слишком уж жаркий разговор. Паша поднялся, вышел в прихожую. Никто не остановил его и даже не спросил, уходит ли он и почему не хочет остаться.
   У дверей лифта стоял, закрыв глаза и пытаясь унять свое разбушевавшееся сердце.
   «Я убью его, – подумал вдруг. – Сегодня ночью».
   Створки лифта открылись. Барсуков вошел в лифт и нажал кнопку первого этажа.

5

   Из квартиры он вышел, когда уже совсем стемнело. Вниз спускался не лифтом, а по лестнице, чтобы не столкнуться ни с кем ненароком, – здесь, на лестнице, он мог притаиться и переждать, если что. Из подъезда выскочил незамеченным, прокрался вдоль стены, юркнул в дверь. И здесь обошелся без лифта. Поднялся на пятый этаж, сторожко прислушиваясь. Где-то наверху, несмотря на поздний час, гремела музыка.
   Барсуков позвонил в дверь самсоновской квартиры. Звонок пропел нежно и смолк, только гремела по-прежнему музыка наверху. Никто не открывал, и Барсуков позвонил еще раз. Нож он держал в кармане, не на виду, и чувствовал, как взмокла рука. Вынул ее из кармана, помахал в воздухе. Щелкнул замок двери, сонный Самсонов в домашнем халате вышел на площадку, всмотрелся, буркнул:
   – Ты, Паша? Ты чего убежал сегодня, а?
   И, по привычке не дожидаясь ответа, ушел в глубь квартиры, оставив распахнутой дверь. Барсуков вошел поспешно следом, захлопнул дверь и замер, вслушиваясь в звуки самсоновской квартиры. На кухне монотонно гудел холодильник. В комнате послышалось бульканье переливаемой жидкости.
   – Ты убежал чего, спрашиваю?
   Барсуков отлип от двери и перешел в комнату. Самсонов сидел на диване со стаканом пенистого пива в руке. Горел торшер, больше света в комнате не было. Самсонов уже спал, судя по всему.
   – Я ушел, потому что ждать надоело, – сказал Барсуков.
   – Ты не стой, садись.
   Паша осторожно опустился в кресло напротив Самсонова. Нож он сжимал в руке, но из кармана его не доставал пока. Самсонов отпил из стакана пиво, спросил равнодушно:
   – Будешь?
   – Нет, не надо. Долго вы еще сидели?
   – Не знаю, – сказал Самсонов. – Я заснул. Просыпаюсь – они уже ушли.
   – Девчонки?
   – Да.
   Самсонов провел ладонью по лицу, шумно вздохнул и залпом выпил остатки пива.
   – Надрался я сегодня сверх меры.
   Покачал головой, поднялся, вышел на кухню. Паша сорвался с места, бросился следом, но на пороге замер, потому что Самсонов обернулся через плечо, раскупоривая очередную бутылку пива.
   – А тебе чего не спится? – вспомнил наконец Самсонов о том, что время позднее.
   Барсуков пожал неопределенно плечами, метнул взглядом по сторонам. В мойке грязной посуды не было. Самсонов склонился, опуская пустую бутылку на пол. Халат на его спине был усеян аляповатыми красными цветами. Паша сделал шаг вперед и ударил Самсонова ножом в спину, тот громко охнул, и Паша, испугавшись, отступил на шаг, оставив нож торчать в самсоновской спине. Красные цветы стремительно тонули в крови. Самсонов упал на колени и хотел, кажется, к Паше обернуться, но не смог и рухнул вниз лицом. Он хрипел, но хрип был негромкий, и вряд ли кто-то мог бы его услышать. Паша молча стоял над поверженным Самсоновым и никак не мог заставить себя наклониться и взять в руки свой нож, но без него уйти никак не мог и поэтому, пересилив себя, склонился, выдернул нож из тела Самсонова и вышел поспешно из кухни, прихватив попутно полотенце – его кровью из раны обрызгало.
   Квартира у Самсонова была двухкомнатная. В той, второй, комнате Паша не бывал с самого своего детства и вошел в нее, любопытствуя, зажег свет и замер. На кровати белая как мел сидела Валентина. Она была не одета и прикрывалась простыней, а в глазах – граничащий с безумием ужас. Барсуков растерялся и механически вытирал и вытирал нож – тот уже был чистый, а он все тер лезвие бурым от крови полотенцем. Пришел в себя наконец и спросил хрипло:
   – Ты все слышала?
   Она не ответила и даже не кивнула. Паша подумал, что она в шоке, сделал шаг в ее сторону, но она вскрикнула и сползла с кровати на пол. У нее начала некрасиво трястись нижняя челюсть.
   – Не бойся, – сказал Паша и поморщился.
   Чтобы Валентина успокоилась, он спрятал нож в карман.
   – И не надо его жалеть. Он сволочь.
   Задумался, спросил через время:
   – Ты любила его?
   Она поспешно замотала головой.
   – Это выродок. Таких надо уничтожать, как бешеных псов, – сказал Паша.
   Оглянулся по сторонам, увидел кресло у двери, сел:
   – Мы с ним в одном классе учились. Учителя от него плакали.
   Валентина смотрела на него остановившимся взглядом.
   – Он – никто. Ноль. Понимаешь? Ноль, почувствовавший себя хозяином жизни. Но это не так!
   Ударил ладонью по колену. Валентина вздрогнула, но он этого не заметил.
   – Мы не должны прогибаться перед хамами! Никогда!
   Собственный вскрик его испугал. Он замолчал и смотрел на Валентину долго, потом вздохнул и опустил глаза:
   – Он не имел права так обращаться с людьми. Не имел!
   Опять взглянул на Валентину и только теперь, похоже, заметил, что она сидит на полу. Попросил:
   – Поднимись с пола. Сядь на кровать. Простудишься.
   Она поднялась поспешно, приоткрыв обнаженную грудь.
   – Ты оденься, – предложил Паша.
   Она замешкалась, но лишь на мгновение, отбросила в сторону простыню и стала одеваться. Груди у нее были тощие и обвислые. Паша отвернулся.
   – У него родители были алкоголики. Мать умерла от водки, перепила однажды. А отец живой, сейчас он в Туле. Ему Виталик квартиру там купил – чтоб папанька мог пьянствовать, ему не мешая. Ты папаньку его знаешь?
   – Нет, – сказала Валентина. Это было первое слово, которое Паша от нее услышал.
   – Презанятный тип.
   Она уже оделась, только колготки не надела, сунула их поспешно в сумочку.
   – Колготки надень, – сказал Паша и осторожно опустил руку в карман, где у него лежал нож.
   Поднялся с кресла. Валентина вскинула голову и смотрела на него тревожно.
   – Деньги у тебя есть на такси? – спросил Паша.
   – Есть.
   – Далеко живешь отсюда?
   – На улице Никитина.
   – Далеко. Ты колготки-то надевай. Свежо на улице.
   Она склонилась над сумочкой. Паша ударил ее ножом в шею, она вскрикнула и завалилась на бок, и тогда он ударил еще дважды – под грудь, туда, где, по его разумению, находилось сердце.
   Вытер нож все тем же полотенцем, прошелся по квартире, заглянул на кухню. Самсонов лежал на полу в луже крови. Он не был сейчас ни грозен, ни спесив. Паша засмеялся негромко. Вернулся в комнату, остановился перед сервантом, заставленным хрусталем. За стеклом была фотография: улыбающийся Самсонов старательно таращился в объектив. Фото Паша взял с собой.
   В подъезде не было никого, только гремела где-то наверху музыка. Паша по лестнице спустился вниз, выглянул осторожно из подъезда. Никого не было вокруг. Где-то вдалеке затявкала сирена и тут же замолкла.

6

   Утром, едва проснувшись, Паша увидел Самсонова. Виталик улыбался ему с фотографии. Накануне Паша повесил снимок на стену и теперь разглядывал его, лежа на кровати.
   «Вот так, оказывается, все просто в этой жизни. Как дела, Виталик? „Мерседес“, бабы на выбор, Канары. Нормально, а? Наслаждаешься жизнью?» Паша отвернулся лениво, прикрыл глаза. Почти сразу зазвенел поставленный на без четверти семь будильник, но он даже руку не протянул, дождался, пока будильник сам захлебнется, и только после этого поднялся.
   Он обнаружил вдруг, что все иначе сегодня выглядит. Будто солнце светит по-другому. Предметы вокруг были все те же, и он сам как будто не изменился – но уже был другим. Темно и неуютно, мерзость жизни липнет, пачкая душу, и просвета не видно; он, Паша, не жил все последнее время, а медленно и неотвратимо умирал. Врачи яйцеголовые называют это депрессией и еще какими-то словами заумными, но что они понимают? Как одним или парой слов можно все происходящее с человеком объяснить? Всю эту боль, когда ни одного доброго лица вокруг, когда кровью плакать хочется, и не веришь уже, что нужен хоть кому-то, и трудно понять, надо ли жить вообще.
   И вдруг сегодня, когда уже и не верилось, что такое возможно, – необыкновенная легкость. Паша к снимку самсоновскому подошел и долго в него всматривался, поигрывая мускулами.
   «Я просто раскис немного, – подумал, – расслабился и едва не был раздавлен. Чушь все собачья».
   В него входила новая энергия. Физически он почти ощущал, как наливаются силой мышцы. Укололо на мгновение воспоминание о Валентине, но Паша жалость задавил, она и должна была погибнуть, если уж оказалась в самсоновской квартире.
   Петр Семенович ждал у подъезда. Поздоровались, побежали неспешно к стадиону. У самсоновского подъезда Паша головы даже не повернул, пробежал мимо с равнодушным видом.
   – Свежо, – прокряхтел Семенович.
   – Угу.
   Больше ни словом не перекинулись. Паша был молчалив и даже угрюм на вид. На стадионе бегал рассеянно и свои занятия закончил на пять минут раньше обычного. Семеновича дожидаться не стал, прощально махнул рукой и побежал к дому. На этот раз не выдержал, у самсоновского подъезда убавил шаг и даже позволил себе голову повернуть. Из-за двери вышла баба Даша, подслеповато прищурилась.
   – Здравствуйте, – сказал Барсуков.
   Баба Даша узнала его по голосу, закивала торопливо с блаженной улыбкой. Никто не знает еще, что Самсонов убит. Все тихо.
   Он поймал себя на мысли, что совершенно не тревожится. Собран и строг. Когда он так подумал о себе, ему стало хорошо. Вот таким он себе нравился.
   Ехал в троллейбусе и был задумчив. Из этого состояния его уже на складе вывел Дегтярев. Увидел Пашу, крикнул из-за стеллажей:
   – Привет, каратист! Как здоровье?
   – Нормально.
   – А душевное состояние? Что говорят врачи?
   – Какие врачи? – спросил Паша, насторожившись.
   – Светила психиатрии.
   Паша посмотрел на разбитый накануне шкаф, вздохнул:
   – Ты из-за этого, да?
   – Ага. Оно бы все ничего, да я опасаюсь, что ты после шкафа за мою черепную коробку примешься.
   – Ты не заедайся, – буркнул Паша почти добродушно. – И тогда можешь ничего не бояться.
   – Дури в тебе много, – сказал Дегтярев печально. – И чего ты при такой силе в грузчиках прозябаешь? Пошел бы в охрану.
   – В какую охрану?
   – Телохранителем.
   – Прислуживать?! – вскинулся Паша. – Этим тварям?!
   – Каким тварям? – вежливо поинтересовался Дегтярев.
   – Которые рожи поотъедали и в свои красные пиджаки уже не влазят.
   – Секунду, гордый ты наш. А на кого ты сейчас работаешь?
   – Ни на кого! – огрызнулся Паша, все больше мрачнея.
   – Нет, шалишь. И у нашего склада есть хозяин – такая же краснопиджачная сволочь. Но просто он далеко от нас с тобой…
   – Вот именно! Далеко! – вскрикнул Паша. – Я здесь деньги зарабатываю своим горбом и никому ничем не обязан.
   Дегтярев вздохнул и ушел за стеллажи.
   – Живи проще! – сказал он оттуда. – Меньше взвинченности. Больше любви к ближним.
   – Я ненавижу их! – не сдержался Паша. – Я их давить, гадов, готов! Я этих жлобов…
   Он замолчал, потому что Дегтярев демонстративно загремел пустыми ведрами – не хотел слушать. Паша дышал тяжело, душила злоба. Ему понадобилось время, чтобы успокоиться.
   Подкатил грузовик. Экспедитор выложил на стол платежные документы. Дегтярев перебрал бумаги, сказал вполголоса:
   – Сорок восемь выписано.
   – До обеда управимся? – спросил экспедитор.
   – А это смотря как работать.
   – А если ударно?
   – А сколько?
   – Соточку.
   – Я пожалуюсь, – пригрозил экспедитор.
   – Кому? – якобы озаботился Дегтярев.
   – Начальству вашему.
   – Ага, – уяснил Дегтярев. – А наше начальство нам нормы выработки определило.
   Он показал на лежащий под стеклом лист с лиловой печатью:
   – Читать умеете? Так вот до вечера с вашим грузом провозимся.
   Дегтярев этот листочек сам сфабриковал, и еще ни разу не было осечки.
   – Я думаю, договоримся, ребята, – сдался экспедитор и расстегнул портмоне.
   Получив деньги, Дегтярев пошел за стеллажи, отсчитал половину, протянул Паше. Паша взял деньги.
   – Вот я не пойму тебя, – признался Дегтярев. – Такой правильный на словах, а деньги сверху берешь.
   – Я эти деньги своим потом зарабатываю!
   – Своим потом ты зарплату зарабатываешь, – пояснил Дегтярев будто маленькому. – А все, что сверху, – это как называется?
   – Как?
   Дегтярев не ответил, ушел.

7

   Милицейская машина стояла у самсоновского подъезда. Паша погрустнел и замедлил шаг. Ему сейчас хотелось даже развернуться и уйти, но не смел, шел как заведенный. Милиционер у машины обернулся и посмотрел на Пашу.
   – Привет, – произнес со скамеечки Семенович.
   – Здравствуйте. Случилось что?
   Паше был противен его собственный голос.
   – Самсонова убили.
   – Виталика? – изобразил ужас Паша. – Когда?
   – Ночью, видимо. Вчера вечером еще живой был. Два трупа. Он и девица его.
   – И девица?
   – Да. Из тех, что с ним водились. Знаешь ведь?
   – Я не присматривался.
   Из самсоновского подъезда вышла баба Даша.
   – Увезли их уже? – спросил Барсуков.
   – Полчаса назад, – ответил Семенович. – В пакетах пластиковых, как мусор.
   – Нельзя так о мертвых, Семенович.
   – Он плохо жил и плохо умер, – сказал старик упрямо.
   – Вы не любили его.
   – Да и ты тоже, Паша.
   Семенович поднял глаза и внимательно посмотрел на собеседника. Паша сделал вид, что рассматривает милицейскую машину.
   – Милиция теперь все здесь перероет, – сказал почти равнодушно.
   Его сейчас нож беспокоил – нож-то он в своей квартире оставил. Глупо.
   – Ничего здесь милиция не перероет, – не согласился Семенович. – У них до таких пустяков руки теперь не доходят.
   – А до чего доходят?
   – Не знаю! – выпалил старик, неожиданно озлобляясь.
   Паша поднялся в свою квартиру. Прошел в ванную, достал из укромного места нож. Крови на лезвии не было. «Я зря испугался, наверное, – подумал он. – Ну кто здесь будет искать?»
   В комнате наткнулся взглядом на портрет улыбающегося Самсонова. Сейчас Самсонов лежал в пластиковом мешке. В мешке душно, как на Канарах летом. Или на Канарах не душно? Бедняга Самсонов, ему никогда этого не узнать уже.
   Паша поужинал, включил телевизор, и почти сразу же раздался звонок. Вертя бездумно нож в руке, Паша подошел к двери, взглянул в «глазок» и отшатнулся – за дверью стоял милиционер. Барсуков вбежал в комнату, заметался, но опять позвонили, и он замер – на мгновение, – швырнул нож под диван, сорвал со стены фото самсоновское и уже знал, что откроет дверь, не посмеет не открыть, хотя и трясся от охватившего его страха.
   К его удивлению, милиционер на него не бросился, когда дверь открылась, а остался стоять на лестнице, за порогом, и только спросил негромким голосом, в котором читалась усталость:
   – К вам можно?
   Паша отступил в глубь коридора, милиционер переступил порог и только после этого поздоровался:
   – Здравствуйте.
   – Здравствуйте, – нашел в себе силы Паша, но чувствовал уже, что умирает.
   – Вы – Барсуков?
   – Да.
   – Я с вами хотел поговорить.
   – Проходите.
   Паша почти автоматически все делал сейчас. Милиционера повел не в комнату, а на кухню, потому что в комнате – об этом он все время помнил – под диваном лежал нож. Тот самый.
   – Вы об убийстве в вашем доме слышали?
   Милиционер, задавая вопрос, в глаза Паше не смотрел, потому что в этот момент опускался на табурет.
   – Мне сосед сказал.
   – Знаете, значит?
   – Без подробностей.
   – Погибший – ваш друг?
   – Почему же – друг?
   – Значит – не друг?
   – Не друг.
   – А соседи сказали…
   – Какие соседи? – спросил поспешно Паша.
   – Ваши соседи, – обернул к нему свое усталое лицо милиционер. – Они сказали, что вы дружны были с погибшим.
   – Нет!
   Милиционер смотрел на Пашу внимательно и казался несколько удивленным.
   – Мы в детстве дружили.
   Ах, как плохо он сказал. В детстве дружили, а сейчас – нет. Поссорились? А почему? Так ниточка и потянется.
   – А потом рассорились? – спросил милиционер.
   – Нет, – сказал Паша, внешне оставаясь спокойным. – Просто во взрослой жизни – свои заботы. Вы согласны?
   – Пожалуй.
   Хороший ход! Чуть-чуть укрепить надо свои позиции.
   – Поэтому, хотя мы и довольно часто встречались, целые дни вместе, как в детстве, уже проводить не могли, – позволил себе улыбнуться, но только слегка.
   – Встречались – как? – Милиционер посмотрел на Барсукова и выразительно щелкнул себя по кадыку.
   – Не обязательно.
   Да, именно так надо сказать – «не обязательно». Вроде – да, а вроде и нет.
   – На улице, возле дома, встречались иногда. Идешь после работы…
   – Он легко шел на контакт? Всегда останавливался, разговаривал?
   – Конечно.
   Черта с два! В последнее время даже не всегда здоровался.
   – И о чем говорили?
   – Кто?
   – Ну вы с ним.
   – А, мы.
   Паша задумался, голову повернул и едва не вздрогнул, а сердце сжалось. Отсюда, из кухни, была часть комнаты видна, диван, а под диваном, в пыли, лежал нож. Милиционер сидел спиной к двери, но, когда он повернется, нож увидит, конечно.
   – Так о чем говорили? – спросил милиционер.
   – А?! – вздрогнул Паша.
   Он потерял нить разговора. Пара секунд у него была на то, чтобы решить, как дальше поступать.
   – Жалко его, – пробормотал. – Росли вместе.
   Со стороны его растерянность выглядела как скорбь.
   – Вы на вопрос не ответили, – устало, но настойчиво повторил милиционер. – О чем с Самсоновым разговаривали?
   – Так, чепуха всякая. «Привет!» – вот и весь разговор.
   – О делах говорили?
   – О каких?
   – О его, о ваших.
   – Почти никогда.
   – Почему? – озаботился милиционер.
   – Я – грузчик, он – фирмач. Какие могут быть точки соприкосновения?
   – У него были враги?
   – Я же говорю…
   – Я не о работе. Здесь, в вашем районе, были? – Барсуков пожал плечами.
   – Он вообще конфликтный?
   – Самсонов?
   – Да. Самсонов.
   – Особенно с окружающими не церемонился.
   – Что вы имеете в виду?
   – Он как бульдозер. Есть цель – и он прет к ней напролом, по пути давит все.
   – И в последнее время?
   – Да.
   – Несколько примеров, если можно.
   – Н-не знаю, – сказал Паша неуверенно. – Я и не вспомню сейчас ничего конкретного. Просто бывает такое ощущение от человека. Он еще вроде и не сделал ничего, а чувствуешь, что – бульдозер.
   – И лучше отойти в сторону, – подсказал милиционер.
   – И лучше отойти.
   – Но некоторые не отходят.
   – Не отходят, – согласился спокойно Паша.
   Он поднялся со своего места и прикрыл дверь, ведущую в комнату. Теперь нож под диваном не был виден.
   – Соседи обижались на Самсонова?
   – За что?
   – Ну мало ли.
   – Не замечал.
   – А завидовали? Жил он широко, кажется.
   – Не знаю, – равнодушно пожал плечами Паша. – В чужую душу не заглянешь.
   – Значит, не было у него врагов в здешних местах?
   – Не замечал.
   Милиционер кивнул. Его любопытство иссякло, кажется.
   – Вы найдете тех, кто это сделал? – позволил себе поинтересоваться Барсуков.
   – Вряд ли.
   – Неужто? – изумился Паша тому спокойствию, с которым ему ответил милиционер. Не спокойствие, а равнодушие.
   Милиционер поднялся.
   – Это они между собой разбираются, – сказал.
   – Они – это кто?
   – Ворье, бизнесмены эти. Хапнул лишнего – в гроб. Знаешь много – в гроб. Дорогу сильному перешел – в гроб. Друг друга съедают, как пауки.
   – Значит, и искать не будете?
   – Будем, – все так же равнодушно сказал милиционер. – Только не найдем никого. Ни одного еще по подобным делам не нашли за последние полтора года. Одна мразь уничтожает другую – чего же нам-то в их дела лезть. У нас и так работы полно.
   Только сейчас, кажется, вспомнил о том, что Барсуков вроде как друг покойному. Смягчился:
   – Будем искать. Будем.
   «Их все ненавидят – этих краснопиджачных, – подумал Паша. – С червоточинкой, правильно Семеныч сказал».
   – Спасибо.
   – За что? – удивился Паша.
   – За беседу.
   Паша проводил милиционера до дверей и потом долго стоял в коридоре. Перешел к зеркалу. Понравился себе. Спокоен и строг. Никто и никогда не возьмет над ним верх.
   «Как бешеных псов уничтожать. Тех, кто вознесся».
   Как звучит хорошо. Как песнь. Как гимн. День за окном догорал кроваво.

8

   Конечно, он испугался в первый момент. Вздрогнул, когда кто-то взял его за рукав, поспешно обернулся и увидел Марию Никифоровну – учительницу свою любимую. Испуг так силен был, что он даже не смог поначалу с мышцами лица совладать и зубы сцепил, чтобы челюсть нижняя не дрожала.
   – Пашенька! – пропела Мария Никифоровна. – Сколько я тебя уже не видела?
   Он смог наконец, не разжимая зубов, улыбнуться, но улыбка вымученной оказалась.
   – Где ты сейчас, Паша? Чем занимаешься?
   – В конторе одной работаю.
   – Интересная работа?
   Мария Никифоровна взяла его под руку, и они пошли по улице.
   – Интересная, да, – сказал Барсуков после паузы.
   Учительница заглянула ему в глаза и улыбнулась. Ее улыбка была доброй.
   – Я так рада, что тебя встретила. Я всем своим бывшим ученикам радуюсь, но сейчас просто счастлива. Ты не женился?
   – Уже развелся.
   Мария Никифоровна взглянула на него тревожно-вопросительно.
   – Стервой оказалась, – пояснил коротко Паша.
   Учительница кивнула, соглашаясь. Действительно, надо быть дрянью, чтобы не ужиться с таким славным парнем.
   – На работе все нормально?
   – Да.
   – Я рада за тебя. Знаешь, я ведь всегда выделяла тебя в школе.
   Это было правдой. Паша почувствовал, как сжалось у него сердце. Ему было тепло и хорошо сейчас – как бывает рядом с матерью, когда она одаривает лаской.
   – Я знала, что ты вырастешь Человеком. С большой буквы, понимаешь?
   Он кивнул.
   – Верила в тебя. И не обманулась. Да?
   Заглянула в глаза требовательно. Паша кивнул и отвернулся. В нем поднялась теплая волна, и он испугался, что сейчас выступят слезы. Лоточник у дороги продавал цветы.
   – Идемте, – сказал он.
   – Куда?
   – Идемте, идемте.
   Лоточник смотрел на них благожелательно и с ожиданием.
   – Розы, – попросил Паша. – Пять штук. Вот эта… и эта…
   Он начал перебирать цветы, но вдруг откуда-то сбоку появился невысокий парень, пахнул на Пашу дорогой французской водой, сказал лоточнику торопливо:
   – Леша! Букетик, быстренько!
   Паша на парня взглянул выразительно, а тот его даже взглядом не удостоил, извлек из кармана хороший кожаный бумажник.
   – Я первый, – сказал Паша и сразу же понял, как глупо это звучит.
   – Что? – обернулся наконец парень.
   У него был такой вид, будто Пашино присутствие он обнаружил только что. Да так оно и было, наверное. Мария Никифоровна стояла рядом и все это видела. Паша понял: что бы он ни сказал сейчас – все будет нелепо. Лоточник уже собрал букет и вкладывал его в шелестящий пластиковый футляр. Мария Никифоровна дотронулась легонько до Пашиной руки. Парень взял цветы и ушел.
   – Я вас слушаю, – сказал лоточник благожелательно.
   Его вежливость казалась теперь издевательской.
   – Пять роз! – сказал Паша, злясь.
   Отвернулся. Тот парень, что купил цветы первым, входил в двери стоящего через дорогу дома.
   – Какие розы выбираете? – спросил продавец.
   – Самые красивые, – буркнул Паша, не оборачиваясь.
   Рядом с дверью, за которой скрылся парень, висела какая-то табличка. Паша силился прочесть, что на ней написано, но не смог.
   – Пожалуйста, – протянул лоточник букет.
   Паша расплатился, обернулся к учительнице:
   – Это вам.
   – Мне? – Она искренне удивилась. – Пашенька!
   – Берите, – сказал Барсуков, внутренне раздражаясь. От того доброго состояния души, которое переполняло его еще три минуты назад, не осталось и следа.
   – Какие чудесные розы, – сказала негромко Мария Никифоровна. – А пахнут как! Спасибо, Паша.
   Она улыбнулась вдруг.
   – Если бы я знала, что цветы ты покупаешь мне…
   – И что же?
   – Я увела бы тебя оттуда.
   Сказала так, наверное имея в виду того хама. Паша сузил зло глаза и отвернулся. Они прошли довольно значительное расстояние, прежде чем он произнес:
   – Ненавижу таких.
   – Каких?
   – Таких, как этот хлыщ, который влез без очереди. Я их голыми руками душить готов!
   – Пашенька…
   Но он уже не мог сдержаться и заговорил горячо, почти закричал:
   – Все дозволено им! Не дозволено даже, а сами, сами захапали себе право решать, что хорошо, что плохо. И везде вокруг них – нищета, горе, слезы и подлость, подлость!
   Нервно рванул ворот рубашки. Нехорошо сейчас выглядел, страшно.
   Мария Никифоровна вздохнула:
   – Хамства и несправедливости больше стало. Время такое, Пашенька. Страшное время.
   Она уже не выглядела счастливой, как полчаса назад.
   – Как тяжело. Жить невозможно стало просто.
   Она не имела права так говорить. Потому что всю жизнь была для Паши учительницей – человеком, который всегда и все знает. Ему хотелось ей помочь, он вспомнил вдруг, что знает способ, как с действительностью примириться, что не все так страшно, и он сам в растерянности пребывал еще совсем недавно, еще несколько дней назад, но сейчас вот изменилось для него все, он даже к Марии Никифоровне обернулся, чтобы своим секретом поделиться, все готов был ей сейчас рассказать – и о бедах своих, о неприкаянности и о том, как пришло облегчение со смертью ненавистного Самсонова, – но только успел об этом подумать и не сказал ничего вслух. Он вдруг увидел перед собой слабую пожилую женщину в нелепом поношенном берете, который носила она, наверное, еще со времен своей молодости. Что она могла сделать? Ей не дано было быть сильной. Только он, Паша, может ее защитить.
   – Я рада, что ты не такой, как они. В тебе осталась чистота, за которую я тебя всегда любила.
   Улыбнулась.
   – Я всегда верила в тебя. – Но он не смог защитить ее сейчас там, возле лотка с цветами.
   – Ты многого добьешься.
   – Да.
   Он вдруг остановился.
   – Я, наверно, задерживаю тебя? – обеспокоенно спросила Мария Никифоровна.
   – Нет, что вы.
   Но сам демонстративно посмотрел на часы.
   – Ты иди, Пашенька. Рада была тебя увидеть. – Сжала легонько его руку. – И спасибо за цветы.
   – Не надо благодарить. До свидания, Мария Никифоровна.
   – До свидания.
   Барсуков перебежал через дорогу и пошел обратно. Лоточник все так же стоял со своими цветами. Но теперь его и Пашу разделяла пыльная лента дороги. Возле здания, в котором скрылся парень с букетом цветов, Паша не убавил шаг, лишь повернул голову и скользнул равнодушным взглядом по вывеске у двери. Там было только два слова: «Фирма „Спектр“.
   Барсуков миновал перекресток и в киоске купил несколько газет – тех, в которых было много рекламы.

9

   Торговали автопокрышками. Приглашали в тур по Франции. Обещали за два сеанса излечить от алкоголизма.
   Через некоторое время Паша утомился и тексты рекламных объявлений читать перестал, высматривал лишь названия фирм, эти объявления разместивших.
   По телевизору передавали футбол. Румыны проигрывали нашим с разницей в один мяч. Они сведут-таки вничью – еще вчера сыграли, и Паша результат знал.
   "Спектр". Он даже приподнялся на диване, стал читать лихорадочно: "Открываем фирмы "под ключ" в течение трех дней". Дальше шел телефон.
   Барсуков позвонил. На том конце провода ему ответил томный женский голос:
   – Алло.
   – Это "Спектр"?
   – Да.
   – Я по объявлению. Вы фирмы открываете?
   – Да.
   – А что такое "под ключ"?
   Он все еще никак не мог решить, о чем должен расспросить свою невидимую собеседницу.
   – Регистрация, постановка на учет, изготовление печати и штампа, – заученно перечисляла женщина.
   – И все это за три дня?
   – Можно и быстрее. Но будет дороже.
   – Как к вам подъехать? – изобразил интерес Паша.
   – Мы находимся на Семеновской. Вторым трамваем едете до вокзала…
   – На Семеновской? – переспросил недоверчиво Паша.
   Улицу, на которой был расположен "Спектр", он знал прекрасно. Называлась она Вологодская.
   – На Семеновской, – сказала невозмутимо женщина.
   – А не на Вологодской?
   – Вы вообще куда звоните?
   Паша положил трубку на рычаг. Это был не тот "Спектр".
   Вышел на кухню, набрал в стакан холодной воды, вернулся в комнату. Самсонов улыбался ему с фотографии. Паша вздохнул и принялся за газеты. "Импортные продукты и промышленные товары. Оптом и в розницу. Гибкая система скидок". Телефон в объявлении был другой – не тот, по которому он звонил десять минут назад. Набрал номер, трубку сняли после первого же гудка.
   – "Спектр", – сказал мужской голос.
   – Я по объявлению.
   – Я вас слушаю.
   – Хочу узнать, что у вас есть из импортных продуктов.
   – Сливочное масло, колбасы, прохладительные напитки. Еще есть сигареты. Они вас интересуют?
   – Интересуют, – сказал Паша, – "Мальборо" есть?
   Он не курил, и "Мальборо" было единственной маркой импортных сигарет, о существовании которых он знал.
   – Есть. Будет лучше, если вы подъедете прямо к нам, посмотрите на месте.
   – А где вы находитесь?
   – Вологодская, двадцать три. Если ехать от центра, это по правой стороне.
   – Спасибо, – сказал Паша. – До которого часа вы работаете?
   – До шести. Вы подъедете?
   – Да.
   – Сегодня?
   – Да.
   – Ждем. Спросите Никифорова – это я.
   – Хорошо.
   Паша положил трубку.
   В ванной достал из укромного места нож. Лезвие тускло блестело. Провел осторожно ладонью, остался доволен. Посмотрелся в зеркало. Был бледен немного, но в общем выглядел неплохо. А если улыбнуться слегка? Позволил уголкам губ чуть дрогнуть и приподняться. Так лучше.
   Зашел в комнату за сумкой. Встретился взглядом с Самсоновым. Тот улыбался, словно хотел сказать, что не помнит причиненного ему зла.
   – Скоро у тебя дружок появится, – сказал ему Барсуков. – Такой же бедолага, как ты.
   Нож он положил в сумку. Вышел из квартиры, хлопнув дверью.

10

   У входа в «Спектр» Паша остановился почему-то, оглянулся нерешительно по сторонам. Лоточника с цветами на противоположной стороне улицы уже не было, ветер гонял по асфальту обрывки бумаг.
   Охранник за старым колченогим столом приподнялся при Пашином появлении:
   – Вы к кому?
   – К Никифорову, – ответил спокойно Паша и бросил быстрый взгляд вдоль коридора.
   Людей в коридоре не было.
   – Минуточку, – сказал охранник и щелкнул клавишей переговорного устройства. – Андрей Викторович, к вам посетитель, – обернулся к Паше: – Кто вы?
   – Я насчет сигарет, – сказал Паша поспешно. – Звонил ему сегодня.
   – По сигаретам, – уточнил охранник в переговорное устройство.
   – Я сейчас выйду, – отозвался голос.
   Охранник отвернулся, явно скучая. Паша, встав к нему боком, переложил нож из сумки в карман. Руки были влажными, и он вытер их о брюки, поморщившись от досады.
   В глубине коридора появился человек. Лица его Паша не видел, только силуэт, но рост и походка человека показались ему знакомыми, и он напрягся внутренне.
   Человек миновал коридор, и, когда вступил в полосу света, Паша обмяк – не тот.
   – Это вы по поводу сигарет?
   – Да, – сказал Паша. – Вы Никифоров?
   – Я. Идемте.
   Почти все двери в коридоре были закрыты, а в открытые Паша заглядывал с жадным любопытством, надеясь увидеть с в о е г о, но люди все были не те, и он разволновался, подумав, что его визит может оказаться безрезультатным.
   – Кроме сигарет, вас еще что-то интересует? – спросил Никифоров.
   – Из продуктов я присмотрю, возможно, что-нибудь, – сказал Паша, заглядывая в очередную комнату, дверь которой была открыта. – Но главное – сигареты.
   – У вас мелкий опт?
   – А? – не понял Паша.
   – Мелким оптом товар берете?
   – Да.
   Его запросто могли здесь расколоть.
   – Свои точки у вас?
   – Да.
   Вот черт. Его отвлечь надо.
   – "Мальборо" у вас есть? – спросил Паша.
   Он знал уже, что есть, но еще знал, что должен сам сейчас вопросы задавать, потому что Никифоров этот слишком уж любопытен.
   – Есть, – ответил Никифоров. – Мы их напрямую завозим.
   – Перебоев не бывает?
   – Нет, не бывает. Сигареты у нас в наличии есть всегда.
   Паша кивнул, напустив на себя значительный вид. Они поднялись на второй этаж. Никифоров одну из дверей распахнул, предложил:
   – Входите.
   В комнате никого не было. Стол, два стула, кондиционер в окне. На журнальном столике у стены – разноцветье сигаретных пачек. Никифоров выдернул из стопки лист бумаги, положил его перед гостем.
   – Наш прайс-лист. Можете ознакомиться с ценами.
   Паша опустился на стул. Нож в кармане неприятно упирался в его ногу. Пробежал глазами по столбику цен. Дешевле всего стоила "Прима".
   – "Прима" – это же не импортные сигареты? – поинтересовался у Никифорова.
   – Наши. Без фильтра. Вы сами, наверное, некурящий?
   – Некурящий, – согласился после паузы Барсуков.
   Это признание, по крайней мере, ему ничем не грозило.
   – Они очень неплохо идут, кстати.
   – Вы о "Приме"?
   – Да. Главное, их продавать в тех районах, где народ попроще. Вы где торгуете?
   – Я? – озаботился Паша и принялся соображать лихорадочно, где в их городе встречается народ попроще. – У меня точки в районе цементного завода.
   – Тогда этот товар для вас.
   – Я тоже так думаю, – согласился Паша.
   Он вдруг увидел дальнейший ход их с Никифоровым беседы. Знал уже, о чем говорить.
   – Я больше возьму сигарет, чем предполагал вначале, – сказал он. – Поэтому не стану брать сейчас ничего, подъеду еще раз, но уже с машиной.
   Да, именно так. Будет еще один визит – и теперь у него есть легкообъяснимая причина для этого.
   – Хорошо, – кивнул Никифоров. – Когда вас ждать?
   – Завтра или послезавтра. Не знаю точно. – Барсуков поднялся. Нож перестал наконец давить на ногу.
   – Я провожу вас, – предложил Никифоров.
   – Я дорогу помню.
   – Нет-нет, у нас так не положено.
   Он все-таки напрасно рассчитывал сделать все прямо здесь. У них порядки, оказывается, строгие. Плюс ко всему – охрана.
   Вышли вдвоем из комнаты, спустились на первый этаж. Прошли половину коридора, как вдруг кто-то окликнул Никифорова. И Паша тоже обернулся – и узнал. Тот самый, который цветы покупал. Вышел из комнаты, дверь за собой прикрыл. На двери табличка: "Охлопков Е. И. Заместитель директора".
   – Андрей, что с Мурманском?
   – Платеж пошел, Евгений Иванович, – ответил Никифоров.
   Значит, это Охлопков и есть.
   – Ты не тяни с этим! Мы с тобой договаривались…
   – Евгений Иванович! – взмолился Никифоров. – Нет проблем, и волноваться не о чем! По сигаретам как раз нормально все. Берут люди, берут. Вот человек только что был у меня, – показал в подтверждение на Пашу. – За день десятка два покупателей проходит.
   Охлопков повернулся и посмотрел на Барсукова. Паша чуть прищурился. Он не мог понять, узнал ли его этот парень.
   – По какому товару работаете? – спросил Охлопков.
   – "Приму" у нас берет, – ответил за Пашу Никифоров. – В районе цементного торгует.
   Охлопков запер дверь своего кабинета на ключ, направился к выходу.
   – Я давно тебе говорил, что надо тем районом заняться, – буркнул, не оборачиваясь.
   Никифоров с Пашей шли за ним следом, отставая на шаг.
   – Разве трудно пробить торговые места?
   Остановились возле охранника.
   – Ты займись этим, – сказал Охлопков.
   Никифоров кивнул. Охлопков вышел на улицу.
   – До свидания, – сказал Никифоров Паше. – Значит, буду вас ждать.
   Пожал руку. Паша вышел из здания и остановился. Охлопков открывал дверцу стоящего у тротуара "Ауди". Паша опустил руку в карман с ножом и вздохнул. Не мог представить теперь, как ему поступить дальше. Охлопков обернулся, увидел его, спросил неожиданно.
   – Вам куда сейчас?
   Паша промолчал, растерявшись.
   – Если в сторону цементного – я подвезу вас.
   Он явно Пашу не узнал. Там, возле лоточника, Паша для него был пустым местом. И сейчас, если даже Пашино лицо Охлопкову покажется знакомым, он вряд ли вспомнит, где и когда этого парня видел.
   – Спасибо, – сказал Паша. – Вы меня очень выручили.
   Он сначала хотел на заднее сиденье сесть, но потом передумал – садиться впереди надо, больше простора для действий. Ударить ножом в грудь, он и не пикнет.
   Паша сел в машину, хлопнул дверцей. Нож опять упирался ему в ногу.
   – А кроме "Примы", что еще у вас идет? – поинтересовался Охлопков, заводя двигатель.
   – "Мальборо", – ответил коротко Паша.
   – "Мальборо"? – подивился Охлопков. – Ну надо же.
   От него все так же пахло туалетной водой, как там, возле лоточника, и это было нехорошо и унизительно – Паша из-за этого запаха слишком явственно вспоминал свое унижение.
   Они не успели еще отъехать, как вдруг выбежал из дверей Никифоров, крикнул:
   – Евгений Иванович! Вам Подбельский звонит!
   Паша увидел, как поморщился Охлопков.
   – Скажи ему, что я уехал.
   Никифоров кивнул и скрылся за дверью. Он видел, конечно, что Паша сел к Охлопкову в машину. И тем самым продлил Охлопкову жизнь. Все сорвалось, сегодня не получится ничего. Паша вздохнул. Нож упирался ему в ногу.
   – А продукты идут?
   – А? – встрепенулся Паша.
   – Продукты у вас идут хорошо? Или вы ими не занимаетесь?
   – Не занимаемся.
   – Интересная вещь, – сказал Охлопков. – Есть прямо-таки мертвые точки, где какие-то товары не идут совершенно. Брать будут, если только их бесплатно раздавать.
   – Да, – подтвердил Паша. – Так бывает.
   Запах туалетной воды становился совсем уж невыносимым. Паша приопустил стекло.
   – Жарко? – спросил Охлопков.
   – Да, жарко.
   – Когда самая жара начнется – придется бросить все и удирать отсюда.
   – "Ага, – подумал Паша. – На Канары. Один уже отправился".
   – Вы на Канарах были когда-нибудь? – спросил неожиданно для самого себя.
   – Нет. Не доехал еще, – засмеялся Охлопков.
   Ну что ж, Самсонову будет неплохая пара. Вместе отдохнут.
   – Вам где возле цементного?
   – Я сейчас выхожу. Вон там, за остановкой, остановите, пожалуйста.
   Охлопков затормозил. Паша открыл дверцу машины:
   – Кстати, если не секрет, – какой вы водой пользуетесь?
   – "Месье N".
   – Французская?
   – Чистая Франция.
   – Надо будет запомнить! Всего хорошего, – сказал Паша.
   – До встречи.
   Охлопков махнул рукой на прощание и тронул автомобиль с места. Он не знал, что ему даровано право прожить еще кусочек жизни.

11

   – Готовься, трезвенник, – сказал Дегтярев.
   – К чему? – поинтересовался Паша.
   – День рождения у меня.
   – Когда?
   – Двадцать второго.
   – Я приглашен?
   – Естественно. Но чтоб без фокусов – водку пить.
   – Не люблю я водку.
   – Она расслабляет, Паша. Дает возможность забыть о мерзостях жизни.
   – Я не хочу о них забывать. Я от жизни не прячусь. Принимаю ее такой, какая она есть.
   – Она мерзкая.
   – Она такая, какая есть, – повторил упрямо Паша. – Ее не надо бояться. И никого не надо бояться.
   – Ты честен и смел, – усмехнулся Дегтярев.
   – Да! – вскинулся Паша. – Да! Да! Да!
   – И прожить свою жизнь хочешь так, "чтобы не было мучительно больно…"
   – Да!!
   Казалось, Паша сейчас бросится на Дегтярева. Дегтярев вздохнул и на всякий случай ушел за стеллажи.
   – Однако при всей своей честности ты с женой лихо разобрался, – сказал он оттуда.
   – А как я с ней разобрался? – спросил Паша, непроизвольно сжимая кулаки.
   Дегтярев этого не видел и поэтому ответил спокойно, даже с издевкой:
   – При разводе себе квартиру отхватил – ее квартира была-то, Светкина.
   – Ей мама с папой еще одну купят, – сказал Паша зло. – Наворуют денег и купят.
   – Они не воры, они – честные труженики.
   – Честные труженики икру ложками не жрут. И две машины на семью честные труженики не могут иметь.
   – А сколько могут, Паша?
   – Одну.
   – Это ты так решил?
   – Я.
   – А кто ты такой?
   – Я – Павел Барсуков.
   – И имеешь право?
   – И имею право.
   Дегтярев вышел наконец из-за стеллажей, руки держал в карманах и вообще вид имел праздный.
   – Это у тебя от зависти, Паша.
   – Я не завидую никому.
   – "Не завидуем никому! С нами вождь, товарищ Ким Ир Сен!".
   – Это что?
   – Любимая песня северокорейских трудящихся.
   – Пошел ты к черту! – поморщился Паша и стал собираться.
   – Тебя подождать?
   – Жди, если хочешь, – буркнул Паша.
   Он не любил таких разговоров, которые случались у них с Дегтяревым частенько.
   До троллейбусной остановки шли молча, и когда в троллейбус вошли – тоже не разговаривали. Дегтярев не выдержал первый, сказал примирительно:
   – Ну чего мы с тобой собачимся?
   – Мы не собачимся.
   Настроения у Паши не было никакого. Совсем. Все чувства умерли.
   – Ты один будешь? – спросил Дегтярев.
   – Когда?
   – На моем дне рождения.
   – Да. Один.
   – Хочешь, я приглашу кого-нибудь? Специально для тебя.
   – Не хочу я ничего, – ответил Паша равнодушно и отвернулся.
   Они как раз ехали по Вологодской. Сейчас будут проезжать мимо "Спектра". Мелькнула за окном знакомая дверь. Машина у здания стояла только одна – "Ауди". Паша поднялся с места суетливо.
   – Ты выходишь? – удивился Дегтярев.
   Им еще предстояло проехать четыре остановки.
   – Да, – буркнул Паша. – Мне надо. До завтра.
   – Пока.
   От остановки Паша шел медленно. Его внезапный порыв, похоже, угас. Да, увидел "Ауди". Охлопкова машина. И что? Он ведь даже нож не брал с собой сегодня.
   Не доходя до "Спектра", перешел на другую сторону улицы. Лоточник, тот самый, складывал в коробки не распроданные за день цветы. Паша неспешно прошел мимо, скользнул взглядом по зданию напротив. Никифоров говорил, что они до шести работают. Сейчас без десяти минут шесть. Охлопков вместе со всеми уходит? Он еще не знал, как поступит дальше. Просто встал под дерево, смотрел скучающе на прохожих.
   В две минуты седьмого из дверей "Спектра" стали выходить люди. Паша встал за дерево, оперся на него плечом, руки в карманах держал. Охлопков не появлялся по-прежнему. Если он выйдет на улицу один, можно будет подойти к нему, заговорить. Потом попросить, чтобы подвез. Ах да, ножа у него нет с собой. Паша вздохнул, досадуя, и пошел по улице медленно. Он ничем не отличался от прохожих, совершенно ничем.
   В скверике у филармонии взял бутылку пива, сел на лавочку. Девушка, сидевшая с книгой, посмотрела на Пашу, книгу закрыла, поднялась и пошла прочь.
   В шесть двадцать пять – Паша посмотрел на часы – он поднялся и направился к "Спектру". Охлопковский "Ауди" он увидел еще издали – значит, не уехал еще. Его, Пашу, дожидается. Паша недобро усмехнулся. Вошел в двери. Охранника за столом не было. Сердце вдруг забилось учащенно. Паша прошел по коридору стремительно, но ступать старался мягко, чтобы его шаги не были слышны. Дверь в кабинет Охлопкова была приоткрыта. Паша оглянулся поспешно – охранник у входа так и не появился – и вошел в кабинет.
   Охлопков был один. Поднял голову, взглянул на вошедшего настороженно, но настороженность его почти мгновенно растаяла – узнал.
   – Здравствуйте, – поздоровался первым.
   Паша кивнул.
   – Вы по поводу сигарет, наверное?
   И опять Паша кивнул. Он ни слова сейчас не мог произнести почему-то. Охлопков клавишу переговорного устройства нажал, сказал, от Паши отвернувшись:
   – Андрей! Ты есть?
   После недолгой паузы обернулся к Паше:
   – Ушел уже Никифоров. А вы договаривались?
   – Да, – ответил Паша односложно.
   – Что ж он вас не дождался, – сказал Охлопков с досадой. – А вы хотели забрать сигареты?
   – Да.
   – Подождите немного. Я освобожусь сейчас.
   – Хорошо, – сказал Паша и опустился в кресло.
   Он не знал, что будет потом, когда Охлопков освободится. А тот шелестел по бумаге ручкой, писал что-то. Ручка была хорошая, дорогая. А сам Охлопков был похож на школьника. Такие обычно сидят за первой партой и учатся на одни пятерки.
   – А где вы раньше работали? – спросил неожиданно Паша.
   Охлопков поднял голову, нахмурился, вникая в вопрос:
   – "Раньше" – это когда?
   – После института.
   – В райкоме комсомола.
   – А потом перешли в "Спектр"?
   – Нет, потом перешел в горком.
   – Чего горком?
   – Комсомола.
   – А я думал – партии.
   – Нет, – улыбнулся Охлопков. – До партии я не дорос.
   – А что же так?
   – Перестройка, – пояснил Охлопков.
   Он поднялся из-за стола, открыл холодильник. Паша увидел ряд бутылок и жестяные банки с импортным пивом. Банки стояли в самом низу, и Охлопков наклонился, спросил, не оборачиваясь:
   – Пиво будете?
   А Паша уже рядом был, ему одного мгновения хватило на то, чтобы с кресла подняться и преодолеть разделяющее их с Охлопковым расстояние. Он еще успел по пути схватить со стола подставку для ручек – у подставки было массивное металлическое основание, и она легла в руку весомо и удобно. Охлопков уже распрямлялся, но встать в полный рост Паша ему не дал, ударил. Хотел по голове ударить, а получилось куда-то в шею, по позвоночнику, как Паше показалось, и Охлопков рухнул лицом в холодильник, произведя неимоверный шум. Паша сразу отступил, метнулся к двери, прислушался. Он ожидал, что на шум прибежит охранник, и готов был его встретить, но в коридоре было тихо. Паша вернулся к лежащему без чувств Охлопкову.
   Ремень у Охлопкова был хороший, кожаный. Паша смастерил петлю, накинул на шею Охлопкову, затянул. Чтобы вернее было, даже придавил Охлопкова ногой. Тот захрипел, но очень скоро затих. Все. Паша своим носовым платком вытер аккуратно ремень, затем подставку для ручек. Подошел к двери, приоткрыл, выглянул в коридор осторожно. Охранник сидел на своем месте, за столом. Миновать его незамеченным не было никакой возможности.
   Паша вернулся к столу, постоял несколько мгновений в задумчивости, обернулся к окну. Решетка. Скользнул взглядом по комнате, увидел переговорное устройство. И вдруг мысли потекли равномерно-размеренно, никакого хаоса, и так четко Паша видел все, что ему предстоит делать дальше, что даже сам собственному спокойствию подивился. Пальцем, защищенным платком, ткнул в клавишу под надписью "Охрана", сказал по-охлопковски, чуть гнусаво:
   – Охрана! Охрана есть?
   Щелкнуло в динамике, мужской голос отозвался:
   – Я слушаю.
   – Я здесь, наверху, – сказал Паша. – Поднимитесь ко мне немедленно.
   И сразу же – к двери. Замер, весь превратившись в слух. Охранник за дверью протопал по коридору поспешно. Паша дождался, пока стихнут на лестнице шаги, свет погасил, выскользнул из кабинета, прикрыв плотно дверь, и мимо стола, за которым обычно охранник коротал время, – на улицу.
   А мысли по-прежнему были четкие. Будто не он сам, а кто-то извне решал, как ему дальше поступать, подсказывал. Умерить шаг, не суетиться. Лицо спокойнее. Не гонится ведь за ним никто. И никто его не видел. Все чисто.
   Входя в троллейбус, помог подняться на ступеньку старушке. Та обернула к нему сморщенное лицо, прошамкала:
   – Шпащибо, шынок.
   – Не за что, – буркнул Паша. – Езжай, бабуля. Далеко ехать-то?
   – До Попова.
   – Это где же?
   – Бывшая Ленина. Поможешь, шынок, выйти?
   – Помогу.
   Не выдержал, достал деньги, сунул старушке в сухую ладонь. Она закивала быстро-быстро, не спрашивая ни о чем и ничего не говоря, и у Паши сердце сжалось.
   Дома Паша умылся, долго тер мочалкой руки, пока не понял – глупости это все, не было ведь крови, ни единой капельки не было. Просто он от неприятных ощущений избавиться пытается. "А они были, эти неприятные ощущения?" Распрямился, посмотрел на свое отражение в зеркале. "Нет, – признался себе, – все нормально".
   Он понял вдруг, что силен, сметлив и удачлив. Он лучше их всех – этих краснопиджачных. Лучше и умнее. Он враг им, потому что честен. Они себя хозяевами жизни считают. Но какой ты хозяин, если своей собственной жизнью не распоряжаешься?
   Засмеялся счастливо. Он, Павел Барсуков, будет решать, достоин человек или нет. И недостойных – как сорную траву. Как безнадежно больных и выродившихся. Кто-то должен быть санитаром. Все превозмочь и взять грязную работу на себя. Кто-то должен этим заниматься.
   Вернулся в комнату, включил телевизор. Показывали какое-то село. Дома вдоль улицы выстроились в ряд. По разбитой дороге полз трактор. Выключать телевизор не стал, вышел на балкон, оперся о перила, смотрел задумчиво вдаль.
   Когда он появился на балконе, человек, стоявший внизу, отступил поспешно в тень дерева, укрылся за листвой и разглядывал сторожко стоящего на балконе Пашу. Разглядывал долго, пока Паша не скрылся в квартире. Потом развернулся и быстро пошел прочь.

12

   – Ты приболел, наверное, Паша? – сказал Петр Семенович.
   Он сидел на лавочке и газету отложил, когда Паша появился.
   – Здравствуйте, – ответил Паша. – С чего вы взяли, что я болею?
   – Два раза уже без тебя по утрам бегаю.
   Барсуков пожал плечом неопределенно:
   – Спится хорошо сейчас, Семенович.
   Он не хотел больше эту тему обсуждать и разговор перевел на другое, кивнул на газету:
   – Что пишут?
   – Про Самсонова покойного пишут.
   – Да ну? – напрягся Паша, но руку к газете не протянул, изображал равнодушие. – И что же про него пишут?
   – Там не только про него. Засуетилась вся эта нечисть.
   – Какая нечисть?
   – Буржуи новоявленные. Слезы по щекам размазывают, жалуются, что невмоготу им жить.
   Петр Семенович газету развернул:
   – Говорят, террор против них развязан.
   Паша уже увидел фотографию в газете: Охлопков, еще живой, смотрел на него со снимка недружелюбно.
   – Только недавно Самсонова убили, а сейчас вот еще одного. – Семенович ткнул пальцем прямо в глаз Охлопкову. – И буржуи запищали: милиция, мол, их не бережет и бандитов не ищет, – засмеялся невесело. – Как будто нас милиция бережет.
   Паша наконец осмелился руку за газетой протянуть, потому что нашел уже силы полное равнодушие на лице изобразить.
   – Этого убили, что ли?
   – Его самого.
   Здесь целая статья была, оказывается. Паша пробежал глазами первые строчки. Президент Ассоциации предпринимателей Подбельский взывал к властям.
   – Испугались, видишь, – сказал Петр Семенович недобро. – А то, что людям уже житья нет, что многие в петлю готовы залезть, – им до этого дела нет.
   – Это все внутренние их разборки, – сказал Паша, вспомнив слова милиционера. Того, что приходил к нему после убийства Самсонова.
   – Э-э, нет, – качнул головой Петр Семенович. – Когда внутренние разборки – эти прощелыги прилюдно не плачутся. Знают, за что их собрат поплатился, и молчат. Здесь другое, Паша.
   – Что же именно? – спросил Паша бесцветным голосом и газету опустил на колени, чтобы не было видно, как у него руки дрожат.
   – Они оттого засуетились, что кто-то чужой в их жизнь вторгся. Со стороны, понимаешь?
   – Нет, – признался Паша.
   – Чужой кто-то, не из их среды. Всех своих они наперечет знают. И вот сидит пахан ихний…
   – Пахан – это у уголовников, – напомнил Паша.
   – А они и есть уголовники. Воры, Паша. На народном горбу в рай въехать хотят. И вот сидит ихний пахан, значит, и решает: того вон помиловать, а того – казнить. И вдруг – одна смерть, за ней сразу другая. Что? Почему? Кто распорядился? Пахан ведь такой команды не давал. И они понимать начинают, что кто-то извне их бьет. Чужой, стало быть.
   – А за что бьет-то? – спросил Паша, мертвея лицом. Ему очень плохо было сейчас. Плохо и страшно.
   – Кто знает – за что? Может, верх хотят взять над ними. Может, мстит за что.
   – Это хорошо или плохо?
   – Для кого?
   – Для людей. Для всех нас.
   – Нам от этого не плохо, – сказал Семенович. – А если нам от этого не плохо, значит, нам уже хорошо.
   И засмеялся, но смех его был недобрый.
   – Я возьму газету, почитаю.
   – Возьми, – согласился Семенович. – Мне ни к чему она.
   Поднялся с лавочки. И Паша поднялся.
   – Бежишь завтра? – спросил Семенович.
   – Бегу.
   – Ну и ладненько. Как обычно, в семь?
   – Да.
   Семенович потянулся.
   – Ну ладно, пойду я, – сказал он. – Внуки пришли, сегодня у нас пирог с яблоками. Пирог с яблоками любишь?
   – Люблю. Только не ел его уже лет десять.
   Дома Паша прочитал статью. Подбельский этот хитро все по полочкам разложил. Столько-то в городе предпринимателей. Столько-то они создали рабочих мест и столько-то в казну денег платят в виде налогов. Огромная, словом, польза от них. Самые незаменимые члены общества. Но общество их, родимых, не бережет, как следовало бы. И распоясавшиеся бандиты режут несчастных бизнесменов, как овечек. Насчет бандитов Паша не согласился с Подбельским. И о пользе краснопиджачных Подбельский перегнул, конечно. А все остальное верно.
   Фотографию Охлопкова Паша вырезал аккуратно и повесил ее рядом с фотографией Самсонова.
   – Вот тебе дружок, Виталик, – сказал почти дружелюбно. – На Канары вместе поедете.
   Отступил на шаг, склонил чуть набок голову, рассматривая фотографию. Остался доволен.
   – Вас тут целая галерея будет, ребята, – сказал. – Попомните мое слово. Я никогда никого не обманывал в своей жизни. Мама научила, что врать нехорошо.
   Зазвонил телефон. Паша прошел лениво в прихожую, где стоял аппарат, снял трубку, сказал, растягивая слово:
   – А-л-л-о.
   В трубке он слышал тишину, и ничего больше. Поморщился, повторил, уже не растягивая:
   – Алло!
   Прозвучало резко и требовательно. И тут он услышал чужое дыхание. Там, в трубке. Станция их соединила, оказывается. А ничего не было слышно потому лишь, что человек на том конце провода молчал.
   – Алло! – крикнул Паша.
   Человек положил трубку. Теперь Паша слышал короткие гудки. Швырнул трубку на рычаг и вдруг почувствовал, как бежит по спине холодный противный пот. Включил свет, взглянул на себя в зеркало и отшатнулся, испугавшись собственного отражения.
   Он совсем белый был. Даже мертвецы такими бледными не бывают.

13

   Следователь оказался злым. Паша еще не успел сказать ни слова, а тот подошел и ударил Пашу в лицо. Паша вскрикнул и проснулся. Часы показывали без десяти семь. Ласковое утреннее солнце заглядывало в окно.
   Паша повернул голову, увидел фотографии Самсонова и Охлопкова и вспомнил о вчерашнем телефонном звонке. Поморщился, будто у него заболела внезапно голова. Воспоминания были неприятные. Думал о том, проклятом, звонке все время, пока умывался и пока спускался на лифте вниз.
   На улице было свежо, ночью прошел дождь.
   "Я напрасно боюсь, – подумал неожиданно. – Вряд ли это милиция. Они не будут играть в кошки-мышки и дышать противно в телефонную трубку. Если бы у них было что-то на меня, меня забрали бы в два счета". Еще издали он увидел Семеновича. Тот уже наматывал круги по стадиону. "Кто-то мог ошибиться номером. Или подшутить. Дегтярь, например. Тот может, у него ума хватит".
   – Здравствуй, Паша, – сказал Семенович и посмотрел внимательно. – Ты плохо спал, что ли?
   – Нормально спал, – огрызнулся Паша.
   – А круги-то под глазами…
   Паша не ответил, побежал по кругу. Какой-то здоровяк выгуливал овчарку неподалеку. Овчарка подняла голову и наблюдала за Пашей.
   – Утром хорошо, – сказал Семенович, нагоняя. – А днем уже жарко. Лето будет душное, с грозами.
   – А вы откуда знаете?
   – Знаю, – ответил Семенович и ничего не стал пояснять.
   Пробежали круг.
   – Статью-то прочитал? – спросил Семенович.
   – Прочитал, – ответил Паша и даже плечами пожал, давая понять, насколько ему все прочитанное неинтересно было.
   – Трясутся.
   – Кто? – не понял Паша.
   – Жулики. Подбельский этот, наверное, оттого и размахнулся на целую статью, что боится.
   – Что в подарок можно купить? – спросил невпопад Паша.
   Ему разговор на другое перевести хотелось.
   – Кому подарок? – поинтересовался Семенович.
   – Парню. День рождения у него.
   – А сколько лет исполняется?
   – Двадцать шесть. Или двадцать семь. Да какая разница, в конце концов.
   – Разницы нет, – согласился Семенович. – Ты ему подари что-нибудь для коллекции.
   – Какой коллекции?
   – Он собирает что-нибудь, наверное.
   – Ничего он не собирает.
   – Этого быть не может. Все люди что-нибудь собирают. Марки, пустые сигаретные пачки, пластинки патефонные…
   – А вы что собираете, Семенович?
   – Я, Паша, деньги собираю. На гроб себе.
   – Ничего себе увлечение, – буркнул Паша. – И много собрали?
   – На сам гроб уже собрал. Теперь на крышку собираю.
   Паша посмотрел на старика внимательно:
   – Какое-то настроение у вас, Семенович, нехорошее. Случилось что-то?
   – Случилось, Паша. То случилось, что радости в жизни нет.
   – А внуки?
   – Это все не то, Паша. Внуки – это радость, но не счастье. Счастье, оно знаешь когда? Когда все ровно в жизни. Без болезненных падений и травм. Когда знаешь, что завтра будет не хуже, чем сегодня.
   – И этого достаточно для счастья?
   – Этого достаточно.
   Здоровяк с овчаркой удалялся. Кроме Паши и Семеновича, никого больше не было на стадионе.
   – Мы одни с тобой бегаем, Паша. По старой привычке. Никто не ходит уже сюда. Не хотят. Незачем. Потому что нет впереди ничего.
   – Значит, цель нужна?
   – Ты о чем?
   – Цель впереди человек видеть должен, чтобы дальше жить?
   – Да, Паша. Вот ты видишь цель своей жизни?
   – Вижу.
   – В чем она?
   Паша пожал плечами, не ответил. Семенович вздохнул.
   – Мне пора, – сказал Паша. – Я на работу опоздаю.
   В квартире было тихо и пахло пылью. Самсонов и Охлопков встретили Пашу.
   Семенович прав. У каждого человека есть коллекция. И он, Паша, начал собирать. Взял в руку фломастер, написал на фото Самсонова – "№ 1". Потом на фото Охлопкова – "№ 2".
   – Это для учета, ребята, – сказал. – Чтобы не запутаться. Вас у меня много будет.

14

   Продавщица, увидев Пашу, поправила легким движением прическу.
   – Мне подарок надо подобрать, – сказал Паша.
   – Жене, наверное, – расстроилась продавщица.
   – Нет, другу.
   Улыбнулся широко. И девушка улыбнулась в ответ.
   – Сколько другу лет? – спросила.
   – Двадцать семь.
   – Купите ему туалетную воду.
   – А у вас есть "Месье N"?
   – Есть.
   А он, спросив, уже и сам увидел.
   – Покажите, пожалуйста.
   Черный изящный флакон.
   – Чистая Франция?
   – Да, – сказала девушка. – Насчет этого не беспокойтесь.
   Запах был тот самый.
   – А вам самой эта вода нравится?
   – Очень. Модный запах.
   – А запах может быть модным? – удивился искренне Паша.
   – Естественно.
   У этой краснопиджачной сволочи особенная жизнь. Даже запахи делятся на модные и немодные.
   – А я всегда любил "Красную Москву", – буркнул Паша.
   Девушка улыбнулась, по достоинству оценив его шутку.
   – Так вы будете брать?
   – Буду. Платить в кассу?
   – Касса здесь, в отделе.
   Выйдя на улицу, Паша остановился за углом магазина, достал из сумки флакон с водой. Флакон был с кнопкой. Паша поднес флакон к ладони. Проходившая мимо девушка оглянулась, усмехнулась отчего-то, но Паша не смутился. Потер ладонью лицо. Запах стал явственнее. Раньше это был запах Охлопкова. Теперь будет его, Пашин, запах. Он у Охлопкова забрал и право на жизнь, и право на запах. Он, Паша, теперь распоряжается всем.
   Дегтярев-таки не удержался, завелся, когда Паша пришел на работу. Втянул ноздрями воздух, покачал головой:
   – Что за благоухание, мой милый? Любовь вошла в твое сердце? "Весна идет, весне дорогу"?
   – Это "Месье N", – ответил невозмутимо Паша.
   – Что-что? – не понял Дегтярев.
   – Французская вода. Самая модная.
   – Ты готовишься к моему дню рождения, – догадался Дегтярев.
   – Возможно.
   – Подарок для меня уже присмотрел?
   – Нет пока, – сказал Паша серьезно.
   Дегтярев опустился на стоящую у стены лавку, но не сел, а растянулся на ней, закурил.
   – Будет весело, – сказал мечтательно.
   – Ты о своем дне рождения?
   – Ага. Я для тебя девушку присмотрел уже.
   – Мне девицы не нужны.
   Дегтярев повернул голову и пристально посмотрел на Пашу. В его глазах прыгали чертики.
   – У тебя все в порядке, Паша?
   – Да.
   – И сексопатолог обещает вернуть тебе силы?
   – Ты о чем? – нахмурился Паша.
   – О тебе. И о твоих отношениях с женщинами. Ты ими интересуешься вообще-то?
   – Они безразличны мне.
   – Заметно. Светка твоя, наверное, потому тебе рога и наставила.
   – Никто мне рога не наставлял, – сказал Паша мрачно.
   – А тот лейтенант, о котором ты мне рассказывал…
   Дегтярев не договорил, потому что Паша вдруг навалился на него сверху и придавил шею деревянным обломком так, что Дегтярев захрипел. Сигарета вывалилась из его рта.
   – Никогда больше не позволяй себе шутить надо мной, – сказал бесцветным голосом Паша.
   Дегтярев хрипел и пытался высвободиться, но у него ничего не получалось.
   – Запомни это, и у тебя не будет проблем, – сказал Паша.
   Отбросил палку в сторону, стал переодеваться как ни в чем не бывало. Дегтярев сел на лавке, поглаживая осторожно шею. Паша стоял к нему спиной. Дегтярев вдруг бросился на него, но оступился и упустил момент. Паша резко обернулся и набегающего Дегтярева встретил ударом кулака. Дегтярев охнул и опрокинулся навзничь.
   – Не надо делать этого, Дегтярь, – сказал Паша. – Ты не враг ведь мне, и я тебя не трону. Но ты должен помнить, что я – Барсуков.
   – Ты спятил, – сказал с пола Дегтярев. Рот его был разбит, и текла кровь. – Ты ненормальный, Пашка. Псих.
   – Я нормальный, – не согласился Паша. – Гораздо нормальнее, чем ты можешь это себе предположить.
   Протянул Дегтяреву руку, предлагая помощь, но тот поднялся сам, вышел из склада.
   Работы для них с утра не было. Паша, переодевшись в спецовку, сел на лавку, перелистал неспешно газету. Дегтярев был большой охотник до газет, всегда покупал в киоске. В номере ничего интересного не было. Только одной статьей Паша заинтересовался. В ней рассказывалось о каком-то Ектенбаеве. Этот самый Ектенбаев попал под суд, уличили его в финансовых махинациях. Но суд его виновным не признал. Написавший статью журналист от восторга захлебывался, живописуя работу справедливого суда: "Вот-де и до нас дошли нормы цивилизованного права. Если нет против человека улик – значит, не виновен он". "Как будто не знал, не догадывался, в чем все дело. Ектенбаев этот поделился с кем надо – вот и весь секрет. Теперь на свободе гуляет. Где он работает-то? Ага, вот. Ассоциация "Союз". Знакомое вроде название. Или просто встречается часто? Там "Союз", здесь "Союз" – а может оказаться, что все не то".
   Скользнул по строчкам взглядом. Под статьей фамилия журналиста стояла – Иванов. Псевдоним, похоже. Перевернув газету, нашел телефон редакции. Дегтярев в склад так и не вернулся. Обиделся, должно быть. Оно и к лучшему сейчас.
   – Алло, редакция, – сказали в трубке.
   – Мне нужен Иванов.
   Паша совсем не рассчитывал на успех, но ему вдруг ответили:
   – Вы перезвоните по другому телефону, – и продиктовали номер.
   Паша номер телефонный записал, но звонить не стал. Он сейчас был как охотник, который знает, что не следует торопиться. Ни к чему спешка. Он осторожным должен быть. И тогда все у него получится. Как дела у вас, мистер Ектенбаев? Откупились? Все нормально?

15

   Иванову Паша позвонил в пятницу, во второй половине дня. Набрал номер и, когда трубку на том конце провода сняли, произнес голосом мягким и значительным:
   – Добрый день. Могу ли я поговорить с Ивановым?
   – Это я. – Голос отвечающего звучал устало.
   – Я хотел бы встретиться с вами.
   – Кто вы?
   – Не могу назвать себя. Думаю, причину этого вы поймете.
   Паша разговор вел осторожно. Главное было – не спугнуть и одновременно заинтриговать. Иначе Иванов этот на встречу не придет.
   – У меня есть материалы кое-какие, связанные с одним человеком, вы знаете его.
   – О ком идет речь?
   – О Ектенбаеве.
   В разговоре возникла пауза. Паша выждал немного, но знал, что должен дальше вытягивать нить разговора, нельзя дать оборваться этой нити.
   – И я хотел бы встретиться с вами, чтобы вы помогли мне выйти на Ектенбаева.
   – Я не знаю, где он, – сказал быстро Иванов.
   Паша понял, что поторопился. Иванов испугался чего-то.
   – Жаль, – пробормотал Паша, но в следующий момент стало понятно, что ничего страшного не случилось, потому что Иванов спросил, придав голосу оттенок равнодушия:
   – А что это за материалы?
   За напускным равнодушием прочитывался интерес.
   – Очень интересные бумаги, – сказал Паша, помявшись немного для вида.
   И опять пауза возникла. Оба выжидали. Иванов не выдержал первым:
   – Я мог бы поискать Ектенбаева.
   Это уже хорошо.
   – Правда, я не знаю, где он сейчас.
   Естественно. Ты был просто обязан эту фразу произнести. Для собственного же спокойствия.
   – Но прежде неплохо было бы с документами этими ознакомиться.
   Еще как неплохо было бы.
   – Документы я только Ектенбаеву могу показать, – сказал Паша. – Слишком они серьезные.
   – Нет, – произнес Иванов. – Так ничего не выйдет. Я должен увидеть все своими глазами.
   Ектенбаев, похоже, в глубокое подполье ушел.
   – Хорошо, – сказал Паша. – Я дам вам один документ, но только один. Вы мне его вернете потом.
   – Хорошо! – поспешно согласился Иванов. – Когда мы с вами встретимся? Вы можете ко мне в редакцию подъехать?
   – Да вы что?! – ужаснулся Паша почти искренне.
   – А как же тогда?
   – У вас есть машина?
   – Есть.
   – Встретимся с вами завтра на шоссе, которое идет на Гороховку. На пятнадцатом километре, возле километрового столба.
   – А может, все-таки в городе?
   – Нет, – сказал Паша. – Ни в коем случае.
   – Хорошо, на шоссе. Во сколько?
   – Ждите меня в промежутке между десятью и десятью тридцатью утра. Непременно будьте один.
   Паша подумал и повторил:
   – Непременно один!
   – Хорошо.
   – Как вы выглядите?
   – Невысокого роста, белая футболка, солнцезащитные очки.
   – Я понял. И еще у меня просьба. Не сидите в машине, а стойте рядом с ней – это мне знак будет.
   – Знак о чем?
   – О том, что все нормально.
   Иванов промолчал.
   – Вы меня поняли? – спросил Паша.
   – Понял, да.
   – И – никого рядом.
   – Это я тоже понял.
   – До завтра, – сказал Паша и повесил трубку на рычаг, не дожидаясь ответа.

16

   Проснулся он рано, но собирался долго и основательно. Побрился и позавтракал, у окна постоял в задумчивости. Положил в сумку нож. Сначала нож завернул в тряпку, но потом решил, что неправильно делает: нож ему понадобится для дела почти сразу же, и некогда будет тряпку разворачивать. Нож из тряпки извлек, положил в сумку просто так, но и тряпку не убрал, тоже в сумке оставил – пригодится, ему ведь надо будет чем-то кровь вытирать.
   Часы показывали без десяти девять. У него в запасе был час и десять минут. Вышел неспешно из дома. Петр Семенович увидел его из окна, выглянул, крикнул:
   – Ты чего не бегал сегодня, Паша?
   – Проспал.
   – Суббота, – согласился Семенович. – Рабочий человек имеет право.
   По дороге к троллейбусной остановке Паша зашел в галантерейный магазин, купил хороший кожаный ремень. Он знал уже, какой ремень покупать. Такой, как у Охлопкова покойного.
   – Там отверстия не очень удачно сделаны, – сказала девушка-продавщица, заворачивая ремень в бумагу. – Он для полных людей. Так что придется вам шилом поработать.
   – Не придется, – буркнул Паша. – Я не для себя беру. Подарок.
   – А тот, кому вы дарите, – он полный?
   – Полный, – сказал Паша. – Он большой и толстый.
   – Тогда подойдет.
   – Я и не сомневался.
   В центре Паша пересел с одного троллейбуса на другой и через полчаса оказался на окраине. Прошел два квартала, миновал пост ГАИ и метров через двести остановился. Это было то самое шоссе на Гороховку, и теперь ему надо было поймать попутную машину.
   Часы показывали без пяти десять. Еще десять минут он потерял, прежде чем какой-то парень на синем "жигуленке" притормозил рядом с ним.
   – Подбросишь? – сказал Павел. – Мне здесь недалеко.
   – Садись.
   Паша сел на заднее сиденье, сумку положил на колени.
   – На природу? – спросил парень.
   – Да. Приятель меня должен на трассе ждать.
   Промелькнул столб десятого километра. Паша сжимал и разжимал осторожно пальцы рук, словно они затекли у него.
   – Лето жаркое будет, – сказал парень.
   – Да, – согласился Паша. – Душное и с грозами.
   Он повторил слова Семеновича. Четырнадцатый километр.
   – Ты не гони сильно, – попросил Паша. – Где-то здесь он должен быть, приятель мой. Как бы не пропустить.
   Он увидел впереди машину. Та стояла на обочине. И рядом с ней прохаживался человек.
   – Кажется, это он, – сказал Паша.
   Парень сбросил скорость. Они уже совсем близко были от стоящей на обочине машины. Сразу за машиной высился километровый столб. Пятнадцатый километр. Паша бросил быстрый взгляд по сторонам. Вдоль дороги тянулась лесополоса. Кустарник, густой и высокий, казался непроходимой стеной.
   – Это он? – спросил парень.
   Невысокого роста человек в белой футболке и солнцезащитных очках. Лысоват. Лицо худое и нервное.
   Парень оглянулся на Пашу.
   – Нет! – сказал Паша быстро. – Не он это. Дальше едем.
   Он не мог объяснить себе, почему испугался. Но выйти из машины его никто не мог сейчас заставить. Иванов остался на шоссе далеко позади. Паша вытер ладонью лоб.
   – Жарко, – сказал.
   – Да у меня и так вроде окно открыто, – пожал парень плачами.
   Когда впереди показались окраинные дома Гороховки, Паша вздохнул, сказал печально:
   – Надо же, нет его.
   – Может, проскочили?
   – Нет, я внимательно смотрел. Ты останови здесь где-нибудь. Я выйду.
   Вышел из машины, дождался, пока она не скрылась в Гороховке, перешел на другую сторону дороги. Было уже тридцать пять минут одиннадцатого. Его подобрал "КамАЗ". Водитель явно клевал носом и Пашу взял, лишь бы хоть с кем-то поговорить, но Паша был молчалив и хмур – до самого того столба. Иванова и его машины не было уже. Паша вздохнул и откинулся на спинку кресла.
   – Что, земляк, жизнь тяжелая? – спросил шофер.
   – Нормальная жизнь, – огрызнулся Паша. – Ты за дорогой лучше смотри, пост ГАИ скоро проезжать будем.
   Доехал до города и вышел из машины, не попрощавшись.

17

   В понедельник утром он позвонил Иванову. Трубку сняли после первого гудка.
   – Алло?
   Это был голос Иванова.
   – Это я, – сказал Паша. – Узнали?
   – Почему вы не приехали в субботу? – вместо ответа спросил Иванов.
   Он нервничал, кажется.
   – Я приехал. Но все сорвалось, потому что вы не выполнили моего условия?
   – Какого условия?
   – Вы были не один.
   – Один! – сказал Иванов поспешно.
   – Не один, – повторил упрямо Паша.
   Опять ему будто кто-то подсказывал, что именно говорить он должен.
   – Я же предупреждал вас.
   – Наш разговор все равно происходил бы один на один.
   Значит, все-таки был кто-то. Прятался где-то поблизости. Наверное, в лесопосадке.
   – Так не пойдет, – сказал Паша. – Никто не должен присутствовать при нашей встрече. Никто!
   Помолчал.
   – Мы встретимся с вами сегодня.
   – Когда именно?
   – Я сообщу вам. Ждите моего звонка, – сказал Паша и положил трубку.
   Он все рассчитал. Позвонил ровно в пять – так у них совсем не останется времени на подготовку. Когда твой противник в цейтноте – ты уже наполовину победил.
   – В пять тридцать с вокзала уходит электричка на Борисово, – сказал Паша. – Садитесь в нее и будьте в последнем вагоне. Не в самом вагоне, а в переднем тамбуре.
   – В каком это – переднем?
   – По ходу поезда. В вагоне два тамбура: передний и задний. Будьте в переднем. Стойте с правой стороны по ходу поезда, у самой двери. Я подойду к вам сам.
   Иванов мог не согласиться. И весь Пашин план рухнул бы. Но после непродолжительной паузы Иванов сказал:
   – Хорошо.
   – Вы один должны быть, – напомнил Паша.
   Он приехал на вокзал за пять минут до отправления поезда. Пошел неспешно вдоль состава. В тамбурах стояли люди. Кто-то курил. В переднем тамбуре предпоследнего вагона он увидел Иванова. Тот нервничал. Паша прошел мимо, даже не убавив шаг, и вошел в вагон едва ли не в самой голове состава.
   – Будьте внимательны! – сказал голос в динамике. – Электропоезд отправляется.
   Раздалось шипение, но двери не закрылись – это было последнее предупреждение о том, что сейчас они закроются. Паша заглянул в вагон. Людей было много. Створки дверей за Пашиной спиной сомкнулись с шипением.
   – Следующая остановка – Екатериновка, – сказал голос в динамике.
   – В честь Екатерины, царицы-то, – пояснил стоящий в тамбуре старичок, обращаясь почему-то к Паше.
   Паша пожал плечом и отвернулся. Когда они миновали Екатериновку, Паша пошел медленно по вагонам. Следующая остановка – Лесное. К ней он хотел подгадать. Прошел через тамбур, в котором стоял Иванов. Кроме Иванова, никого в тамбуре больше не было, но Паша не остановился, не заговорил, вообще ничем не выдал своего интереса к стоящему у дверей человеку. Скользнул равнодушным взглядом и прошел в вагон.
   В Лесном стоянка совсем короткая была: зашли и вышли, и, когда потянулась за окном платформа, Паша вышел в тамбур, но не первым, а за людьми. Он не хотел до поры попадаться Иванову на глаза.
   Состав остановился, открылись двери. Все, кроме Паши и Иванова, вышли. Зашел только один человек, да и тот не задержался в тамбуре, прошел в вагон.
   – Осторожно, двери закрываются, – сказал голос в динамике.
   Где-то в дверях зашипело предупреждающе.
   – Давай выйдем! – произнес быстро Паша. – Я насчет Ектенбаева.
   Он увидел, как дернулся Иванов и как побледнел, но уже знал, что делать дальше, и вытолкнул журналиста на платформу, хотя тот и упирался – слегка. Сам выскочил следом. Двери закрылись. Состав тронулся, увеличивая скорость. Иванов смотрел на Пашу почти со страхом.
   – Вы все-таки пытались меня обмануть, – догадался Паша. – С вами был кто-то, да? Не в тамбуре, а там, в вагоне?
   Иванов молчал. Значит, правда все. И он, Паша, все верно рассчитал. И их перехитрил. Засмеялся, сказал дружелюбно:
   – Вы напрасно боитесь меня. Это я должен опасаться – всех и каждого, имея такие документы на руках, – и хлопнул ладонью по сумке.
   В сумке были только нож, тряпка, чтобы кровь вытирать, и ремень, на тот случай, если придется Иванова душить. Документов никаких там не было. Но Иванов об этом не знал. Оглянулся по сторонам, сказал:
   – Ну, где мы с вами присядем?
   И Паша тоже оглянулся. Никого не было на платформе, кроме них. Узкая тропинка сбегала с насыпи вниз и терялась меж деревьев.
   – Идемте под деревья, – предложил Паша. – Неуютно мне на открытом месте в последнее время.
   Пошел вперед, не дожидаясь. Сказал через плечо:
   – А я, когда мне бумаги эти в руки попали, не знал, как на Ектенбаева выйти. И вдруг – статья эта ваша в газете. Ну, думаю, вот тот человек, который мне поможет.
   Обернулся и увидел в глазах Иванова граничащую со страхом настороженность. Опять засмеялся:
   – Да вы не думайте, я с вами поделюсь, если поможете мне и все получится.
   Знал, что не это Иванова тревожит сейчас, но сделал вид, что не понимает.
   Спустились по тропинке вниз. Деревья стояли стеной. Иванов остановился, сказал:
   – Можем поговорить здесь.
   Туда, в лесок, не заманить его. Паша кивнул согласно, снял сумку с плеча, оглянулся, будто искал, где трава помягче, и увидел пенек за деревьями и поваленное дерево рядом.
   – Вот, – показал рукой. – Идеальное место.
   Пошел вперед. Иванов был вынужден последовать за ним.
   – Предупреждаю сразу, – сказал Паша, – из всех документов я привез только один. Самый, можно сказать, безобидный. Но вы убедитесь, что для Ектенбаева это интересно.
   Сел на поваленное дерево. Расстегнул сумку. Иванов остался стоять. Он был ближе к платформе, чем Паша. На целых два шага. И думал поэтому, что может спастись.
   Паша вдруг наклонился и посмотрел куда-то за спину Иванова, сказал с досадой:
   – Ах, черт!
   Иванов обернулся поспешно, не увидел ничего необычного, а в следующий миг что-то неприятно ткнулось ему в грудь, под левый сосок.
   – Тихо! – сказал Паша. – Иначе не выживешь!
   Иванов глаза опустил и увидел нож. Он вдруг ясно представил себе, как сейчас нож войдет в его тело – с хрустом рвущейся кожи и ужасной болью, – и едва не лишился чувств.
   – Ты мне не нужен, – сказал Паша быстро. – Мне нужен Ектенбаев.
   Журналист молчал.
   – Скажешь, где я могу его найти, – и иди с миром, – Паша ткнул ножом сильнее.
   Иванов охнул и хотел отступить на шаг, но Паша вдруг наступил ему на ногу и толкнул резко ладонью. Иванов упал. Он был бледнее мела, и на фоне травы это было очень заметно. Паша сел на него сверху, опять ткнул ножом под сосок и сказал равнодушно:
   – Ну?
   – Я и сам ничего не знаю, – сказал хрипло Иванов.
   – Врешь.
   – Нет.
   – Врешь.
   Иванову еще несколько секунд понадобилось на то, чтобы решить, что для него важнее.
   – Я не знаю, где он, – сказал. – Поверь мне. Я не общаюсь с ним напрямую.
   – Через кого-то, да?
   – Да. И если вы хотите, я могу завтра…
   – Не надо завтра. Говори, через кого ты связь держишь.
   – В кафе "Стрела"…
   – Это которое возле вокзала?
   – Да, слева там, возле остановки. Так вот в кафе этом работает барменом парень.
   – Имя как?
   – Не знаю.
   – Не знаешь? – удивился Паша.
   – В лицо я его знаю.
   – Выглядит он как?
   – Невысокий, вроде меня. Лет под тридцать. Усики – как у белогвардейского офицера в старых фильмах.
   – Он знает, где Ектенбаев?
   – Я не знаю этого. Прихожу к этому парню, говорю, что нужен Ектенбаев, и вечером мне звонят.
   – Кто звонит?
   – Ектенбаев.
   – Сам?
   – Да.
   Вот черт. Дело принимает неприятный оборот.
   – А чего же он так прячется?
   Иванов промолчал.
   – Ты в молчанку-то не играй, – посоветовал Паша. – Себе дороже, поверь.
   – Я не знаю ничего.
   – Так я тебе расскажу, – произнес Паша дружелюбно. – Не все чисто с этим Ектенбаевым. Да?
   Иванов молчал.
   – И прячется он потому, что хотя и откупился от суда, а грех за собой чувствует. Да?
   – Наверное, – сказал Иванов.
   Значит, все так и есть.
   – Денег много получил?
   – Каких денег? – не понял Иванов.
   – За статью свою в газете.
   – Не получал я ничего.
   – А за что же марался тогда?
   Иванов закрыл устало глаза. И Паша воткнул нож ему в грудь, навалившись сверху. Навалился – и тут же отпрянул, чтобы кровью не запачкаться. Нелепо как-то Иванов сейчас выглядел. Некрасиво.
   Паша вышел на платформу и через четверть часа уехал с первой подошедшей электричкой.
   С вокзала сразу домой не поехал, зашел в кафе "Стрела". Бармен за стойкой ловко орудовал бутылкой и высокими стаканами. Усики у него были ниточкой. Как у белогвардейского офицера в старых фильмах.
   Покойный Иванов не соврал.

18

   Паша выждал три дня, ровно столько, сколько надо было – по его разумению. Он каждый свой шаг просчитывал и знал, как должен поступать.
   Номер телефона бара "Стрела" он узнал в справочной, позвонил из телефона-автомата, попросил бармена позвать.
   – Которого? – спросили его.
   – Того, что с усиками ниточкой, – ответил Паша и услышал, как на том конце провода его невидимый собеседник крикнул кому-то:
   – Тебя, Толик!
   Теперь Паша имя этого человека знал и, когда тот трубку взял, сказал деловито-сухо:
   – Здравствуй, Толик!
   Тот еще только успел ответить: "Здравствуйте", а Паша уже снова заговорил, он вел разговор и точно знал, что за чем говорить должен:
   – Так не пойдет, Толик, так мы не договаривались. Я вам бумаги ектенбаевские передал, а результат где? Я ведь не все передал, ты так и скажи Ектенбаеву. Если он шутить со мной вздумал, как бы не пожалел потом.
   – Какие бумаги? О чем речь? – Толик растерялся, похоже, и Паша знал уже, что верный тон выбрал, все правильно говорит.
   Сказал сухо в трубку:
   – Я Иванову бумаги отдал и сказал ему: срок – одни сутки. Трое суток прошло – где деньги? Со мной нельзя так. Я обижусь.
   – Иванов не передавал ничего.
   Паша и сам знал это. Но суровость в голосе не смягчил, сказал, уже явно раздражаясь:
   – Через два часа ответ мне должен быть! Или я оставшиеся у меня бумаги по другому адресу передам! Понял? Я перезвоню.
   И трубку бросил. Он зацепил их, кажется, надежно. Несуществующими бумагами они заинтересовались очень, а Иванов неожиданно пропал, и они пребывают в панике. Теперь выясняется вдруг, что Иванов бумаги получил-таки. Вот загадка, попробуй разгадай.
   Через два часа Паша перезвонил Толику. Тот говорил голосом тихим и вкрадчивым:
   – Я бы с вами хотел встретиться. Для разговора.
   – Нет! – сказал Паша жестко.
   Если уж ты рыбу подсек, то вести ее надо уверенно, слабины не давать, иначе соскочит.
   – Я встречусь только с самим Ектенбаевым. С глазу на глаз. Лично.
   Толик хотел что-то вставить, но Паша говорить ему не позволил.
   – В девять вечера Ектенбаев должен стоять у входа в твою "Стрелу". Один, иначе я не подойду к нему. Вы пытались уже обмануть меня один раз, я вам даю последнюю попытку. Если сегодня ничего не получится – я с вами больше дела не имею.
   Положил трубку и вышел из кабины телефона-автомата. До девяти вечера еще была целая вечность. Побродил по улицам, поехал домой. Паша сейчас был абсолютно спокоен. Сам этому удивился – наверное, привыкает. Это как работа для него. Ничего особенного.
   Поболтал с бабой Дашей. Та жаловалась на боль в суставах, Паша посочувствовал, спросил, может, лекарство какое от этой напасти есть.
   – Могила все вылечит, – сказала баба Даша почти жизнерадостно.
   – Рановато вы о могиле-то, – не согласился Паша.
   – В самый раз. Человек подготовиться к этому должен.
   "Должен, да не всякий, – подумал Паша. – Ектенбаев вон еще сколько прожить собирается, наверное. А жить-то осталось всего ничего".
   Взглянул на часы. Ектенбаеву жить оставалось четыре часа тридцать минут. Плюс-минус пять минут. Но это роли не играет. За пять минут не наживешься.

19

   К вокзалу Паша приехал без двадцати девять. Уже совсем темно стало, привокзальная площадь освещалась призрачным светом фонарей. Лица людей казались неживыми. Паша пересек площадь, на стоянке такси склонился к открытому окну машины. Водитель подремывал устало, намаялся за день, наверное.
   – На Борщаговку едем, друг? – спросил Паша.
   – Куда именно?
   – К ремонтному заводу.
   – Нет, – сказал шофер. – Места там глухие. Клиентов даже днем не сыскать. Назад пустым буду ехать. Холостой пробег, – и развел руками.
   – А если я плачу?
   – Денег не хватит.
   – У меня хватит.
   – Тогда садись.
   Часы показывали без десяти девять.
   – Только мы по дороге в одно кафе заскочим, – сказал Паша.
   – Ну, начинается, – протянул шофер недовольно. – Мы так с тобой не договаривались.
   – А оно здесь, кафе-то, – сказал Паша примирительно. – "Стрела". Знаешь?
   – Знаю.
   – Подъезжаем, я туда на минуточку заскакиваю – и едем дальше.
   – Две минуты жду, – сказал шофер, все больше мрачнея. – И уезжаю.
   – Договорились.
   Над входом в "Стрелу" помигивали лампочки. Секунда света, секунда тьмы. У двери стоял кто-то, но лица Паша не рассмотрел. Сказал шоферу, напрягаясь:
   – За углом останови.
   Повернули, остановились. Паша сунул в ладонь шоферу купюру:
   – Чтоб не думал, что я убегу.
   И сумку тоже в машине оставил. Нож в карман переложил. Остановился, прежде чем из-за угла выйти, взглянул на часы. Без трех минут. Вышел из-за угла вразвалочку. Тот, у входа, все так же стоял неподвижно и головы даже не повернул, когда Паша появился. Паша за его спиной встал, нож в кармане сжимая, но не доставал его пока, произнес негромко:
   – Ектенбаев…
   То ли спрашивал, то ли утверждал. Человек обернулся, спросил удивленно:
   – Что?
   Пьяный. И не Ектенбаев.
   – Ничего, – сказал Паша. – Все нормально.
   Только теперь, стоя рядом с незнакомцем, он увидел, что тот шатается.
   – Что-то плохо мне, – сказал пьяный. – Просто жуть.
   – Да, брат, бывает, – согласился Паша.
   – Ты не поможешь мне?
   – Чем?
   – За столик бы мне, в кафе.
   – Чушь, – сказал Паша. – Тебя там вконец разморит. Здесь побудь, на воздухе.
   Пьяный вдруг упал неловко, подогнув руку. Открылась дверь кафе, кто-то вышел и встал за Пашиной спиной. Паша обернулся резко. Лампочки над входом вспыхнули в очередной раз. Лицо у человека было скуластое. И разрез глаз – азиатский.
   – Так это ваш друг? – сказал Паша спокойно и показал на лежащего человека.
   – Почему же мой? – спросил настороженно азиат.
   – Вы же Ектенбаев, наверное?
   Паша фразы произносил как по-писаному, он почему-то знал, что именно так говорить надо, а не иначе.
   – Подходит ко мне и спрашивает: "Это ты Ектенбаев?" Я ответить ничего не успел, а он вдруг завалился. Пьяный, что ли? Или почувствовал себя нехорошо?
   Ектенбаев разволновался отчего-то, сделал шаг вперед и склонился над лежащим. Паша его ножом ударил в тот самый миг, когда лампочки в очередной раз гасли. И уже в темноте наугад еще дважды ударил, чтоб наверняка, и побежал за угол. Когда свет вспыхнул, Паши уже не было у входа, он в такси садился и говорил, запыхавшись, будто после стометровки:
   – Вот и сделали все дела. Едем.
   – Едем, – согласился шофер и завел двигатель. – Последний пассажир ты у меня сегодня.
   – А чего же так? – озаботился Паша.
   – Хватит. Всех денег не заработаешь, – вздохнул. – А хотелось бы.
   – Семья, да? – догадался Паша.
   – Не то слово – семья. Три дочки, это говорит тебе о чем-нибудь?
   – Ага, – сказал Паша. – Приданое всем троим нужно, да?
   – То-то и оно. Чтоб перед людьми не было стыдно.
   – А что же ты на парней не расщедрился?
   – Это не я, – сказал шофер. – Это жена сплоховала.
   – Да ну? – не поверил Паша.
   – Конечно, жена. Я со своей стороны все сделал, что от меня зависело.
   – А что от тебя зависело?
   – Зачать.
   – Да, – сказал Паша. – Нелегкое дело. Не надорвал здоровье-то на этом?
   – Ты зря смеешься, – обиделся шофер. – От нас, мужиков, очень многое в этом деле зависит.
   – Это точно, – согласился Паша.
   Вспомнил вдруг, о чем хотел спросить:
   – Так три раза промахнулся и решил не рисковать больше? Вдруг опять девчонка?
   Шофер помолчал, потом сказал со вздохом:
   – Может, я и дурак, и опять вляпаюсь с этим делом. Но не удержался вот. Опять жена на сносях.
   – Ну ты герой! – восхитился Паша. – И скоро прибавление?
   – Врачи говорят – месяц остался. Тебе где остановить-то?
   – Сразу за заводом. Я тебе покажу.
   За заводом начинался частный сектор. Свет из окон домов не пробивался из-за высоких заборов.
   – Останови вот здесь, – сказал Паша.
   Машина остановилась. Паша ударил шофера в грудь, нож в первый миг ткнулся во что-то твердое, – наверное, в ребро, – но сразу же скользнул ниже и прошел в тело по самую рукоятку. Шофер вскрикнул:
   – Ти-ш-ш-ше! – прошипел Барсуков.
   Он щелкнул рычажком, выключил фары. Теперь совсем темно стало, Паша запер изнутри дверцу со стороны водителя, заглушил двигатель. Посидел мгновение, размышляя, все ли сделал правильно. Вдруг вспыхнул сзади свет, приближалась машина. Паша замер и сидел, не шелохнувшись, все время, пока автомобиль не миновал их, после чего из машины выскочил, направился поспешно к заводу. У самой проходной была автобусная остановка, но Паша ее обошел стороной, потому что знал: когда его искать будут, то непременно постараются найти людей, стоявших в этот час на остановке. И его, Пашу, в два счета вычислят.
   Прошел два квартала и только тогда сел в троллейбус. Свет в салоне был тусклый. Паша встал на задней площадке, отвернулся к окну. И правильно сделал, как потом оказалось.
   Уже дома обнаружил на рубашке кровавое пятно. Попытался отстирать, но не смог. Высушил рубашку и утром сжег ее в тазу, а пепел спустил в канализацию.
   Ему немного не по себе было от вчерашнего, вспоминался таксист – лишняя жертва. Но по-иному и нельзя было. Ни одного свидетеля, никогда – это надо за правило взять. И тогда он будет неуязвим.

20

   Паша теперь сам покупал газеты и, когда выпадало свободное время, прочитывал их от начала до конца. О последних событиях не писали ничего. В рубрике «Криминальная хроника» сообщалось о набегах на коммерческие ларьки и о разгроме притона наркоманов. Об интересующих Пашу убийствах не было ни строчки.
   – Ты всерьез взялся за повышение образовательного уровня, – сказал Дегтярев.
   Он после их последней ссоры отошел немного, но не совсем, и задирал Пашу теперь с каким-то ожесточением.
   – Да, – согласился спокойно Паша. – Ученье-то, как говорится, свет.
   Газет у Паши была целая стопка, и он перелистывал их одну за другой, не находя того, что его интересует. Это повторялось каждый день. Он сначала пролистывал газеты, а потом принимался за тщательное их изучение, надеясь, что все-таки есть то, что он ищет, надо лишь поискать.
   – Ты неправильно поступаешь, – сказал Дегтярев.
   – Это ты о чем?
   – На своих нападаешь.
   Ах, вот оно в чем дело. Дегтярев все эти дни страдал, похоже. Гораздо сильнее страдал, чем показывал это внешне.
   – Прости, если я тебя обидел, – произнес Паша равнодушно.
   Его равнодушие было обидным. Дегтярев закурил.
   – Ты хочешь показать свою крутизну, да? – спросил он, глядя с прищуром на кольца сигаретного дыма. – Самоутверждаешься таким образом?
   Паша перевернул страницу газеты, посмотрел на Дегтярева внимательно.
   – Я тебе ничего не хочу доказать, – буркнул.
   – А кому ты хочешь доказать? – вскинулся Дегтярев.
   Сигарета в его руке дрожала.
   – Мне не хочешь доказать? А кому хочешь – себе? Или еще кому-то?
   – Доказывать ничего не надо. Аксиома в доказательствах не нуждается.
   – Какая аксиома?
   – Которая гласит: никто и никогда меня, Барсукова, не согнет.
   "Три ножевых ранения. Но потерпевший жив". Газета дрогнула в Пашиных руках. Под заголовком была короткая, на несколько десятков строк, заметка. Сообщалось о нападении на известного предпринимателя, председателя ассоциации "Союз" Ектенбаева. Неизвестный нанес ему три ножевых ранения и скрылся. Ектенбаев жив и находится в одной из городских клиник. Первые показания следствию он уже дал.
   – Ты все не можешь понять, Паша, что не прав, – сказал Дегтярев, пуская дым кольцами.
   Паша, бледный, сидел с газетой в руках, но ничего в ней не видел, похоже.
   – Я же на тебя не злюсь, когда ты что-то не так сделаешь, – сказал Дегтярев и голову повернул.
   Опустил руку с сигаретой, всмотрелся в Пашино лицо, спросил обеспокоенно:
   – Что-то случилось?
   Он громко спросил, и Паша вздрогнул. Вскинул голову, посмотрел на Дегтярева так, будто только что в чувство пришел.
   – Что-то случилось? – повторил вопрос Дегтярев.
   – Ничего не случилось. Нормально все.
   Паша лгал. То, что случилось, было ужасно. Ектенбаев, эта сволочь Ектенбаев, его, Пашу, видел и остался после этого в живых. И уже дал показания следователю. Вычислить Пашу – лишь вопрос времени. Отложил газету в сторону, взглянул на Дегтярева. Тот смотрел по-прежнему с тревогой.
   – Ты завязывай с такими разговорами, – сказал Паша негромко. – Нервируют они меня чрезвычайно. Вот и сердце что-то прихватило.
   То, что говорил, выглядело убедительно.
   – Может, таблеток? – предложил Дегтярев. – Что пьют-то в таких случаях. Или лучше не таблеток – водочки. А?
   – Водочки мы еще попьем, – смог улыбнуться Паша.
   Чувствовал, что надо улыбнуться обязательно.
   – На твоем дне рождения.
   Дегтярев кивнул, соглашаясь, затянулся сигаретой.
   Черта с два Паша к нему на день рождения пойдет. Уехать надо. Сегодня же, без задержек. Оставить этот город, отступить на время. Пусть ищут. Не найдут. А он выждет и вернется. И еще покажет себя. Отложил газету в сторону.
   Что происходит-то? Борьба. Он – против них. Они сильны, этого не отнять. Но уехать насовсем – значит сдаться. Подчиниться их силе, признать свое поражение. Нет, он вернется непременно, и о нем еще заговорят.
   Думал об этом весь вечер. И когда домой с работы возвращался – тоже думал.
   Троллейбус, в котором Паша ехал, на светофоре остановился. Через дорогу, чуть впереди, виднелся за деревьями белый корпус центральной "неотложки". Это сюда, наверное, Ектенбаева раненого привезли поначалу. А потом? Увезли? Или здесь оставили? Но в любом случае он где-то в больнице, не домой же его отпустили с тремя ножевыми ранениями. Значит, можно вычислить. Он под охраной, конечно. Но как до него добраться – это уже другой вопрос. А сначала – вычислить.
   Паша так разволновался, что едва дождался своей остановки. Выскочил из троллейбуса, пошел по тротуару, едва не срываясь на бег. Он уедет сегодня – если у него сейчас не получится ничего. Но прежде надо все-таки попробовать. Если он их перехитрит и до Ектенбаева доберется – ему никто тогда не угрожает. Ектенбаев дал его словесный портрет, но это чепуха все, несерьезно. Под этот портрет подойдут тысячи людей. Значит, только на опознании Пашу смогут уличить, когда его поставят перед Ектенбаевым и спросят: "Этот вас ножом ударил?" А тот скажет: "Да!"
   
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать